Эрик Эмблер

Свет дня

Глава 1

Короче говоря, все свелось к удивительно простой альтернативе: если бы меня не арестовала турецкая полиция, то наверняка это сделала бы греческая. Так что у меня практически не было выбора и пришлось делать то, что мне приказал этот чертов, хренов и так далее Харпер. Потому он, и только он один виноват во всем том, что со мной произошло впоследствии…

Тогда мне почему-то показалось, что передо мной американец. Во всяком случае, он выглядел как американец — высокий, в просторном светлом костюме, узкий галстук, рубашка с отложным воротничком, вечно молодо-старое, старо-молодое лицо и короткая стрижка «под ежик». Говорил он тоже совсем как самый настоящий американец или, на худой конец, как немец, проживший в Америке далеко не один год. Сейчас-то я, само собой разумеется, прекрасно знаю, что никакой он не американец, но тогда… тогда был абсолютно уверен, что имею дело с чистопородным янки. Об этом красноречиво свидетельствовал даже его здоровенный чемодан — искусственная кожа, имитация застежек под дорогую бронзу… Что-что, а американский багаж я узнаю с первого взгляда! Вот если бы мне удалось для начала заглянуть в его паспорт, тогда, конечно, другое дело…

Он прибыл в афинский аэропорт рейсом из Вены. Хотя вполне мог бы прилететь из Нью-Йорка, Лондона, Франкфурта или даже из далекой загадочной Москвы. Точно определить это не представлялось возможным — на чемоданах не было ни гостиничных наклеек, ни ярлыков, поэтому я, естественно, предположил, что он явился к нам из Нью-Йорка. И эту ошибку мог сделать любой, абсолютно любой человек.

Нет, нет, так не пойдет! Хватит мямлить и хныкать, будто мне есть чего стыдиться. Я ведь просто пытаюсь честно и откровенно объяснить, что, собственно, со мной случилось. И почему…

Ведь тогда мне даже в голову не приходило, что этот человек совсем не тот, за кого его можно было принять, поэтому, как только в аэропорту он попался мне на глаза, я тут же к нему подошел. Частный извоз туристов на прокатных машинах для меня, конечно, побочное занятие — вообще-то по профессии я журналист, — но, поскольку в последнее время моя жена Ники все больше и больше жаловалась на нехватку новой одежды, мне поневоле пришлось уделить внимание этому неблагодарному занятию. Во всяком случае, на данный конкретный момент жизни. Кроме того, мне тоже, как ни странно, очень нужны были деньги, а у этого, так сказать, туриста они, похоже, имелись. Причем, судя по его внешнему виду и манере поведения, в достаточном количестве. Скажите, ну разве можно считать зарабатывание денег преступлением? По-моему, нет.

Я конечно же совсем не собираюсь жаловаться на бедность, хныкать и плакаться в жилетку, но вот чего терпеть не могу, так это откровенного лицемерия и притворства! Когда человек по собственной воле отправляется в район «красных фонарей», все молчат, будто воды в рот набрали, но вот когда кто-то, искренне желая помочь другу, приятелю или просто соседу, подсказывает ему, в какой именно бордель лучше всего пойти, тут все начинают вопить от негодования словно резаные. Лично мне все это представляется просто отвратительным. Неужели нельзя отнестись к этому более терпимо, с той или иной долей юмора?! Кстати, если мне и есть чем гордиться, так это именно моим здравым смыслом и… здоровым чувством юмора.

Кстати, мое настоящее имя — Артур Симпсон.

Нет! Уж коли обещал до конца быть честным и откровенным: мое полное имя — Артур Абдель Симпсон. Абдель, потому что моя мать была египтянкой. Собственно говоря, я и родился-то в Каире. Зато мой отец был кадровым британским офицером, поэтому я считаю себя британцем до мозга костей. И вся история моей жизни подтверждает это.

Когда я появился на свет, отец служил старшим сержантом вспомогательного армейского полка, однако уже в 1916 году его произвели в лейтенанты-квартирмейстеры. Где-то год спустя он погиб. Поскольку я тогда был еще слишком мал, чтобы со мной могли поделиться всеми подробностями, я, естественно, думал, что его убили турки в бою, но потом мама все-таки рассказала мне, что его просто-напросто переехал армейский грузовик, когда он возвращался домой из офицерской столовой. Само собой разумеется, «в подпитии».

Мама конечно же получала за него офицерскую пенсию, но ее, естественно, не хватало, и кто-то посоветовал ей обратиться в благотворительную Ассоциацию сыновей погибших офицеров, в результате чего меня определили в британскую школу в Каире. Но мама продолжала и продолжала куда-то писать насчет меня, а поэтому, когда мне исполнилось девять, пришел ответ, в котором сообщалось, что если у нас в Англии есть какие-нибудь родственники, у которых я мог бы жить, то Ассоциация готова платить за мое обучение там. Мама тут же вспомнила, что в юго-восточной части Лондона живет замужняя папина сестра, которая без особых возражений согласилась меня принять, когда ассоциация — очевидно, чтобы отвязаться от нас, — предложила выплачивать ей двенадцать с половиной фунтов в неделю на мое содержание. Для мамы это было огромным облегчением, потому что теперь она могла наконец выйти замуж за уже далеко не молодого, совсем не симпатичного мистера Хафиза, к тому же сильно меня недолюбливающего, после того как я застал его с ней в постели и сказал об этом местному имаму. Мистер Хафиз занимался ресторанным бизнесом и был жирным как свинья. Видеть человека его возраста и внешности в одной постели с мамой, с моей мамой было до крайности отвратительно.

Меня отправили в Англию на военном корабле под присмотром медицинской сестры судового лазарета. Уезжал я без малейшего сожаления, тем более что мне никогда — даже в детстве — не доставляло удовольствия быть там, где меня не хотели.

Большинство пациентов лазарета составляли, как они сами себя называли, «венерики», и я, с нескрываемым интересом слушая их истории, успел получить от них немало, как оказалось, весьма полезных для последующей жизни знаний, прежде чем моя матрона — «старая сука», иначе просто не скажешь — узнала об этом и перевела меня из лазарета на весь остаток пути к судовому физкультурнику. Моя тетя в Лондоне тоже оказалась сукой, но там меня по крайней мере хотели. Пусть даже только из-за денег, но хотели. Ее муж, бухгалтер, часто болел, не ходил на работу, поэтому мои двенадцать с половиной фунтов в неделю пришлись им очень и очень кстати. Более того, она просто боялась быть со мной «очень большой сукой»: дело в том, что к нам довольно часто наведывался чиновник из Ассоциации, чтобы проверить, как у меня идут дела, и, если бы я пожаловался ему на плохое обращение, меня немедленно у них забрали бы. Соответственно, и деньги тоже. Таким образом, подобно многим мальчикам моего возраста я, похоже, стал для них, как сейчас принято говорить, «небольшой, но все-таки проблемой».

Школа находилась на люишемской стороне лондонского района Блекхит. На ее впечатляющем фасаде красовалась здоровенная мраморная доска с крупной надписью, золотыми буквами:

«СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА „КОРАМ“

Для сыновей погибших офицеров

Основана в 1781 году»

Прямо над доской в кирпичное тело здания был вделан большой герб школы и выгравирован девиз на латинском языке: «Mens aequa in arduis». По словам нашего латиниста, это была цитата из Горация, однако учитель английского предпочитал переводить ее известными словами Киплинга: «Если ты способен не терять головы, когда все вокруг ее теряют, ты станешь Человеком, сын мой!»

Это учебное заведение не было частной школой для избранных, типа Итонской или Винчестерской, однако управлялось и содержалось на основе точно таких же принципов и правил: платное для всех без исключения обучение, телесные наказания, несколько ребят из местных муниципальных школ, которые учились там по специальной стипендии… Думаю, школе они были нужны в основном из-за субсидий городского Совета по образованию, хотя обычно их было не больше двадцати или максимум двадцати пяти на всю школу.

В 1920 году в нашу школу назначили нового директора, которого звали мистером Брашем и которому мы сразу же дали кличку Щетина. До этого он учительствовал в одной частной школе, так что неплохо знал, как вести школьные дела. Прежде всего новый директор уволил двух пожилых учителей, что, по нашему единодушному мнению, было очень даже хорошо, а во-вторых, заставил всех учителей надевать университетские халаты и шапочки во время утренних коллективных молитв… Еще он любил повторять, что у «Корама» довольно хорошие традиции, хотя он, возможно, и не такой старый, как, скажем, Итон или Винчестер, но зато наверняка старше Брайтона или даже Клифтона. А характер и традиции — это самое главное! Важнее любой зубрежки и даже усердия… Кроме того, новый директор сумел убедить нас не читать запоем всякий книжный мусор вроде популярной тогда «Пышечки» и «Смертельного магнита», а переключиться на по-настоящему стоящих писателей вроде Стивенсона, Талбота Рида и им подобных…

Когда мой отец погиб под колесами грузовика, я был еще слишком мал, а потому совсем его не помнил, однако парочка любимых выражений отца навсегда запечатлелась в моей памяти — возможно, потому, что он очень часто вслух говорил их маме и своим армейским друзьям, когда те приходили к нам в гости. Одно из них было — «никогда не высовывайся», а другое — «хренотень всегда засоряет мозги».

Скажете, что эти выражения вряд ли можно считать принципами, достойными британского офицера и джентльмена? Не знаю, может быть, спорить не буду. Замечу только, что считаю их вполне достойными любого уважающего себя человека, тем более что в школе «Корам» они работали более чем хорошо. Например, мне довольно скоро стало ясно, что ничто так не раздражает наших учителей, как неряшливый почерк. Некоторые из них вполне могли поставить за не совсем правильный, но очень аккуратно написанный ответ куда более высокий балл, чем за абсолютно правильную работу с кляксами, исправлениями и тому подобными огрехами. А поскольку я всегда писал достаточно чисто и аккуратно, то и оценки мои, как правило, были высокими. Далее, когда учитель, задав какой-нибудь вопрос, спрашивает, кто знает ответ, ты всегда можешь поднять руку, даже если ничего не знаешь… но только при условии, что до тебя руки уже подняло несколько других энтузиастов и при этом будешь улыбаться. То есть именно приятно улыбаться, а не щериться или ухмыляться. Тогда учитель наверняка отметит твое усердие, однако трогать или проверять не будет.

А что касается ребят, то взаимоотношения с ними у меня сложились вполне доброжелательные, а с некоторыми даже по-настоящему дружеские. Поскольку я родился в Египте — а это не было ни для кого секретом, — мне, конечно, сразу же дали кличку Араб, хотя я, как и мой отец, светловолосый. Но тут ничего не поделаешь — обычная школьная традиция. Ломка голоса у меня произошла довольно рано, когда мне исполнилось всего двенадцать, и вскоре я вместе с пятиклассником Джоунсом, которому уже исполнилось пятнадцать, начал по вечерам ходить в местный ночной клуб «Хилли филдс», знакомиться с девушками — «снимать телок», как говорили в армии, — и очень быстро обнаружил, что далеко не все из них категорически возражают, если им засовывают руку под юбку или даже позволяют себе нечто большее… Иногда мы задерживались там допоздна, и тогда мне приходилось либо вставать пораньше, чтобы успеть до школы приготовить уроки, либо просить тетю написать директору объяснительную записку — мол, из-за сильнейшей головной боли я, к сожалению, не смогу присутствовать на занятиях. В крайнем случае я всегда мог позаимствовать тетрадь у мальчика по имени Риз и на перемене, спрятавшись в туалете, все оттуда списать. Риз страдал от множества возрастных прыщей и не возражал против списывания у него готовых ответов. Более того, ему, похоже, это даже нравилось. Но делать это приходилось очень осторожно, поскольку он был самым настоящим «книжным червем» и, списывая у него слово в слово, можно было получить самую высокую отметку, что в моем случае учитель сразу же счел бы подозрительным… Однажды я получил пятерку с плюсом за письменную работу по химии, а затем преподаватель, очевидно разобравшись, что к чему, как следует выпорол меня тростью «за мошенничество». Мне этот тип никогда не нравился, поэтому при первом же удобном случае я ему отомстил, с удовольствием вылив из колбы концентрированную серную кислоту на кожаное сиденье его дорогого велосипеда. Но вывод из этого урока тем не менее сделал: никогда не пытайся показать себя лучше, чем ты есть на самом деле! Полагаю, именно так я и поступал всю оставшуюся жизнь.

В Англии, как всем, наверное, прекрасно известно, обучение в закрытых частных школах направлено не столько на приобретение глубоких познаний, сколько на формирование характера будущего британского джентльмена: он должен уметь играть по правилам, стоически воспринимать и переносить трудности жизни, говорить и выглядеть всегда в полном соответствии со сложившимися обстоятельствами…

В этом смысле лично мне пожаловаться не на что, и сейчас, оглядываясь назад, я испытываю к школе «Корам» только чувство самой искренней благодарности. Хотя, честно говоря, не могу сказать, что сам процесс «формирования джентльмена» доставил мне особое удовольствие. Например, драки: они считались занятием, достойным настоящего мужчины, и, если ты уклонялся от них, тебя сразу же называли «трусливой неженкой». Причем это унизительное прозвище прилипало очень и очень надолго со многими неприятными для тебя последствиями. Я, кстати, до сих пор не могу назвать трусом человека, который не хочет, чтобы его до крови лупили кулаками по лицу. Не говоря уж о том, что если мне приходилось бить кого-либо в ответ, то я, как правило, либо вывихивал себе большой палец, либо до крови сдирал костяшки собственных пальцев. В конечном итоге я, конечно, нашел выход из положения — научился в неминуемых драках использовать школьный ранец с торчащим из его кармашка острым кончиком ручки или линейки, но полюбить их или хотя бы привыкнуть к ним так никогда и не смог. Равно как и к любому иному виду насилия…

Точно так же мне были не по душе любые, абсолютно любые проявления несправедливости. Моя последняя учебная четверть в школе «Корам», которая, по идее, должна была бы мне понравиться больше всех остальных, хотя бы потому, что была самая последняя, оказалась тем не менее бесповоротно загубленной.

И виновен во всем этом был Джоунс, тот самый Джоунс, с которым мы в свое время любили захаживать в ночной клуб «Хилли филдс». Школу он тогда уже закончил и работал у своего отца в гараже, но мы время от времени встречались и даже ходили в тот же самый клуб. Однажды вечером Джоунс показал мне длинную-предлинную поэму, напечатанную мелкими буквами на четырех страницах. Ему сунул ее клиент, уезжая из гаража на починенной машине. Поэма называлась «Очарование волшебства». Предположительно (но совсем не обязательно) написал ее лорд Байрон. Или кто-то другой… В общем, начиналась она так:

Однажды душным летним днем,

Забывшись в полусне, лежал я у себя в мансарде,

Думая о нем, о счастье молодом…

Короче говоря, его полусон прервал громкий серебристый смех, звучавший где-то совсем рядом. Оказалось, он доносился через дыру в стене из соседней комнаты. Наш герой встал, подошел к той дыре и увидел юношу и девушку, занимающихся тем, чем и следует заниматься в их возрасте. А затем, конечно очень поэтически, но при этом весьма подробно и со множеством интереснейших деталей, описывалось то, что они делали последующие полчаса. Пикантный материал, ничего не скажешь. Хотя и опасный…

Сначала я сделал с нее всего несколько копий и дал почитать моим школьным приятелям, но потом, увидев, какой неимоверно большой интерес проявляют к поэме мои однокашники, стал брать с них по четыре пенса за право переписать текст для себя. Деньги потекли ко мне рекой, пока один четвероклассник не ухитрился забыть свой экземпляр в кармане спортивной куртки для крикета и его случайно не нашла его мама. Разгневанная столь неожиданной находкой, она тут же отправила «эту омерзительную непристойность» Щетине вместе с, мягко говоря, весьма эмоциональной жалобой на то, что школа, похоже, «смотрит на такое безобразие сквозь пальцы». Чтобы найти источник этой крамолы, директор начал с пристрастием допрашивать всех ребят, одного за другим, и в конечном итоге, разумеется, добрался до меня. Отчаянно стараясь оправдаться, я сказал, что случайно получил эту поэму от парня, который окончил нашу школу в прошлом году. Его достать Щетина, конечно, уже не мог, но и мне, полагаю, вряд ли поверил. Он сидел с багровым лицом, размеренно постукивая карандашом по столу, и бесконечно повторял одну и ту же фразу: «Грязный извращенец, грязный извращенец…» Помню, мне тогда даже подумалось, уж не поехала ли у него крыша… Наконец посмотрел мне прямо в глаза и сказал, что, поскольку это моя последняя четверть, он не может выгнать меня из школы, но категорически запрещает мне какое-либо общение с более юными мальчиками вплоть до самого последнего дня моего пребывания здесь! Сурово, ничего не скажешь, но, к счастью, не отправил меня на экзекуцию и не написал в Ассоциацию, что тоже немало. Хотя я все равно очень расстроился. И вполне возможно, именно поэтому я так и не смог поступить потом в колледж. Во всяком случае, такое тоже не исключено.

Конечно, без диплома колледжа или университета получить приличную работу в хорошем банке или страховой компании крайне трудно, но мне этого и не понадобилось — к тому времени мистер Хафиз уже умер, и мама очень хотела, чтобы я поскорее вернулся, занялся ресторанным делом. Хотя, честно говоря, мне и этого совершенно не хотелось… Думаю, если бы Щетина умел смотреть на вещи чуть пошире и не заставил бы меня тогда чувствовать себя так, будто я совершил какое-то злонамеренное преступление, все в моей жизни могло бы пойти совершенно иначе! Я ведь был весьма чувствительным мальчиком и считал, что «Корам» попросту незаслуженно меня обидел. Вот почему я категорически, пожалуй даже слишком категорически, отказался стать членом нашего почетного Клуба старых корамианцев.

Сейчас, конечно, я вспоминаю все это с доброй улыбкой, но тогда… В общем, хочу сказать, что люди, обладающие реальной властью, — например, школьные учителя, полицейские начальники, чиновники, — могут как бы не нарочно, как бы мимоходом навсегда испортить человеку жизнь только потому, что не дают себе труда хотя бы понять его точку зрения…

Ну откуда, скажите, мне было знать, что за человек этот чертов мистер Харпер?!

Как я уже говорил, мое появление в афинском аэропорту было вызвано исключительно деловыми соображениями. То есть горячим желанием побыстрее найти выгодного клиента. Однако, заметив, что, пройдя таможенный контроль, этот человек вкладывает свой авиабилет в специальный пластиковый фолдер «Америкэн экспресс», я тут же дал одному из носильщиков пару драхм, чтобы он срочно сунул нос в его таможенную декларацию и узнал мне имя американца. Затем попросил девушку из обслуги передать ему мою карточку и записку: «Машина ждет вас у входа, мистер Харпер».

К этому избитому приему я прибегал уже много раз, и он практически всегда отлично срабатывал без осечек. Американцы и англичане довольно редко понимают даже нормальный греческий, не говоря уж о жаргоне или просторечии, поэтому, выходя после таможенного и паспортного контроля в общий зал — особенно в жаркую и влажную погоду, — где их толкают и справа, и слева, где все что-то кричат и жестикулируют, они более чем готовы с благодарностью, не скупясь на чаевые, принять услуги любого человека, который хотя бы понимает, что, собственно, им надо. А в тот день погода была как по заказу — и очень жаркая, и очень влажная.

Когда он вышел на улицу из зала прилета, я сразу же подошел к нему:

— Сюда, пожалуйста, мистер Харпер.

Американец остановился и внимательно меня осмотрел. Я приветливо ему улыбнулся, но ответной улыбки не дождался. Вместо этого он с сомнением в голосе произнес:

— Постойте, я не заказывал никакой машины.

Я изобразил на своем лице предельно искреннее недоумение:

— Да, но меня за вами сюда прислала «Америкэн экспресс». Мой начальник сказал, что вам требуется шофер, говорящий по-английски.

Он снова бросил на меня внимательный взгляд, задумчиво пожевал губами, затем пожал плечами:

— Ладно, поехали. Мне в отель «Гранд Бретань».

— Как скажете, сэр… Это весь ваш багаж?

Вскоре после того, как мы свернули с прибережного шоссе на основную трассу, он начал задавать мне вопросы. Англичанин ли я? Я, как всегда, уклонился от прямого ответа. Моя ли собственная эта машина? Это почему-то их всех интересует. Да, машина — американский «плимут» 1954 года выпуска — моя собственная. Кстати, у меня для таких случаев припасены две безотказные версии: если мой пассажир американец, я начинаю хвастаться тем, сколько тысяч миль эта машина прошла без каких-либо проблем; если же рядом со мной сидит англичанин, то при первом же удобном случае с видом оскорбленной добродетели заявляю о моем категорическом намерении сменить «эту американскую консервную банку» на что-нибудь более приличное — например, английский «остин-принцесс» или подержанный «роллс-ройс», — как только поднакоплю деньжат. Почему бы не говорить людям то, что они хотят услышать? Это ведь не только очень разумно, но в конечном итоге и весьма гуманно, не правда ли?

Поначалу мистер Харпер казался точно таким же, как все остальные. Слушал мои байки, время от времени понимающе хмыкал… Когда ты понимаешь, что начинаешь их утомлять, что все будет в полном порядке, ты обычно прекращаешь говорить и ждешь вопросов. Как ни странно, он не стал спрашивать, как и почему я оказался в Греции. Очевидно, это будет позже. Если, конечно, у нас будет это «позже». Это мне еще предстояло узнать. Причем желательно побыстрее.

— Вы здесь, в Афинах, по делу, сэр?

— Возможно.

По тону его голоса было ясно: он предлагает мне не совать нос в чужие дела. Однако я предпочел сделать вид, будто более чем прозрачного намека не понял, и как ни в чем не бывало продолжил:

— Я спрашиваю об этом, сэр, потому, что, если вам понадобится машина и водитель-англичанин, я мог бы это устроить. На все время вашего пребывания здесь.

— В самом деле?

Это прозвучало не очень-то обнадеживающе, но я, тем не менее, счел необходимым как можно подробнее рассказать ему и о нашей обычной почасовой ставке, и о достопримечательностях, которые он сможет увидеть, ну и все остальное…

— Хорошо, я подумаю об этом, — коротко пробурчал он. — Кстати, как вас зовут?

Я через плечо протянул ему одну из моих карточек и внимательно проследил в зеркале заднего вида, как он ее прочел, а затем небрежно засунул в верхний кармашек рубашки с короткими рукавами.

— Вы женаты, Артур?

Его вопрос застал меня врасплох. Обычно пассажиры, особенно западные люди, никогда не интересуются личной жизнью водителя. Я рассказал ему про мою первую жену и про то, как в 1956 году она погибла при взрыве бомбы во время беспорядков в районе Суэцкого канала… Про Ники говорить не стал. Не знаю даже почему. Может, просто не хотел тогда даже думать о ней. А может, что-нибудь другое. Не знаю, поверьте, просто не знаю…

— Кажется, вы сказали, что вы британец, так ведь? — снова неожиданно спросил он.

— Мой отец был чистокровным британцем, сэр, ну а я, помимо прочего, в Англии получил образование не в частной, но достаточно престижной школе, — несколько уклончиво ответил я.

Вообще-то мне очень не нравится, когда меня вот так допрашивают, но этот чертов мистер Харпер продолжал гнуть свою чертову линию:

— Так какая же все-таки у вас национальность?

— У меня египетский паспорт. — Это было чистейшей правдой, хотя ему до этого, по идее, не было никакого дела.

— Ваша жена была египтянкой?

— Нет, француженкой.

— Дети есть?

— К сожалению, нет, сэр. — Теперь мой тон звучал уже достаточно холодно. Даже для водителя прокатной машины.

— Понятно, — коротко хмыкнул он, откидываясь на спинку сиденья и поворачивая голову к окну.

У меня создалось полное впечатление, что он вдруг попросту перестал обо мне думать — очевидно, по причине абсолютной ненужности — и углубился в свои собственные дела. А я продолжал думать о моей Анетт, о том, как я привык говорить всем, что она погибла при взрыве бомбы в Суэце. Привык настолько, что иногда уже почти верил в это и сам. Но только иногда. Остановившись на красный свет светофора перед въездом на площадь Омониас, я снова вспомнил о ней: интересно, как у нее сложилась жизнь с тем галантным джентльменом, которого она тогда предпочла мне, подарил ли он ей счастье стать матерью, которого ей так недоставало со мной? Надеюсь, хоть теперь-то убедилась, что бесплодностью страдала она, а никак не я?!

Я остановился прямо у парадного входа в отель «Гранд Бретань». Пока привратник вынимал багаж из машины, мистер Харпер неожиданно повернулся ко мне:

— Хорошо, Артур, считайте, мы договорились. Я предполагаю пробыть здесь дня три-четыре.

Я был приятно удивлен, поскольку такого исхода никак не ожидал.

— Благодарю вас, сэр. Не хотите ли завтра съездить в Дели? По выходным дням там полным-полно туристов со всего света. Полагаю, в будни это делать намного приятнее.

— Поговорим об этом позже. — Он бросил на меня пристальный взгляд и слегка улыбнулся. — Сегодня мне хотелось бы прокатиться куда-нибудь за город. Надеюсь, вам известны здесь хорошие места? — При этом у него, судя по выражению лица, наверняка было сильное желание подмигнуть мне, но почему-то он сдержался.

В ответ я понимающе улыбнулся:

— Конечно же известны, сэр.

— Что ж, я и не сомневался. Тогда сделаем так: заезжайте-ка за мной ровно в девять. Договорились?

— Само собой разумеется, сэр. Буду здесь ровно без пяти девять. И сразу же попрошу портье позвонить вам в номер.

Мы весьма вежливо попрощались до вечера, и в четыре тридцать я уже подъехал к моему дому, поставил машину на обычном месте во дворе, поднялся к себе в квартиру…

Ники, само собой разумеется, не было дома, так как вторую половину дня она, как обычно, проводила со своими друзьями. Или только говорила, что проводит… Кто эти ее «друзья» — мне, конечно, было неизвестно, да и, честно говоря, особенно не интересно. Я не хотел заставлять ее мне врать. Если у нее завелся любовник, лучше мне об этом ничего не знать. Так и проще, и надежнее. Когда мужчина средних лет женится на красивой девушке, которая раза в два моложе его, он должен научиться достаточно философски воспринимать некоторые теоретические возможности… Одежда Ники была небрежно разбросана на постели, и, кроме того, она, очевидно, второпях пролила духи, так как в комнате ею пахло намного сильнее обычного.

А еще меня ждало письмо из редакции одного британского туристического журнала, куда я написал несколько недель тому назад. Меня просили предоставить им образцы моих работ «на рассмотрение». Я тут же порвал письмо и даже выбросил его не в корзину, а прямо в унитаз! Дешевки! Я чуть ли не тридцать лет занимаюсь журналистикой, а они отнеслись ко мне как к мальчишке-любителю! На рассмотрение! Сволочи и дешевки! Будто мне неизвестно, что будет дальше: ты им образцы своей работы якобы «на рассмотрение», а они тут же своруют все твои мысли, не заплатив за них даже двадцати пенсов! Такое со мной случалось уже столько раз, что больше меня на эту удочку не поймаешь. Не на того напали! Хотите, чтобы я для вас писал? Тогда делайте четкое и недвусмысленное предложение с точным указанием размера оплаты. Плюс аванс. Плюс деньги на производственные расходы. Только так, и никак иначе!

Прежде всего я сделал несколько телефонных звонков — надо было позаботиться, чтобы поездка за город у мистера Харпера прошла без сучка без задоринки и чтобы он остался ею доволен, — а затем спустился в кафе отдохнуть и выпить пару бокальчиков виски. Когда я вернулся, Ники уже была дома, собираясь на работу в свой клуб.

Она продолжала работать там даже после того, как вышла за меня замуж, отнюдь не по моей прихоти или воле. Нет, это было ее собственное решение. Многим мужчинам, наверное, не очень понравилось бы видеть, как их почти голые жены исполняют танец живота перед толпой других мужчин, но мои взгляды несколько шире — если ей так хочется подзаработать себе немного денег на карманные расходы, что ж, пусть зарабатывает. Танец живота — это тоже нормальная работа.

Пока Ники переодевалась, я рассказал ей про Харпера и даже отпустил пару шуточек насчет его, на мой взгляд, идиотских вопросов. Она даже не улыбнулась, но, когда я закончил, заметила:

— Он не похож на лопуха, папочка. — Если Ники называет меня «папочка», значит, она по тем или иным причинам хорошо ко мне расположена.

— У него много денег.

— Откуда тебе известно?

— Я совсем недавно позвонил в отель и попросил соединить меня с ним в номере 230. Оператор поправил меня и дал мне номер его апартаментов. Я их хорошо знаю. Это самый настоящий и очень дорогой люкс, уж поверь мне.

Ники с легкой улыбкой посмотрела на меня и слегка вздохнула.

— Похоже, тебе все это очень нравится, так ведь?

— Нравится что?

— Узнавать про людей все, что можно. И даже чего нельзя.

— Да, наверное, но это во мне по-прежнему говорит журналист, моя дорогая. У меня нюх на самые потрясающие новости… Во всяком случае, потенциально…

Она бросила на меня полный сомнения взгляд, и я пожалел, что дал ей такой ответ. Мне всегда очень трудно было ей объяснять, почему некоторые двери для меня сейчас закрыты. Бередить старые раны не только бессмысленно, но иногда и весьма болезненно.

— Ты собираешься привести его в наш клуб? — спросила Ники, продолжая переодеваться.

— Думаю, да.

Я налил ей и себе по бокалу вина. Она молча выпила свой, закончила одеваться и так же молча вышла. Проходя мимо меня, ласково потрепала по щеке, но не поцеловала. Время «папочки» на сегодня, похоже, безвозвратно закончилось. «Однажды, — невольно подумал я, — она выйдет отсюда и больше никогда не вернется».

Впрочем, я не из тех, кто любит хныкать, впадать в отчаяние, ну и делать тому подобные глупости. Если такое и случится, решил я про себя, то скатертью дорога. Плакать не буду. Одной проблемой меньше. Я налил себе еще один бокал вина, закурил сигарету и начал думать над тем, как потактичнее разузнать, чем, собственно, занимается этот мистер Харпер. У меня с самого начала было какое-то неясное ощущение, что здесь что-то не совсем так…

Без пяти девять я нашел на авеню Везилос, недалеко от отеля «Гранд Бретань», свободное местечко для парковки, оставил там машину, а затем неторопливо вошел в холл, чтобы, как и обещал, известить Харпера о своем прибытии.

Он спустился минут через десять. Поздоровавшись, я повел его к машине, по дороге объясняя, что парковать частные автомобили рядом с отелями запрещено, поэтому нам приходится искать свободные места где-нибудь поблизости. Конечно, это неудобно, но… В ответ Харпер довольно равнодушно махнул рукой:

— Да какая, черт побери, разница?

Может, он уже успел хорошенько приложиться к бутылочке? Довольно много иностранных туристов, которые у себя дома привыкли ужинать рано, идут в бар, чтобы «убить время», и где-то часам к десяти, когда афиняне только начинают думать об ужине, иногда уже с трудом ворочают языком. Но нет, Харпер, похоже, был совсем не из таких. И скоро это стало более чем очевидным.

Когда мы подошли к машине, я предупредительно — как и положено наемному водителю — открыл для него правую заднюю дверь, однако он, проигнорировав мой вежливый, подчеркнуто уважительный жест, сам открыл другую и сел на переднее место, то есть рядом со мной. Что ж, очень демократично, ничего не скажешь. Вот только я всегда предпочитаю, чтобы мои пассажиры сидели сзади, так я могу практически постоянно наблюдать за ними в зеркале заднего вида.

Пожав плечами, я молча обошел машину и сел на свое водительское место.

— Итак, Артур, — протянул Харпер. — Решили, куда собираетесь меня везти?

— Сначала куда-нибудь поужинать, сэр.

— Хорошо. Тогда как насчет, скажем, морской пищи?

— Никаких проблем, сэр. Отвезу вас туда, где кормят самой лучшей во всех Афинах.

Я отвез его в известный и очень популярный яхт-клуб «Турколимано», поскольку в одном из ресторанов клуба за клиентов — особенно солидных — мне приплачивают совсем неплохие комиссионные… Вид там действительно что надо, и, неторопливо оглядевшись, Харпер одобрительно кивнул. Затем я провел его в сам ресторанчик, весьма удачно расположенный прямо на берегу моря, где прежде всего познакомил с шеф-поваром. Неторопливо выбрав и заказав еду и бутылку марочного афинского вина, он жестом отпустил официанта и поднял глаза на меня:

— Вы сами-то уже ужинали, Артур?

— Еще нет, сэр, но ничего страшного. Перехвачу что-нибудь на кухне. Не в первый раз… — Таким образом, он, сам того не подозревая, заплатит за мой ужин, ибо счет ему принесут общий. Такое тоже не в первый раз…

— Нет, нет, так не пойдет. Давайте-ка садитесь вот сюда и поужинайте вместе со мной.

— Но в этом нет никакой необходимости, сэр…

— А кто говорит о какой-то необходимости? Я просто предложил вам вместе со мной поесть, только и всего.

— Спасибо, сэр. Честно говоря, с превеликим удовольствием.

Что ж, это еще более демократично. Мы сели за столик на широкой веранде прямо над кромкой морского берега, и, пока ждали заказанные блюда, он начал спрашивать меня о стоящих в гавани яхтах. Причем спрашивать, к моему искреннему удивлению, очень и очень детально. Какие из них принадлежат частным лицам, а какие чартерные? Что представляют собой ставки чартерных перевозок? Трудно ли найти желающих согласиться на дальние перевозки? Ну и так далее и тому подобное… Вопросы, должен признаться, были вполне профессиональные.

Вообще-то мне доводилось слышать об одной такой чартерной яхте — восемнадцатиметровое двухмачтовое судно с двумя дизелями, — поэтому я тут же рассказал ему о ней все, что знал: стоимость фрахта сто сорок американских долларов в день, включая оплату двух членов экипажа и топлива на восемь часов хода. Тоже, естественно, в день. Реальную стоимость фрахта я, само собой разумеется, на всякий случай несколько завысил. Во-первых, лишние денежки, если, конечно, он интересовался не просто так, а со смыслом, мне никогда не помешают, ну а во-вторых, мне очень хотелось посмотреть, как он отреагирует на такие деньги — рассмеется, как нормальный живущий на одну зарплату турист, или начнет интересоваться по делу. Но Харпер только кивнул, а затем, чуть помолчав, начал спрашивать о возможности аренды быстроходных моторных лодок без экипажа.

В свете того, что случилось потом, думаю, этот момент имеет особое значение.

Я, естественно, пообещал как можно подробнее все разузнать. Тогда он вдруг поинтересовался, не знаю ли я, случайно, какого-нибудь надежного брокера чартерных яхт. Я ответил, что конечно же знаю, и тут же назвал ему одного, попутно, как бы мимоходом заметив, что остальным доверять вряд ли можно и что владельцы достаточно больших яхт обычно не очень-то любят, когда у них берут яхты без их собственного экипажа — причем даже за приличные деньги, — но Харпер, казалось, пропустил мои слова мимо ушей. Позже он снова вернулся к этому вопросу, спросив меня, ходят ли чартерные яхты только в греческих водах или могут совершать также и «зарубежные» вояжи. Ну, скажем, через Адриатику в Италию… Тоже весьма существенный момент… Я честно ответил, что не знаю.

Когда официант принес нам счет, Харпер спросил, можно ли здесь обналичить дорожный чек «Америкэн экспресс» на пятьдесят долларов. Это было уже ближе к делу. Я ответил, что можно, тогда он вырвал из своей чековой книжки листок — всего их там было десять — и протянул мне. Честно говоря, это было лучшее, что мне довелось видеть в тот день!

Мы закончили ужин около одиннадцати часов, вышли, и я отвез его в ночной клуб, где работала Ники. Моя Ники!

Клуб являлся практически точной копией всемирно известного «Лидо» в Париже, только чуть-чуть поменьше. Я представил Харпера владельцу клуба, Джону, и попытался на какое-то время оставить его там одного. Он был абсолютно трезв, и мне почему-то казалось, что один он будет пить больше. Что, в принципе, и требовалось. Увы, этот номер не прошел — не в состоянии отказать его настойчивому предложению, мне пришлось сесть с ним за столик, пить и есть вместе с ним. Он вел себя совсем как властолюбивая женщина, которая желает получать все, что ей захочется. По-своему это было довольно удивительно: будь я цветущим, полным здоровья и красоты молодым человеком, а не несколько уже потасканным журналистом средних лет, да еще с заметно выпирающим пузиком, его вполне можно было бы понять — не одобрить, конечно, а понять, просто понять! Не говоря уж том, что он к тому же был по меньшей мере лет на десять-пятнадцать моложе меня…

На столиках, как всегда, горели свечи, поэтому в мерцающей полутьме зала лица посетителей просматривались достаточно четко. Когда на низенькой сцене началось обычное шоу, я внимательно следил за тем, как Харпер на него реагирует. Он смотрел на девушек, а значит и на Ники среди них, как на мух, бьющихся об стекло с другой стороны окна. Тогда я поинтересовался его мнением о третьей с правого края — это и была моя Ники.

— Слишком короткие ноги, — равнодушно обронил он. — Мне нравится, когда у них подлиннее… А вы что, ее и имели в виду?

— Имел в виду? Я не совсем понимаю, сэр.

Мне он начинал нравиться все меньше и меньше.

Харпер искоса бросил на меня взгляд:

— Да бог с ней. Ладно, забудьте об этом.

Мы пили греческое бренди. Во время нашего разговора он протянул руку, взял бутылку и плеснул немного себе в бокал. При этом его желваки заметно задвигались так, будто я сказал что-то не то, что, возможно, сильно его рассердило. У меня было сильное желание сказать ему, что третья справа — моя жена Ники, но я вовремя вспомнил, что совсем недавно говорил ему только об Аннет, своей якобы единственной погибшей при взрыве бомбы жене, и удержался от соблазна.

Харпер залпом допил бренди и жестом попросил официанта принести счет.

— Вам здесь не нравится, сэр? — вежливо поинтересовался я.

— А на что еще здесь можно смотреть? Они что, попозже начнут раздеваться?

Я невольно улыбнулся — вполне естественная реакция хамоватого иностранного туриста такого сорта. Впрочем, у меня самого не было ни малейших возражений против того, чтобы несколько ускорить нашу программу на сегодняшний вечер.

— Сэр, у нас здесь имеются и другие места.

— Такие же, как это?

— Не совсем, сэр. Развлечения там… э-э… носят, так сказать, более индивидуальный и частный характер. — Я старался выбирать слова как можно тщательнее.

— Хотите сказать, поведете меня в бордель?

— Я бы, с вашего позволения, выразился иначе, сэр.

Он довольно ухмыльнулся:

— Считайте, уже выразились, это уж точно. Кто бы спорил… Ну тогда как насчет maison de rendez-vous? То есть дома свиданий? Это будет ближе к истине.

— Мадам Ирма на редкость порядочная женщина, сэр. К тому же в ее заведении все делается с большим вкусом, уверяю вас. Не сомневаюсь, вам там очень понравится, сэр.

Он бросил на меня выразительный взгляд, в котором сквозило что-то не совсем мне понятное. Затем, чуть помолчав, сказал:

— А знаете, Артур, если бы вас почище побрить и получше подстричь, вы вполне могли бы найти себе работу дворецкого в настоящем аристократическом доме. Причем, думаю, без особых проблем.

Интересно, он что, намеренно хочет меня оскорбить или у него просто такой дурацкий юмор? В моем случае конечно же предпочтительнее было бы последнее.

— Это то, что американцы называют «подкалыванием», сэр? — вежливо поинтересовался я.

Это, похоже, позабавило его еще больше. Он долго и с видимым удовольствием хихикал, потом, отдышавшись, заявил:

— Ладно, Артур, поступим, как вы советуете. Поедем посмотрим вашу мадам Ирму.

Признаться, мне совсем не понравился вариант с «вашей» мадам Ирмой, но я решил сделать вид, будто ничего не заметил.

У мадам Ирмы на самом деле был прекрасно, с большим вкусом обставленный, очень милый дом совсем недалеко от ведущей в Кефизию шоссейной дороги. Она никогда не собирала вместе более пяти-шести девушек и каждые несколько месяцев полностью обновляла весь «состав участников». Цены конечно же были соответствующие, далеко не каждому по карману, но зато все проходило, как говорят, «на высшем уровне», включая, само собой разумеется, то, что посетители входили и выходили через разные двери, чтобы вдруг случайно не столкнуться друг с другом… Единственно, кого клиент мог видеть в лицо, так это саму Ирму, управляющую по имени Кира, которая весьма грамотно, и следовательно эффективно, занималась финансовой стороной дела, ну и, естественно, выбранную им даму. И больше никого!

На Харпера, похоже, все это произвело должное впечатление. Я сказал «похоже», поскольку он повел себя неожиданно вежливо — на мой взгляд, даже слишком вежливо, — когда я представил их с Ирмой друг другу. К тому же она сама еще совсем ничего и любит быть ласковой с клиентами, по которым с первого взгляда видно, что это солидные люди. Как я и ожидал, на этот раз никакой ерунды вроде «давайте поужинаем вместе» не последовало. Лишь только Ирма предложила ему «чего-нибудь выпить», Харпер тут же бросил на меня красноречивый взгляд и жестом показал, что я могу идти.

— Встретимся попозже, — добавил он.

Абсолютно уверенный, что здесь с ним все будет в полном порядке, я поднялся в комнату Киры, чтобы получить положенные мне комиссионные за приведенного клиента и заодно сообщить ей, сколько у него с собой денег. Время перевалило уже за полночь. С постным видом посетовав, что не успел еще поужинать, — врать так врать предельно убедительно, — я сказал, что надо бы мне съездить домой и там наскоро перекусить. В ответ она только равнодушно пожала плечами:

— Особых дел у нас сегодня вроде бы не предвидится, так что можешь не торопиться.

Я сразу же поехал в «Гранд Бретань», припарковал машину на ближайшей боковой улочке, зашел в бар отеля и заказал бокал мартини. Теперь, если кто меня и заметит, а потом вдруг совсем некстати вспомнит, где меня видел, у меня всегда есть простое и достаточно логическое объяснение, чем именно я занимался в отеле в это самое время.

Посидев в баре достаточно времени, чтобы меня запомнили, я допил мой бокал, дал бармену хорошие чаевые, не торопясь прошел через фойе прямо к автоматическим лифтам, на которых не требуются лифтеры, и поднялся на третий этаж.

Просторный люкс Харпера находился на внутренней стороне отеля — как и положено для шикарных апартаментов, подальше от шума и гама площади Синтагмиос, а с лифтовой площадки его входная дверь, естественно, была не видна. Коридорные уже разошлись по домам, так что все остальное было делом техники. Причем достаточно простой: универсальный ключ-отмычка, конечно, у меня был с собой, но он мне даже не понадобился, поскольку практически все комнаты в старой части отеля никогда не закрываются на ключ. Это значительно облегчает работу официантов, у которых руки постоянно заняты подносами с заказанной едой и вином, а также горничных, заходящих в номера, чтобы сменить постельное белье и прибраться. Да и зачем запирать двери? Греки ведь на редкость честный народ, у них и в мыслях никогда нет бояться друг друга, воровства или чего-нибудь вроде этого…

Чемодан Харпера находился в спальне. Поскольку сегодня мне уже приходилось засовывать его в багажник моей машины, то насчет отпечатков пальцев можно было не беспокоиться.

Прежде всего я внимательно осмотрел кожаный портфель. Там было множество каких-то совершенно непонятных мне деловых бумаг — что-то, связанное со швейцарской компанией «Текелек», производящей счетные машины. Они меня, мягко говоря, совсем не интересовали. Зато под ними… прямо под ними я нашел приличных размеров бумажник с деньгами — швейцарские франки, американские доллары, западногерманские марки — и… чековую книжку с желтыми нумерованными листками дорожных чеков «Америкэн экспресс» на сумму свыше двух тысяч долларов! Всего их было ровно тридцать пять, на пятьдесят долларов каждый. Кстати, оказалось, что Харпера зовут Вальтером, а его второе имя обозначалось буквой «К».

По моим наблюдениям, большинство людей относятся к своим дорожным чекам с исключительной беспечностью, нередко граничащей даже с самой настоящей глупостью. Они почему-то абсолютно уверены, что раз при обналичивании чека на нем в обязательном порядке должна быть проставлена вторая подпись владельца, то, кроме них, этого никто не в состоянии сделать. Какая наивность! Ведь подделать подпись может практически любой, у кого есть глаза и не очень дрожит рука… Причем для этого совсем не требуется какого-либо особого умения или навыков: спешка, жара, другая ручка, слишком низкая или, наоборот, высокая поверхность, на которой делается подпись, неудобное положение стоя, да и вообще дюжина других факторов вполне могут стать понятной причиной небольших изменений в той самой второй, решающей, подписи на чеке. Кроме того, ее не будут сверять эксперты-почерковеды — во всяком случае, не во время совершения сделки, а паспорт кассир может потребовать разве только в достаточно крупном банке, да и то только в случае достаточно крупной суммы.

Далее, когда у вас в кармане обычные деньги, вы всегда точно знаете — в крайнем случае приблизительно, — сколько их у вас осталось. И даже — если, конечно, хотите — можете их потрогать. Причем если вы что-нибудь покупаете, то всегда получаете чек или счет. А дорожные чеки — совсем другое дело. Как правило, вы видите или щупаете лишь синенькую пластиковую обложку чековой книжечки. Скажите, вы часто проверяете, сколько именно листков там осталось? Вряд ли. Ну а предположим, кто-то вырвал оттуда самый последний листок, что тогда? Когда, интересно, вы обнаружите, что его там нет? Готов поспорить на сто к одному, что когда используете все предыдущие чеки, не раньше! Таким образом, вы никогда не будете точно знать, когда именно его у вас похитили, а если вы в это время где-нибудь путешествовали, то, значит, вряд ли вспомните, где это произошло. Ну а раз вам неизвестно, когда и где, то даже догадаться не сможете кто! Да и в любом случае будет уже поздно, слишком поздно, чтобы даже пробовать предотвратить криминальное обналичивание этого сворованного чека.

Вот почему, по моему глубочайшему убеждению, люди, беспечно оставляющие свои дорожные чеки без присмотра, прямо-таки заслуживают, чтобы их у них украли!

Я вырвал из его книжки шесть, всего шесть самых нижних чеков, то есть всего-то на триста долларов, не больше, а вот ему оставил тысячи полторы. Вообще-то, хотя, как известно, жадность никогда не доводит до добра, в данном случае моей роковой ошибкой стала отнюдь не жадность, а, скорее, тот факт, что я вдруг заколебался. Задумался, не будет ли слишком рискованным взять оттуда еще парочку чеков?..

Так я и стоял прямо посреди спальни шикарного номера в отеле, как дурак сжимая вырванные шесть чеков в руке, когда туда неожиданно зашел… Кто бы вы думали? Вальтер К. Харпер собственной персоной!

Глава 2

Поскольку он вошел туда через просторную гостиную, значит, входную дверь открывал очень осторожно, иначе я наверняка услышал бы щелчок замка. Но в таком случае это могло означать только одно — меня специально заманили в ловушку. Все это было подстроено с самого начала…

Я оцепенело стоял рядом с одной из спаренных кроватей, и бежать мне поэтому было просто некуда. Все пути вели мимо него. Какое-то время Харпер тоже молча стоял, добродушно ухмыляясь, как будто происходящее его по-настоящему забавляло.

— Послушайте, Артур, — наконец произнес он. — По-моему, вы должны были ждать меня там, не так ли?

— Я как раз собирался туда поехать, сэр.

Глупость, конечно, но в тот момент все, что бы я ни сказал, все равно звучало бы одинаково глупо.

Тут он неожиданно сильно ударил меня тыльной стороной правой руки по лицу. Хотя ощущение было такое, будто изо всей силы заехал в меня ногой. Мои очки отлетели в сторону, я скрючился на полу у изножья кровати… Попробовал встать, поднял руки, чтобы защититься, но он все бил и бил меня руками и ногами, бил совсем как сумасшедший… Затем я снова упал, но на этот раз Харпер меня уже не трогал. В ушах у меня шумело, голова раскалывалась, перед глазами стояла мутная пелена, из носа сочилась струйка крови… Не вставая с пола, я с трудом достал из кармана платок, чтобы вытереть с лица кровь и не дать ей перепачкать всю одежду, в то время как другой рукой пытался нащупать лежащие где-то на ковре очки. Ага, вот они, наконец-то… Дужки, правда, немного погнулись, но стекла оказались на месте. Даже не треснули. Надев их, я увидел подошвы его кожаных туфель чуть в ярде от моего лица.

Харпер сидел в глубоком кресле, откинувшись на спинку, и с усмешкой смотрел на меня.

— Ладно, вставайте, вставайте, — до странности равнодушным тоном произнес он. — Но поаккуратнее. Только попробуйте запачкать своей кровью мой ковер!

Но когда я поднялся на ноги, Харпер тоже мгновенно вскочил с кресла, как мне показалось, чтобы снова начать меня избивать, однако он, схватив меня за левый лацкан пиджака, почему-то вдруг спросил:

— У вас есть пистолет?

Я только молча покачал головой.

Он похлопал по моим карманам — наверное, чтобы убедиться в этом самому, — затем оттолкнул меня в сторону.

— Там, в ванной комнате, есть несколько салфеток. Идите и вымойте лицо. Только дверь оставьте открытой. И, пожалуйста, без шуток.

А что еще мне оставалось делать? Идти и мыть лицо… Как ни странно, в ванной комнате было окно, но, даже если бы из него и можно было бы выпрыгнуть, не рискуя сломать себе шею, вряд ли я рискнул бы пойти на это. Во-первых, Харпер сразу же все услышал бы, а во-вторых, куда мне, собственно, бежать, где прятаться? В принципе ему стоило лишь позвонить вниз портье, и не позже чем минут через пять-шесть полиция была бы здесь. Но ведь он почему-то до сих пор этого не сделал! Почему? Может, будучи иностранцем, он просто совсем не хочет впутываться в местные проблемы, выступать в суде в качестве потерпевшего и свидетеля?.. Ведь его, в конце концов, ничего не лишили, поэтому, если я сумею проявить должную покорность и даже чуть всплакнуть от страха предстоящей расплаты, может, он предпочтет все забыть? Особенно учитывая ту поистине звериную жестокость, с которой он меня только что бил…

Увы, это была моя логика мышления. Мистер Харпер, к сожалению, думал, мягко говоря, совсем иначе. Впрочем, можно ли ожидать хотя бы самой обычной человеческой порядочности от таких, как он?! Думаю, вряд ли…

Выйдя из ванной комнаты, я увидел, что Харпер уже подобрал валявшуюся на полу книжку дорожных чеков и теперь неторопливо засовывает ее обратно в глубь портфеля. А вот вырванные мною листки по-прежнему лежали на покрывале кровати. Увидев меня, он тоже взял их и показал пальцем на дверь в гостиную:

— Теперь туда.

Когда я оказался внутри, он быстро прошел мимо меня к входной двери и запер ее на задвижку.

У боковой стены стоял высокий шифоньер с мраморной крышкой, на котором можно было видеть ведерко для льда, бутылку греческого бренди и несколько пустых бокалов. Харпер взял один из них, затем пристально посмотрел на меня:

— Садитесь. — Он кивнул на кресло, стоявшее у письменного стола: — Вон там.

Я покорно, даже не пожав плечами, выполнил его приказ — выбора у меня все равно не было. Кроме того, кровь из разбитого носа продолжала сочиться, голова трещала, как после хорошей пьянки…

Харпер плеснул в бокал немного бренди, поставил его на стол рядом со мной. На какой-то момент мне показалось, что самое страшное уже позади. Ведь не предлагают же человеку сесть за стол и выпить, если хотят отдать его в руки полиции, правда же? Наверное, сейчас последует беседа на темы морали, в ходе которой я расскажу ему печальную историю моего фатального невезения, а в самом ее конце слезно заверю, что искренне раскаиваюсь и клянусь больше такого никогда-никогда не делать. Он же, чуть не плача от собственного великодушия, не сомневаюсь, решит дать мне еще одну возможность доказать миру, что я не совсем пропащий человек! Во всяком случае, пока еще не совсем пропащий человек.

Увы, состояние это длилось совсем недолго. Иллюзии вообще долго никогда не длятся, это факт.

Вальтер Харпер налил бренди себе тоже и, накладывая в бокал кубики льда, повернул голову ко мне:

— Попались на таком деле впервые, Артур?

Я высморкался, чтобы иметь время подумать, затем осторожно ответил:

— Точнее говоря, впервые поддался соблазну сделать такое, сэр. Сам не знаю, что на меня нашло. Может, виной всему то самое бренди, которое я пил с вами. Поверьте, сэр, такими делами я вообще никогда не занимался. Даже в голову никогда не приходило…

Он повернулся и в упор посмотрел на меня. И снова его лицо вдруг стало ни старым ни молодым, ни молодым ни старым, а почему-то белым как мел и отрешенным, причем губы шевелились как-то странно, совсем не как у нормальных людей… Мне уже не раз приходилось видеть такие лица, поэтому я сразу же внутренне напрягся. Приготовился к самому худшему. Рядом со мной на столе стояла металлическая настольная лампа. «Интересно, а что, если треснуть его по голове этой лампой до того, как он набросится на меня?» — невольно подумал я.

Однако Харпер даже не пошевелился. Вот только глаза его вдруг засверкали… Последовало долгое молчание. Наконец он прервал его:

— Прежде всего вам придется кое-что усвоить, Артур. Причем полностью и без вариантов. Все, что вам только что пришлось испытать в спальне, было не более чем легкой разминкой. Если мне, упаси вас господь, придется заняться вами всерьез, вас вынесут отсюда на носилках. Причем никому до этого не будет дела. Кроме, конечно, лично вас. Просто я вернулся к себе в номер и застал вас за попыткой меня ограбить. Вы попытались силой пробить себе путь отсюда, и мне пришлось защищаться. Вот как все это будет выглядеть, чему все, само собой разумеется, полностью и с огромным удовольствием поверят. Так что лучше давайте постараемся обойтись без глупостей и вранья. Пробовать угрожать мне или разжалобить баснями, боюсь, не стоит. Это в ваших же интересах, уж поверьте. Ну как, понятно?

— Сэр, я искренне раскаиваюсь и прошу меня простить…

— Выложите содержимое ваших карманов вот сюда, прямо на стол… Все до последней мелочи.

Я молча повиновался. Он внимательно все осмотрел и даже потрогал: мои водительские права, карточку вида на жительство… Затем очередь дошла и до отмычки, которую он нашел в потертом кошельке для мелких монет. И хотя я предварительно спилил у нее круглую ручку, сделав вместо нее аккуратную прорезь, чтобы поворачивать ее при помощи мелкой монетки, она оставалась довольно длинной — около двух дюймов — и в общем-то заметно тяжелой. Вес, собственно, ее и выдал. Харпер с любопытством осмотрел отмычку.

— Вы что, их сами изготавливаете?

— Нет, сэр. Я сделал только вон ту прорезь, — честно сознался я, поскольку в чем, в чем, а в этом врать было просто нелепо.

Он довольно кивнул:

— Что ж, уже лучше. Надеюсь, так будет и впредь. Ладно, поехали дальше. Итак, нам известно, что вы дешевый сутенер и что при случае готовы украсть у случайно подвернувшегося клиента его дорожные чеки. Даже из его номера в отеле. Скажите, а вторую подпись на них вы тоже делаете сами?

— Да, сам.

— Значит, занимаетесь и подделкой документов тоже. Тогда повторяю свой вопрос еще раз: вы когда-нибудь попадались раньше?

— Нет, сэр, никогда.

— Вы уверены?

— Да, сэр, абсолютно уверен.

— Вы состоите на учете в полиции?

— Здесь, в Афинах?

— Давайте с Афин начнем.

Я чуть поколебался.

— Ну, как бы это поточнее сказать?.. Не совсем на учете, но… Вы имеете в виду нарушения ПДД?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, Артур, так что советую вам прекратить ходить вокруг да около и тянуть резину. Ни к чему хорошему, поверьте, это вас не приведет.

Совершенно ненамеренно я вдруг громко чихнул, после чего у меня снова из носа пошла кровь. Не потекла, конечно, а засочилась, но все равно и больно, и неприятно. Причем не всегда понятно, что хуже… Харпер недовольно вздохнул, но все-таки бросил мне несколько бумажных салфеток с мраморной крышки шифоньера.

— В общем-то я понял, кто вы такой, еще там, в аэропорту, но не думал, что вы окажетесь настолько глупы, — продолжил он, когда увидел, что я уже вытер лицо и остановил кровь, прижав салфетку к носу. — Зачем, скажите, вам, интересно, понадобилось врать этой — как там ее? — Кире, что вы еще не успели поужинать?

Я, чуть покраснев, растерянно пожал плечами:

— Чтобы успеть съездить сюда и вернуться за вами.

— Тогда почему бы не сказать ей, например, что вам надо заправить машину? На это я бы скорее купился.

— Тогда мне это казалось совсем не важным. С чего бы вам меня подозревать?

Он громко и от души рассмеялся. Скорее, даже расхохотался.

— О господи! Ну и народ пошел! Слушайте, мне же прекрасно известно, за сколько здесь можно купить вашу машину, равно как и то, что литр бензина стоит всего шестьдесят центов. Так что с вашими-то ставками вы, выходит, работаете себе в убыток. Интересно, с чего бы и почему? Ну ладно, допустим, вы получаете свои законные комиссионные — в ресторане, стрип-клубе, борделе, — но этого вряд ли достаточно много. Значит, наверняка должно быть что-то еще. Но что?.. Кира этого толком не знает, но зато она абсолютно уверена: это «что-то еще» есть, потому что вы с завидным постоянством обналичиваете через нее именно различные дорожные чеки.

— Она сама сказала вам об этом?

Ну и народ пошел! Я искренне расстроился. Ведь чего-чего, а уж болтливости и неумения держать язык за зубами от коммерческого директора борделя никто не ожидает. Особенно с человеком, которого видишь впервые и понятия не имеешь, кто он такой и зачем…

— А почему бы ей и не сказать? Вы ведь не предупреждали ее, что чеки ворованные? — Он не торопясь допил свой бокал. — Вообще-то я не большой любитель платить за секс, так уж случилось, но мне надо было узнать о вас побольше. Что я и сделал. Когда обе эти дамы поняли, что положенные деньги они все равно получат, то сразу же стали доброжелательными и… весьма разговорчивыми. А потом с удовольствием вызвали мне такси, ну и все такое прочее… Что ж, полагаю, теперь ваша очередь какое-то время побыть доброжелательным и… честным.

Я нервно отпил глоток бренди. Ничего не поделаешь. Боюсь, он прав. Но придется играть по его правилам.

— Хорошо. Ваша взяла. У меня три судимости.

— За что?

— Все три раза меня обвиняли в том, что я незаконно выдаю себя за официального гида туристического агентства. Хотя единственное, что я делал, — это в общем-то за небольшую плату пытался избавить одного или двух туристов от занудливых до изнеможения археологических разъяснений. Чтобы сдать требуемый экзамен и получить лицензию, официальные гиды должны знать их наизусть. Но поймите: туристы конечно же хотят знать, на что они смотрят, но при этом совершенно не желают подыхать от скуки, выслушивая всю эту никому не нужную муру!

— Ну и что было дальше? Вас отправляли в тюрьму?

— Ну конечно же нет! Во всех случаях мне удавалось отделываться штрафом.

Харпер одобрительно кивнул:

— Да, ваша Ирма тоже так думает. Значит, продолжайте в том же духе, искренне и честно, и тогда, возможно, нам удастся обойтись без полиции… Итак, приходилось ли вам сидеть где-либо в тюрьме? То есть реально отсиживать срок.

— Но с какой стати…

— Ладно, забудем об этом, — перебил он меня. — Во всяком случае, пока… Как насчет Турции?

— Турции? В каком смысле?

— В смысле, бывали ли вы там?

— Да, конечно же бывал.

— Попадались ли вы там в руки полиции?

— Да. Один раз меня оштрафовали в Стамбуле за проведение экскурсии в одном из местных музеев.

— Каком именно музее?

— Музее археологии.

— Там вы тоже выдавали себя за официального экскурсовода?

— Да, выдавал. Но официальные экскурсоводы там тоже должны иметь лицензию. А у меня ее, увы, не было.

— Приходилось ли вам ездить в Стамбул на машине?

— Это что, преступление?

— Не юродствуйте. Просто отвечайте. Итак, приходилось ли вам ездить в Стамбул на машине?

— Иногда. Некоторым туристам больше нравится путешествовать не морем, а по дорогам.

Он ничего не ответил. Вместо этого вынул из ящика письменного стола конверт и начал царапать что-то на нем карандашом. Мне до смерти хотелось курить, но я боялся сделать это, так как он мог подумать, что я уже полностью успокоился и ничего не боюсь. Поэтому я ограничился тем, что допил свой бокал с бренди.

Наконец Харпер закончил писать и посмотрел на меня:

— Послушайте, Артур, возьмите вон там чистый лист бумаги и пишите. Я буду диктовать, а вы пишите… Нет, нет, не надо никаких вопросов. Делайте, как вам говорят. Просто берите бумагу, ручку и пишите.

Ничего не понимая, я, тем не менее, решил не противоречить и делать как он говорит.

— Ну, готовы?

— Да, сэр, готов.

— Тогда начнем: «Начальнику афинской полиции». Написали?.. Хорошо, поехали дальше. «Я, Артур А. Симпсон, проживающий там-то и там-то…» Вставьте свой адрес, «…настоящим признаюсь в том, что 15 июня сего года при помощи воровской отмычки незаконно проник в номер иностранного гражданина Вальтера К. Харпера в отеле „Гранд Бретань“ и украл у него дорожные чеки „Америкэн экспресс“ на сумму в триста долларов США. Номера указанных чеков приводятся ниже…».

Не успел он вытащить чеки из кармана, чтобы продиктовать мне их номера, как я попытался возразить:

— Но, мистер Харпер, ведь этим я сам себе подписываю приговор! У меня не будет даже возможности защищаться, и, кроме того…

— А что, сейчас у вас есть варианты достойно и, главное, успешно защитить себя в суде? Если так, то, пожалуй, лучше немедленно вызвать сюда полицию и сразу же покончить со всем этим. Надеюсь, вам удастся достаточно доходчиво объяснить им, зачем вам понадобилась вот эта воровская отмычка, ну и все такое прочее. — Он чуть помолчал, затем уже более спокойным тоном продолжил: — Да, послушайте вы, папуля, может быть, мы с вами окажемся единственными, кто когда-либо будет иметь возможность прочитать это ваше, с позволения сказать, искреннее покаяние. Может, через неделю, всего через неделю-другую его вообще не будет в природе. Я ведь просто даю вам прекрасный шанс слезть с крючка, на который вы сами себя насадили, только и всего. Так почему бы вам не воспользоваться им? И возблагодарить за это Господа и… меня тоже.

— И что мне для этого надо будет сделать?

— Это мы обсудим чуть позже, а сейчас перестаньте задавать глупые вопросы и продолжайте писать: «…номера указанных чеков — с Р89.664.572 по Р89.664.577, каждый номинальной стоимостью в пятьдесят долларов. Я намеревался подделать на них вторую подпись мистера Вальтера К. Харпера, а затем незаконно их обналичить. Таким же образом я уже воровал, подделывал и обналичивал и другие дорожные чеки…» Заткнись и продолжай писать! «Но теперь с этим покончено. Покончено раз и навсегда! Я просто не могу больше так делать. Благодаря безграничной, поистине христианской доброте мистера Харпера ко мне во время его недолгого пребывания в Афинах, я чувствую, что он не заслуживает, чтобы с ним так поступали, поэтому вместе с добровольным признанием посылаю вам также украденные мной его дорожные чеки. Принимая это решение, я чувствую, что тем самым иду из мрака и тьмы к яркому свету дня. Доброта мистера Харпера открыла мне глаза: единственный путь к спасению души такого закоренелого грешника, как я, — это вернуть все неправедно приобретенное, покаяться и смиренно принять положенное наказание». Написали?.. Хорошо. Ну а теперь ставьте точку и подписывайте.

Я послушно подписал.

— Теперь поставьте дату ровно через неделю от сегодняшнего дня… Нет-нет, лучше датируйте письмо двадцать третьим… Сделали? Прекрасно. Давайте его сюда.

Я молча передал ему написанный мною листок. Он внимательно, очень внимательно прочитал его два раза, затем довольно ухмыльнулся, прямо глядя мне в глаза:

— Что-то вы приутихли, Артур.

— Я написал все, что вы продиктовали.

— Естественно. Иного я и не ожидал. Зато теперь, наверное, изо всех сил пытаетесь представить себе, что произойдет, если я отправлю это письмо в полицию, так ведь?

Я молча пожал плечами.

— Не хотите говорить? Ладно, тогда позвольте сказать мне. Сначала в полиции вас примут за свихнувшегося придурка. Возможно, то же самое подумают и обо мне, не исключено. Но я им буду не очень интересен. К тому же меня в любом случае здесь уже не будет. Но, с другой стороны, махнуть на все это рукой они тоже не смогут. У них ведь будут чеки. На триста американских долларов! Это уже не шутки. Значит, им придется связаться с «Америкэн экспресс» и постараться выяснить все случаи подделки дорожных чеков, следы которых ведут к афинским банкам. Затем, рано или поздно, они доберутся до вас, Артур, и тогда, поверьте, примутся за вас по-настоящему и всерьез. Интересно, что вы тогда будете делать? Расскажете им обо мне и о том, что на самом деле произошло? Но это же просто глупо, не правда ли? Так рисковать с бездушной машиной правосудия! Нет, нет, думаю, у вас хватит ума не делать этого. Скорее всего, вы постараетесь запудрить им мозги всякой чепухой о том, что стали на путь исправления… добровольное признание, возврат сворованных чеков на довольно большую сумму, искреннее раскаяние, глас Божий, желание спасти свою бессмертную душу… Готов поспорить, вам поверят и дадут чисто символическое наказание. Может быть, год-полтора, не больше.

— Спасибо. Вы очень добры.

Он снова широко ухмыльнулся:

— Впрочем, вам не о чем особенно беспокоиться, Артур. Сидеть в тюрьме, надеюсь, вам не придется. Во всяком случае, в связи вот с этим. — Харпер выразительно помахал написанным мной листком и чеками. — Для меня все это не более чем небольшая, но достаточно надежная страховка. Так сказать, необходимая мера предосторожности. — Он взял со стола бутылку и долил мне в бокал еще немного бренди. — Видите ли, Артур, один мой приятель собирается доверить вам нечто очень и очень ценное.

— Что именно?

— Машину. Которую вы скоро отгоните для него в Турцию. Точнее говоря, для нее и в Стамбул. И получите за это сто долларов плюс, естественно, деньги на все требуемые расходы. Только и всего.

Я постарался изобразить на лице улыбку:

— Если от меня требуется только это, тогда мне, признаться, не совсем понятно, зачем для этого понадобилось меня шантажировать. За такие деньги я бы с превеликой радостью делал это для вас хоть каждую неделю. Без какого-либо принуждения. В той или иной форме.

Его лицо скривилось, как от зубной боли.

— Господи, да при чем здесь шантаж?! Речь ведь идет всего лишь о небольшой, но надежной страховке, только и всего, Артур! И о «линкольне» стоимостью в семь тысяч долларов. Кстати, вы имеете представление, за сколько его можно сейчас продать в Турции?

— Да, имею. Минимум за четырнадцать тысяч.

— Тем лучше. Ну а теперь предположим, вы загоняете ее там в первый попавшийся гараж и продаете…

— Это далеко не так легко сделать.

— Артур, не далее как сегодня вечером вы пошли на такой большой риск всего за триста долларов. Так неужели испугаетесь сделать нечто куда менее рискованное за четырнадцать тысяч? Особенно после всего, что произошло здесь… Не будьте же зеленым юнцом, Артур! Поймите, никому из нас — ни мне, ни моему приятелю, ни вам — совершенно не о чем беспокоиться. Как только мы узнаем, что машина доставлена куда надо, я тут же порву вашу исповедь на мелкие кусочки, а вот эти сворованные вами чеки немедленно вернутся на свое законное место в моем кармане. И все будет забыто. Будто ничего никогда и не происходило!

Я молчал. Не верил ни одному его слову, и Харпер знал об этом. Но ему было все равно. Он просто смотрел на меня и, похоже, получал от этого искреннее удовольствие.

— Ладно, — сказал я наконец, устав от игры в молчанку. — Но у меня есть пара вопросов, на которые я хотел бы получить ответы.

Он кивнул:

— Есть, конечно же есть, друг мой… Вот только у нас тоже есть одно условие, причем напрямую связанное с этой работой. Никаких вопросов, Артур!

Честно говоря, меня сильно удивило бы, скажи он что-нибудь другое.

— Бог с вами, — махнув рукой, покорно сказал я. — Когда приступать?

— Завтра. Вы можете сказать, приблизительно сколько времени вам потребуется, чтобы добраться до Салоник?

— Где-то около шести-семи часов.

— Так, посмотрим, что у нас получается… Завтра вторник. Если вы отправитесь, допустим, где-то в полдень, то в среду вечером можете быть в Эдирне, а в четверг днем уже в Стамбуле. Что ж, это нас полностью устраивает. — Он чуть подумал. — Значит, сделаем так: завтра утром вы берете вашу дорожную сумку и приезжаете сюда. На такси или автобусе. Будьте здесь ровно в десять.

— Где мне садиться в машину?

— Я покажу вам.

— Хорошо. Как скажете, сэр.

Харпер неторопливо прошел к входной двери, открыл ее.

— Будем считать, что мы договорились. Ну а теперь, Артур, забирайте ваше барахло и исчезните. Мне надо хоть немного поспать. Завтра у меня полно дел…

Я собрал все мои вещи, рассовал их по карманам, направился к двери…

— Эй!

Когда я повернулся, что-то больно ударило меня в грудь, а затем упало под ноги.

— Вы забыли отмычку, — не без иронии прозвучал голос Харпера.

Я нагнулся, поднял отмычку, положил ее в карман и… молча ушел. Даже не попрощавшись. Впрочем, он этого и не заметил. Потому что был занят своим бокалом с бренди.

Самым страшным в школе «Корам», где я учился, были телесные наказания, то есть порка деревянной тростью, которая сопровождалась определенным, довольно унизительным ритуалом. Вконец раздраженный постоянно повторяющимся проступком ученика, учитель, выйдя из себя, прекращал «читать мораль», быстро царапал что-то на листке бумаги, складывал его и говорил: «Отнеси эту записку директору». Это было приговором. В записке всегда была одна и та же фраза, в конце которой стояли его инициалы: «Прошу Вашего разрешения на экзекуцию». Читать ее наказанным ученикам категорически запрещалось. Не знаю почему, но записка обычно была сложена два раза — вдоль и поперек. Наверное, учителям просто не нравилось просить на это специальное разрешение начальства.

Получив приговор, жертве надо было выйти из класса и найти мистера Браша, или, как мы его называли, Щетину. Иногда он, конечно, находился в своем кабинете, но чаще в «своем» шестом классе, ведя урок тригонометрии или латыни. В таком случае надо было, робко постучавшись, войти в класс и молча стоять там у двери до тех пор, пока он не соизволит тебя заметить. В зависимости от настроения Щетины ждать приходилось иногда пять, а иногда и целых десять минут…

Это был высокий, плотного сложения человек, с багровым лицом и массой черных волос на тыльной стороне обеих рук. Ведя урок, он, как правило, говорил очень быстро, и буквально через несколько минут в уголках его губ начинали появляться частички белой пены. Когда Щетина был в хорошем настроении, то почти сразу же прерывал урок и тут же начинал свои шуточки вроде: «А-а, наш славный Симпсон! Или, может, лучше называть вас „наш не совсем достаточно славный Симпсон“? Итак, чем мы вам можем быть полезны?»

Причем, что бы он ни сказал, класс начинал громко и долго хохотать, поскольку чем дольше они смеялись, тем дольше длилась пауза в занудливом уроке. «Ну и в чем мы согрешили, Симпсон? В чем именно на этот раз? Сделайте милость, сообщите нам, пожалуйста». Говорить всегда надо было только чистую правду — не выполнил домашнюю работу, соврал учителю, испортил классную тетрадь чернильными кляксами, — так как всегда была угроза, что он захочет спросить потом у учителя.

Покончив со своими дежурными шуточками, Щетина подписывал «приговор» и небрежным жестом руки отпускал жертву на жестокую, но, по их просвещенному педагогическому мнению, вполне заслуженную экзекуцию… До того прискорбного случая с не совсем приличной поэмой Щетина, похоже, относился ко мне даже с некоторой симпатией, так как я умел вместе со всеми громко и вроде бы вполне искренне смеяться над его замогильными шуточками, хотя не чья-нибудь, а именно его подпись обрекала меня на жестокую порку. Если настроение по каким-либо причинам было плохим, он обычно обращался к провинившемуся «сэр», что лично мне всегда казалось несколько глуповатым, хотя и звучало с неизменной язвительностью: «Итак, сэр, в чем наша вина на этот раз?.. Списывали ответы на вопросы под партой?.. Нищенский дух, сэр, воистину нищенский! Работать надо, работать, сэр, ибо Ночь уже близка!.. А теперь, сэр, убирайтесь с глаз моих! На таких, как вы, сэр, мне попросту жаль тратить мое драгоценное время…»

Вернувшись в класс, надо было сразу же отдать записку учителю. Тот немедленно снимал свою академическую мантию, чтобы освободить себе руки, и доставал из нижнего ящика стола деревянную трость для битья. Трости всегда были практически одинаковыми — около метра в длину и довольно толстые. Некоторые учителя выводили жертвы на экзекуцию из классной комнаты в школьный гардероб, другие предпочитали делать это прямо в классе, на глазах у других учеников. Провинившийся должен был нагнуться так, чтобы кончики его пальцев касались носков ног, и затем учитель начинал хлестать его тростью с такой силой, будто хотел ее как можно скорее сломать! Если трость дважды попадала в одно место, ощущение было таким, как если бы к спине приложили раскаленный утюг. Самое главное для наказуемого было не кричать от боли и не дергаться. Помню, как-то один из наших мальчиков во время наказания описался и его с позором отправили домой; а другого, когда все уже закончилось, вырвало прямо в классе, поэтому учителю пришлось послать за уборщиком, который, войдя с ведром и тряпкой, почему-то всегда говорил одну и ту же фразу: «Только и всего?» Как будто его искренне разочаровывало отсутствие лужи крови. Впрочем, большинство учеников только покрепче стискивали зубы, тихо охали и постанывали от дикой боли, а затем, когда порка заканчивалась, возвращались на свое место с таким видом, будто ничего особенного не случилось. Это не было хвастливым проявлением гордости, нет, это был единственный способ заслужить уважение и симпатии и учителя, и своих друзей по школе. Когда кто-нибудь громко плакал или кричал от боли, ему обычно никто не сочувствовал, так как тем самым он, во-первых, показывал, как сильно любит самого себя, и, во-вторых, доставлял большое удовольствие «палачу», который считал, что достиг своей цели.

Одним из самых ценных знаний, которые я вынес из школы «Корам», было умение ненавидеть, и научила меня этому прежде всего та самая трость для битья! Я никогда, ни единого раза не прощал и не собирался прощать произведенной надо мной экзекуции… по крайней мере, до тех пор, пока мне не удавалось должным образом поквитаться с ее непосредственным виновником. Если этот учитель был женат, я, выждав некоторое время, писал анонимное письмо его жене, в котором сообщал ей, что ее муж содомит и постоянно пристает к молоденьким мальчикам с непристойными предложениями; если же он был холост, я в качестве предупреждения писал такое же письмо родителям одного из мальчиков нашей школы. Конкретные результаты этой мести оставались для меня в основном неизвестными, но по крайней мере в двух случаях я точно знаю: после долгих и напряженных бесед с сыновьями родители этих ребят переправили мои письма — разумеется, вместе со своими возмущенными претензиями — Щетине. Никто из моих друзей ничего об этом, конечно, никогда не узнал, так как мне совсем не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь еще решил вдруг последовать моему примеру; а поскольку я научился очень хорошо изменять почерк, да и вообще умел все должным образом планировать и предусматривать, то учителям, как они ни старались, так и не удалось разгадать, кто же стоит за всем этим. Подозревать-то они, конечно, подозревали, но вот доказать ничего не смогли. К тому же лично мне их подозрения были на руку. Теперь они точно знали: я мог быть не только очень хорошим другом, но и очень плохим врагом!

Мое отношение к мистеру Харперу в принципе было точно таким же: он устроил мне порку, пусть не публичную, тем не менее самую настоящую порку, но в отличие от большинства других я не стал плакаться в жилетку и переживать свое собственное унижение, а начал тут же думать, как бы побольнее ударить его в ответ…

Конечно, пока мое письменное «признание» находится у него, сделать что-либо действительно эффективное было довольно трудно — как говорят, выше головы не прыгнешь, — но зато теперь мне было точно известно, что он мошенник. Причем мошенник профессиональный и, очевидно, со стажем. И хотя, какой именно и по какой части, оставалось пока вопросом, я нисколько не сомневался, что рано или поздно мне это удастся выяснить и, в зависимости от конкретных обстоятельств, либо сдать полиции, либо… Впрочем, не стоит торопиться, жизнь покажет…

Поскольку было уже довольно поздно, я искренне надеялся, что Ники спит, так как мне совсем не хотелось объясняться по поводу слегка вспухшей и покрасневшей правой щеки — результата его «порки». Однако, когда я вошел в квартиру, свет в спальне горел, а Ники, лежа в постели, с неподдельным интересом рассматривала самый свежий французский журнал мод.

— Привет, папочка, — бодро сказала она, увидев меня.

Пробурчав какое-то приветствие в ответ, я торопливо прошел в ванную комнату, чтобы ополоснуть лицо и избавиться от окровавленного носового платка. Затем вернулся в спальню и начал торопливо снимать с себя верхнюю одежду.

— Слушай, почему это вы так быстро и неожиданно ушли из клуба? — поинтересовалась Ники.

— Ему вдруг захотелось провести время у Ирмы.

Ей это, судя по всему, не очень-то понравилось.

— Ну и как, удалось узнать про него что-нибудь еще?

— В общем-то да, удалось. Он занимается счетными машинками и кассовыми аппаратами. У него есть приятель, вернее, приятельница с «линкольном», который ей надо срочно переправить в Стамбул. И ему почему-то хочется, чтобы это сделал я. За сто американских долларов. Выезжаем завтра утром.

— Сто долларов? — Ники даже села в постели. — Но ведь это здорово! Просто очень здорово, правда же? — Тут она увидела мою щеку. — Господи ты боже мой! Что это у тебя с лицом?

— Да так, ерунда. Чуть не наехал на пьяного придурка. Пришлось резко затормозить.

— Полицию вызвали?

У нее была на редкость противная привычка всегда исходить из того, что поскольку один раз меня уже признали виновным в автомобильной аварии — причем в нетрезвом виде, — то любое, даже самое незначительное происшествие на дороге обязательно, ну просто обязательно должно закончиться моим приводом в полицию. С соответствующими, не самыми хорошими последствиями…

— Нет, по сути, там ничего не произошло. Во всяком случае, сколь-либо серьезного, — стараясь говорить как можно более равнодушным тоном, произнес я и отвернулся, чтобы повесить на вешалку костюм.

— И долго тебя не будет? — Судя по ее голосу, версию с незначительным инцидентом на дороге она приняла без особого сопротивления.

— Денька два-три. Вернусь, само собой разумеется, неожиданно… скорее всего, первым же авиарейсом и, не сомневаюсь, застану тебя с очередным любовником. Ну как тебе это? Нравится?

Почему-то мне казалось, моя шутка — пусть даже не самая удачная — развеселит ее, но Ники даже не улыбнулась. Недоуменно пожав плечами, я залез под одеяло, выключил свет, устроился поудобнее… После нескольких минут молчания она вдруг спросила:

— Слушай, а с чего бы это такому человеку, как мистер Харпер, захотелось отправиться в бордель? Да еще в чужой стране…

— Не знаю. Наверное, потому, что в других местах он не ощущает себя мужчиной.

После очередной длительной паузы Ники высунула руку из-под одеяла и коснулась моего лица.

— Что же все-таки произошло на самом деле, папулечка?

Сначала мне в общем-то хотелось рассказать ей всю правду, но поскольку это автоматически означало бы, что про дорожное происшествие я ей соврал, то я решил просто ничего не отвечать. На всякий случай. Не получив ответа, она от меня отвернулась и скоро уснула.

Когда на следующее утро я уходил из квартиры, Ники все еще спала. Или делала вид, что спит…

Харпер заставил меня ждать где-то минут десять. Достаточно, чтобы я вспомнил, что забыл отключить аккумулятор моей машины. Он в любом случае плохо держал зарядку, и ко времени моего предполагаемого возвращения встроенные электрические часы наверняка полностью его разрядят. Интересно, найдется ли у меня время позвонить Ники и сказать ей, чтобы попросила срочно сделать это нашего консьержа? Но тут мои размышления прервал наконец-то спустившийся из своего номера люкс сам мистер Вальтер К. Харпер.

— Все готово? — не поздоровавшись, коротко спросил он.

— Да, сэр, готово.

— Хорошо. Тогда поедем на такси.

Когда мы уже ехали по направлению к Стеле-стрит, он открыл тот самый, хорошо знакомый мне портфель, достал оттуда большой коричневый конверт — прошлой ночью его там не было, это уж точно — и протянул его мне. Со словами:

— Здесь все, что вам может потребоваться: документы на машину, весь маршрут движения, разрешение на проезд через границу, вид на жительство, страховая карточка, тысяча греческих драхм, сто турецких лир и пятьдесят американских долларов на крайний случай. Все вроде бы в полном порядке, но лучше еще раз проверьте все сами.

Что я, естественно, тут же и сделал. Из документов на машину было видно, что зарегистрирована она в Цюрихе и что ее законным владельцем или, в крайнем случае, лицом, пользующимся ею по доверенности, является некая фрейлейн Элизабет Липп, проживающая по адресу: отель «Эксельсиор», Лауфен, Цюрих.

— Эта мисс Липп и есть ваш приятель? — поинтересовался я.

— Да, вы не ошиблись.

— Значит, скоро мы ее встретим?

— Нет, сейчас вряд ли, а вот в Стамбуле вполне может быть. Кстати, если на таможне вас вдруг спросят о причине ее отсутствия, скажите им, что мисс Липп не переносит долгую езду по горным дорогам на автомобиле, поэтому предпочла добираться до Стамбула пароходом. Это и менее утомительно, и куда более приятно. А время практически одно и то же.

— Она что, туристка?

— А кто же еще? Она дочь моего делового компаньона, которому я просто оказываю небольшую дружескую услугу… Да, кстати, если мисс Липп вдруг захочется, чтобы вы прокатили ее по Турции, можете смело просить у нее еще денег. Так сказать, «за дополнительные услуги и на дополнительные расходы». Далее: возможно, она также попросит вас пригнать машину назад в Грецию, но это только мои догадки. Ее точные планы мне пока неизвестны. Узнаете их там, на месте.

— Ясно. На месте так на месте. — Хотя для человека, приказавшего мне не задавать никаких вопросов, Харпер был на удивление откровенным. — И куда мне доставить машину в Стамбуле?

— Никуда ничего доставлять не надо. Просто прибудете в Стамбул точно в четверг, найдете отель «Парк», остановитесь там и будете ждать дальнейших инструкций. Вот, пожалуй, и все.

— Очень хорошо. А когда я получу мое письмо?

— При окончательном расчете после выполнения работы.

Стеле-стрит была расположена на окраине города, совсем рядом с морскими доками. По случайному совпадению обстоятельств именно в тот момент, когда мы подъехали, в пришвартованное напротив судно через один из боковых люков загружался какой-то автомобиль. Я не смог удержаться от соблазна бросить взгляд на Харпера — заметил ли он это тоже? Но он даже если и заметил, то не показал виду. Я тоже предпочел промолчать. Если мистер Харпер просто не в курсе дела, значит, ему так хочется, и не стоит его просвещать. Если же он считает, что я поверил в его версию с туристическими устремлениями некоей фрейлейн Липп, тем лучше для нас обоих. Лично я как-нибудь сумею сам о себе позаботиться, это уж точно. Во всяком случае, так мне тогда казалось…

Ближе к середине улицы находился гараж со старой вывеской «Автопокрышки и шиномонтаж», которую в свое время, очевидно, просто забыли снять или заменить. Харпер попросил таксиста остановиться напротив и немного подождать. Мы вылезли из машины и пошли к офису, в котором сидел какой-то человек. Увидев Харпера в окно, он тут же вышел наружу. Это был худой темноволосый мужчина в запачканном темно-синем костюме. И хотя взаимных приветствий между ними вроде бы не наблюдалось, было очевидно, что они давно и хорошо знают друг друга. Кроме того, оба, к моему глубочайшему сожалению, говорили между собой по-немецки, то есть на языке, которого я не знал.

Впрочем, их разговор длился совсем не долго, и буквально минуты через две, не больше, нас провели сначала через небольшую ремонтную мастерскую, а затем через автомобильную свалку во дворе к ряду закрытых гаражных боксов. Хозяин открыл один из них, и… мы увидели там наш «линкольн» — черное, с четырьмя дверцами авто выпуска прошлого года. Харпер влез внутрь, вставил ключ в зажигание, завел двигатель и медленно вывел машину из гаража. Затем вылез наружу и чуть ли не торжественно вручил мне ключи. Со словами:

— Итак, она полностью заправлена, ну и все такое прочее. Так что можете смело отправляться в путь-дорогу.

— Очень хорошо, — ответил я, устраивая мою дорожную сумку на заднее сиденье. — Но сначала мне бы хотелось сделать один очень важный для меня звонок по телефону.

Он сразу же насторожился:

— Кому?

— Консьержу моего дома. Хочу предупредить его, что, возможно, буду отсутствовать несколько дольше, чем предполагал, и заодно попросить отсоединить аккумулятор моей машины.

Харпер чуть поколебался, но затем все-таки кивнул:

— Ладно, валяйте. Можете сделать это прямо отсюда.

Он что-то сказал хозяину, и мы все тем же путем вернулись в офис.

Трубку сняла сама Ники, и я буквально в нескольких словах сообщил ей о возникшей проблеме с аккумулятором. Когда же она, выслушав меня, начала обиженно жаловаться, что «ее никто не разбудил, чтобы хотя бы попрощаться», я просто-напросто повесил трубку. Мы говорили, конечно, по-гречески, но Харпер слушал настолько внимательно, будто абсолютно все понимал.

— Кажется, вы говорили с женщиной, не так ли? — поинтересовался он, когда увидел, что разговор уже закончен.

— С женой консьержа. Что-нибудь не так, сэр?

Он сказал несколько слов по-немецки человеку в испачканном темно-синем костюме, из которых я понял только одно — «адресат». Скорее всего, думаю, ему очень хотелось узнать, не сообщил ли я в ходе своего телефонного разговора адрес этого гаража.

Затем Харпер перевел взгляд на меня:

— Нет-нет, Артур, все в порядке. Не беспокойтесь, пожалуйста. Вот только не забывайте, что теперь вы работаете на меня.

— Сэр, мы с вами снова увидимся в Стамбуле или только здесь после моего возвращения?

— Там видно будет. А сейчас давайте-ка отправляйтесь в путь. Боюсь, мы и так потеряли бог знает сколько времени.

Минуту или две я внимательно изучал доску приборов, запоминая, что где находится, в то время как Харпер и тот другой, в темно-синем перепачканном костюме, внимательно наблюдали за всеми моими действиями. Затем я наконец включил двигатель, тронулся и направился назад к Афинам и дороге на Салоники.

Где-то через полмили я заметил в зеркале заднего вида то же самое такси, которое привезло нас к гаражу. Поскольку, привыкая к новой и для меня необычно большой машине, я ехал довольно медленно, в нормальном варианте любое такси уже давным-давно должно было бы меня обогнать, но это упорно не обгоняло, значит, Харперу очень захотелось меня проводить. Интересно, почему?

Впрочем, километров через пять после выезда из Афин такси вдруг съехало с дороги на обочину, остановилось и начало медленно разворачиваться назад. Все! Похоже, теперь я был целиком и полностью предоставлен лишь самому себе… Проехав, по-прежнему не торопясь, еще минут сорок или что-то вроде того, я добрался до первого из хлопковых полей, свернул на боковую дорогу и остановился в тени густых кустов акации.

Более-менее детальный осмотр машины занял по меньшей мере полчаса. Или, может, даже больше. Прежде всего, конечно, наиболее очевидные места: задний багажник, место под сиденьями, за приборной доской, колпаки ступиц всех колес… Сколько же там пустых мест, просто удивительно! Особенно в американских машинах. Я сам лично был знаком с одним человеком, который именно таким образом регулярно провозил через границу по меньшей мере два килограмма героина. Вот так… В этой же ничего лишнего вроде бы не было, поэтому я решил на всякий случай проверить и бензобак. Потыкал в него длинным прутиком — не вварили ли внутри его или на него каких-либо дополнительных емкостей, — такое тоже делается, и нередко, — но и тут все было чисто. Конечно, мне очень хотелось залезть под машину и посмотреть, что делается под днищем, нет ли там свежих следов сварочных работ, но из-за низкого клиринга здесь это сделать было бы очень неудобно и трудно, если вообще возможно. Что ж, ничего не поделаешь, придется подождать до Салоник, там поставить машину на эстакаду или гаражную яму и внимательно изучить ее снизу… Поскольку в салоне машины имелся также и воздушный кондиционер, я быстро отвинтил четыре шурупа крепления и заглянул внутрь. Нет, ничего. Еще один холостой выстрел…

Вся проблема заключалась в том, что у меня не было ни малейшего представления о том, что, собственно, надо искать — драгоценности, наркотики, золото, валюту… В том, что в машине что-то находилось, у меня не было никаких сомнений, но вот что?! Устав попусту тратить время, я прекратил тщетные поиски, сел и закурил сигарету. Хотя и не перестал думать о том, что же имеет смысл контрабандно, да еще с такими сложностями, ввозить из Греции в Турцию. Впрочем, тоже напрасно. Ничего толкового в голову просто не приходило. Тогда я достал маршрутные документы… Итак, выехав из Швейцарии, машина проследовала до Италии, а оттуда на бриндизском пароме в Патрас. Из многочисленных подписей на дорожных корешках — заправка, смазка, мотели и т. д. и т. п. — было видно: на этом отрезке пути управляла машиной сама фрейлейн Липп. Значит, ей, как минимум, было прекрасно известно о переправке автомашин морским путем! Что делало всю эту историю еще более загадочной. И… подозрительной!

Тут мне кое-что вспомнилось: ведь Харпер хоть и вскользь, но упоминал о возможности обратного путешествия в Грецию на той же самой машине! В этом случае меня могут попросить пригнать ее из Стамбула назад в Афины. Ну а что, если именно в этом и заключается вся интрига? Тогда все представляется предельно честным и открытым. И греческие, и турецкие таможенники внимательно все осмотрят, не найдут ничего подозрительного, «по-хорошему» запомнят меня с машиной, а затем, когда всего через несколько дней мимо них будет проходить тот же самый автомобиль с тем же самым водителем, они, скорее всего, с улыбкой заметят: «Ну, как тебе Стамбул, приятель? Желудок на месте? Декларировать есть что? Ворованных овец в багажнике не везешь? Нет? Ну тогда проезжай, приятель, давай проезжай». После чего «линкольн» преспокойно добирается до своего родного гаража в Афинах, где человек в перепачканном темно-синем комбинезоне, не торопясь, с довольной улыбкой вытащит из различных искусно сделанных тайников пакеты с вожделенным героином. Если только, конечно, на греческой стороне границы в это время случайно не окажется сукин сын македонец, которому до смерти хочется поскорее заработать себе медаль. Что ж, в таком случае могу себе представить броские заголовки в газетах о бесчестном шофере уважаемой швейцарской дамы, который, злоупотребив ее доверием, пытался незаконно провезти через границу большую партию наркотиков. Ну а дальше…

Мне не оставалось ничего иного, кроме как импровизировать, играть, как говорят, с лету!

Докурив сигарету, я снова вывел «линкольн» на трассу и уже часов в шесть вечера прибыл в Салоники. Там, хотя в этом вроде бы теперь не было особой необходимости, на всякий случай все-таки сразу же заехал в первый попавшийся гараж, дал дежурному автомеханику пару драхм, чтобы он загнал машину на гидравлический подъемник, — мол, снизу слышится небольшое, но явное дребезжание, надо бы проверить, не разболтались ли крепления… Нет, никаких следов свежих сварочных работ на днище не наблюдалось. Лично меня это, признаться, нисколько не удивило, поскольку для себя я уже твердо решил: если что и будет, так это только на обратном пути…

Я без особого труда нашел небольшой, но, похоже, совсем неплохой отель, сытно поужинал с бутылкой хорошего сухого вина (разумеется, за счет Харпера) и вскоре лег спать. Рано утром следующего дня я снова был уже в пути. От Салоник до границы с Турцией где-то около восьми часов езды, поэтому если приехать туда относительно поздно, то иногда можно увидеть, что пограничный таможенный пост уже закрыт, и, значит, хочешь не хочешь, придется ждать до следующего утра.

Впрочем, поскольку в дороге со мной ничего особенного не происходило, я добрался туда вовремя — где-то около четырех тридцати — и греческий пост прошел практически немедленно, без каких-либо проблем. Но вот на турецкой стороне пришлось минут двадцать подождать, пока там досматривали грузовики с фермерской продукцией. Когда фермеры наконец уехали, а я прошел в здание паспортного и таможенного контроля, там было уже практически пусто.

Так как меня прежде всего и в основном волновала машина, я преспокойно оставил мой паспорт и декларацию на стойке и сразу же направился к таможенному офицеру, чтобы показать ему дорожные документы…

Все, казалось, идет совершенно нормально: таможенный инспектор прошел со мной к «линкольну», бросил на него беглый взгляд — не более, — внимательно осмотрел содержимое моей дорожной сумки… Ему было скучно и очень хотелось побыстрее отправиться на заслуженный ужин. С одной или, лучше, двумя бутылками вина…

— Цель поездки? Туризм? — равнодушно поинтересовался инспектор, закончив осмотр.

— Да.

Мы вернулись в здание, где он быстро проштемпелевал все мои дорожные документы, вырвал несколько необходимых ему для отчета корешков из маршрутной книжечки и уже собирался мне ее вернуть, когда кто-то вдруг постучал меня сзади по плечу. Я недовольно обернулся…

Это был офицер паспортного контроля. С моим паспортом в правой руке. Мне показалось, что он просто хочет мне его вернуть. Я с улыбкой протянул было руку… но офицер покачал головой и, помахивая паспортом прямо перед моим носом, начал что-то говорить по-турецки.

Вообще-то я знаю арабский, точнее говоря, египетский вариант арабского, а в турецком немало арабских слов, но, поскольку турки произносят их очень смешно и к тому же используют множество персидских и древнетурецких слов и выражений, понимать их крайне трудно. Во всяком случае, мне. Поэтому в ответ на его тираду я только беспомощно пожал плечами. Тогда он произнес то же самое по-французски, и тут мне все стало ясно — мой паспорт просрочен. Причем на целых три месяца!

Я сразу же точно вспомнил, как все это случилось. У меня тогда образовались некоторые проблемы с ребятами из консульства Египта (или, как они предпочитали себя называть, «сотрудниками консульства Объединенной Арабской Республики»), но я, боюсь, отнесся к этому, попросту говоря, спустя рукава. Вообще-то мне всего лишь надо было, чтобы они обратились к англичанам с просьбой восстановить мое британское подданство, на которое я имел и по-прежнему имею полное право. Но, к сожалению, будучи тогда очень занят, я так и не нашел времени или, точнее сказать, просто не удосужился должным образом заполнить все требуемые бумаги. К тому же греческого вида на жительство мне было вполне достаточно, да и вообще… честно говоря, мне всегда было противно заполнять все эти скучнейшие и, на мой взгляд, совершенно бессмысленные бумаги, поэтому, когда началась вся эта заваруха с Вальтером К. Харпером, мне даже и в голову не пришло заглянуть в мой собственный паспорт. Знай я, что он просрочен, конечно же вел бы себя с этим офицером совершенно иначе. Все время говорил бы с ним, всячески отвлекал бы его внимание или придумал бы что-нибудь еще… Тогда, может быть, он просто не обратил бы внимания на эту чертову дату!

А затем началось то, что иначе как катастрофой не назовешь. Причем совершенно не по моей вине. Хотя… в каком-то смысле, конечно, и по моей тоже. Офицер категорически отказался поставить штамп в мой паспорт, сказал, что мне придется вернуться в Салоники и там постараться уладить вопрос с просроченной датой в египетском консульстве. Иначе… Увы, по известным только мне причинам, это было практически невозможно, но я даже не пробовал ему объяснять. Что толку? Во-первых, ему это в любом случае неинтересно, а во-вторых, все равно не понять.

В это время к нам подошел таможенник и, размахивая моей маршрутной картой, громко и не без некоторого возмущения заявил приблизительно следующее: машина уже прошла таможенный досмотр и с юридической точки зрения находится теперь на турецкой территории, но поскольку мне не дают разрешения пересечь границу и с юридической точки зрения я не на турецкой территории, то как, черт побери, я смогу забрать мой «линкольн» обратно? Неужели эта чертова дата так уж важна?! Подумаешь, каких-то три месяца… Не лучше ли поставить этот чертов въездной штамп и забыть про все неувязки? Да пусть катится куда хочет…

По крайней мере, мне казалось, что сказал он что-то вроде этого. Тут они все заговорили по-турецки еще быстрее, еще громче и вроде бы просто забыли о моем существовании. Останься мы с офицером наедине, может быть, мне и удалось бы его уговорить, подкупить — во всяком случае, я, само собой разумеется, попытался бы это сделать, и совсем не исключено, что мне бы это удалось. Но в присутствии таможенника такое было попросту бессмысленно. Дело закончилось тем, что они, так ни о чем и не договорившись, пошли решать вопрос к начальнику поста. Ну а я остался стоять и ждать — без паспорта, без документов, но зато почему-то с трясущимися поджилками, — надеясь только на чудо. А вдруг начальник плюнет на просроченную дату и даст указание пропустить меня?..

Если бы повезло, то в принципе такое вполне могло бы и произойти. Хотя если бы такое даже и случилось и меня все-таки пропустили бы, проблем, то есть серьезных проблем, все равно оставалось бы хоть отбавляй. Мне пришлось бы тогда либо постараться купить в Стамбуле египетский консульский штамп и подделать дату в моем паспорте — что было далеко не так просто, как могло бы показаться на первый взгляд, — либо попасть в британское консульство, заявить о якобы «пропаже моего британского паспорта» и попробовать всеми правдами и неправдами выудить у них временные проездные документы еще до того, как они сумеют все проверить, что тоже было весьма и весьма проблематично.

Так я и стоял в вестибюле пограничного поста, погруженный в горестные раздумья, под охраной вооруженного часового у двери, который смотрел на меня так, будто только и ждал, чтобы я дал ему хоть какой-нибудь повод меня застрелить. Я, конечно, изо всех сил пытался делать вид, что просто не замечаю его, но легче от этого все равно не становилось. Более того, из-за нервного перенапряжения у меня, похоже, начинался приступ несварения желудка…

Минут через десять офицер вернулся и поманил меня рукой. Мы прошли по коридору до казарменного вида двери почти в самом его конце.

— Ну и что дальше? — спросил я по-французски.

— С вами хочет поговорить начальник поста.

Он постучал в дверь, дождался не сразу последовавшего громкого приказа «Войдите!», открыл ее и ввел меня внутрь.

Маленькая, практически голая комната всего с несколькими стульями у стены и письменным столом с зеленым сукном в самом центре. За столом сидел человек где-то моего возраста, но в отличие от меня с очень морщинистым желтоватым лицом и одетый в военную форму — скорее всего, офицер государственной безопасности. Мой паспорт и дорожные документы лежали на столе перед ним. Выждав, как и положено, небольшую паузу, он поднял на меня глаза и на вполне приличном французском спросил:

— Это ваш паспорт?

— Да, сэр. Могу только выразить самое искреннее сожаление, что вовремя не заметил просроченную дату и не предпринял должных мер по ее продлению, сэр.

— И тем самым накликали на себя множество проблем.

— Да, сэр, я конечно же все понимаю, но… но позвольте мне, пожалуйста, все вам объяснить. Дело в том, что меня попросили перегнать эту машину в Стамбул только в понедельник вечером, а выехал из Афин я уже во вторник, то есть не далее как вчера рано утром. Причем в такой спешке, что просто-напросто не успел или, может даже, каюсь, забыл проверить свои документы.

Он снова опустил глаза на мои документы:

— Кстати, здесь написано, что вы занимаетесь журналистикой, а таможенному инспектору вы назвались шофером. Как это прикажете понимать?

Ничего себе вопросик! Это могло означать только одно — такой зануда будет копать до самого конца. У меня сердце ушло в пятки.

— Видите ли, сэр, я только временно выполняю функцию шофера. Конечно же я был и остаюсь самым настоящим журналистом, но жить и кормить семью как-то надо, а с нашей профессией, сами понимаете, сэр, это далеко не так легко…

— Значит, сейчас вы шофер и, значит, в ваших документах имеется еще одна существенная неточность, так?

И что теперь прикажете ему отвечать? Соглашаться — рыть самому себе яму; возражать — навлекать на себя его праведный гнев… Ладно, попробуем поиграть в его игру.

— Превратности судьбы, сэр. Понимаете, там, в Афинах, у меня собственный автомобиль, на котором я время от времени подрабатываю извозом пассажиров, сэр.

Слегка нахмурившись, он снова перелистал мои дорожные документы.

— Здесь написано, что эта машина принадлежит некоей Элизабет Липп. Она что, ваш работодатель?

— Временно, сэр.

— И где она сейчас?

— Полагаю, где-нибудь в Стамбуле, сэр.

— Вы что, не знаете?

— Меня нанимал ее доверенный агент, сэр… Сказал, что надо доставить ее «линкольн» в Стамбул, куда она прибудет морем, так как не любит долгой езды на машине.

После моих слов последовала довольно долгая и неприятная пауза. Он снова внимательнейшим образом просмотрел мой паспорт и дорожные документы, затем резко вскинул на меня глаза:

— Кто эта женщина по национальности?

— Не знаю, сэр.

— Сколько ей лет? Как она выглядит? Что за человек?

— Я никогда ее не видел, сэр. Все дела имел только с ее агентом. Больше ни с кем…

— Значит, она едет из Афин в Стамбул пароходом, что занимает двадцать четыре часа, а машину отправляет проделать путь в тысячу четыреста километров по горным дорогам. Но если ей нужна машина в Стамбуле, так почему бы тогда не перевезти ее с собой на пароходе? Так ведь и проще, и дешевле, разве нет?

Что-что, а уж это мне было более чем понятно. Я и сам думал об этом. Но сейчас оставалось лишь пожать плечами.

— Сэр, поймите, мне заплатили за то, чтобы я перегнал машину из Афин в Стамбул. Не более того. Причем заплатили очень хорошо. А до планов и причуд этой, похоже, весьма экзотической дамы мне, поверьте, нет никакого дела.

Он еще раз внимательно на меня посмотрел, достал из ящика стола чистый лист бумаги, что-то на нем написал и передал стоявшему рядом таможенному инспектору. Тот пробежал по нему глазами, молча кивнул и быстро вышел из комнаты. Когда за ним со стуком закрылась дверь, начальник снова повернулся ко мне:

— Итак, вы утверждаете, что о владелице этой машины ровным счетом ничего не знаете. Хорошо. Тогда расскажите мне о ее доверенном агенте. Он что, из какого-нибудь туристического бюро?

— Нет, сэр, он американец, близкий друг отца фрейлейн Липп. Во всяком случае, так он мне сказал.

— Как его имя? Где он сейчас находится?

Я как можно подробнее рассказал ему все, что мне было известно о мистере Вальтере Харпере и характере наших с ним взаимоотношений. Исключая, само собой разумеется, тот досадный эпизод в отеле с его дорожными чеками…

Офицер молча меня выслушал, время от времени кивая. Однако к тому времени, как я закончил повествование, его манеры почему-то заметно изменились — отношение ко мне, как ни странно, стало чуть ли не доброжелательным. По крайней мере, внешне.

— Скажите, а раньше вам когда-нибудь уже доводилось ездить этим маршрутом? — неожиданно поинтересовался он.

— Несколько раз, сэр.

— С туристами?

— Да, сэр.

— А одному, без туристов?

— Нет, сэр. По дороге в Стамбул им всем, как правило, хочется посмотреть Олимп, Салоники…

— Послушайте, а вам, случайно, не показалось предложение мистера Харпера… ну, скажем, несколько странным?

Убаюканный его ласковым, почти дружеским тоном, я даже позволил себе слегка улыбнуться.

— Monsieur le commandant,[1] лично мне это показалось настолько странным, что, полагаю, для этого могли быть только две возможные причины. Первая: мистер Харпер так горел желанием произвести хорошее впечатление на своего старинного друга и ценного делового партнера, так хотел доставить ему приятный сюрприз, что даже не счел нужным ни с кем посоветоваться, прежде чем принимать конкретное решение.

— А вторая?

— Вторая заключалась в том, что, поскольку при перевозке морем на пароходах не упакованные в специальные грузовые контейнеры автомашины должны сопровождаться владельцем или доверенным лицом в качестве пассажира, мистер Харпер не хотел присутствовать там лично, когда машину будут досматривать на таможне. Скорее всего, боялся, что в машине обнаружат то, чего там совсем не должно быть.

— Так, понятно. — Он слегка улыбнулся. — А у вас таких страхов, значит, не было?

Мы с каждой минутой, похоже, становились все ближе и ближе друг другу.

— Господин комендант, — сказал я. — Может, я человек и рассеянный, но совсем не дурак. Сразу же после выезда из Афин я остановился, съехал с дороги в кусты и тщательнейшим образом обыскал всю машину. Причем смотрел и в багажнике, и под колпаками колес, и под днищем… В общем, практически везде, где мог.

Раздался негромкий стук в дверь. В комнату снова вошел таможенный инспектор, молча положил перед комендантом листок бумаги. Тот быстро пробежал его глазами, и лицо его заметно помрачнело. Он постучал пальцами по столу, затем повернулся ко мне:

— Кажется, вы говорили, что осмотрели в машине практически все, так ведь?

— Да, сэр. Практически все. Конечно, все, что было можно в тех условиях. Без эстакады, гаража…

— А внутри дверей вы смотрели?

— Внутри дверей? Нет, сэр. Они же наглухо запечатаны. Я ведь мог повредить…

Комендант быстро что-то сказал по-турецки. Охранник вдруг крепко схватил меня за шею, больно ее сжал, а свободной рукой прощупал все мои карманы. Затем с силой швырнул меня на ближайший стул.

Я тупо, ничего не понимая, смотрел на коменданта.

— Внутри дверей вашей машины обнаружены, — он перевел глаза на листок бумаги, только что принесенный ему таможенным инспектором, — двенадцать гранат со слезоточивым газом, двенадцать боевых гранат, двенадцать дымовых шашек, шесть газовых респираторов, шесть пистолетов марки «Парабеллум» и сто двадцать боевых девятимиллиметровых патронов к ним. — Он положил бумагу на стол и резко встал. — Вы арестованы… Охрана, наденьте на него наручники и уведите.

Глава 3

Поскольку специальной камеры для содержания арестованных нарушителей на пограничном посту, естественно, не было, меня временно — пока комендант докладывал наверх о моем задержании и ждал дальнейших указаний — заперли в туалет и поставили рядом охранника. Туалет находился по соседству с кабинетом начальника, и через тонкие стенки мне было прекрасно слышно, что в нем происходит: за последние двадцать минут телефон там прозвенел четыре раза, и с каждым новым звонком голос господина коменданта становился все более и более почтительным.

Интересно, хорошо это для меня или плохо? Впрочем, поведение полицейских, особенно больших начальников, практически всегда непредсказуемо. В любой стране. Иногда большие начальники относятся к достаточно разумным объяснениям того или иного нарушения куда более снисходительно, чем надменные или часто просто садистски настроенные низшие чины, которые чаще всего предпочитают отыгрываться на жертве по полной программе. Хотя, с другой стороны, у больших начальников куда больше возможностей злоупотреблять своим высоким положением и порой, даже если весь вопрос заключался в самой обычной взятке, в силу тех или иных причин (или дурного настроения) тут же сделать из мухи слона… Но, признаюсь, меня значительно больше волновали, как со мной здесь будут обращаться в «физическом» смысле. Конечно же любой полицейский чин — не важно, большой или маленький — во всех случаях жизни считает свои поступки абсолютно «правильными и не выходящими за рамки его законных полномочий». Однако, как показывает мой личный опыт (хотя за всю мою жизнь меня арестовывали всего десять или двенадцать раз, не больше), в их представлении понятие «правильный и не выходящий за рамки законных полномочий» может означать практически все, что угодно, — от сигарет и горячей пищи, приносимых задержанному из ближайшего ресторана, до приковывания наручниками к стене камеры и сильнейшего удара коленкой в пах. Последнее, чаще всего если арестованному вдруг придет в голову пожаловаться… Что касается меня, то мое личное общение с турецкой полицией до сих пор было крайне для меня неудобным и нередко просто унизительным, однако тогда все мои столкновения с ними носили в основном, так сказать, «более-менее технический характер». Теперь же все было намного серьезнее: мне будет предъявлено обвинение в «попытке незаконного ввоза в Республику Турцию боевого оружия, взрывчатых веществ и прочих запрещенных предметов». На выяснение моей абсолютной непричастности ко всему этому наверняка уйдет масса времени, в течение которого со мной может случиться все, что угодно…

Однако вариант, что моя невиновность в конечном итоге не будет установлена, я, считающий себя настоящим реалистом, не был даже готов рассматривать!

После четвертого телефонного звонка комендант вышел из своего небольшого кабинетика, громко и отрывисто приказал что-то стоявшему в коридоре охраннику и зашел ко мне в туалет.

— Вас приказано отправить в гарнизонную тюрьму в Эдирне. Немедленно, — коротко, отрывисто, не тратя времени на какие-либо объяснения, сообщил он.

— А как насчет машины, на которой я сюда приехал, сэр?

Он чуть поколебался.

— Насчет машины никаких распоряжений пока еще не поступило. Впрочем, не сомневаюсь, она наверняка потребуется там в качестве неопровержимой улики.

Непосредственное общение с людьми чином повыше — пусть даже всего по телефону, — похоже, сбило с него спесь, заметно поубавило уверенности в самом себе и собственной значимости. Поэтому я тут же решил, не теряя времени, воспользоваться ситуацией и попробовать выбраться отсюда. Как говорят, «по горячим следам». Кто знает, а вдруг повезет?! Терять-то все равно уже вроде бы нечего…

— Хотел бы вам еще раз напомнить, сэр, — громко и отчетливо произнес я, — что уже выражал вам мой категорический протест против задержания и сейчас намерен повторить его еще раз. Да, признаю, машина и все ее содержимое действительно находятся в вашей законной юрисдикции, но я-то нет! Мне отказали во въезде по причине просроченного паспорта, поэтому с юридической точки зрения я не в Турции и, значит, должен быть незамедлительно возвращен на греческую сторону границы. Там у меня с документами все в полном порядке. Поэтому, сэр, боюсь, когда ваше начальство узнает об этих прискорбных фактах, вам придется ответить на много самых различных и весьма неприятных вопросов.

По-моему, сказано было очень хорошо. Вот только его моя тирада, похоже, весьма позабавила, не более того.

— Ну надо же! Значит, вы и законник, и журналист, и наемный шофер, и заодно контрабандист огнестрельного оружия. И все в одном лице, подумать только!

— Я всего лишь хочу вас предостеречь от…

Его любезная улыбка мгновенно увяла.

— Ну что ж, в таком случае позвольте и мне тоже кое от чего вас предостеречь. Так вот, в Эдирне вами будет заниматься не обычная городская полиция. Наверху сочли, что в вашем случае имеются важные политические аспекты, а такими делами ведает Второй отдел Комитета национальной безопасности. Обычно его называют просто «Бюро».

— Политические аспекты? Какие еще, к чертовой матери, политические аспекты?! — Я изо всех сил старался, чтобы в моем голосе прозвучало искреннее возмущение, а не откровенный страх.

— Трудно сказать. Во всяком случае, мне. Ведь я всего лишь вас предупреждаю. Начальник Второго отдела генерал Хаки, и, значит, допрашивать вас будут его люди. В конечном итоге вы, безусловно, согласитесь сотрудничать с ними, но мой вам совет — не изображайте из себя святую невинность и начните делать это как можно быстрее. Их терпение, как мне не раз доводилось слышать, невелико. Вот и все, что я хотел бы вам сказать. Прощайте.

И он ушел. Почти сразу же после его ухода в туалет вошел охранник с револьвером в правой руке, приказал мне заложить руки за спину и вывел меня наружу.

Меня доставили в гарнизонную тюрьму на заднем сиденье закрытого военного джипа в сопровождении двух вооруженных солдат по бокам. Сама тюрьма представляла собой старое, если не сказать «древнее» кирпичное здание на самой окраине города. К ней вплотную примыкал небольшой дворик за высокими стенами, на окнах помимо решеток имелись также и металлические ставни. Закрывающиеся, само собой разумеется, только снаружи.

Когда мы подъехали к воротам тюрьмы, один из часовых — видимо, старший по команде — доложил что-то охране, и буквально через несколько минут из боковой дверцы вышли два человека в военной форме другого типа. Тот, что постарше, протянул моим сопровождающим какую-то бумагу — скорее всего, расписку в получении арестованного, то есть меня, — и жестом приказал мне вылезти из машины. А затем кивнул в сторону боковой дверцы и отрывисто приказал:

— Girmek, girmek!

Все тюрьмы на свете пахнут одинаково — дезинфекцией, мочой, потом, кожей, — и эта не была исключением. Меня провели вверх по деревянной лестнице к стальной решетке, которую при виде нас тут же изнутри открыл охранник, держащий в руке связку со множеством самых различных ключей. Причем некоторые из них были похожи, скорее, на воровские отмычки. Справа за решеткой находилось что-то вроде приемной, в дальнем конце которой виднелись двери в две крошечные комнатки — как подсказывал мне мой личный опыт, для предварительного осмотра, — а в самом центре за столом сидел человек в форме. Охранник подтолкнул меня вперед и выкрикнул какой-то приказ. Я по-французски ответил, что ничего не понимаю. Тогда человек за столом произнес:

— Videz les poches.[2]

Поскольку все документы и ключи у меня отобрали еще при входе в тюрьму, то в карманах оставались только мои деньги, часы, пачка сигарет и спички. Человек за столом вернул мне часы и сигареты, а деньги и спички вложил в большой коричневый пакет. Затем в приемной неизвестно откуда появился еще один человек, в неряшливом белом плаще, и, не говоря ни слова, прошел в одну из крошечных комнаток. В руках у него была тоненькая желтая папка. Через минуту-другую оттуда послышался его громкий приказ, и меня втолкнули к нему.

Там был небольшой столик, стул и накрытое картонкой ведро. В одном из углов — умывальник, а на стене — белый металлический шкафчик. У столика какой-то человек в белом халате неторопливо возился с чернильной пластинкой. Очень похожей на те, которые обычно используют для снятия отпечатков пальцев. Он бросил на меня быстрый взгляд и приказал по-французски:

— Раздевайтесь.

Все тюремщики похожи друг на друга как две капли воды. Когда я снял с себя всю одежду и остался в чем мать родила, он сначала тщательно осмотрел мою одежду снаружи и изнутри, затем, посветив узеньким портативным фонариком-карандашиком, заглянул мне в рот и уши и, наконец, достав из шкафчика на стене резиновую перчатку и баночку с вазелином, прощупал мой задний проход (эта унизительная процедура, должен признаться, всегда вызывала у меня особое отвращение) и в завершение всего снял отпечатки моих пальцев. Проделал он все это молча и деловито. А потом даже дал мне кусочек туалетной бумаги, чтобы я мог вытереть руки, прежде чем мне прикажут одеться и пройти в соседнюю каморку… Там в самом центре на штативе стоял квадратный фотоаппарат с фотовспышкой, а на стенах висели мощные осветительные лампы. После того как меня сфотографировали во всех требуемых ракурсах, я в сопровождении двух тюремных охранников прошел по каким-то длинным извилистым проходам до зеленой деревянной двери с крупной надписью белого цвета: «ISTIFHAM». А вот это турецкое слово мне было достаточно хорошо известно, оно означает «Комната для допросов».

В комнатке — размером приблизительно всего в семь или восемь квадратных метров — имелось только одно небольшое зарешеченное окошко в самом верху стены; солнце уже садилось, и здесь, внутри, было практически темно. Один из охранников вошел вслед за мной и сразу же зажег верхний свет, в то время как второй закрыл дверь и запер ее на ключ снаружи. Тот, который должен был оставаться со мной, сел на лавку, стоящую у стены, и громко, протяжно, будто завывая, зевнул.

Так, ну и что тут у нас имеется? Умывальная без дверей, привинченный болтами к полу крепкий стол, пять-шесть стульев, на стене телефон и черно-белая литография президента Кемаля Ататюрка в простенькой деревянной рамке, на полу изношенный коричневый линолеум…

Я вытащил из кармана любезно оставленные мне сигареты, предложил одну моему конвоиру. Он только отрицательно покачал головой, но при этом бросил на меня такой презрительный взгляд, будто ему предлагали жалкую, совершенно недостойную его взятку. Я молча пожал плечами и, сунув сигарету в рот, жестом попросил у него огня. Теперь даже не глядя на меня, он снова покачал головой, и мне не оставалось ничего иного, кроме как вынуть сигарету изо рта, положить ее обратно в пачку и сесть за стол. Очевидно, сюда вот-вот войдет следователь из Второго отдела и начнет меня допрашивать. Мне надо было срочно придумать, что ему сказать, как разумно объяснить все, что со мной произошло. Чтобы он мне поверил!

Любой допрос — это прежде всего нелегкое испытание, которое никогда нельзя рассматривать просто как вопрос — ответ, вопрос — ответ… Например, помню, как однажды вечером, совсем незадолго до своей смерти, отец пытался объяснить эту простую вроде бы истину маме: «Если ты в чем-то провинился, то говорить своему командиру правду, и только чистую правду не стоит. Ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал он ей тогда. — К ней надо обязательно добавлять что-то еще, что-то необычное или иногда даже совсем забавное. Если ты вернулся в казармы через полчаса после отбоя только потому, что, скажем, увлекся пивом или чем-нибудь еще и опоздал на последний автобус, то честное признание тебе не поможет. В любом случае получишь свои положенные семь суток гауптвахты как миленький, только и всего. Но если же тебе удастся вкрапить в свое оправдание что-нибудь такое, от чего командир хотя бы разок усмехнется, тогда совсем другое дело, тогда есть шанс отделаться всего лишь устным выговором». Отец также частенько рассказывал маме об одном капрале в его бывшем полку, который умел придумывать такие классные приколы, что многие солдаты и младшие офицеры охотно покупали их у него всего по полкроны за штуку. Назывались эти приколы — «Видите ли, сэр…». Однажды, опоздав на вечернюю поверку, мой отец тоже купил себе один такой «Видите ли, сэр…». И вот как все это выглядело, когда ему пришлось объясняться со своим командиром:

«Видите ли, сэр, вчера, когда я возвращался в казармы по Кантонской дороге, причем с вполне достаточным запасом времени, чтобы быть здесь задолго до вечерней поверки, то недалеко от хорошо известного вам торгового центра, что на перекрестке Орднанс-авеню, вдруг услышал громкий женский вопль. — Пауза. — Сэр, я тут же, конечно, остановился, прислушался и услышал, что громкий вопль повторился. Но на этот раз вместе с другими криками. Поскольку они исходили из магазина торгового центра, я, как военный человек, как настоящий сержант, как, в конце концов, настоящий британец, тут же пошел туда, чтобы выяснить, в чем там дело. — Еще одна пауза, на этот раз для большего эффекта более длинная. — Так вот, сэр, оказалось, что там один из этих черножо… прошу прощения, сэр… один из местных жителей приставал к белой женщине прямо при входе в магазин. К белой женщине, сэр! Самой настоящей леди, сэр! — Очередная пауза, чтобы сказанное как следует улеглось у „сэра“ в голове. — Увидев меня, сэр, она стала звать меня на помощь, кричала, что просто шла домой, когда этот хре… прошу прощения, сэр… этот чертов туземец стал к ней приставать, распустил руки — в общем, хотел… ну, сами понимаете, сэр. Я конечно же тут же категорически потребовал, чтобы он немедленно прекратил все это и убирался восвояси. Однако, вместо того чтобы последовать моему доброму совету, этот черножо… прошу прощения, сэр… местный житель начал обзывать меня и, вы не поверите, сэр, весь наш полк разными оскорбительными словами, причем сопровождая их грязными местными ругательствами. — Глубокий вдох. — Понимаете, сэр, чтобы не доставить леди лишних неприятностей, я конечно же нашел в себе силы сдержать мой законный гнев. Но этот туземец, похоже, был или сильно пьян, или здорово нанюхался кокаина. Ему хватило ума не вступать со мной в драку, но когда я повел леди к выходу из торгового центра, то сразу же заметил, что он неотступно следует за нами. Значит, как я понял, решил, несмотря ни на что, дождаться удобного момента и снова напасть на нее. На белую леди, сэр! Ей тоже это стало ясно, она очень испугалась, сэр, и принялась, чуть ли не рыдая, умолять меня проводить ее до дома ее мамы. Конечно же я понимал: если пойду эту леди провожать, то обязательно опоздаю на вечернюю поверку, сэр, но ведь если не пойду, а с ней, упаси господь, случится что-нибудь ужасное, то я не прощу себя до последнего дня моей жизни! — Здесь надо встать по стойке „смирно“ и устремить немигающий взгляд прямо на стену поверх головы командира. — Других оправданий у меня не имеется, сэр. Я виноват, сэр, и готов понести заслуженное наказание!»

После такого «Видите ли, сэр…» командиру не осталось ничего иного, кроме как неуверенно произнести: «Естественно, вы виноваты. Только постарайтесь больше не допускать такого… Никогда и ни при каких обстоятельствах, сержант!» Тем самым обвинение автоматически было снято, и жизнь продолжилась, как будто ничего особенного не случилось.

Вся проблема заключалась в том, что если в армии командиры обычно предпочитают трактовать любое сомнение в пользу провинившегося (если, конечно, это не случается слишком уж часто), даже когда прекрасно понимают, что на самом деле подчиненный все это выдумал, то с полицией такие номера, как правило, не проходят. Полицейские тут же начинают проверять и перепроверять даже, казалось бы, самые малозначительные факты, опрашивать свидетелей, искать физические и виртуальные улики, с тем чтобы никаких сомнений вообще не осталось. Во всяком случае, немедленно засыпали бы отца вопросами: «Как звали эту женщину? Опишите ее как можно подробнее. Где конкретно расположен тот самый дом, до которого вы ее проводили? Была ли там ее мать? Вы ее видели? Собственными глазами? Что на ней было надето? От торгового центра до дома этой женщины не более двадцати двух минут спокойного хода, а оттуда около тридцати минут до казарм. То есть на весь путь у вас должно было уйти всего пятьдесят две минуты. Вы же опоздали на два с лишним часа. Как вы можете объяснить это? Где вы провели оставшийся час и восемь минут? У нас есть свидетель, который утверждает, что видел вас в…» Ну и так далее, и тому подобное… Истории типа «Видите ли, сэр…» здесь даже лучше не пробовать. Особенно если в силу тех или иных причин приходится иметь дело с людьми из разведки или, что еще хуже, из контрразведки, сиречь государственной безопасности, поскольку в девяти и девяти десятых случая из десяти им нет нужды доказывать чью-либо вину, чтобы направить дело в суд. Практически с гарантированным обвинительным заключением. Ведь, по сути, они сами и есть суд — и судья, и присяжные заседатели, и прокурор в одном лице.

И хотя про Второй отдел, о котором говорил комендант поста, мне ничего не было известно, догадаться о том, что это такое, оказалось совсем не трудно. Турки всегда любили заимствовать у французов великое множество самых различных слов и выражений, поэтому их Ikinci Buro звучало для меня практически совсем как турецкий вариант французского Deuxième Bureau, то есть Второго бюро, чего-то типа советского Смерша. И, к моему глубочайшему сожалению, я оказался абсолютно прав.

Думаю, если бы меня попросили выделить одну специфическую группу людей, один тип, одну категорию как наиболее подозрительную, никому и ничему не верящую, мелочную, бесчеловечную, садистскую, подлую шайку подонков, я без малейших колебаний сказал бы: «Это те, кто служат в контрразведке»… Их никогда не устроит только одна история. Особенно если она, ну, скажем, не совсем правдива. Впрочем, даже если она целиком и полностью честная, они все равно не поверят. Так что, если уж вы попали в их цепкие лапы, вам нужно иметь, как минимум, несколько вариантов этих историй: чтобы, как только они отметут первый, вы могли бы тут же предложить им второй, а потом третий… И так до тех пор, пока они не подумают, что двигаются в правильном направлении, и не будут применять к вам «меры физического воздействия», терпеливо ожидая, когда вы расскажете им то, чего они от вас, собственно, и ждут.

Мое положение в Эдирне было безнадежным с самого начала. Знай я о том, что было спрятано в машине, до того, как комендант поста начал допрашивать меня, про Харпера он не услышал бы ни слова. Я либо постарался бы прикинуться полным дурачком, либо сначала просто отказался бы отвечать на его вопросы. Зато потом, когда меня заставили бы «расколоться», у меня появился бы шанс, что они поверят хоть чему-нибудь из сказанного мною. К сожалению, я сразу же рассказал ему чистую правду, которая внешне выглядела так, будто я считал их всех недоумками. Полагаю, вы теперь вполне можете себе представить, как я себя чувствовал, ожидая моего первого допроса в тюрьме. Да, ничего хорошего меня не ждет, это уж точно…

Солнце, похоже, уже зашло, поскольку за окошком, когда я на него взглянул, все уже почернело. Вокруг было до странности тихо — до нас не доносилось ни одного звука из тюрьмы. Наверное, так было специально задумано. Чтобы из камеры для допросов до остальных тоже не доносились вопли и истошные крики жертв, когда их пытали. Жестоко пытали, как и положено в Турции. Другого здесь просто не признают. Попался — получай! Часа через два в коридоре послышались чьи-то тяжелые шаги, дверь в камеру открылась, и к нам, держа в руках миску супа и ломоть черного хлеба, зашел новый тюремщик. Он поставил еду на стол, приятельски кивнул своему коллеге, который тут же встал, вышел из камеры и закрыл за собой дверь. Его место на лавке занял тот, кто принес мне суп с хлебом.

Ложки в миске почему-то не было, поэтому, чтобы попробовать суп, мне пришлось макнуть в него хлеб. Он оказался чуть теплым и полным сгустков отвратительного жира. С моим желудком я не смог бы его не только есть, но даже и нюхать! Один запах этого, с позволения сказать, «супа» вызвал у меня острое желание стошнить…

Я повернулся к охраннику и на ломаном турецком несколько раз подряд спросил:

— Пить? Пить? Пить?..

Тот все-таки понял и молча кивнул в сторону умывальника. Значит, придется пить прямо из-под крана? Ну уж нет, только дизентерии мне не хватало! Я заставил себя съесть весь кусок хлеба, а вместо воды снова вытащил пачку сигарет, смутно надеясь, что хоть у этого охранника окажутся спички. Но он тоже отрицательно покачал головой. Я глазами показал ему на пластмассовую пепельницу на столе, как бы напоминая, что курить здесь, очевидно, не запрещено. Мой молчаливый страж только пожал плечами. «Великий немой», да и только…

Незадолго до девяти над зданием тюрьмы пролетел небольшой двухмоторный самолет и тут же начал делать круги, как бы выискивая удобное место для посадки. Шум его моторов, похоже, пробудил моего безмолвного охранника от сна с открытыми глазами. Он встрепенулся, автоматическим движением руки провел по мундиру, будто проверяя, застегнуты ли на нем все пуговицы…

Не столько желая узнать, зачем прилетел этот самолет, сколько для того, чтобы нарушить это становившееся невыносимым молчание, я спросил:

— Послушайте, здесь, в Эдирне, есть достаточно большой аэропорт?

Поскольку я говорил по-французски, он, естественно, ничего не понял. Хуже того — похоже, понял совсем не так, поскольку коротко ответил по-турецки:

— Askeri ucak!

На этом наша «беседа» закончилась, но я заметил, что он начал все время поглядывать на свои наручные часы. Может, нетерпеливо ждал своей почему-то задерживающейся смены?

Где-то минут через двадцать снаружи послышался отдаленный стук закрывшейся двери автомашины. Мой страж тут же вскочил с лавки и, заметив мой удивленный взгляд, яростно… нет, не рявкнул, а почему-то прошипел:

— Hazirol!.. Debout! Debout!..[3]

Ничего не понимая, я, тем не менее, тоже встал. Теперь в коридоре уже отчетливо слышались шаги и голоса. Затем прозвучал скрежет замка, и дверь камеры со скрипом открылась.

Сначала ничего почему-то не происходило — только в коридоре кто-то, кого я не видел, продолжал говорить какие-то слова. Голос, резкий и властный, явно отдавал какое-то приказание, а другой принимал его без малейших возражений. Только с готовностью повторял:

— Evet, evet, efendim, derhal.

Затем снаружи наступило молчание, и через секунду тот, кто, по всей видимости, отдавал приказы, наконец вошел к нам в камеру.

На вид ему было лет тридцать пять — тридцать шесть, может, чуть меньше. Высокий, довольно худой, высокие скулы, серые глаза, коротко подстриженные темные волосы… Если не считать его тонких, змеиных губ, то по-своему даже красивый. На нем был темный костюм, выглядевший так, будто его шил известный римский портной, и темно-серый шелковый галстук. Будто он только что вернулся с дипломатического раута. Что, насколько мне было известно, вполне могло именно так и быть. В правой руке он держал большой коричневый пакет.

— Я майор Туфан, заместитель начальника Второго отдела, — коротко кивнув мне, ровным тоном произнес он.

— Добрый вечер, сэр.

Он остановил свой взгляд на охраннике, который смотрел на него, выпучив глаза, и внезапно громко и резко рявкнул:

— Defol!

Охранник чуть не упал, торопливо выходя из камеры. Как только за ним закрылась дверь, майор в штатском подвинул стул поближе к столу и жестом приказал мне сесть на мое старое место:

— Садитесь, Симпсон. Кажется, вы свободно говорите по-французски, но ничего не понимаете по-турецки, так ведь?

— Да, сэр.

— Хорошо, тогда будем с вами беседовать не по-английски, а по-французски. Так, думаю, нам будет намного легче. Во всяком случае, мне. Не возражаете?

Я тут же ответил по-французски:

— Как вам будет угодно, сэр.

Он вынул из кармана пачку сигарет и коробок спичек и швырнул их на стол передо мной:

— Можете курить.

— Благодарю вас, сэр.

Я, конечно, был искренне рад этой маленькой уступке, хотя не могу сказать, что она меня так уж приободрила. Когда в таких местах тебе предлагают сигарету, обычно это является всего лишь первым шагом в одной из их излюбленных игр типа «посмотрим, сможем ли мы договориться», игр, в которых тебе в общем-то предлагают веревку, чтобы ты сам смог на ней повеситься… Но поскольку иного выхода, кроме как принять эту игру, у меня просто не было, я прикурил сигарету и стал терпеливо ждать его следующего шага.

Но майор почему-то совсем не спешил этот шаг делать. Неторопливо открыл пакет, достал оттуда папку с бумагами, раскрыл ее, стал рассортировывать их, будто пытаясь привести в порядок.

Тут в дверь кто-то постучал, но майор не обратил на это ни малейшего внимания. Тем не менее через некоторое время дверь тихо открылась и в камеру вошел охранник, неся в руках небольшой турецкий подносик с бутылкой ракии и двумя бокалами. Туфан жестом приказал ему поставить все на стол и тут заметил мою миску супа.

— Может, хотите еще?

— Нет, благодарю вас, сэр.

Он сказал несколько слов по-турецки охраннику, тот немедленно схватил со стола миску, стремительно выскочил из камеры и снова закрыл за собой дверь.

Майор Туфан неторопливо положил открытую папку на колени и так же неторопливо налил себе в бокал немного ракии.

— Перелет сюда из Стамбула оказался не таким уж гладким, — отпив глоток с таким видом, будто глотает противную пилюлю, заметил он. — На короткие расстояния у нас все еще летают самолеты с поршневыми моторами. — Он слегка подвинул бутылку поближе ко мне. — Вам тоже лучше бы выпить, Симпсон. Кто знает, вдруг поможет?

— И также сделает более разговорчивым, так сэр?

Туфан поднял на меня серые глаза и холодно заметил:

— Надеюсь, нет, Симпсон. У меня нет ни малейшего желания тратить мое драгоценное время на бесцельные разговоры. Так что рекомендую выпить, и давайте приступим к делу. — Он с треском захлопнул папку. — Итак, прежде всего давайте посмотрим, в каком положении вы оказались. Ну, во-первых, обвинения, выдвинутые против вас, грозят вам по крайней мере двадцатью годами тюремного заключения. Более того, в зависимости от степени вашей вовлеченности в политические аспекты данного дела мы, возможно, даже будем настаивать на вынесении вам смертного приговора.

— Но, господин майор, я имею ко всему этому лишь косвенное отношение, уверяю вас. Я не более чем жертва сложившихся обстоятельств… причем совершенно невинная жертва.

Конечно же можно было попробовать убедить себя, что он просто-напросто блефует, но особой уверенности в этом у меня не было. Снова эта чертова фраза — «политические аспекты». Мне уже не раз доводилось читать о казнях за так называемые политические преступления. Включая даже бывших членов правительства. Теперь я уже жалел, что отказался от предложенного мне бокальчика ракии. Сейчас у меня заметно дрожали руки, и, протяни я их к бутылке, он сразу это заметил бы.

Впрочем, похоже, ему не было нужды видеть это — он прекрасно понимал, что именно со мной происходит, и хотел, чтобы я тоже об этом знал. О том, что он тоже знает… Майор взял со стола бутылку, налил в бокал ракии и пододвинул ко мне.

— Впрочем, о степени вашей вовлеченности мы поговорим чуть позже, через минуту-другую, — сухо произнес он. — Сначала давайте обсудим вопрос о вашем паспорте.

— А что тут обсуждать, господин майор? Он просрочен, я этого не отрицал тогда и не собираюсь отрицать сейчас. Но знаете, если бы комендант вашего поста строго следовал букве закона, он немедленно отправил бы меня на греческую сторону границы…

Туфан нетерпеливо пожал плечами:

— Слушайте, давайте сразу же расставим все по своим местам. Чтобы больше никогда к этому не возвращаться. Вы уже совершили серьезнейшее уголовное преступление на турецкой территории. И что, надеетесь избежать естественных последствий только потому, что ваши документы не совсем в порядке? Хотя кому, как не вам, знать, что ваш паспорт просрочен отнюдь не по причинам чьего-то недосмотра или вашей легкомысленной невнимательности. Нет, просто египетское правительство отказалось возобновить его действие, только и всего. Более того, не далее чем два года тому назад они официально аннулировали ваше гражданство на основании того, что в свое время вы сделали несколько ложных заявлений в своих документах для натурализации. — Он бросил беглый взгляд на бумаги в папке. — В частности, вы заявили, что вас никогда не судили за какие-либо уголовные преступления и не осуждали на тюремные сроки. И то и другое было откровенной ложью.

Боже мой, какое же нечестное передергивание вполне очевидных фактов! Такую информацию им могли дать лишь сами египтяне. Мне оставалось только пожать плечами.

— Против этого решения я все это время протестовал и твердо намерен протестовать и дальше…

— Равно как и продолжать пользоваться паспортом, на который утратили все законные права и который не сдали, как положено, в консульство?

— Да, но мое дело, сэр, все еще находится в процессе производства! Окончательного-то решения еще нет! Более того, я уже официально обратился с просьбой о восстановлении моего британского гражданства, на которое, как законный сын британского военного офицера, имею полное право. Собственно говоря, я на самом деле британец!

— Насколько мне известно, британцы придерживаются совершенно иной точки зрения. После всего того, что случилось, думаю, вам их совершенно не в чем обвинять.

— К вашему сведению, сэр, в соответствии с положениями британского Закона о национальной принадлежности от 1948 года я считаюсь британцем до тех пор, пока сам официально и недвусмысленно не откажусь от этого. Чего лично я никогда не делал и, уверяю вас, никогда не сделаю.

— Общие рассуждения в данном случае не имеют никакого значения. Сейчас мы говорим о вашем конкретном деле и о степени вашей вовлеченности во вполне конкретное уголовное преступление. Кроме того, на него не может оказывать влияния тот факт, что вы иностранец. За вас не может вступиться ни консул, ни даже сам посол вашей страны. Которых у вас, кстати, просто нет. Вы ведь гражданин мира, а не какого-либо отдельно взятого государства. И единственный, кто может вам хоть как-то помочь, — это мой непосредственный начальник. Директор Бюро. — Он сделал красноречивую паузу. — Но его еще надо будет постараться уговорить… Вы меня понимаете?

— Да, конечно же понимаю, но денег у меня нет.

Лично мне такой ответ показался абсолютно здравым и разумным, однако у него он почему-то вызвал сильнейшее раздражение: глаза вдруг резко сузились до щелочек, и какой-то момент мне казалось, майор вот-вот запустит мне в лицо своим бокалом с недопитой ракией. Но нет, на этот раз вроде бы обошлось. Он глубоко вздохнул и, чуть помолчав — видимо, стараясь успокоиться, — сказал:

— Послушайте, вам ведь уже за пятьдесят, а вы, судя по всему, так ничему и не научились. До сих пор судите людей по своим абсурдным меркам. Неужели вы искренне верите в то, что меня и моего начальника можно купить? Или, если такое, допустим, возможно, что у вас хватит сил и средств это сделать?

У меня на кончике языка конечно же вертелся простой ответ, что это зависело бы от запрашиваемой им или ими цены, но, раз уж он занял такую позицию, с ним лучше не спорить. Тем более возражать! Особенно в столь чувствительной для всех начальников области…

Майор закурил сигарету, а я, воспользовавшись естественной паузой, позволил себе отпить из моего бокала немного ракии.

— Ладно, проехали, — видимо окончательно успокоившись, деловито продолжил Туфан. — Надеюсь, теперь вы несколько лучше понимаете ваше положение. Или, точнее говоря, отсутствие какого-либо положения. Итак, вернемся к истории, которую вы поведали коменданту таможенного поста до своего ареста.

— Сэр, каждое слово, сказанное мной вашему коменданту, чистейшая правда.

Он снова открыл папку:

— Вообще-то все сказанное вами представляется в высшей степени сомнительным. Ну что ж, давайте посмотрим… Итак, вы заявили, что некий американец по имени Вальтер К. Харпер попросил вас за определенную плату — точнее, за сто американских долларов — перегнать автомашину марки «Линкольн», принадлежащую некоей фрейлейн Липп, из Афин в Стамбул. Вы согласились, так ведь?

— Да, так.

— Причем согласились даже несмотря на то, что ваш паспорт был, мягко говоря, не совсем в порядке?

— Сэр, тогда мне даже в голову не пришло, что он давно просрочен. Ведь последний раз я пользовался им несколько месяцев тому назад. А дело было крайне срочным. Все пришлось делать буквально за несколько часов. У меня едва хватило времени упаковать дорожную сумку. К тому же все прекрасно знают — поездки с просроченными паспортами далеко не такая уж редкость. Спросите любого в международном аэропорту, и они охотно вам подтвердят это. Вот почему паспорта у пассажиров всегда проверяют еще при взвешивании багажа. Чтобы избежать возможных проблем или даже осложнений там, уже на другой стороне границы. А в случае со мной на греческой стороне паспорт практически никто и не проверял. Просто мельком на него взглянули, и все. Зачем? Я же выезжал из страны. И значит, их уже совершенно не интересовал.

Внимательно меня выслушав, Туфан чуть подумал, затем кивнул:

— Да, такое конечно же вполне возможно, и к тому же у вас имелась достаточно весомая причина не думать о просроченной дате в вашем паспорте. Египтяне в любом случае не собирались его продлять. Таким образом, данное объяснение, по-моему, в общем-то приемлемо. Что ж, хорошо, тогда пойдем дальше. — Он снова опустил глаза в раскрытую папку. — Вы сказали коменданту, что подозреваете этого Вальтера Харпера в нелегальной перевозке наркотиков, так?

— Да, так.

— Настолько, что даже попробовали проверить всю машину после того, как выехали из Афин?

— Да, настолько.

— И тем не менее, все-таки решили продолжить поездку…

— Да, поскольку мне за нее обещали сто, целых сто американских долларов.

— Это была единственная причина?

— Да, единственная.

Он покачал головой:

— Нет, так у нас дело не пойдет.

— Но, сэр, я говорю вам чистую правду!

Майор вынул из папки какую-то бумажку.

— История вашей жизни отнюдь не внушает большого доверия.

— Испортить человеку репутацию легче легкого, сэр.

— Да нет, скорее всего, вы сами ее заслужили. Собственно, наше досье на вас началось еще в пятьдесят седьмом. Тогда вас несколько раз задерживали за различные мелкие прегрешения, но оштрафовали только за одно. Остальные полиции доказать не удалось.

— Все эти задержания были надуманными с самого начала.

Не обратив на мою ремарку ни малейшего внимания, Туфан тем же самым тоном продолжил:

— И тем не менее, на всякий случай мы запросили Интерпол, и что бы вы подумали? К нашему глубочайшему удивлению, материалов на вас там оказалось более чем достаточно. Например, им известно, что в свое время вы занимались ресторанным бизнесом…

— Да, у моей мамы был собственный ресторан в Каире. Это что, преступление?

— Владение — нет, а мошенничество — да. Ваша мама владела этим рестораном только частично. Но когда она умерла, вы продали его, уверив покупателя в том, что владеете им полностью. Хотя имелось еще два законных акционера. Тот покупатель обвинил вас в мошенничестве и подал на вас в суд, но, после того как полиция позволила вам переоформить сделку должным образом, он с готовностью забрал свое заявление обратно.

— Но тогда о существовании этих двух законных акционеров я даже и не подозревал, сэр. Моя мама никогда, ни разу не говорила мне, что продала часть своих акций…

И это было чистейшей правдой. Да, действительно, вина за все последующие неприятности и проблемы лежала целиком и полностью на маме, и только на маме! Да простит ее Господь…

— Далее, — невозмутимо продолжал майор Туфан. — В 1931 году вы купили партнерскую долю в небольшом издательском бизнесе в Каире. С внешней стороны он вроде бы занимался распространением иностранных журналов и различных периодических изданий, но на самом же деле настоящим делом этого, с позволения сказать, «бизнеса» было производство порнографии, которая затем активно распространялась на испано- и англоговорящих рынках. Вот это и было в то время вашим самым настоящим бизнесом.

— Нет, нет, сэр, все это было совсем не так…

— Данная информация поступила к нам от Скотленд-Ярда через Интерпол в пятьдесят четвертом в ответ на наш запрос, связанный с криминальным расследованием, проводимым нью-йоркской полицией. Из чего, естественно, следует, что Скотленд-Ярд следил за вашей, с позволения сказать, деловой активностью далеко не первый год.

Поскольку выражать возмущение или проявлять признаки гнева в моем положении было бы по меньшей мере глупо, я сдержанно, но с достоинством заметил:

— Знаете, сэр, я долгие годы публиковал, а иногда и писал весьма серьезные материалы для целого ряда журналов литературного плана. Иногда мои труды, возможно, были несколько смелыми, даже вызывающими, в силу чего нередко запрещались различными цензорскими властями. Но позвольте вам напомнить, сэр, что романы «Улисс» и «Любовник леди Чаттерлей», которые в свое время запрещались теми же самыми властями как порнографические или непристойные, сейчас считаются высококлассными художественными произведениями искусства и свободно продаются в любом книжном магазине.

Майор, в очередной раз проигнорировав мое, казалось бы, совершенно справедливое высказывание, снова углубился в папку с моим досье.

— Далее. В январе пятьдесят пятого вас арестовали в Лондоне за попытку продать партию различных порнографических и непристойных изданий, среди которых, в частности, была книга под названием «Только для мужчин» и периодический журнал «Магия очарования». И то и другое было издано вашей египетской компанией. Тогда вас обвинили только в незаконном провозе и распространении этой мерзопакостной продукции. Причем во время суда вы даже не упоминали об их литературных достоинствах, а вместо этого признали себя виновным. За что и были приговорены к двенадцати месяцам тюремного заключения.

— Тот суд был не более чем пародией на правосудие.

— Тогда почему вы признали себя виновным?

— Потому что так посоветовал мне мой адвокат!

Хотя если уж начистоту, то на самом деле меня в эту ловушку заманил не кто иной, как сам полицейский следователь, ведущий мое дело. Пообещал, сволочь, что если я признаю вину, то отделаюсь всего лишь простым штрафом…

Туфан ненадолго задержал на мне задумчивый взгляд, затем захлопнул папку.

— Нет, вы все-таки очень, очень глупый человек, Симпсон. Сначала заявляете: «Я вам говорю правду», а потом, когда я пытаюсь убедиться в этом, тут же начинаете возражать и жаловаться, жаловаться… Меня ведь совершенно не интересует ни то, как вы объясняете свои прошлые грешки, ни иллюзии насчет себя, которые вы по каким-то причинам хотели бы сохранить. Но если вы не можете сказать правду даже там, где ложь вам вроде бы ничего не дает, то как я могу верить вам вообще? Британцы поймали вас с поличным при попытке нелегального ввоза и распространения порнографии, так почему бы вам честно не признать это? Сделай вы это, и тогда, слушая ваши слова о том, что вы ничего не знали о содержимом, спрятанном в той самой машине, я мог бы по крайней мере подумать: «Хоть этот человек и мелкий жулик, но есть отдаленная возможность того, что хоть на этот раз он говорит правду». Сейчас же вы не оставляете мне иного выбора, кроме как считать, что вы все мне врете и что я должен вытаскивать из вас правду каким-то другим образом.

Честно говоря, его слова «каким-то другим образом» заставили меня серьезно задуматься. Ведь всего пять минут тому назад он собственными руками наливал мне в бокал ракии! А теперь, значит, хочет вселить в меня страх и заставить запаниковать. И, к сожалению, поскольку я чувствовал крайнюю усталость, был очень расстроен и страдал от несварения желудка, своего он безусловно добился.

— Но ведь я говорю вам чистую правду, сэр. — Я слышал свой собственный голос, срывающийся и дрожащий, но ничего не мог с этим поделать. — Клянусь Господом Богом, сэр, я говорю вам чистую правду! И мое единственное желание — это сообщить вам все, что в моих силах, вытащить все, так сказать, из тьмы египетской на яркий свет дня…

Он посмотрел на меня в упор. Причем не скрывая своего, похоже, вполне искреннего любопытства. Чем невольно заставил меня густо покраснеть. Ибо до меня только теперь дошло, что я сказал. Ужасно, просто ужасно… Ведь я собственными губами произнес те самые абсурдные слова, которые Харпер заставил меня написать в том самом признании насчет дорожных чеков!

На какую-то долю секунды его губы слегка скривила кислая улыбка.

— Ах да, я почему-то совсем забыл. Странно, странно. Вы же профессиональный журналист. Что ж, тогда давайте попробуем еще раз. Только, пожалуйста, не забывайте: мне совершенно не нужны пламенные речи, оправдания, обвинения кого-нибудь еще… мне нужны только конкретные аргументы и факты, аргументы и факты, договорились?

— Да, конечно же, сэр.

— А вот это уже лучше… Итак, что заставило вас объявиться в Лондоне в пятьдесят пятом? Ведь вы, очевидно, знали, что Скотленд-Ярд все о вас знает и будет только счастлив вас тут же арестовать.

— Ну откуда, скажите, мне было об этом знать? Ведь с тех печальных пор меня много лет в Англии просто не было!

— Понятно. Ну а где вы были во время войны?

— Во время войны? В Каире. Работал на оборонку.

— В каком смысле?

— В прямом — был переводчиком…

— И все-таки зачем вы тогда поехали в Лондон?

Я громко прочистил горло, отпил глоток ракии…

— Отвечайте на мой вопрос!

— Сэр, но ведь именно это я и собираюсь сделать. Понимаете, этот, простите, чертов дистрибьютор нашей продукции внезапно прекратил и делать должные выплаты, и отвечать на все наши запросы. Поэтому мне пришлось срочно отправиться в Англию, чтобы выяснить причины столь необычного поведения человека, с которым мы так долго и без малейших проблем имели дело. Однако его офис оказался почему-то закрытым. Я, естественно, предположил, что он либо умер, либо у него образовались крупные неприятности, либо он попросту занялся каким-нибудь другим бизнесом, и начал искать другого дистрибьютора. Однако человек, которого я в конечном итоге нашел и с которым вроде бы полностью договорился, к сожалению, оказался… оказался детективом из Скотленд-Ярда. Обычно мы пересылали нашу продукцию в Ливерпуль в хлопковых тюках. Судя по всему, таможенники каким-то образом пронюхали об этом, ну и сообщили полиции. В результате чего наш прежний дистрибьютор неожиданно для нас оказался в тюрьме. Полиции неизвестно как удалось не допустить утечки этой информации в прессу, и я попал в ловушку…

— Да, так лучше, так намного лучше, — довольно произнес майор Туфан. — Хотя особых симпатий к британским правоохранительным органам вы, само собой разумеется, с тех пор не испытываете.

Мне, безусловно, следовало бы вспомнить кое-что сказанное им буквально несколько минут назад, но тогда я, к сожалению, был все еще слишком растерян и думал только об обороне.

— В то время мне конечно же было очень обидно, сэр. Очень. Особенно из-за несправедливого приговора. Но позже до меня дошло, что полиция всего лишь выполняет свою работу, что они не принимают законы, а только их исполняют. Поняв это, я стал вести себя как самый образцовый заключенный. Во всяком случае, изо всех сил старался. В результате чего отношение ко мне в тюрьме «Мейдстоун» тоже было, как вы понимаете, соответствующим. А когда меня «досрочно условно» выпускали оттуда, ее начальник даже лично пожал мне руку…

— И вы сразу же вернулись в Египет?

— Нет, не сразу, сэр, но как только окончился испытательный срок, то да, сразу же вернулся в Каир.

— Где вы не без успеха продолжили «закладывать» египетским властям британского бизнесмена по имени Колби Эванс, утверждая, что он секретный британский агент.

Мне будто при всех влепили звонкую пощечину, но на этот раз я все-таки сумел сохранить хладнокровие. Или видимость такового.

— Да, в общем-то да, но… но не сразу, сэр. Это имело место несколько позже, во время Суэцкого кризиса.

— Ну и зачем, интересно, вам это понадобилось?

Ну что тут ответишь? Как мне, скажите, объяснить такому человеку, как майор Туфан из Второго отдела, что я был просто обязан отплатить им за «порку», которой они подвергли меня. Поэтому никакого ответа, естественно, так и не последовало.

— Может, вам хотелось каким-то образом продемонстрировать египетским властям свою категорическую нелюбовь к британцам, или у вас, скажем, были личные счеты с этим человеком, или вы на самом деле убежденный антибританец?

Наверное, и то, и другое, и третье. И хотя особой уверенности в этом у меня, признаться, не было, я, тем не менее, практически не задумываясь, ответил:

— Понимаете, сэр, моя мама была египтянка, моя жена погибла от взрыва британской бомбы во время их нападения на нас, так почему же мне не быть убежденным антибританцем?

Наверное, мой самый лучший ответ за все время пребывания в тюрьме! А главное, он звучал вполне правдиво… Даже более чем правдиво. Пусть даже был не совсем правдивым…

— Вы что, на самом деле верите, что этот человек являлся британским секретным агентом?

— Да, сэр, верю.

— После чего обратились с просьбой о предоставлении вам египетского гражданства, так?

— Да, сэр.

— Вы проживали в Египте вплоть до пятьдесят восьмого. Именно в это время египтяне окончательно решили, что Эванс все-таки не был британским секретным агентом, и освободили его, так ведь?

— Нет, не так! Суд признал его виновным и вынес обвинительный приговор, а освобождение стало всего лишь актом милосердия и, соответственно, последующей амнистии.

— Однако практически одновременно египтяне тем не менее начали расследование, направленное непосредственно против вас. Это так?

— Наверное, да.

— Понятно. — Туфан снова долил немножечко ракии мне в бокал. — Что ж, похоже, мы с вами понемножечку начинаем друг друга понимать, Симпсон. Вы вроде бы догадываетесь, что решение моральных проблем совершенно не входит в мои конкретные задачи, в то время как я, в свою очередь, уже куда лучше вижу ход ваших мыслей в обсуждаемых нами сейчас областях. Что ж, тем лучше для нас обоих… Итак, давайте ненадолго снова вернемся к вашей истории с мистером Харпером и фрейлейн Липп. — Он снова бросил беглый взгляд на бумажку в моем досье. — А знаете, для человека с вашим-то опытом все это выглядит просто невероятным: вы определенно заподозрили, что этот мистер Харпер хочет использовать вас для каких-то противозаконных, но по тем или иным причинам очень выгодных для него целей, и тем не менее согласились на это. Причем всего за какие-то жалкие сто долларов! Пусть даже американских…

— Меня куда больше волновал обратный путь, сэр. Мне казалось, когда он поймет, что я догадался об истинной цели этой поездки, ему придется доплатить мне за риск.

Майор с улыбкой откинулся на спинку стула:

— Но ведь вы, кажется, согласились на сто долларов еще до того, как все это с вами случилось, разве нет? Иначе вам не пришлось бы обыскивать машину, едва выехав из Афин. Суть проблемы, надеюсь, просматриваете?

— Суть-то я, конечно, просматривал, сэр, вот только не видел, как из нее выбираться…

Он неторопливо прикурил очередную сигарету.

— Может, хватит, Симпсон? Ведь всего несколько минут назад вы вроде бы уже начали как бы выбираться из мрака ночи к свету дня. Так почему бы вам этот процесс не продолжить? Не довести его до логического конца? Поскольку либо вся ваша история от начала и до конца сплошная ложь, либо вы утаиваете что-то одно, но очень важное. Тогда неизбежно возникает вполне естественный вопрос — интересно, что именно? Ведь я, сами понимаете, все равно все узнаю. Рано или поздно, но узнаю, уж поверьте. Так что и вам, и мне будет только легче, если вы перестанете юлить вокруг да около и скажете мне все как есть. Прямо сейчас…

Свое поражение я обычно признаю легко и сразу. Поэтому, выпив для храбрости еще немного ракии, я сказал:

— Ладно, будь по-вашему. Все дело в том, что с ним у меня тогда было не больше шансов, чем сейчас с вами. Он просто-напросто заставил меня пойти на это с помощью самого вульгарного шантажа.

— Какого? Чем именно он вас шантажировал?

— Скажите, у вас с Грецией есть договор об экстрадиции?

— Это не имеет никакого значения. Я ведь, как вам, очевидно, прекрасно известно, совсем не из полиции.

Так мне все-таки пришлось рассказать ему об этих чертовых дорожных чеках.

Внимательно, ни разу даже не перебив, он меня выслушал и молча кивнул. Затем встал, подошел к двери, которая почти сразу же после его стука открылась, и отдал несколько отрывистых приказаний.

Я был абсолютно уверен, что допрос закончен, что со мной все ясно и что теперь он отдает приказание охранникам увести меня в тюремную камеру, поэтому быстро допил свою ракию и торопливо сунул спички в карман — а вдруг мне повезет и их не отберут?

Впрочем, тут я, оказывается, тоже ошибся. Закончив говорить, майор Туфан закрыл дверь и… вернулся.

— Не волнуйтесь, я всего лишь приказал принести нам что-нибудь более съедобное, — пояснил он и, не остановившись у стола, прошел прямо к телефону, висящему на стене.

Я прикурил сигарету и незаметно положил спички на стол. По-моему, майор ничего не заметил. Он требовал немедленно соединить его с каким-то номером в Стамбуле. Затем повесил трубку, вернулся к столу и сел на стул.

— Ну а теперь, Симпсон, расскажите мне все, что помните об этом вашем мистере Вальтере Харпере. Причем как можно подробнее.

Я начал было снова все пересказывать с самого начала, но теперь его, судя по всему, интересовала не только и не столько суть, сколько подробности и детали.

— Итак, вы утверждаете, что он говорил как немец, проживший в Америке минимум несколько лет. Скажите, а когда конкретно вы пришли к такому выводу? После того как услышали, что он говорит по-немецки с тем человеком в гараже?

— Нет, сэр. Тот разговор лишь подтвердил мои подозрения.

— Скажите, если бы вы вдруг услышали, как я совершенно свободно говорю по-немецки, то могли бы с уверенностью утверждать, что это мой родной язык?

— Нет, сэр, конечно, не мог бы.

— Ладно. Тогда попробуем вот что: вы, случайно, не помните, как, например, он произносил по-английски… ну, скажем, слово «позже»?.. Помните? Отлично. Тогда попробуйте воспроизвести это.

Что я честно и попробовал сделать. Внимательно выслушав мои потуги изобразить все как можно натуральнее, он, к моему глубочайшему удивлению, сказал буквально следующее:

— А знаете, немецкий согласный звук «з» несколько ближе к переднему ряду, чем вы только что произнесли, но зато турецкий, правда только перед определенными гласными, звучит почти совсем как английский. Таким образом, если бы вам сказали, что у этого человека турецкое происхождение, вы могли бы усомниться в этом?

— Вообще-то нет. Если бы, конечно, кто-нибудь это подтвердил. Но ведь Харпер совсем не турецкое имя!

— Наверное. Но с чего бы это оно вдруг стало немецким?

— Ну а если это всего-навсего исторически англизированный вариант немецкого «Хиппер»?

— Или, скажем, несколько англизированный вариант Харбака? — Туфан равнодушно пожал плечами. — Вообще-то это может быть чем угодно. Скорее всего, так оно и есть. Хотя лично меня в данном случае интересует только одно: может ли этот человек быть турком?

— Из-за недавно упомянутых вами политических аспектов?

— Безусловно. Гранаты со слезоточивым газом, боевые гранаты, дымовые шашки, шесть пистолетов, шесть полных боекомплектов патронов к ним… Да с таким вооружением группа из шести решительно настроенных и профессионально подготовленных человек может очень много добиться, это уж точно! А у нас здесь еще немало тех, кто поддерживает старый режим. Кому совсем не нравится твердая рука нашей армии. И они никуда не делись, просто затаились и ждут…

От каких-либо комментариев на этот счет я, само собой разумеется, воздержался, так как и сам был далеко не в восторге от этой, как он сам сказал, «твердой руки армии». А майор Второго отдела Туфан как ни в чем не бывало продолжил:

— Но и мы, естественно, не сидим сложа руки. Внимательнейшим образом их всех отслеживаем. Кроме всего прочего, пожелай они что-нибудь сделать, им без внешней поддержки не обойтись… Кстати, вы, кажется, говорили, у него в бумажнике были и швейцарские франки, и западногерманские марки, и американские доллары, так ведь?

— Совершенно верно, сэр.

— Не исключено также и следующее: то, с чем мы сейчас имеем дело, всего лишь небольшой кусочек намного большего плана. Если это так, значит, за всем этим стоят по-настоящему большие деньги. Очень большие деньги, Симпсон! Ведь не зря же этот ваш мистер Харпер не пожалел ни средств, ни усилий! Причем для чего? Неужели только для того, чтобы переправить эту, пусть даже и достаточно солидную партию оружия? Вряд ли, вряд ли, это уж точно. Вполне возможно…

Резкий звонок телефона на стене прервал его плавную речь. Он встал со стула, подошел к стене, снял трубку. Оказывается, его наконец-то соединили со Стамбулом. Из того, что он говорил, я понимал приблизительно одно слово из десяти, не больше. Но и этого хватило, чтобы сообразить: майор Туфан говорил со своим шефом обо мне. Хотя об этом можно было бы без особого труда догадаться, даже не понимая ни одного слова, поскольку мое имя произносилось им по крайней мере через каждые несколько фраз. После чего он в основном слушал, изредка вставляя коротенькие слова «да, конечно, понятно, само собой разумеется, ясно» или что-то вроде этого. Иногда до меня также доносились смутные отзвуки голоса на другом конце провода. Когда они произносились почему-то более громким голосом. Наконец разговор закончился. Туфан повесил трубку и повернулся ко мне.

— Плохие для вас новости, Симпсон, — медленно протянул он. — Похоже, мой начальник совсем не расположен помогать вам. Никаким из доступных нам способов. Считает выдвинутые против вас обвинения слишком серьезными, чтобы даже думать об этом.

— Очень жаль.

А что еще можно было сказать в такой ситуации? Да ничего, кроме этого. Я торопливо выпил еще ракии, чтобы хоть как-то успокоить мой уже начинающий бунтовать желудок.

— С его точки зрения, вы не очень-то стремитесь нам помочь, а переубедить мне его так и не удалось.

— Я сказал вам все, что знаю.

— Значит, этого недостаточно. Послушайте, Симпсон, неужели вам до сих пор не ясно, что нам надо как можно больше знать об этом вашем Харпере. Кто такие его соратники и контакты? Кто такая эта фрейлейн Липп? Куда и кому именно это оружие направлялось? Каким конкретно образом оно должно было использоваться? Вот если бы вы такую информацию нам дали или хотя бы помогли ее тем или иным способом получить, то тогда другое дело. Тогда на все это можно было бы посмотреть иначе…

— Такого рода информацию, сэр, я мог бы получить только в одном случае: если бы завтра доставил эту машину в Стамбул, как будто ничего не случилось, остановился бы в указанном мне отеле и терпеливо дождался бы, когда кто-то вступит со мной в контакт. В точном соответствии с планом вашего мистера Харпера. Если я вас правильно понял, сэр, вы хотите, чтобы я так и сделал, так ведь?

Он задумчиво опустился на стул:

— Мы вполне могли бы захотеть этого, но только, повторяю, только если бы могли вам доверять. А вот мой шеф, не буду от вас скрывать, относится к этому весьма скептически. Его сильно смущает ваше, мягко говоря, незавидное прошлое.

— Какое оно может иметь отношение к нашему делу сейчас?

— Неужели не ясно? Ну а что, если вы вдруг решите предупредить ваших, так сказать, работодателей о том, что машину на границе обыскивали? В расчете на их признательность и, может быть, даже вполне заслуженную награду за верность…

— Награду? Мне? — Я громко рассмеялся. Наверное, уже начал сказываться выпитый алкоголь. — Награду мне за сообщение им, что за ними установлена слежка? Вы что, серьезно? А ведь всего несколько минут назад вы, кажется, говорили о какой-то группе решительно настроенных людей, готовых рисковать собственной жизнью! На данный момент единственный из них, кого я знаю лично, — это сам Харпер. В Стамбуле он сейчас или нет, мне пока неизвестно. Если нет, то тогда в контакт со мной должен вступить кто-то другой. И что мне прикажете ему сказать? Шепнуть на ухо что-то вроде «Бегите! Вас всех раскрыли…»? И ожидать, что он тут же сунет мне в руку заслуженное вознаграждение? Или постараться сначала узнать несколько других контактов и только затем сообщить им «добрую» весть? Чтобы они успели «пустить для меня шапку по кругу»? Это же нелепость! Они ведь сразу же поймут, что далеко им не уйти: вы тут же снова меня арестуете и заставите говорить. Награда, говорите? Да мне крупно повезет, если они оставят меня в живых, вот вся моя награда! Неужели непонятно?

Туфан улыбнулся:

— Кстати, шеф тоже интересовался, хватит ли у вас здравого смысла понять это…

Но я был слишком раздражен тем, что (не сомневаюсь, под воздействием ракии!) счел их абсолютной неспособностью понять все возможные последствия их же собственных слов и незаметно для самого себя перешел на торопливый английский. Причем тогда мне было совершенно все равно, понимает ли он меня или нет! Я просто говорил и говорил:

— Ну послушайте, неужели до вас еще не дошло? Если меня завтра не будет в Стамбуле, они тут же догадаются о провале, и все, что у вас останется, — это пара ничего не значащих имен и подержанный «линкольн». Нет, нет, конечно же и я в придачу, но ведь вам и так об этом известно практически все, что известно мне, поэтому вам остается только с глупым видом пытаться доказать в суде, что обвиняемый гражданин Симпсон намеревался в одиночку совершить государственный переворот. Ваш чертов начальник, может, и воротит нос от любого, кто не вращается в высшем обществе и не так здорово пахнет, но если у него мозги не в заднице, а где положено, он должен понимать, что мне надо доверять. Другого выбора у него просто нет!

Майор Туфан спокойно кивнул, отодвинул бутылку ракии подальше от меня и, не скрывая своего полного удовлетворения, негромко, как бы размышляя вслух, произнес:

— Что ж, в принципе приблизительно то же самое мне только что сказал мой шеф.

Глава 4

На следующее утро я проснулся с сильной головной болью. Причем не столько от выпитой ракии, сколько от нервного перенапряжения. Так со мной часто бывает. Удивительно даже, как мне вообще удалось поспать!

Заказанное Туфаном «что-нибудь более съедобное» оказалось йогуртом (который я, признаться, просто ненавидел) и козьим сыром. Кстати, он был свежим и совсем неплохим, так что, пока майор Туфан делал свои неотложные телефонные звонки, я даже не без некоторого удовольствия съел несколько его ломтиков с хлебом.

Поскольку мой «линкольн» остался на таможенном посту, который на ночь закрывался, а изъятые из него пистолеты, гранаты и патроны были перевезены в местный армейский штаб для более детального изучения и проверки, майору пришлось срочно поднимать с постели коменданта поста, чтобы тот открыл гараж, вызывать военного шофера, а также разыскать всех, кто тогда обыскивал машину, — они нужны были прежде всего для того, чтобы все найденные «улики» были положены внутри дверей машины точно там же и точно в таком же положении, как и раньше.

Туфану, несмотря даже на его положение и власть, понадобилось не меньше часа, чтобы организовать всю эту работу. А затем возник вопрос о номере для меня в отеле. И хотя я настолько устал, что совершенно не возражал бы против того, чтобы провести эту ночь в тюремной камере, о чем я ему и сказал, для него главное было совсем не в моем удобстве. Более того, мне пришлось выслушать от него целую лекцию, почему этого ни в коем случае нельзя делать. Ну а предположим, Харпер вдруг возьмет и поинтересуется, где я провел эту ночь? И что мне тогда отвечать? На ходу импровизировать? Предположим то, предположим это… Секретному агенту, конечно, частенько приходится идти на риск, но только на риск оправданный или неизбежный! Ошибка, совершенная из-за элементарной небрежности, — это непростительное преступление! И так далее, и тому подобное… Но зато он впервые говорил обо мне как об «агенте», и это, должен признаться, вызвало у меня весьма неудобное ощущение…

Туфан приказал мне встретить его у нового жилого здания около местного отеля ровно в девять и, когда я туда пришел, там меня уже ждал. В дорогом, хорошо отглаженном костюме, но сильно небритый и с заметными мешками под глазами. Да, похоже, поспать ему этой ночью определенно не удалось… Увидев меня, он, не сказав даже «доброе утро», жестом приказал мне следовать за ним. Затем мы спустились по бетонной эстакаде прямо к маленькому гаражу в подвале здания.

Там в одном из боксов стоял мой черный «линкольн», чисто вымытый и насухо протертый.

— Я приказал его тщательно промыть снаружи и изнутри, — сообщил Туфан, заметив легкое удивление у меня в глазах. — Там было слишком много чужих отпечатков пальцев. Впрочем, к тому времени, когда вы доберетесь до Стамбула, машина успеет покрыться достаточным слоем пыли, чтобы выглядеть вполне естественно. А теперь хорошенько проверьте двери.

Там, в тюрьме, когда все еще только начиналось, я специально предупредил его быть особенно осторожным с внутренней обшивкой дверей: когда в Афинах я брал машину, она была довольно чистой, и если какой-нибудь неуклюжий армейский служака поцарапает ее, возвращая временно конфискованное оружие на место, то Харпер наверняка это заметит. И начнет задавать мне немало весьма неудобных вопросов, которые в любом случае к добру не приведут.

Нет, все оказалось вроде бы в полном порядке. Не знай я, что произошло на самом деле, никогда даже не подумал бы, что эти дверные панели совсем недавно снимали…

— Там внутри все на месте так же, как было? — спросил я, закончив осмотр.

— Надеюсь. Так, во всяком случае, утверждает таможенный инспектор. Все было сделано предельно аккуратно. Они не забыли даже все сначала сфотографировать. С разных сторон.

У него с собой было несколько оттисков, которые он тут же достал из внутреннего кармана пиджака и с готовностью протянул мне. Впрочем, мог бы и не показывать. Толку от этих снимков никакого. На них все это выглядело так, будто пасмурным днем совершенно случайно сняли стаю спящих летучих мышей…

— У вас есть представление о том, где все это было закуплено? — сам не знаю почему, поинтересовался я.

— Хороший вопрос… Пистолеты и патроны конечно же немецкие, а гранаты, скорее всего, французские, но ни то ни другое нам не очень-то помогает. Единственно, что нам точно известно, — упаковывались они в Греции.

— Откуда?

— Оружие, чтобы не бряцало, прокладывалось обрывками газет, среди которых попадались куски из афинских газет всего недельной давности. — Туфан взял с переднего сиденья машины запечатанный пакет и открыл его. — Здесь личные вещи, отобранные у вас на границе. Разложите их по своим карманам. Лучше прямо сейчас. А пакет верните мне… Далее, я проставил в вашем паспорте туристическую визу, действующую на территории Турции в течение одного месяца. Это на тот случай, если при регистрации в отеле они обратят внимание на просроченную дату или если вас по какой-либо причине вдруг остановит дорожная полиция. Если же этим заинтересуется сам Харпер или кто-нибудь еще из их компании, то просто скажите им, что, услышав ваше твердое обещание продлить паспорт в Стамбуле, пограничник решил не создавать никому лишних проблем. Все остальные документы, само собой разумеется, в полном порядке. — Он передал их мне, разорвал конверт на четыре части, положил их в боковой карман своего пиджака и так же неторопливо и обстоятельно продолжил: — Теперь несколько слов о вашем задании. Характер интересующей нас информации вам, полагаю, известен, но на всякий случай кратко напомню вам еще раз: прежде всего и в основном это имена, адреса или достаточно точные координаты всех реальных или возможных контактов, их описания, слова и действия; кроме того, вам надлежит постоянно держать глаза и уши открытыми и постараться узнать, где конкретно и как именно они планируют использовать доставленное вами оружие. Не пропускайте ни одного имени, ни одного адреса, ни одной ссылки, в каком бы контексте они ни произносились. Включая здания, жилые комплексы, районы… Вам понятно?

— Да, конечно. Как мне с вами связываться, сэр?

— Достаточно просто. Во-первых, как только вы выйдете отсюда, за вами будет установлено постоянное наблюдение. Агенты, естественно, будут часто меняться, но даже если вы кого-нибудь из них и узнаете, то ни в коем случае не подавайте виду. Контактировать с ними можно только в случае самой крайней необходимости. Если таковая вдруг возникнет, достаточно назвать им мое имя. Передавать требуемую информацию будете в основном по телефону. Но только ни в коем случае не по частным линиям с коммутатором и, само собой разумеется, не из отеля. Своего или любого другого. Используйте для этого телефонные будки, кафе или что-то в этом роде. Если по причинам безопасности или по каким-либо иным это будет невозможно, звоните откуда хотите ровно в десять каждый вечер или в восемь утра на следующий день. — Он вынул из кармана коробок спичек. — Номер записан здесь, на донышке, прямо под спичками. Как только выучите его наизусть, немедленно избавьтесь от коробка. В случае, если у вас возникнет конкретная потребность связаться со мной, минуя обычные каналы, дежурный офицер сообщит вам другой номер. Вам все ясно?

— Да, сэр.

Я взял у него наполовину заполненный коробок, открыл, отодвинул в сторону спички и внимательно посмотрел на написанный в самом уголке донышка номер.

— Да, и вот еще что, — добавил он. — Думаю, вам не помешает это знать. Моего начальника трудно назвать приветливым или даже доброжелательным человеком. Вам придется полностью нам доверять, поскольку что-либо иное будет совершенно не в ваших личных интересах. Он это конечно же прекрасно знает, но для него абсолютно неприемлемы как любая глупость или даже неловкость, допущенные при исполнении его указаний, так и недоверие к нам. Последствия и в том и в другом случае будут практически одинаковыми. Какие именно — вы, полагаю, догадываетесь. Так что от всей души желаю вам успеха. Полного и абсолютного успеха!.. Вопросы есть?

— Нет, сэр. Все предельно ясно.

Попрощавшись со мной коротким кивком, майор Туфан повернулся и неторопливо зашагал в сторону улицы. Я же снова бросил мою сумку на заднее сиденье моего «линкольна»… Минут десять спустя я уже выехал за пределы Эдирне и на приличной скорости помчался по трассе в Стамбул.

Впрочем, проехав миль пятнадцать, я, слегка притормозив, бросил внимательный взгляд в зеркало заднего вида — да, метрах в ста-ста пятидесяти за мной упорно держалась небольшая «Пежо-301» темно-зеленого цвета. Все правильно. Только так оно и должно быть. И никак иначе… Она держалась за мной как приклеенная, даже когда между нами вклинивались здоровенные грузовики или когда мы проезжали через небольшие городишки. Но при этом никогда не приближаясь ко мне настолько, чтобы я мог «сфотографировать» ее водителя или сопровождающего. Более того, когда я остановился в Горлу, чтобы перекусить в первом попавшемся ресторанчике, они незаметно куда-то исчезли. И не появлялись в поле зрения все время, пока я там ел.

Вообще-то это место трудно было назвать не то чтобы рестораном, но даже самой обычной «забегаловкой» — несколько вконец расшатанных столиков на открытой террасе под брезентовым покрытием. Только и всего. Не говоря уж о равнодушном, полусонном официанте в грязном переднике… Я выпил пару небольших бокальчиков ракии и впихнул в себя целых три фаршированных перчика. Оказывается, помогло — желудок стал протестовать все меньше и меньше. Почувствовав себя намного лучше, я, ни о чем не думая, просидел там где-то около часа. Хорошо, просто хорошо… Такое со мной было и тогда, в школе: так называемое «безвременье», когда одно время уже закончилось, а другое еще не началось! Оно может длиться один, два, три, любое количество дней… Особенно когда ждешь суда и совершенно не знаешь, прав ты или виноват, придется тебе отвечать за это или нет… В момент безвременья этого никто не знает. А может, и не должен знать…

«Пежошка» темно-зеленого цвета снова оказалась в зеркале заднего вида практически сразу же после того, как я выехал из Горлу. Как и положено. Я сделал еще одну короткую остановку, чтобы заправиться, и уже около четырех был в славном городе Стамбуле.

Поставил машину в платный гараж недалеко от центральной площади со странным названием Таксим и, взяв с заднего сиденья сумку, неторопливо пошел к тому самому отелю.

Построенный прямо на одной из сторон довольно высокого холма с видом на Босфорский пролив, это был единственный в своем роде отель, фойе которого находилось на его крыше, поэтому на этажи лифт вез вас не вверх, как обычно, а вниз. Мой номер находился в дальнем конце коридора и окнами выходил на небольшую улочку с таким же небольшим кафе, где имелся старинный граммофон с поистине неистощимым запасом пластинок с традиционной турецкой музыкой. На уровне окна, ярдах в пятидесяти, виднелся минарет мечети со встроенными динамиками, чтобы призыв муэдзина к началу молитвы звучал и дальше, и сильнее. В общем-то сразу было заметно, что, резервируя для меня номер, Харпер наверняка попросил самый дешевый.

Я переоделся в свежую рубашку и сел в потертое кресло. Теперь мне оставалось только ждать…

Телефон неожиданно громко зазвонил ровно в шесть вечера.

— Месье Симпсон? — спросил неизвестный мужской голос с легким иностранным акцентом. Но не английским и не американским.

— Да, Симпсон, — ответил я.

— С машиной мисс Липп все в порядке? Переезд из Афин сюда прошел без проблем?

— Да, без каких-либо проблем. Машина тоже в полном порядке.

— Отлично. У мисс Липп очень много дел и очень мало времени, поэтому вот что вам надлежит сделать… Вы знаете отель «Хилтон»?

— Да, знаю.

— Тогда немедленно садитесь в машину, подгоните ее к «Хилтону» и припаркуйте прямо напротив входа за ночным клубом «Караван-сарай». Все документы оставьте в бардачке кабины, а ключ зажигания — на полу, рядом с местом водителя. Вам все ясно?

— Да, вполне. Но кто вы?

— Друг мисс Липп. Машина должна быть там через десять минут. — И он тут же повесил трубку, как будто в моем вопросе прозвучало что-то жутко бестактное или даже оскорбительное.

Ну и что же мне теперь делать? Поступать, как мне только что приказали, я, само собой разумеется, не мог — ведь единственная надежда на реальный контакт с этими людьми и, значит, на получение информации для Туфана и его людей была напрямую связана с машиной, и если я дам им возможность вот так забрать ее у меня, то всему тут же придет окончательный и бесповоротный конец. Так что выполнять этот приказ я в любом случае не собирался. Харпер обещал заплатить мне и вернуть мое покаянное письмо сразу же по окончании работы. То есть когда я передам эту машину кому-то из рук в руки. Непосредственно! Ну а как же иначе?.. Неужели после того, как он обошелся со мной там, в Афинах, ему можно было рассчитывать на мое дружеское доверие? Ему самому, его словам и обещаниям? И, кроме того, как насчет всех этих разговоров о том, что мне, скорее всего, придется повозить мисс Липп по Турции?..

Я спрятал документы за фанерной прокладкой гардероба и вышел на улицу. Чтобы дойти до «Хилтона», мне потребовалось ровно десять минут, не больше.

Ожидавшего меня человека узнать было не трудно — он стоял у дальнего конца подъезда, держа в руках дымящуюся сигарету с таким видом, будто мучительно размышлял, идти ли ему домой к жене и детям или сначала все-таки проведать любимую девушку. Вспомнив, что мне все равно придется давать его максимально точное описание Туфану, я скрытно, но внимательно его осмотрел: так, лет сорок пять — сорок шесть, среднего роста, плотного сложения, седоватые волосы, темное, слегка одутловатое лицо. Одет в легкий светло-серый костюм и плетеные кожаные сандалии.

Полностью удовлетворив свое более чем понятное любопытство и мысленно «сфотографировав» интересующего меня человека, я вернулся к себе в отель и, не успев даже открыть дверь номера, услышал, как внутри отчаянно трезвонит телефон…

Да, тот же самый голос, только теперь еще более жесткий и категоричный. С нескрываемыми нотками раздражения.

— Симпсон? Где наша машина? Почему она до сих пор не доставлена туда, куда вам велели?

— А кто вы, собственно, такой?

— Друг мисс Липп. Так где машина?

— В достаточно надежном месте.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что вы слышали. Она в достаточно надежном месте и будет оставаться там до тех пор, пока я не передам ее лично мистеру Вальтеру Харперу. Либо, в крайнем случае, тому, кто предъявит мне достаточно убедительные доказательства того, что представляет его, то есть мистера Харпера, интересы.

— Не забывайте: машина является собственностью мисс Липп.

— Да, конечно же. Документы действительно выписаны на имя мисс Липп, — с готовностью согласился я. — Но мне-то этой машиной поручил заниматься лично мистер Вальтер Харпер. И мисс Липп для меня пока не более чем красивое имя. Причем, согласитесь, не совсем понятно — женское или мужское. Что же касается вас, то, кроме гневного голоса по телефону, мне пока о вас вообще ничего не известно.

— Подождите.

До меня донеслись звуки каких-то французских фраз, затем он, похоже, прикрыл мембрану ладонью. Я терпеливо ждал продолжения. Оно последовало буквально через несколько секунд:

— Я скоро буду у вас в отеле. Никуда не уходите. — И, даже не ожидая моего согласия, он повесил трубку.

Я тут же поднялся на лифте наверх, в фойе, и предупредил дежурного, что если меня кто-нибудь будет спрашивать, то пусть ищет в кафе на открытой террасе.

Уклоняться от встречи у меня не было ни желания, ни, честно говоря, возможности, но поскольку его решительный голос не вызывал никакого доверия, то лучше сделать это не наедине, в номере отеля, а где-нибудь на людях. Так будет, пожалуй, и надежнее, и лучше…

Минут через двадцать, когда я успел уже выпить чашку кофе и выкурить сигарету, официант показал в мою сторону высокому бледному человеку с узким лысым черепом и крупными торчащими ушами. Ничего комичного, как ни странно, в его виде не было. Скорее, наоборот, пугающее. Он тут же подошел к моему столику:

— Симпсон?

— Да. А вы?

— Меня зовут Фишер.

— Хотите что-нибудь выпить, мистер Фишер?

— Нет. Я хочу как можно скорее разрешить то, надеюсь, небольшое недоразумение, которое, по непонятным нам причинам, происходит с машиной мисс Липп.

— Честно говоря, мне не совсем понятно, какое именно недоразумение вы, мистер Фишер, имеете в виду. Указания, полученные мной от мистера Харпера, были более чем исчерпывающими.

— Симпсон, в Афинах вам были даны предельно четкие распоряжения неукоснительно и, главное, незамедлительно выполнить все указания, которые вам передадут в отеле. Чего вы не сделали. Почему? — угрожающим шепотом спросил он.

Я попытался изобразить смиренно-извиняющийся вид:

— Сэр, я конечно же нисколько не сомневаюсь в том, что вы можете отдавать такие указания, однако мне казалось, что мистер Харпер будет здесь лично. Или хотя бы пришлет кого-нибудь с должными полномочиями. В письменном виде. Чтобы их можно было, так сказать, «посмотреть и потрогать». Машина-то, сами понимаете, совсем не дешевая…

— Понимаем, понимаем, — нетерпеливо перебил меня он. — Все дело в том, что мистеру Харперу пришлось задержаться до завтра, а машина нужна мисс Липп немедленно! Надеюсь, Симпсон, вы меня понимаете? Или вам объяснить это какими-либо иными способами?

— Извините, но мне опять не совсем понятно, что именно вы имеете в виду, мистер Фишер.

Он неуловимым жестом — вообще-то высший класс! — наклонился через стол прямо почти вплотную ко мне:

— А знаете, мистеру Вальтеру Харперу, уж поверьте, вряд ли бы понравилось, если бы мисс Липп вдруг пришлось срочно прилетать в Стамбул только для того, чтобы получить свою собственную машину. — Кстати, последние слова он уже не шептал, а шипел. Причем не как закипевший чайник, а скорее как выведенная из себя гремучая змея.

— Да, но мне казалось, мисс Липп уже в Стамбуле. Или должна тут быть… Так, во всяком случае, мне сказали.

— Да, она здесь… На вилле. И хватит глупостей. Сейчас мы вместе с вами пойдем, и вы вернете нам нашу машину. Повторяю, только без глупостей. Проблемы ни вам, ни нам ни к чему.

— Само собой разумеется. Если у вас найдется письменное подтверждение мистера Харпера, сэр.

— Найдется, не беспокойтесь.

— Могу я на него взглянуть, сэр?

— Можете, но в этом, полагаю, нет никакой необходимости.

— Простите, сэр, но, боюсь, решать в данном случае придется мне, и только мне. Если, конечно…

Он откинулся на спинку стула и при этом задышал так, будто только что разгрузил два вагона… С углем. Потом сказал:

— Послушайте, я готов дать вам еще один шанс. Но только один. Либо вы немедленно, для особо одаренных повторяю еще раз, немедленно возвращаете нам машину, либо… — Задумчиво почесав переносицу, он даже изобразил подобие улыбки. — Либо нам придется предпринять другие шаги, которые приведут вас точно к такому же результату. Только со слезами…

Причем, когда он произносил «…предпринять другие шаги», его правая рука вроде бы совершенно случайно дернулась и опрокинула рюмку с ракией прямо мне на колени. Не очень грамотный, но вполне осознанный шаг. Пусть, мол, знает. Хотя мы все это проходили в далеком детстве.

И тут меня будто током ударило: я что, на самом деле такой убогий? Меня что, на свалке нашли?! Почему это, интересно, я всегда должен от кого-то зависеть? А сам? Неужели я сам ничего не значу? Ну это мы еще посмотрим! Ведь сейчас-то все зависит не от них, а от меня. Только от меня одного! А раз так, значит, вперед!

Я спокойно, будто ничего особенного не случилось, поднял бокал, вытер брюки платком… Он не спускал с меня глаз. Совсем как боксер, который ожидает ответного удара. Затем жестом позвал официанта:

— Скажите, если вот этому господину захотелось бы сообщить в полицию об угоне своего автомобиля, то куда ему следовало бы обратиться?

— Прямо сейчас, сэр?.. Самое простое — в ближайший полицейский пост на площади Таксим, сэр.

— Благодарю вас. Простите, я тут немного пролил… Будьте любезны, протрите и принесите мне другой бокал…

Пока официант подчеркнуто старательно занимался моими брюками, я не спускал глаз с Фишера.

— Вообще-то мы могли бы пойти туда вместе, — выждав долгую паузу, произнес я. — В крайнем случае я мог бы сходить туда и один. И объяснить им всю деликатность нашей ситуации. Не сомневаюсь, полиция тут же захочет с вами связаться. Причем немедленно, сэр. Ну и где им вас искать, не подскажете?

Официант, закончив вытирать и стол, и мои брюки, уже неторопливо, но почему-то все время оглядываясь, ушел. Фишер выжидательно на меня смотрел. Похоже, не знал, что ему теперь делать.

— Ну и что вы, собственно, предлагаете? И при чем здесь полиция?

— Вы же сами только что пытались заставить меня передать вам некую черную машину. Но ведь право на это имеет только полиция, не так ли? — Я сделал сознательную паузу. — Если, конечно, вы не имели в виду совершенно иной метод принуждения, сэр. Если! Тогда вы не оставляете мне иного выбора, кроме как обратиться в полицию. Ну так как?

Немедленного ответа на мое наглое предложение у него, как и следовало ожидать, не было. Он просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Только и всего. Причем главное для меня в тот момент было не улыбнуться! Все, что угодно, только не это! Конечно же он прекрасно знал, что спрятано в машине, и кому, как не ему, знать, что полиции тут делать совсем нечего… Значит, при чем здесь полиция?

— Не думаю, что в этом есть какая-либо необходимость, — медленно протянул он.

Официант принес мне новый бокал с выпивкой. Я кивком его поблагодарил, а затем, показав на Фишера, сказал:

— А заплатит вот этот господин.

Тот немного поколебался, но все-таки швырнул несколько монет на стол и встал.

— Что ж, раз вы настаиваете, придется подождать до появления здесь мистера Харпера. И рассказать ему о вашем отказе выполнить его распоряжение. Хотя это крайне неудобно и вряд ли ему понравится. Уверен, в ваших услугах он больше нуждаться не будет. Причем это в лучшем для вас случае.

— Там будет видно. Кстати, узнав о вашей безрассудности, он, вполне возможно, захочет отказаться и от ваших услуг тоже.

С моей стороны это было глупо, поскольку предполагало, что я знал то, чего мне знать вроде не положено. Его глаза тут же настороженно сузились.

— Что вам Харпер говорил обо мне? — требовательно спросил он.

— Вообще-то, честно говоря, до сегодняшнего вечера я вообще ничего не знал о вашем существовании. А что он был должен или не должен мне сообщить? — в свою очередь поинтересовался я.

Ничего мне не ответив, Фишер резко развернулся и зашагал к выходу из террасы.

Я медленно допил свой бокал, но не ушел, а продолжил спокойно сидеть, раздумывая над тем, что же мне теперь делать дальше. Первое, что приходило в голову, — это где сегодня поужинать. Как это — где? Безусловно, здесь же, в отеле. И прежде всего потому, что стоимость ужина войдет в счет проживания, которое оплачивает Харпер, а кроме того, выходить куда-либо сегодня было бы не только неразумно, но, полагаю, и довольно рискованно. Что бы этот мистер Фишер ни говорил, каким бы покладистым ни казался, никто не знает, что он или даже они могут придумать. Ну а если он все-таки решит поиграть в крутого? И преподать мне урок послушания? Люди Туфана, возможно, будут меня прикрывать, но откуда мне знать, как именно и, что самое главное, до какой степени им это поручено делать… Знать, что пара опытных агентов внимательно заносит в дневник наблюдений все детали того, как тебя в ближайшей подворотне «обрабатывает» пара наемных головорезов Фишера, особой радости не доставляет. Не говоря уж о физических и моральных последствиях. Значит, первый вопрос решен: ужинать сегодня только здесь, и нигде больше. Правда, оставалась еще одна небольшая, но достаточно важная проблема — телефонный отчет ровно в десять часов вечера. Все телефоны в фойе замыкались на местный коммутатор, значит, все-таки придется пойти на определенный риск и выйти из отеля, чтобы быстренько позвонить и бегом вернуться обратно. Если, конечно, по тем или иным уважительным причинам не иметь возможности этого сделать и перенести разговор на восемь утра следующего дня… Правда, тогда придется детально объяснять въедливому майору Туфану, что некто по имени Фишер меня до смерти напугал. Ну и так далее, и тому подобное, чего мне делать совсем не хотелось. Хватит! Совсем недавно и без этого натерпелся. С тем же чертовым Туфаном…

Итак, решено: единственное, что требуется сейчас, — это минимизировать возможный риск. Не более того.

Ближайшее известное мне кафе, где наверняка должен был быть телефон, находилось на боковой улочке прямо под окном моего номера. Там было достаточно светло и шумно. Значит, какая-то безопасность мне там все-таки обеспечена. Во всяком случае, можно надеяться. Другого выхода все равно нет и в ближайшее время не предвидится.

Закончив ужинать, я почувствовал себя настолько усталым, что с трудом удерживался, чтобы не рухнуть тут же спать. И тем не менее нашел в себе силы снова выйти на террасу, заказать бокал виски с содовой и все-таки дождаться времени, когда надо будет сделать тот самый звонок.

Выйдя из отеля, я, не останавливаясь, внимательно огляделся вокруг — никого. Только метрах в десяти от входа стояло пустое такси. А рядом с ним человек в форменной таксистской фуражке.

Из-за причудливых контуров холма и чисто турецкой любви к извилистой форме улиц путь до того самого кафе занял у меня заметно больше времени, чем ожидалось. «Таксист» неторопливо следовал за мной. Я, конечно, не оборачивался — как бы ничего не подозревая, — но очень внимательно прислушивался к его гулким шагам. Подойди он чуть ближе, я тут же бросился бы к ярко освещенному зданию кафе, но он вроде бы совсем не торопился догонять меня, поэтому я решил, что это один из прикрывающих меня людей майора Туфана. Дай-то бог, однако все равно приятного мало.

Телефон висел на стене прямо за стойкой бара. Но не автомат, а самый что ни на есть обычный, поэтому пришлось просить бармена набрать номер. А поскольку, кроме турецкого, он ни на каком другом языке не говорил, пришлось этот номер написать на салфетке и жестами объяснить, что с ним надо делать.

Туфан ответил практически немедленно, причем в характерной для него хозяйской манере:

— Вы опоздали.

— Простите, так уж случилось. Вы же сами просили меня не звонить из отеля. Пришлось поискать ближайшее кафе с телефоном и принять некоторые меры безопасности. На это, сами понимаете, ушло какое-то время…

— Вы прибыли в отель «Хилтон» после шести. Почему? Объясните.

Я подробно рассказал ему обо всем, что произошло, о человеке рядом с отелем, о Фишере. Мое сообщение о встрече с этим Фишером его почему-то позабавило. Хотя я так и не понял почему. Никаких особых благодарностей от него я конечно же не ожидал, но сказать самое простое «спасибо» он бы мог. Вместо этого Туфан потребовал, чтобы я в еще больших деталях снова повторил все, что произошло, включая вроде бы мимолетное замечание Фишера о вилле недалеко от Стамбула, после чего задал множество дополнительных вопросов, которые лично у меня ничего, кроме раздражения, не вызвали. Тем не менее я сдержался и в заключение даже поинтересовался, будут ли у него для меня какие-либо иные указания.

— Нет, никаких иных указаний не будет, а вот некая информация есть. Харпер и эта фрейлейн Липп заказали авиабилеты из Афин на Стамбул. На завтра. Рейс 1640. Самолет прибывает сюда около четырех. Значит, максимум где-то через час после этого они с вами свяжутся.

— Ну а если они, так же как и этот мистер Фишер, потребуют, чтобы я немедленно отдал им машину и все таможенные документы на нее? И что мне тогда делать?

— Потребуйте взамен обещанные деньги и то самое письмо.

— Ну а допустим, он их тут же отдаст?

— Тогда верните им машину, но «забудьте» таможенные и страховые документы на нее. Или напомните о его обещании, что вы поработаете на фрейлейн Липп в Стамбуле. За хорошую плату… Причем будьте настойчивы. Только, пожалуйста, учтите: не навязчивы, а настойчивы. Попробуйте себе представить, что он просто самый обычный турист, которому вы, как у вас принято говорить, хотите «навешать лапшу на уши». Вам ясно?.. Хорошо. Если больше ничего интересного на данный момент у вас пока нет, то тогда можете отправляться спать. Звоните завтра в то же самое время. До…

— Одну секунду, сэр. Есть кое-что еще…

— Что именно?

— Мне потребуется официальная лицензия на проведение здесь экскурсий, сэр. Датированная, скажем, завтрашним днем. Полагаю, это может нам сильно помочь.

— Чем именно?

— Наглядно покажет Харперу, что я принял его обещание повозить мисс Липп по Стамбулу всерьез. И не пожалел ни времени, ни денег, чтобы обеспечить все это. Включая даже официальную лицензию. Которая, в принципе, может не так уж дешево стоить. При этом, сэр, учтите: если они на самом деле хотят водителя для своей машины, то для них это станет просто находкой! Да еще какой, сэр!

На другом конце провода последовала короткая пауза, а затем его неожиданно довольный голос произнес:

— Отлично, Симпсон. Ничего не скажешь, просто отлично!

— Благодарю вас, сэр.

— Вот видите, Симпсон, когда вы думаете, а не тупо исполняете чьи-то приказы, то получается совсем другое дело. Надеюсь, вы также помните, что, будучи в Турции иностранцем, вы просто не можете получить лицензию на проведение каких-либо экскурсий. Как вы считаете, Харпер может об этом догадываться?

— Почти уверен, что нет. Причем если вдруг да, то мне не составит большого труда убедить его, что я просто дал за это взятку. Так делается везде и повсюду, каждый день и каждый час. Особенно здесь, в Стамбуле.

— В этом смысле я бы и сам вам поверил, Симпсон. — На другом конце провода послышался короткий смешок. Похоже, ему понравилась собственная шутка… Если ее, конечно, можно было назвать шуткой. — Хорошо, хорошо, считайте, вы меня уговорили. Все, что положено, будет у вас в отеле завтра до двенадцати. Ждите.

— Вам понадобится моя фотография.

— У нас она, само собой разумеется, уже есть… Да, и вот еще что: вы ведь по-турецки практически совсем не говорите. Так что по возможности постарайтесь не привлекать к себе внимания. Меньше вопросов — меньше проблем. Вам все понятно? — И он прекратил связь.

Я с отсутствующим видом заплатил хозяину за звонок и вышел.

Человек в фуражке таксиста меня все еще ждал. И даже раньше меня направился к отелю. Полагаю, просто знал, зачем я ходил в кафе и куда пойду потом…

Купив у дежурного консьержа отеля туристический путеводитель по Стамбулу, чтобы поподробнее ознакомиться с достопримечательностями города и как к ним проехать, я спустился к себе в номер, по дороге покачивая головой и вспоминая пророческие слова отца: «Никогда не высовывайся и не проявляй ненужной инициативы. Иначе хлопот не оберешься». Вообще-то я проявлял ее совсем не по своей воле, но делал это, честно говоря, слишком уж добросовестно. Даже по своим собственным меркам.

Большую часть утра следующего дня я предпочел проваляться в постели — торопиться-то, похоже, было некуда… Ближе к полудню все-таки встал, оделся и поднялся наверх, в фойе, проверить, не забыл ли Туфан о «лицензии на оказание экскурсионных услуг»… Нет, конечно же не забыл. Такие, как он, никогда ничего не забывают: пакет со штампом министерства туризма уже ждал меня на стойке портье.

Как ни странно, но на какое-то время этот простой факт привел меня в очень хорошее расположение духа. Вроде как на Туфана можно рассчитывать, вроде как он меня всегда выручит и прикроет… Как же, дождешься от них… Просто он все предвидел и не оставлял мне ни малейшего шанса сделать шаг в сторону. Ему нужны были быстрые и вполне конкретные результаты, а лично до меня ему просто не было дела!

Эта простая мысль настолько меня расстроила, что я изменил собственное решение ничего сегодня не пить — зачем, скажите, иметь ясную голову, когда над ней все равно висит безжалостный топор палача?! Тем не менее я выпил всего три-четыре рюмочки ракии, не больше, после чего, слегка перекусив и почувствовав себя намного лучше, снова спустился к себе в номер и с чистой совестью прилег отдохнуть.

Когда меня разбудил резкий звонок телефона, было уже около пяти. И в трубке тут же прозвучал недовольный голос Харпера:

— Артур?

— Да.

— Догадываетесь, кто это?

— Да.

— С машиной все в порядке?

— Да.

— Тогда с чего все эти игры?

— Какие игры?

— Фишер передал мне, что вы отказываетесь вернуть нам машину.

— Но вы же сами приказали мне ждать ваших инструкций! Что я и сделал. Не стал отдавать машину первому попавшемуся незнакомцу, который, кстати, отказался предъявить хоть какие-нибудь доказательства того, кто он есть или кого именно представляет…

— Ладно, ладно, оставим это. Во всяком случае, пока… Где машина?

— В гараже, недалеко отсюда.

— Вы знаете район Сариер?

— Да, знаю.

— Тогда немедленно берите машину и поезжайте туда. Когда свернете на шоссе Еникой, посмотрите на показатель спидометра и проезжайте ровно четыре мили на запад. Там увидите небольшой причал с несколькими лодками и катерами. А слева, прямо напротив причала, — въезд на виллу «Сардуна». Вам все понятно?

— Да.

— Будьте там ровно через сорок минут. Плюс-минус две…

— Да, сэр, немедленно выезжаю.

Сариер — это небольшой рыболовный порт на противоположном конце Босфорского пролива, где он резко расширяется перед тем, как впасть в Черное море. Может, все-таки предупредить майора Туфана и сообщить ему адрес, куда меня заставляют доставить машину? Так сказать, на всякий случай… Впрочем, нет, не имеет смысла. Во-первых, люди Туфана наверняка следят за Харпером от самого аэропорта, а во-вторых, меня так же наверняка будут «вести» вплоть до самой виллы, это уж точно. Значит, докладывать нет никакого практического смысла. К тому же зачем забывать, что инициатива всегда наказуема?

Я дошел до гаража, заплатил за стоянку, взял машину. Движение на улицах в это время было достаточно интенсивным, поэтому, чтобы выехать из города, мне потребовалось по меньшей мере минут двадцать. На месте я был где-то без четверти шесть. Причем на всем пути за мной держалась все та же самая чертова темно-зеленая «пежошка».

Шикарные виллы на побережье Босфора заметно отличаются от тех, что можно увидеть в других курортных местах. Раньше считались «дворцами», но потом, когда столица (естественно, со всем дипломатическим корпусом и посольствами) переехала из Стамбула в Анкару, стали вдруг самыми обычными курятниками. Именно так выглядела и эта вилла. «Сардуна». Как будто кто-то над ней крупно поиздевался. Сначала заманил, а потом вдруг разлюбил и бросил… Хотя следы былой роскоши остались: массивные каменные столбы вместо ворот на въезде, уходящая вверх по склону, скрывая все от внешнего взора, кипарисная аллея из стройных и безусловно прекрасных, но, увы, уже очень старых деревьев…

Это было одно из тех аккуратных, покрытых белой краской зданий, какие можно на каждом шагу видеть в традиционных курортных районах Ниццы или, скажем, в Монте-Карло. Наверное, в самом начале века сюда пригласили какого-нибудь архитектора из Европы, который все здесь и сделал — дом с просторными террасами, колонны, балюстрады, небольшой бассейн в самом центре двора, несколько скульптур, великолепный вид на Босфор… Да, все так и было. Вот только краска на стенах давным-давно облупилась, в бассейне не было воды, а двор зарос сорняками…

Въехав во двор, я увидел, как Фишер тут же поднялся с кресла на террасе и прошел внутрь дома. Через минуту оттуда вышел Харпер. Я заглушил мотор. Он сошел вниз по ступенькам.

— Почему так долго, Симпсон?

— Во-первых, им потребовалось время, чтобы выписать мне счет за стоянку машины, а во-вторых, сейчас время пик, и далеко не везде так просто проедешь…

— Ладно… — Он вдруг замолчал, поскольку заметил, что я внимательно гляжу через его правое плечо в сторону дома.

Оттуда неторопливо к нам шла женщина.

На губах Харпера появилась легкая усмешка.

— Ах да, конечно же. Как же я мог забыть? Вы же, кажется, еще не знакомы со своим работодателем… Дорогая, это Артур Симпсон… Артур, это мисс Липп.

Глава 5

Есть мужчины, которые сразу же могут определить возраст женщины, только взглянув на ее лицо или даже фигуру. Я к ним, увы, не принадлежу. Возможно, потому, что, несмотря даже на мою маму и ее образ жизни, в принципе я питаю к женщинам огромное внутреннее уважение. Если она достаточно привлекательна, но явно не девушка, я практически всегда считаю, что ей около двадцати восьми. Если же это явно не так, то для меня ей где-то сорок пять. Только так, и никак иначе. Промежуточного возраста для меня просто не существует. Равно как понятия «больше или меньше». Если, конечно, не принимать во внимание мои собственные годы…

Лично мне мисс Липп показалась на двадцать восемь. Вообще-то ей было тридцать шесть, но это мне удалось узнать не сразу, а только много позже. Тогда же ей было ровно двадцать восемь. Ни больше ни меньше. Высокого роста, с коротко подстриженными светло-коричневыми волосами, эффектной фигурой, на которую просто нельзя не обратить пристального внимания. Причем совершенно не важно, что ее прикрывает или открывает… Дерзкие, хотя и подернутые сонной дымкой глаза, чуть скривившийся в вечной полуусмешке рот — мол, вижу, как вы все на меня смотрите, как меня хотите, но мне все равно плевать. Делайте что хотите, а я буду поступать как хочу. Вот так! И никак иначе. Тогда на ней не было платья — только короткие шорты, свободная белая рубашка и открытые сандалии. Никакого макияжа, лишь слегка подкрашенные помадой губы. Похоже, она только что вышла из душа.

Мисс Липп равнодушно мне кивнула:

— Здравствуйте. С машиной никаких проблем?

Акцент у нее был почти такой же, как у Харпера.

— Нет, мадам, никаких.

— Никаких? Что ж, прекрасно. — В ее голосе не прозвучало даже намека на удивление.

Следом за ней шел Фишер. Харпер бросил на него быстрый взгляд:

— Ганс, отвезешь Артура назад. — Затем, снова повернувшись ко мне, добавил: — До города доберетесь на пароме. Надеюсь, все проездные документы и вид на жительство в отделении для перчаток машины?

— Конечно же нет, сэр. Они в сейфе отеля.

— Кажется, я просил вас положить их туда, разве нет? — сердито спросил Фишер.

Но я по-прежнему продолжал смотреть только на Харпера:

— Лично вы, сэр, меня об этом не просили! Равно как и о том, чтобы я тупо выполнял все распоряжения вашего лакея.

Что касается Фишера, то он грубо выругался по-немецки, но зато мисс Липп искренне рассмеялась.

— А что, он не ваш лакей? — намеренно наглым тоном поинтересовался я. Намеренно! — По крайней мере, он вел себя как один из них. Причем, на мой взгляд, далеко не самый лучший!

Харпер предостерегающе поднял руку:

— Хватит, Артур! С этим мы разберемся сами. Мистер Фишер здесь всего лишь наш гость. И к тому же он искренне хотел нам только помочь. Не более того… Завтра мы организуем передачу всех требуемых документов, после чего вы получите ваши деньги. После! И ни секундой раньше.

— Да, сэр, но, как мне тогда показалось, вы хотели, чтобы потом я прокатил мисс Липп по Турции.

— Все нормально, Артур, не беспокойтесь. Пока в этом нет никакой необходимости. Ну а если возникнет, мы наймем кого-нибудь из местных. С этим, не сомневаюсь, здесь проблем не будет.

— Вообще-то машину могу вести и я, — раздраженно заметил Фишер.

Оба они — и Харпер, и мисс Липп — тут же повернулись к нему. Похоже, не ожидали его заметно недовольной реакции, поскольку за этим последовала небольшая пауза. Затем Харпер резко сказал что-то по-немецки, а она, усмехнувшись, добавила, но уже по-английски:

— К тому же ты здесь совсем не знаешь дорог.

— А вот я их знаю, мадам. Причем, поверьте, знаю очень даже хорошо. — Я изо всех сил старался изобразить благородное негодование. — Более того, следуя вашим указаниям, сэр, не далее как сегодня утром я не пожалел ни времени, ни сил, ни даже расходов, чтобы получить официальную лицензию министерства туризма на проведение экскурсий! Все должно выглядеть легко и естественно. А как же иначе? Нет смысла. К тому же мне приходилось делать это в Стамбуле и раньше. — Я повернулся к Харперу и буквально ткнул ему бумагу в лицо: — Вот, смотрите, сэр!

Он пораженно нахмурился:

— Вы что, на самом деле хотите с нами работать? Лично мне казалось, все, что вам надо, — вот это! — Он вынул из внутреннего кармана мое покаянное письмо.

— Естественно, мне оно нужно в первую очередь, сэр. — Я с большим трудом удержался от того, чтобы не выхватить его. — Но ведь к этому прилагаются сто долларов всего за пару дней обычной работы. — Я изобразил самую простодушную ухмылку, что оказалось для меня совсем нелегко. — Ведь, помните, сэр, мы еще там, в Афинах, говорили, что на такую работу особенно уговаривать не приходится?

Он бросил быстрый взгляд на мисс Липп, а она, пожав плечами, коротко ответила ему что-то по-немецки.

Харпер снова повернулся ко мне.

— А знаете, Артур, вы заметно изменились, — помолчав, задумчиво произнес он. — Теперь вам вроде бы ничего не мешает слезть с крючка, но вы почему-то совсем этого не хотите. Интересно, почему?

Ответить на это в общем-то было довольно просто.

— Вы ведь его так и не послали, — произнес я, глядя на письмо в его руке. — Хотя я все это время очень боялся, что пошлете.

— Несмотря на то, что это стоило бы мне триста долларов?

— Вам бы это ничего не стоило, вы же знаете. Рано или поздно чеки вам все равно бы вернули, правда ведь?

— Да, правда, — согласился Харпер. И даже слегка улыбнулся. — Что ж, неплохо, Артур. Совсем неплохо. Растете прямо на глазах… Ну а теперь скажите нам, пожалуйста, что конкретно вы имели в виду, когда упомянули о некоей небрежности мистера Фишера? В чем именно эта, так сказать, «небрежность» выражалась?

Они все трое напряженно ждали моего ответа. Подозрение буквально висело в воздухе. Хотя внешне ничего вроде бы не изменилось.

— В чем? Да в том, как ваш мистер Фишер себя тогда повел. Именно небрежно, иначе не назовешь. Да, он знал ваше имя, да, точно знал, когда и как со мной связаться, но ведь и мне было понятно, что он действует не на основании ваших указаний.

— Интересно, откуда?

Я выразительно посмотрел на письмо в его руке:

— Отсюда. Вы же сами говорили мне, что это ваша самая надежная страховка. И при этом точно рассчитывали, что я не передам машину первому попавшемуся незнакомцу, не получив этого письма. Самого для меня главного. А вот он о нем даже не упомянул. Ни словом, ни намеком.

Харпер скосил глаза на Фишера:

— Ну, что скажете?

— А что тут говорить? Просто не хотел зря терять время, — сердито ответил тот. Скорее не ответил, а огрызнулся. — Вот только при чем здесь якобы небрежность?

— А при том, что, когда я вполне вежливо предложил ему позвонить в полицию и уладить все законным путем, он тут же попятился назад, как рак… Точнее, как хорошо варенный рак, — оценив ситуацию, добавил я. Надеюсь, вполне кстати.

— Вранье! — чуть ли не заорал Фишер. — Этот хреновый говнюк просто нагло врет! — Но прежней уверенности в его голосе, похоже, уже не было. Или было, но намного меньше.

Я посмотрел на Харпера:

— На мой взгляд, небрежным можно назвать любого, кто начинает блефовать, не думая о том, к чему его блеф может привести. Интересно, что бы вы подумали обо мне, если бы я вот так просто отдал бы машину стоимостью, как минимум, в полторы тысячи долларов совершенно неизвестному мне человеку, назвавшемуся каким-то мистером Фишером, который оказался самым обычным шулером, а не вашим добрым другом?

За моими страстными словами последовала естественная пауза, затем Харпер довольно кивнул:

— Хорошо, хорошо, Артур, можете не кипятиться. Мистер Фишер согласен принять ваши искренние извинения за то, что вы случайно приняли его за… э-э-э… неопытного шулера. Так что будем считать, произошло не более чем легкое недоразумение, договорились?

Фишер пожал плечами, скривив лицо в злобной ухмылке. Хотя, может быть, лично ему это казалось милой дружеской улыбкой.

Что тогда думал сам Вальтер Харпер, лично мне судить трудно. Остается только надеяться, что он так и не догадался о моих истинных намерениях. Ведь даже если бы я не знал, что и на какую сумму (не говоря уж о тюремном сроке) запрятано в этой чертовой машине, то, судя по вполне реальным событиям, к тому времени давно бы догадался, что происходит что-то «не совсем то»: ну, скажем, мисс Липп, приехавшая в Турцию с короткой, всего на десять дней, туристической поездкой, имеет тут и дорогой «линкольн», и виллу размером с небольшое королевство Тадж-Махал… Да и все остальное в этой истории, откровенно говоря, «пахло за два квартала»! И не заметить всего этого мог только либо полный придурок, либо на самом деле слепой на оба глаза. А я ни к тем ни к другим не относился. Хотя мои аргументы, похоже, Харпера убедили. Во всяком случае, так казалось. Поскольку он, почесав нос, сказал:

— Хорошо, Артур, будем считать, вы меня уговорили. Надеюсь, сто долларов в неделю вас устроит? Кстати, те пятьдесят, которые я вам тогда дал, еще целы?

— Да, сэр, пока еще целы.

— Прекрасно. Их вам хватит, чтобы рассчитаться в отеле?

— Думаю, да.

— Тогда сделаем вот что: возьмите еще сто и возвращайтесь в город. Завтра рано утром выпишитесь из отеля, на пароме доберетесь сюда. Не позже одиннадцати. На пирсе вас встретят и проводят до виллы. Место для вас здесь найдется.

— Благодарю вас, сэр, но я вполне могу снять номер в каком-нибудь местном отеле.

— Да, само собой разумеется, но здесь поблизости нет ни одного. Разве только в Сариере, но это слишком далеко. За вами придется посылать машину, что, боюсь, будет крайне всем неудобно. Кроме того, места здесь в любом случае предостаточно.

— Очень хорошо, сэр. Могу я теперь получить мое письмо?

Однако он снова положил его во внутренний карман пиджака.

— Да, да, конечно же. Когда мы будем расплачиваться с вами после окончания работы. Кажется, именно так мы с вами и договаривались, разве нет?

— Да, вы правы, именно так, — мрачно подтвердил я.

Ясное дело: оставляя письмо у себя, он считал, что по-прежнему себя страхует, что, даже если мне вдруг станет известно что-нибудь не то, я просто не осмелюсь «поднимать бунт на корабле», а буду продолжать покорно выполнять все их приказания…

— Машину будете водить вы, — уже более ласково сказал Фишер.

— До свидания, мадам, — как можно вежливее произнес я, но она, похоже, даже меня не услышала. Просто пошла вместе с Харпером вверх по ступенькам.

Фишер сел на заднее сиденье. Сначала мне показалось, он хочет показать мне, кто тут хозяин, но потом, чуть позже, когда мы уже подъезжали к главному шоссе, я в зеркале заднего вида заметил, как он пытается осмотреть панели дверей. И правой и левой. Значит, по-прежнему подозревает. Значит, ничего не изменилось. Значит, дай ты господи, чтобы эти ребята на таможне упаковали все как надо! Значит, слава богу, эта темно-зеленая «пежошка» все еще на хвосте, прямо за нами…

По дороге он не проронил ни слова. Когда мы добрались до Сариера, я остановился у въезда на причал, развернул машину, вышел и открыл ему дверь. Совсем как для важной шишки. Честно говоря, я надеялся, что он хоть как-то поймет всю глупость этого положения, но такового, увы, не произошло — он, не произнеся ни слова, сел за руль, бросил на меня злобно-презрительный взгляд и сорвался с места, будто за ним гналась гремучая змея.

Темно-зеленая «пежошка» свернула в сторону и остановилась, из нее вышел плотный мужчина средних лет, в темном костюме, затем машина стремительно понеслась назад — за «линкольном». Паром уже причалил, но мне совершенно не хотелось смотреть, будут ли меня «пасти», — конечно же будут, какие вопросы?!

Я добрался до отеля где-то около девяти, выпил в баре пару рюмок ракии и прошел к себе в номер.

Что ж, пока, слава богу, все идет вроде бы нормально. Я вошел в прямой контакт с Харпером и, будем надеяться, еще какое-то время буду его поддерживать. Хотя, с другой стороны, согласившись переехать на виллу, я невольно лишался связи с Туфаном. И, соответственно, его защиты! К тому же неизвестно, какой будет жизнь на вилле и что от меня там потребуют делать. Последнее, кстати, беспокоило меня больше всего. Наверное, можно было бы ухитриться незаметно откуда-нибудь позвонить, но… В том-то и дело, что «но»… Ну а если Харпер увидит или узнает, что я кому-то звоню? Что тогда? Кому и зачем? Это в Стамбуле! Где у меня нет и не должно быть ни деловых знакомых, ни тем более друзей. Ну и так далее, и тому подобное. Добром это не кончится, это уж точно. Значит, надо принимать все как есть. И пусть будет как будет. Всего ведь не предусмотришь…

Затем, временно махнув на все рукой, я спустился в кафе рядом с отелем и плотно поужинал. Но на этот раз меня сопровождал другой человек в форме портье.

Нет, когда я закончил свой обычный отчет по телефону, Туфан не орал на меня и даже не отчитывал. Просто слишком долго молчал. Молчал так долго, что мне показалось, будто он почему-то повесил трубку. Я был настолько поражен, что несколько раз настойчиво проговорил в трубку:

— Алло, алло, алло, вы меня слушаете? Где вы?

— Здесь я, здесь. Просто думаю… Нам надо встретиться. Сегодня же. Вы звоните из кафе на маленькой уличке рядом с отелем?

— Да. Откуда вы…

— Не важно. Подождите ровно пять минут, затем вернитесь к отелю и пройдите мимо него приблизительно метров шестьдесят. Там увидите припаркованное темно-зеленое авто.

— «Пежо», который следовал за мной?

— Он самый. Откройте правую переднюю дверь и сядьте рядом с водителем. Он вас довезет куда надо. Вам все ясно?

— Да, сэр, вполне.

Я заплатил хозяину за звонок, купил себе выпить и ровно через пять минут вышел из кафе.

Увидев меня, водитель темно-зеленой «пежошки» — молодой, полноватый человек — тут же открыл правую переднюю дверь, терпеливо дождался, пока я усядусь, пристегну ремень, и только затем поехал в сторону авеню Некатив-Бей.

В машине сильно пахло сигаретами, лосьоном для волос и прогоркшей едой. Просто в силу его работы ему приходится есть, пить и делать многое другое, не выходя из машины, это же ясно… Под передней панелью был вмонтирован стандартный двусторонний передатчик, которые есть практически в каждой машине-такси. Из него все время раздавались громкие звуки по-турецки, но водитель вроде бы даже не обращал на них никакого внимания. Впрочем, через минуту-другую он вдруг по собственной инициативе заговорил со мной по-французски:

— Ну и как вам понравилось сидеть за рулем «линкольна»? Очень или не совсем?

— Скорее очень… Хорошая машина.

— А на мой взгляд, слишком уж большая и длинная. Как мне удалось заметить не далее как сегодня, у вас с ней были кое-какие проблемы на узких улочках Стамбула, разве нет?

— В общем-то да. Хотя она очень быстрая. Вам удалось удержаться за ней, когда мы уехали с виллы?

— Да. Где-то через километр он вдруг остановился, прижался к обочине и начал осматривать обивку дверей. Они что, дребезжали?

— Нет, вроде бы не должны. И сколько он там стоял?

— Минуту или две, не больше. После чего тронулся, но машину уже не гнал. Хотя эта маленькая… — Он вдруг замолчал, прислушавшись, взял микрофон из-под панели, послушал, ответил: — Evet, effendi, evet… — И снова положил его на рычаг под панель. Затем, как ни в чем не бывало, продолжил: — Хотя на горных дорогах, уж поверьте, эта маленькая «пежошка» даст фору любому американскому монстру.

— Ну и куда мы едем? — спросил я.

— Извините, но мне запрещено отвечать на какие-либо вопросы.

Бросив мимолетный взгляд в окно, я увидел, что мы проезжаем мимо парадных ворот президентского дворца.

Он был построен еще в прошлом веке, когда султаны перестали носить халаты и тюрбаны и начали привыкать к черным смокингам и фескам. Причем с моря такие на редкость вычурные строительные комплексы выглядят как привезенные из Швейцарии гранд-отели, ну а если смотреть со стороны автодороги — то скорее как средневековые тюрьмы. Из-за высоченных каменных стен. Один вид которых вызвал у меня весьма неприятные ощущения, кое о чем напоминая…

Скоро впереди, вверху, показался свет фонаря, и водитель снизил скорость.

— Зачем мы здесь останавливаемся? — спросил я.

Он ничего не ответил. Даже не пожал плечами. Просто проигнорировал мой вопрос. Впрочем, буквально через несколько секунд ответ пришел сам собой — справа появились массивные железные ворота, у которых стоял вооруженный охранник.

Машина остановилась прямо у ворот.

— Выходим, — бросил водитель, открывая свою дверь.

Подойдя к часовому, он что-то ему сказал, и тот жестом разрешил нам пройти внутрь через маленькую дверь. Сразу за воротами мы свернули налево и тут же уперлись в небольшое квадратное здание — скорее всего, караульное помещение. Внутри была практически голая комната, посреди которой стоял пустой стол, а рядом с ним один обшарпанный стул. И больше ничего. Вообще ничего! Впрочем, если говорить точнее, то на стуле сидел молоденький лейтенант — очевидно, дежурный, — а рядом с ним стоял сержант. Когда мы вошли, лейтенант тоже встал и сказал что-то водителю. Тот кивнул, повернулся ко мне:

— У вас должна быть лицензия на проведение экскурсий. Предъявите ее офицеру.

Я без малейших возражений достал ее и протянул лейтенанту. Он мельком просмотрел лицензию, молча вернул ее мне, взял из ящика стола продолговатый фонарь военного образца и по-французски сказал:

— Следуйте, пожалуйста, за мной.

Мы вышли из этой странной караулки, прошли по неровной булыжной дорожке вдоль низкого длинного здания, похожего на достаточно стандартную казарму: в некоторых окнах там горел неяркий свет и даже слышались звуки радио. Через низенькую арку мы вышли в некое подобие сада. Очень темного, поскольку фонарных столбов, которые хоть редко, но все-таки встречались вдоль булыжной дорожки, тут уже не было. Только тускло светила луна… Лейтенант вынул свой фонарик, включил его и посоветовал мне внимательнее смотреть под ноги. Его предупреждение пришлось как нельзя кстати: ремонтные работы, судя по всему, были в полном разгаре, поскольку буквально на каждом шагу попадались валуны, доски, дорожные инструменты… Умудрившись все-таки не сломать себе ни шею, ни что-нибудь иное, мы через несколько минут вышли на ровную дорожку и почти тут же к ярко освещенному окну.

Лейтенант открыл дверь, вошел внутрь, что-то выкрикнул, из соседней комнаты тут же вышел человек в темно-синей робе, со связкой ключей в руке. Лейтенант снова что-то ему сказал, тот молча кивнул и, бросив на меня быстрый любопытный взгляд, повел нас через длинный зал, а потом наверх по лестнице, по дороге зажигая везде свет. На последней лестничной площадке он свернул в длинный коридор со множеством закрытых дверей на одной стороне и зарешеченных окон без портьер на другой. На полу лежал явно поношенный, явно старый, но, как ни странно, все еще в хорошем состоянии ковер из грубого, дешевого ворса.

Судя по размерам лестничных пролетов, высоте потолков и длине коридора, мы находились в достаточно большом здании (или, скорее, целом комплексе зданий), хотя какого-либо особого, так сказать, «дворцового великолепия» здесь не наблюдалось. Не говоря уж о десятках дешевых картин на стенах — в основном сельских пейзажей с овцами, коровами или батальных сцен с отважными турецкими героями… Ничего интересного или стоящего. Честно говоря, я, конечно, мало что понимаю в живописи, но эти картины ничего, кроме тоски, на меня не наводили. Почти совсем как моль и связанный с ней запах нафталина.

В самом конце коридора была еще одна пара массивных металлических дверей, а за ними снова длинный коридор и еще больше дешевых картин на стенах. Интересно, кому они здесь нужны? Кто их здесь видит? В коридорах за железными дверьми? Фантастика, только и всего…

— Сейчас, кстати, мы с вами проходим по бывшему дворцовому гарему, — со значением, если не сказать с откровенным пиететом, произнес вдруг молоденький лейтенант. — Поэтому и железные двери. У каждой наложницы здесь были свои собственные апартаменты… Теперь же здесь размещаются офисы некоторых важных, а иногда даже и очень важных государственных учреждений.

Я чуть было не ответил, что просто в восторге от очень важных государственных евнухов, которых он, очевидно, имел в виду, но вовремя одумался: мой лейтенант, несмотря на молодость, похоже, был не из тех, кто любит и, главное, понимает шутки такого рода. Мы прошли еще несколько длиннющих коридоров со стальными дверьми, затем наш провожатый наконец-то остановился и открыл какую-то комнату. Лейтенант включил свет и жестом пригласил меня внутрь.

Не намного больше, чем мой номер в отеле, но, судя по высоте потолка и тяжелой темно-золотистой драпировке на окне, куда как важнее. Первое, что невольно приходит в голову, — это выпустят тебя отсюда или нет? Паркетный пол, белый мраморный камин, картины на стенах… Вдоль стен около дюжины стульев с позолоченными спинками. Совсем как будто вот-вот ожидается великосветский прием с бальными танцами.

— Можете сесть и, если хотите, закурить, — предложил лейтенант. И, чуть помолчав, таким же равнодушным тоном добавил: — Но если будете, то, пожалуйста, не забудьте выбросить все окурки в камин. — И, сев за стол, принялся куда-то звонить.

Картины на стенах комнаты, за одним единственным исключением, были практически точно такие же, как в коридорах, только размером несколько больше. Слева — голландская рыбацкая шхуна во время шторма, а прямо напротив нее — довольно странная для Турции картина полуобнаженных нимф, купающихся в лесном ручье. Зато совсем рядом висел крупный групповой портрет: бородатый мужчина в черном сюртуке и феске говорил что-то троим другим бородатым мужчинам, которые смотрели на него так, будто страшно боялись, что он их вот-вот укусит.

Когда лейтенант наконец-то закончил говорить по телефону, я спросил его, что нарисовано на картине.

— Лидеры нации требуют отречения от власти султана Абдула Хамида Второго, — скосив глаза на картину, коротко объяснил он.

— Такой сюжет во дворце султана? — искренне удивился я.

— Не в этом дворце. Здесь провел свои последние дни человек более великий, чем любой из живших султанов, более великий, чем даже сам Сулейман! — И он бросил на меня испепеляющий взгляд, будто призывая оспорить его категорическое утверждение.

Я, само собой разумеется, поспешил с ним согласиться, а он в ответ ударился в длинное, довольно однообразное и к тому же совершенно неинтересное для любого иностранца перечисление злодеяний, совершенных правительством Баяра-Мендеса, и причин, которые вынудили армию «расчистить крысиное гнездо» и сформировать Комитет национального единства. Равно как и безжалостно расстреливать и вешать любого, кто пытался помешать выполнению его исторической миссии. Особенно тех членов демократической партии, которым тем или иным способом удалось избежать заслуженной кары!

Он вошел в такой патриотический раж, что не смог сразу остановиться, даже когда в комнату стремительно вошел майор Туфан. Лейтенант, от неожиданности чуть не подавившись собственными словами, вскочил со стула, встал по стойке смирно и растерянно забормотал какие-то непонятные слова извинения… Туфан выглядел весьма внушительно и в гражданском костюме, а уж в военной форме, да еще с пистолетом в кобуре на поясе! Нет слов, командир расстрельного взвода, которому просто не терпится поскорее исполнить свой гражданский и профессиональный долг! Он, презрительно сощурившись, выслушал жалкие оправдания лейтенанта и тут же отпустил его небрежным мановением руки.

Когда за лейтенантом закрылась дверь, Туфан, похоже, заметил и меня.

— Надеюсь, вам объяснили, что здесь, в этом самом дворце, провел свои последние дни президент Кемаль Ататюрк? — поинтересовался он.

— В общем и целом — да, объяснили.

— Это произошло в тридцать восьмом. Наш директор тогда проводил с ним довольно много времени, и поскольку президент ему полностью доверял, то, особенно в преддверии своей близкой кончины, говорил более чем откровенно. Одно из его высказываний наш директор запомнил на всю жизнь: «Если мне удастся прожить еще лет пятнадцать, я смогу сделать Турцию самой настоящей демократической страной. Если же нет, то на это потребуется, как минимум, жизнь трех поколений». Вполне возможно, президент имел в виду проблему именно таких молодых офицеров, с одним из которых вам только что пришлось познакомиться лично. — Он поставил портфель на стол и сел. — Ну а теперь о наших проблемах. И у вас, и у нас, полагаю, было достаточно времени подумать. Ваши предложения?

— Сэр, пока я лично не увижу, на что все это будет похоже там, на вилле, мне трудно не только предлагать что-либо, но даже предполагать возможное развитие событий.

— Поскольку вас нанимают прежде всего и в основном в качестве шофера, одной из ваших обязанностей будет регулярная заправка машины. Значит, вам, скорее всего, придется ездить за этим в некий гараж неподалеку от Сариера. Там есть телефон.

— Да, я думал об этом, но не уверен, что этот канал достаточно надежен. Многое зависит от того, насколько часто и в каких именно целях будет использоваться сама машина. Например, если мне придется ездить оттуда только в Стамбул и обратно, то мне трудно будет отпрашиваться на заправку тогда, когда надо нам, а не вообще! В ее баки входит около ста литров, понимаете?

— Да, безусловно. Но нам совсем не обязательно выходить на связь только в точно установленное время. Мы установим круглосуточное наблюдение, поэтому, как только у вас будут возникать реальные или даже предполагаемые трудности, вы, полагаю, всегда сможете найти причину, чтобы отъехать и поставить нас в известность, сделав один-единственный короткий звонок. После чего в случае необходимости мы сможем использовать иной вид связи. Конечно, несколько более рискованный для вас, но, увы, этого не избежать. Хотя, повторяю, только в крайнем случае. Будем надеяться, это вообще не понадобится. Вы должны будете делать отчеты в письменном виде, закладывать их в пустые сигаретные пачки и в должном месте выбрасывать их. Тот, кто как бы случайно будет следовать за вами, — причем машины и водители, естественно, будут меняться каждый день, — будет подбирать их и немедленно связываться со мной.

— Вы хотите сказать, мне придется выбрасывать их в окно машины на ходу и при этом надеяться, что они этого не заметят? Или, по крайней мере, не обратят на это внимания? Не заподозрят?

— Конечно же нет. Вы сможете делать это в любом удобном для вас месте и в любое время. Например, когда вам по тем или иным объективным, подчеркиваю, объективным причинам потребуется остановиться и выйти из машины…

А что? Почему бы и нет? В общем-то совсем неплохо. Просто надо заранее позаботиться, чтобы у меня всегда было при себе — в кармане или где-нибудь в машине — несколько пустых сигаретных пачек, которые надо время от времени выбрасывать, только и всего. Что в принципе совсем не трудно. Единственное, что меня никак не устраивало, — это необходимость писать отчеты. Регулярно! О чем я с ним тут же и поделился.

— Да, небольшой риск, конечно, здесь есть, — согласился Туфан. — Но придется на него пойти. Не забывайте: обыскать вас они решатся, только если вы дадите им реальный повод для подозрений. Поэтому постарайтесь им его не давать. И все будет в порядке. Вам понятно?

— Понятно-то понятно, но отчеты ведь писать все равно придется. Интересно, где и когда?

— Можете делать это, скажем, в туалете. Не думаю, что там за вами будут наблюдать… Ну а теперь несколько слов о ваших дальнейших инструкциях. — Он открыл свой портфель и достал оттуда небольшой транзисторный радиоприемник, который мне не раз приходилось видеть у немецких туристов. — Вот вам. Нечто новое. Будете носить его в своей сумке. Если его увидят или услышат, как вы им пользуетесь, скажите, что он у вас от одного из немецких туристов. В нормальном варианте он принимает только стандартные частоты, а вот ваш сделан, так сказать, по спецзаказу. Смотрите, я покажу вам. — Он вынул приемник из кожаного футляра, открыл заднюю крышку и ткнул пальцем в небольшой переключатель рядом с отделением для двух батареек. — Нажмите его и получайте ВХС-инфо на обычной частоте с расстояния до половины одной мили, которая будет передаваться с нашей машины. Система хорошо проверена и пока еще не давала серьезных сбоев. Если, конечно, между двумя передающими точками нет крупных зданий или иных блокирующих волны препятствий. Тогда ждите проблем. Но это только если… Нормальное время связи семь утра и одиннадцать вечера. Как показывает практика, самое безопасное время. Это ясно? Для большей безопасности рекомендую использовать микронаушники. Совсем не обязательно, но все-таки так будет лучше.

— Понятно, сэр, конечно же понятно… Значит, говорите, это чудо-приспособление специально модифицировано? Означает ли это, что оно не принимает самых обычных радиопередач? Включая местные… Если да, то как мне объяснить…

— Принимает, принимает, не волнуйтесь. Только если вы не забудете передвинуть вот этот рычажок. Только и всего. — Он неторопливо, размеренным движением вернул на место заднюю крышку. — Далее, для вас есть также и некоторая дополнительная информация: и ваш драгоценный Харпер и наша, к сожалению, не менее драгоценная мисс Липп путешествуют по швейцарским паспортам. Уточнить детали в аэропорту, не вызывая никому не нужных подозрений, у нас просто не было возможности. Так уж случилось… Так что на данный момент мы имеем следующее: Вальтер Карл Харпер, тридцать восемь лет, инженер, родился в Берне, и Мариа Липп, тридцать шесть, судя по объяснениям, студентка, родилась в маленьком немецком городке Шлафхаузен.

— Студентка? В ее-то возрасте?

— А почему бы и нет?.. В принципе почему бы и нет? Студентом можно назвать любого, кто что-то старательно и добросовестно изучает… Включая, кстати, и вас. Остальное вообще-то практически не имеет смысла. Во всяком случае, для нас. Мы с вами занимаемся конкретным делом, а не теорией вопроса. Итак, — он достал из портфеля еще одну бумагу, — теперь о вилле. Она является собственностью вдовы бывшего министра правительства президента Инону. Ей сейчас восемьдесят. Вдова уже несколько раз пыталась продать виллу, но никто не хотел покупать ее за назначенную цену. Последние пару лет ей удается сдавать ее в аренду военно-морской миссии НАТО, однако в начале этого года миссия закончила свои дела в этой зоне и покинула Стамбул. Три месяца тому назад к местному агенту вдовы обратился австриец по фамилии Фишер, остановившийся в отеле «Хилтон». Еще одним именем господина Фишера является Ганс Андреас. Местом постоянного проживания он назвал город Вену. Ему нужна вилла на два месяца, причем не именно эта самая, а практически любая, но только в этом районе и рядом с побережьем. Он выразил полнейшую готовность хорошо заплатить и передал требуемый залог в швейцарских франках. В полученной им лицензии на аренду род его занятий определяется как «производитель промышленной продукции». Он прибыл сюда три недели тому назад, когда начался срок действия аренды. В полиции официально еще не зарегистрировался. Точный маршрут и способ его прибытия проследить мы еще не успели, так что паспортные данные нам тоже пока неизвестны.

— Он производитель конкретно чего?

— Тоже пока не знаем. Мы, конечно, направили запрос в Интерпол, но, полагаю, ответ будет отрицательным. Как уже произошло в случае и с Харпером, и с Липп. Это только увеличивает возможность того, что они проходят в спецслужбах по политической части.

— Или действуют под вымышленными именами.

— Что ж, тоже не исключено… Итак, на вилле также находятся муж и жена, местные турки, которые вот уже несколько лет следят за ее сохранностью, убирают… Кроме них там проживает повар, которого попросил найти Фишер. Агент хозяйки нашел турецкого киприота по имени Гевен, который некоторое время работал в Италии и хорошо знаком с итальянской кухней. Он хороший повар, но частенько напивается и становится весьма агрессивным. Относительно недавно отсидел небольшой срок за нанесение телесных повреждений официанту. Полагают, что, рекомендуя его Фишеру, агент, скорее всего, не был в курсе этого досадного эпизода.

— А против этой супружеской четы что-нибудь имеется?

— Нет. У них вполне хорошая репутация. Честные, нормальные люди. — Он отложил бумаги в сторону. — Это все, что мы пока знаем, однако развитие какого-то заговора начинает вырисовываться все очевиднее и очевиднее. Схема, скорее всего, здесь такая: первый участник появляется раньше остальных, чтобы организовать базу для последующих операций, второй организовывает доставку оружия, третий прибывает на специальном транспортном средстве с заранее приготовленной легендой прикрытия. Настоящие заговорщики, возможно, еще не прибыли. Информацию о них мы рассчитываем получить от вас. Пока же от вас требуется как можно скорее узнать две вещи: остается ли оружие все еще в машине, и если уже нет, то где оно теперь хранится. Первое будет относительно легко, второе, полагаю, куда сложнее.

— Если вообще возможно.

Он пожал плечами:

— На данном этапе особенно рисковать вам просто нельзя. В основном продолжайте прислушиваться, запоминать имена людей, названия мест… Особое внимание обращайте на возможные политические намеки, ссылки. Даже на самые мельчайшие… На сегодня все. У вас есть вопросы?

— Десятки, — не раздумывая, ответил я. — Осталось их только правильно сформулировать.

Ему это совсем не понравилось, что было заметно невооруженным взглядом. В общем-то довольно нагловато с моей стороны, но и он мне, честно говоря, достаточно надоел.

Туфан бросил на меня пристальный взгляд:

— А знаете, Симпсон, мой шеф вами пока доволен. Даже говорил о возможности помочь вам не только снятием всех предъявленных обвинений, но и кое-чем еще. Если, конечно, ваше сотрудничество с нами поможет нам успешно разрешить эту проблему, которой мы с вами сейчас занимаемся. Это ваш счастливый шанс, Симпсон. Не упустите его.

«Этот мальчик, безусловно, мог бы добиться больших успехов. Его необходимо всячески поощрять к развитию в себе более позитивного отношения к обучению в школе: физическое развитие — удовлетворительное; пунктуальность — удовлетворительная; поведение — оставляет желать лучшего.

Г.Д. Браш, директор».

Что ж, придется постараться не упустить.

— Сэр, а что конкретно вы имеете в виду под «политическими намеками»? — смиренным тоном спросил я. — Те, которые делаются в защиту демократических идеалов? Или против военной диктатуры, каковой считается ваше нынешнее правительство? За деспотизм мира капитала? Против советского господства или за благосостояние всего человечества? Потому что, если речь идет о политических высказываниях или намеках именно такого рода, я могу сразу же вам ответить, что единственная часть человечества, которая по-настоящему интересует мистера Харпера, — это он сам.

— Не переживайте. Приблизительно то же самое можно сказать об абсолютном большинстве политических заговорщиков. В данном случае нас, естественно, интересуют их намерения в отношении армии, действующей в качестве доверенного лица нашей Республики. — Он произнес это коротко и жестко. По-военному. Тоном, не допускающим никаких возражений. — Как я уже говорил, этот ваш Харпер, вполне возможно, не более чем наемный исполнитель, но точно мы этого пока утверждать не можем. Не забывайте, в машине было шесть пистолетов и шесть полных боекомплектов к ним. Для шести человек!

— Здесь я тоже кое-чего недопонимаю, сэр. С гранатами-то все вроде ясно, но вот пистолеты! Неужели шести пистолетов достаточно, чтобы попытаться совершить государственный переворот? Если бы это были хотя бы несколько автоматов или пулеметов, то тогда…

— Мой дорогой Симпсон, в свое время начальник одной секретной политической организации в Белграде вручил четыре, всего четыре заряженных пистолета всего четырем глупым фанатикам. И хотя использовать тогда удалось только один из них, он был использован, чтобы застрелить кронпринца Фердинанда Австрийского, в результате чего тут же началась мировая война. К тому же учтите: пистолеты можно носить в карманах, автоматы же и тем более пулеметы — нельзя.

— Значит, вы предполагаете, что заговорщики собираются совершить на кого-то покушение?

— Именно это вы и должны помочь нам выяснить. Причем как можно быстрее… Еще вопросы есть?

— Скажите, а имеется ли какая-нибудь конкретная информация об этой компании «Текелек»? Судя по всему, Харпер использовал ее просто как прикрытие.

— Нет, пока еще нет. Мы все ждем ответа из Швейцарии. Если получим что-нибудь интересное, то немедленно сообщим вам тоже. Вопросы есть? Нет? Очень хорошо. Тогда желаю удачи.

Он передал мне портативный радиоприемник, встал, подошел к двери и отдал ожидавшему в коридоре лейтенанту приказ проводить меня назад до ворот. Я зашагал было к выходу, когда майор Туфан, что-то вдруг вспомнив, остановил меня:

— Да, вот еще что, Симпсон. Мне совершенно не хочется, чтобы вы шли на глупый риск, но вот что мне точно надо — это чтобы вы были в себе максимально уверены и делали все, что необходимо для дела. Для нашего дела… Кстати, некоторые считают, что уверенность заметно прибавляет оружие.

Я невольно скосил глаза на кобуру на его поясе. Туфан чуть усмехнулся:

— Это всего лишь обязательная часть офицерской формы, Симпсон. Не более того. Впрочем, можете его позаимствовать, если хотите. И носить в сумке вместе с радиоприемником.

Я отрицательно покачал головой:

— Нет, нет, спасибо. Думаю, мне от него будет только хуже. А что, если его вдруг увидят? Как объяснять? Что придумывать? Нет, нет, от него будет только головная боль. А ее у меня и без того хватает…

— Да, безусловно, вы правы. Без него куда спокойнее. И, главное, увереннее! Итак, на сегодня все.

Конечно же у меня не было ни малейшего желания идти ни на какой, даже самый минимальный риск. Вообще ни на какой! Все, что мне было надо, — это создать видимость моей полной готовности сотрудничать с ними и ухитриться выцарапать у Харпера мое покаянное письмо до того, как люди Туфана приберут его к рукам и приступят к интенсивным допросам с пристрастием. А в том, что так оно и будет, — причем, может быть, очень скоро, — у меня сомнений не было.

Туфан остался в комнате, чтобы позвонить, а мы с лейтенантом пошли по коридору к выходу. Причем он несколько раз бросал на меня косые взгляды, как бы пытаясь для себя решить, что лучше: затеять вежливую беседу с человеком, который в таких дружеских отношениях с самим всесильным майором Туфаном, или постараться ни во что не влезать. Так сказать, «не высовываться»? Судя по всему, возобладал здравый смысл, поэтому единственное, что он произнес, — это «Спокойной ночи, сэр!», когда я уже выходил из ворот.

«Пежо», как и положено, ждал меня снаружи. Водитель бросил взгляд на радиоприемник у меня в руке, но ничего не сказал. До отеля мы ехали в полном молчании. Каждый думал о чем-то своем. Добравшись до места, я, уже выходя из машины, поблагодарил его. Он дружески мне кивнул и, поглаживая рулевое колесо, сказал:

— На узких дорогах эта лучше всего.

В отеле я прежде всего зашел в бар, чтобы как можно быстрее выпить пару бокальчиков чего-нибудь покрепче. День-то выдался далеко не самый легкий, надо ведь и хоть немного расслабиться. Неизвестно еще, что ждет меня завтра…

«Заговор», — сказал тогда Туфан. И хотя в принципе меня это, честно говоря, совсем не удивило — и поведение, и действия этой тройки (Харпера, Липп, Фишера) с самого начала густо пахли криминалом, — но вот всю эту лабуду насчет рыцарей плаща и кинжала, покушений, переворотов и тому подобного проглотить было трудно. Если вообще возможно. Даже когда во дворце смотришь прямо на картину, на которой султана заставляют отречься от престола!

Теперь, сидя в баре отеля с бокалом бренди в руке, все представлял совсем иначе. Куда реальнее и, как бы это попроще сказать… куда надежнее! Дело в том, что мне такие люди, как Харпер и Фишер, были знакомы лично, а вот Туфану, боюсь, вряд ли. У него, так сказать, «иной круг общения». В основном профессиональный. Политический, видите ли, контекст! Ну надо же, хренотень собачья! И придумают же такое! Майор Туфан вдруг предстал перед моим мысленным взором совсем не как решительный командир расстрельного взвода, готовый в любую секунду отдать приказ «Пли!», а скорее как стареющая армейская дева, которая только и делает, что ищет под своей собственной постелью вражеских агентов, наемных убийц, политических заговорщиков, ну и… ну и всяких там прочих врагов народа! Наверное, это судьба всех профессиональных контрразведчиков, тут уж ничего не поделаешь…

Какое-то время — минуту или две — эта мысль меня по-своему даже забавляла, но затем я вдруг вспомнил про обшивку дверей машины, про пистолеты, газовые респираторы, гранаты за ней, и мне почему-то сразу же стало совсем невесело.

Если бы не все эти факты и воспоминания, я бы сделал по меньшей мере две вполне конкретные догадки о самом Вальтере Харпере и о его криминальной компании. И одна из них наверняка оказалась бы на сто процентов верной. Первая — наркотики. Турция — один из наиболее активных производителей и экспортеров опиума. Так что все, что здесь требуется, — это укромное местечко, где можно производить товар без особых проблем, и необходимый технический персонал: производитель промышленной продукции некто Фишер, «студентка» фрейлейн Липп и конечно же главный организатор мистер Харпер, который должен заниматься транспортировкой и продажами.

Вторая догадка — которая тоже вполне могла бы оказаться правильной — старая как мир игра в кошки-мышки. Правда, в несколько ином обрамлении. Она начинается на романтической вилле на берегу Босфора с участием прекрасной принцессы голубой крови мисс Липп, чья семья некогда владела огромными поместьями в Румынии, ее верного пажа Андреаса (Фишера) и очарованного красотой принцессы супербогатого молокососа. Затем, как только он собирается искренне и от всей души поиметь принцессу, на сцене, как черт из табакерки, вдруг появляется сам чокнутый муж (Харпер) и угрожает предать все огласке (само собой разумеется, с «красочными картинками» на обложках крупнейших в мире престижных журналов), если, конечно не… Мультимиллионер готов тут же заплатить любые деньги и закрыть вопрос. Раз и навсегда. Занавес!

В принципе, конечно, более предпочтительным представлялся вариант с наркотиками. Не то чтобы Харпер не смог бы играть роль мошенника или шантажиста (естественно, мог бы, да еще как!), однако стоимость и масштабы проводимой этой троицей подготовительной работы однозначно указывали на то, что ожидаются огромные доходы. А таковые, чаще всего, приносят не простодушные мультимиллионеры, которых еще надо найти, а именно наркотики.

Лично мне это казалось настолько логичным и наиболее вероятным вариантом, что я невольно снова задумался о тех гранатах и шести пистолетах: ведь они вполне могли вписываться в версию с наркотиками, но только в качестве, так сказать, вспомогательного элемента… Предположим, оружие не имело прямого отношения к Харперу, а было тайно ввезено сюда для кого-то вне «нашей» криминальной группы, для кого-то, кто мог представлять вполне реальный интерес для конторы Туфана, причем именно в столь любимом им политическом контексте. Любая операция по производству и, самое главное, по сбыту наркотиков автоматически предполагает наличие незаконного оптового поставщика опиумного мака или какого-то иного аналогичного сырья. Таким в данном случае может быть только турок. Или, по крайней мере, «лицо турецкого гражданства». У которого свои собственные цели. Возможно, даже политические. Иначе все становится слишком рискованным. И, значит, практически бессмысленным. Тогда почему бы не включить поставку относительно небольшой партии незаконного боевого оружия в стоимость поставок незаконного наркосырья? А действительно, почему бы и нет? Деловые люди совсем не так уж редко прибегают к этому вполне понятному способу оплаты оказываемых услуг не в форме прямых денег, а косвенно, что иногда ценится «коллегами» куда больше… Мне ведь в любом случае надо срочно перегнать туда машину. Почему бы не воспользоваться таким удобным случаем и заодно не решить вашу проблему? Дайте мне соответствующее рекомендательное письмецо вашему человеку в Афинах, только и всего. Ну а там, даст бог, разберемся.

Впрочем, в этом прекрасном варианте было и нечто, в каком-то смысле смущающее меня, — фактор времени! Вилла снята на фиксированный и весьма короткий срок, машина ввезена по ограниченной туристической визе… Я, конечно, толком не знал, сколько времени требуется, чтобы оборудовать лабораторию, которая сможет быстро и эффективно обрабатывать достаточное количество героина, но всего два месяца? Нет, боюсь, это все-таки слишком мало. Тогда, может, они в целях собственной безопасности специально не хотят слишком долго оставаться на одном месте, а предпочитают организовать что-то вроде «лаборатории на колесах»? Да, в принципе это вполне возможно. И к тому же, наверное, имеет прямой смысл…

Где-то в глубине души я знал, что это далеко не самое убедительное объяснение, но в тот момент другого просто не было, поэтому приходилось исходить из такой версии, что меня полностью устраивало. Она, по крайней мере, содержала надежду на скорейшее освобождение. Поняв, что в этой афере с нелегальным оружием Харпер не более чем заурядный посредник в банальном уголовном деле, Туфану придется перенести свой профессиональный интерес на кого-то другого, где потребность в моих услугах будет уже совершенно не нужна. Харперу я тоже буду просто не нужен — он пожмет плечами, вернет письмо и, скорее всего, даже расплатится, как договорились. До смерти довольный моим усердием в раскрытии важного преступления, начальник майора Туфана выполнит свое обещание помочь мне — для него это раз плюнуть, — и уже через несколько часов я буду снова в моих родных Афинах, рядом с моей родной Ники…

Кстати, я же до сих пор ничего ей не написал. Ни строчки. Не откладывая доброго дела в долгий ящик, я прямо из бара зашел в фойе, купил у консьержа почтовую открытку, написал несколько коротких фраз:

«Продолжаю работать с машиной. Деньги очень хорошие. Работа займет еще несколько дней. Вернусь в конце недели. Все в порядке. Веди себя хорошо.

Твой папочка».

И с чувством выполненного долга опустил открытку в почтовый ящик.

Адрес виллы указывать я не стал. Зачем пробуждать ненужное любопытство? А то потом придется отвечать на множество вроде бы простых, а на самом деле совсем не простых вопросов! Это не в моем духе. Что было, то было, и нечего об этом попусту трепать языком. К тому же зачем Ники адрес, если ей даже в голову не придет написать ответ.

Утром следующего дня я встал рано, выпил всего одну чашку кофе и, выйдя из отеля, прежде всего купил пару блоков сигарет, а уж затем отправился на поиски магазина автоинструментов. Чтобы убедиться в том, что оружие по-прежнему там, где его спрятали, надо было вскрыть хотя бы одну дверь. Но беда заключалась в том, что винты обшивки были крестообразными, и если отворачивать их обычной отверткой, то можно либо поцарапать металл, либо попортить кожу. То есть сразу же вызвать законные подозрения, что чревато серьезными последствиями…

Так и не обнаружив нужного магазина, я отправился в гараж на Таксим-сквер, где меня знали, и без особого труда уговорил механика продать мне крестообразную отвертку. Затем вернулся в отель, выписался оттуда, естественно заплатив за проживание, взял такси до парома. Признаков обычно сопровождающей меня темно-зеленой «пежошки» заметно не было. Что ж, будем надеяться, что так и надо…

Паром причалил почти сразу же после того, как я вышел из такси. Вообще-то я приехал минут на двадцать раньше предполагаемого, поэтому был искренне удивлен, увидев, как к пристани уже подъезжает наш черный «линкольн».

А за рулем сидела сама… мисс Липп!

Глава 6

На ней было желтое хлопчатобумажное платье, скрывающее формы ее шикарного тела даже меньше, чем обтягивающие брючки и открытая рубашка, в которых я видел ее последний раз. Там, на вилле. В руках она вертела ключи от машины. Когда, сойдя с парома на пристань, я приблизился, с дружеской улыбкой протянула их мне.

— Доброе утро, Артур.

— Доброе утро, мисс Липп. Как мило с вашей стороны лично встретить меня. Да еще в такую рань…

— Мне почему-то очень захотелось начать день с осмотра местных достопримечательностей. Знаете, это так романтично… Кладите вашу сумку в багажник, тогда нам не надо будет заезжать на виллу.

— Как скажете, мэм.

Я поставил сумку на землю и пошел к задней двери, чтобы, как положено хорошо воспитанному наемному шоферу-лакею, открыть ее для нее, но она, оказывается, уже сама забралась на переднее сиденье, рядом с местом водителя. Мне оставалось только как можно быстрее швырнуть сумку в багажник и сесть за руль.

Вообще-то я ожидал совсем другого — что встретит меня сам Фишер, что мы тут же отправимся на виллу, где мне покажут мое место, расскажут, что делать дальше… А вместо этого рядом со мной сидит мисс Липп. Со своим чарующим запахом дорогих духов и загадочной улыбкой женщины-сфинкса… Ничего себе встреча! Я даже вспотел, хотя было не жарко, и не совсем уверенным движением вставил ключ в замок зажигания. Нет, неожиданное смущение надо было как-то прикрыть. Что-нибудь сказать, чтобы отвлечь от него слишком пристальное внимание.

— А разве мистер Харпер к нам не присоединится, мэм?

— Вряд ли. У него тут образовались кое-какие срочные дела. — Она сделала невольную паузу, прикуривая сигарету. — Да, кстати, Артур… — Мисс Липп глубоко затянулась и, с явным удовольствием выдохнув струйку сизого дыма, продолжила: — Не стоит называть меня «мэм» или «мадам». Обращайтесь ко мне просто по имени. Липп… Итак, что у нас на сегодня в смысле туристических развлечений?

— Вы в Турции в первый раз, мисс Липп?

— Нет, не впервые. Правда, после очень долгого перерыва… Все, что я помню от тех поездок, — это жуткие жирные комары. Не знаю, как вы, а мне совсем не хотелось бы видеть их еще раз.

— Значит, хотите начать со Стамбула?

— Да, скорее всего.

— Вам раньше приходилось видеть сераль?

— Это тот самый старый дворец, где когда-то был гарем султана?

— Да, тот самый.

Вспомнив свой прежний опыт работы гидом в Стамбуле, я про себя улыбнулся: практически все женщины-туристки почему-то хотели прежде всего побывать в гареме султана, и в этом смысле мисс Липп ничем от них не отличалась.

— Хорошо, тогда поехали посмотрим сераль, — решительно кивнув, сказала она.

— Поехали. Только в таком случае, мисс Липп, позвольте мне сделать одно предложение…

— Конечно.

— Сераль давно уже работает как музей, и, если мы поедем туда прямо сейчас, он будет еще закрыт. Поэтому я мог бы сначала отвезти вас в знаменитое кафе «Пьер Лоти» — это на высоком холме недалеко от города, — где можно позавтракать в на редкость приятной обстановке, а потом отправиться в сераль.

— И во сколько мы сможем там быть?

— Скорее всего, около часу дня.

— Хорошо, поехали, только постарайтесь, чтобы не позже. Или хотя бы не намного позже.

Мне это показалось несколько странным, но не настолько, чтобы придать особое значение: время от времени попадаются туристы, которые почему-то предпочитают делать все по часам. Что ж, предпочитают так предпочитают, ничего страшного…

Я завел мотор и поехал по прибрежному шоссе назад в город. Несколько раз внимательно посмотрел в зеркало заднего вида, пытаясь увидеть знакомую темно-зеленую «пежошку», но сегодня вместо нее, похоже, был светло-серый «опель». С троими мужчинами внутри…

Мы остановились у старинного замка «Румелихисари», вышли, и по дороге я коротко, не особенно вдаваясь в исторические подробности, рассказал ей об известной осаде Константинополя войсками султана Мехмета Фатиха в 1453 году, о том, как он пытался полностью отрезать город от Босфора, как в его окружении оказались люди, которые…

Впрочем, ее все это, судя по всему, не очень интересовало. Не то чтобы ей было очень скучно и она, как говорят, «отрабатывала номер», но, когда я показывал ей те или иные места, мисс Липп смотрела и просто кивала. Не задавая никаких вопросов.

В кафе все было совсем иначе: она буквально настояла на том, чтобы я сел с ней за столик под развесистым деревом и заказал ракию для нас обоих, а затем буквально закидала меня вопросами. Но, как ни странно, не о Пьере Лоти, восторженном французском поклоннике Турции, в честь которого и было названо это весьма популярное, не очень дорогое, но по-своему элитное кафе, а о… серале.

Я, как мог, удовлетворил ее любопытство. Для большинства людей слово «дворец» обычно означает отдельное, очень большое здание, предназначенное для проживания в нем монарха. Конечно, вокруг него всегда имеется множество самых различных функциональных строений, но дворцом все равно считается только то самое главное здание. Слово «сераль» тоже означает «дворец», но он совершенно иной — это окруженная высокими стенами территория овальной формы, размером чуть больше двух миль по периметру, расположенная на самой вершине холма у входа в Босфор и являющаяся фактически городом в городе. Там (по крайней мере, начиная со времен Сулеймана Великого и вплоть до середины девятнадцатого века) жили и работали члены центрального правительства, высокопоставленные государственные чиновники и действующие султаны — всего обычно около пяти тысяч человек. Кроме того, за высокими каменными стенами сераля располагались также охранные войска, кадетский корпус и гарем самого султана. На территории практически постоянно велось новое строительство. Одной из причин этого была древняя оттоманская традиция: когда на трон восходил новый султан, он, естественно, становился законным наследником всего богатства и собственности, накопленных его отцом, но при этом не мог пользоваться всем этим как своим собственным, не теряя лица. Соответственно, ему приходилось создавать что-то свое личное, что-то, связанное только с его именем, — новые дворцовые постройки внутри сераля, новый храм, новые ценности… Как я уже упоминал выше, все это относилось в основном к девятнадцатому веку, поэтому в настоящее время сераль представляет собой в высшей степени разномастное скопление приемных покоев, выставочных залов, жилых комнат, павильонов, мечетей, книгохранилищ, внутренних двориков, низеньких казарменных бараков, учебных плацев и так далее, и тому подобное, между которыми то тут, то там виднеются открытые площадки, тенистые аллеи, садики… Так что «большого» здания дворца в прямом смысле слова в серале практически никогда не было вообще. А самыми крупными строениями тут можно считать разве что султанские кухни и конюшни.

И хотя во всех путеводителях по Стамбулу все это объясняется довольно подробно, большинство туристов почему-то упорно продолжают чуть ли не свято верить, что слово «сераль» означает «гарем», и ничего больше. А кроме этого их интересует разве что только «Золотая дорога», по которой избранных наложниц вели из гарема в постель султана, а затем обратно… Вообще-то участок гарема для широкой публики закрыт, но я обычно водил туристов в павильон Мустафы-паши в самой задней части сераля и говорил им, что это и есть тот самый гарем. Разницы они все равно никакой не видели, да и не могли увидеть, зато было что потом рассказать друзьям и знакомым, и это делало их по-настоящему счастливыми.

Однако с мисс Липп этот номер не прошел. Оказалось, она знала историю Турции гораздо лучше, чем я ожидал. Например, ей было известно, кто такие янычары. Для молодой привлекательной женщины, всего час назад вроде бы искренне спрашивающей меня, не является ли сераль тем самым старинным дворцом, это было весьма странно. Но она продолжала меня удивлять:

— Скажите, а отмеченные в путеводителе «Залы ожидания евнухов» сейчас открыты?

— Да, но только те, которые рядом с «Вратами верности», в самом центре, мисс Липп.

— А личные бани Селима Второго? Их можно увидеть?

— Думаю, да. Сейчас они часть музея. Там экспонируются стекло и серебряные изделия.

— Ну а как насчет «Залы приветствий»?

— Точно не знаю, но полагаю, там теперь офисы администрации, мисс Липп. Хотя, повторяю, точно не знаю.

Вообще-то, честно говоря, на некоторые ее вопросы я не мог ответить. Во всяком случае, достаточно достоверно. Только плюс-минус… А она все спрашивала и спрашивала… Наконец, мило вздохнув и как ни в чем не бывало выпив второй бокальчик ракии, вроде бы безразлично спросила:

— Кстати, Артур, вы все еще голодны?

— Голоден? Все еще голоден? Ну что вы, мисс Липп. Совсем нет. С чего бы?

— Просто если вы не голодны, то почему бы нам уже не отправиться на осмотр дворца? Нам ведь ничто не мешает? Это, должно быть, ведь так интересно!

— Да, само собой разумеется, мэм… то есть, простите, мисс Липп. Это на самом деле очень интересно! Уверен, вам там понравится…

— Тем лучше. Тогда оплатите, пожалуйста, наш счет и поедем. С деньгами разберемся потом… — Она встала и пошла к машине.

Я жестом подозвал официанта, рассчитался с ним за ракию и заметил любопытные взгляды посетителей, сидящих в кафе. Скорее всего, им было интересно, кем я ей прихожусь — отцом, дядей или… кем? Самое забавное было то, что мне самому хотелось бы понять, кто она такая и как мне себя с ней вести. Кроме того, глядя на нее, я почему-то все время вспоминал фразу, небрежно оброненную Харпером в ночном клубе, — о том, что у Ники слишком короткие ноги. Ноги мисс Липп, как принято сейчас говорить, росли из шеи, что меня одновременно и возбуждало (иное было бы более чем неестественно), и раздражало, потому что я упорно хотел понять, имеет ли длина женских ног значение в постели, но проверить это на моей «клиентке» конечно же не имел возможности.

Я отвез ее в сераль, припарковав машину в бывшем «Дворике янычаров», что рядом с аркой, ведущей во внутренний дворик, где в далекие времена происходили казни. Поскольку было еще относительно рано, то рядом с нашим «линкольном» стояли всего три другие машины. Лично меня это очень устраивало, поскольку давало возможность «работать» свободно, не опасаясь, что меня услышат коллеги-экскурсоводы, подойдут, поинтересуются, есть ли у меня лицензия, начнут задавать неудобные вопросы, на которые мне меньше всего хотелось бы отвечать…

— А теперь давайте подойдем поближе к арке, «почувствуем» дух сераля… Именно здесь, стоя вот у этих самых ворот, султаны обычно наблюдали еженедельные казни… Вон там, в центре, деревянная колода, на которой преступникам отрубали головы, а чуть подальше, обратите внимание, чуть справа — небольшой фонтанчик, где палач смывал с себя кровь после окончания работы. Самое забавное заключается в том, что одновременно он также являлся главным садовником сераля… Кстати, эта арка называлась «Вратами спасения». Иронично, не правда ли? Обезглавливались здесь, само собой разумеется, только важные государственные преступники и высокопоставленные дворцовые вельможи. Когда казнить приходилось лиц королевского звания — например, если новый султан решал избавиться от всех своих более молодых братьев, чтобы не допустить, скажем, возможных претензий на право престолонаследования, но их царскую кровь проливать было нельзя, — их элегантно и практически безболезненно душили с помощью специального шелкового шнура… Преступивших закон падших женщин казнили несколько иначе: их помещали в мешок и вместе с тяжелым камнем бросали в Босфор… Ну а теперь пройдемте внутрь…

До мисс Липп этот мой рассказ шел как по маслу. Без каких-либо сбоев. Туристы покорно кушали то, что им давали. Причем с видимым удовольствием и без малейших возражений.

Но она, терпеливо выслушав всю эту галиматью, надолго остановила на мне вроде бы ничего не означающий взгляд:

— Это на самом деле так, Артур? Или только для туристов?

— Нет-нет, конечно же не для туристов. Так оно и было на самом деле.

— Откуда вам известно?

— Это же исторические факты, мисс Липп. — Почувствовав скрытую угрозу, я попробовал зайти с другой стороны: — Вам, случайно, не доводилось слышать или, может, даже читать, что, когда одному из султанов надоел его личный гарем, он не стал ломать себе голову, а просто взял и утопил всех своих женщин в Босфоре? В точном соответствии с процедурой, о которой я вам только что рассказал. И тут же завел себе новый. Вскоре в проливе, неподалеку от сераля, произошло крупное кораблекрушение, туда направили команду водолазов… И то, что они увидели и потом, придя в себя, описали, привело всех в ужас: эти ни в чем не повинные бедолаги стояли там рядком на дне, медленно покачиваясь туда-сюда от потоков течения… Вы можете себе такое представить?

— Какому султану?

Наиболее безопасным было попробовать угадать.

— Кажется, Мураду Второму.

— Нет, это был султан Ибрагим, — невозмутимо, не повышая голоса, возразила она. — Вы, пожалуйста, не обижайтесь, Артур, но, полагаю, нам все-таки лучше найти, ну, скажем, чуть более профессионального экскурсовода, вам не кажется?

— Как скажете, мисс Липп, как скажете…

Я постарался сделать вид, будто мне эта мысль вполне по душе, однако на самом деле все было совсем не так. Ведь спроси она меня с самого начала, хорошо ли я знаком с историей турецкого сераля, я бы честно и откровенно признался, что конечно же нет. Ну какой, скажите, мне смысл прикидываться?! Что это дает? Да ровным счетом ничего. Мне больше всего не понравилось то, как именно она проделала все это. Подленько, как бы исподтишка…

Мы прошли внутрь комплекса, я заплатил за вход, заказал англоязычного экскурсовода, который занудливо и обстоятельно рассказал ей практически то же, что и я, только более подробно и менее интересно. Впрочем, судя по вопросам, последовавшим с ее стороны, можно было подумать, что она собирается писать о серале книгу! И это почему-то явно льстило экскурсоводу. Он беспрестанно кивал и благодарно улыбался.

Лично я нахожу турецкий сераль местом до крайности скучным и унылым. В Греции старинные здания и комплексы, даже если они давно не реставрировались, всегда выглядят как-то чистенько и привлекательно, а вот тут все наоборот — неряшливо, заброшенно, равнодушно… Даже деревья в аллеях, даже всемирно известный дворцовый сад с романтическим названием «Тюльпановый рай»…

Впрочем, мисс Липп этого, казалось, просто не замечала. Она с интересом заглядывала в каждый уголок — на кухни, в конюшню, где демонстрировалась постоянная выставка седел, в книгохранилище… При этом вроде бы искренне смеялась над дежурными «остротами» экскурсовода и вздыхала, когда тот с мрачным видом сообщал ей те или иные печальные факты из истории сераля. Конечно, знай я, что она думает обо всем этом на самом деле, относился бы к этому по-другому, но поскольку дело обстояло иначе, то скоро мне это порядком надоело. Я перестал следовать за ними, словно тень, а вместо этого начал везде, где только можно, «срезать углы» — слава богу, территория музея была мне совсем не плохо известна — и уже всерьез подумывал о том, как бы совершенно случайно их «потерять» и подождать мисс Липп, сидя на лавочке у фонтанчика внутреннего дворика, когда она вдруг подозвала меня к себе.

— Артур, скажите, сколько отсюда до аэропорта?

Ее вопрос меня настолько застал врасплох, что поначалу я просто не знал, что и ответить.

— Аэропорта? Какого аэропорта?

У нее на лице появилось выражение типа «Господи, дай мне терпения не убить этого зануду».

— Да, Артур, аэропорта. Того самого, куда прилетают самолеты. Вы, случайно, не знаете, сколько нам потребуется времени, чтобы туда доехать?

Экскурсовод, которого, кстати, никто ни о чем не спрашивал, с готовностью ответил:

— Сорок минут, мадам.

— Как минимум, минут сорок пять, мисс Липп, — придя в себя, поправил я его. — В зависимости от пробок на дороге.

Она посмотрела на свои наручные часы:

— Так, самолет прилетает в четыре. Точнее, в четыре ноль пять… Тогда вот что, Артур. Если хотите, можете сходить куда-нибудь перекусить. Встретимся у выхода ровно через час.

— Как прикажете, мисс Липп. Мы поедем в аэропорт, чтобы кого-нибудь встретить?

— Если, конечно, у вас нет каких-либо возражений, Артур. — Ее тон трудно было назвать даже вежливым, не то чтобы дружеским.

— Да нет же, — поспешил я исправить положение. — Я имел в виду совсем другое: если бы вы сказали мне номер рейса, я мог бы заранее узнать, прилетает ли он вовремя, или опаздывает, или что еще…

— А знаете, вы правы, Артур. В этом есть смысл… Честно говоря, об этом я как-то не подумала. Хорошо… Самолет «Эр-Франс» из Женевы. Рейс номер двенадцать ноль пять. — И она снова одарила меня своей самой солнечной улыбкой…

Сука!

Рядом с «Голубой мечетью» было что-то вроде закусочной. Я немного перекусил и, естественно, выпил, а главное, позвонил оттуда майору Туфану.

Он выслушал мой отчет, не перебивая. Затем коротко сказал:

— Хорошо, я прослежу за тем, чтобы паспорта всех женевских пассажиров тщательно проверили. Это все?

— Нет, сэр. — Я как можно короче изложил ему мою версию с наркобизнесом, включая вариант с оптовым поставщиком сырья.

— У вас что, появились факты, подтверждающие эту версию?

— Нет, но это естественно вписывается в уже имеющуюся у нас информацию, сэр.

— Уже имеющуюся у нас информацию, Симпсон, может как угодно интерпретировать любой недомерок. В полном соответствии со своими плебейскими вкусами и убогими понятиями. Нас же интересуют данные, которых у нас еще нет! Пока нет! Именно в этом и заключается ваша работа, именно об этом вы и должны думать, а не заниматься, возможно, увлекательными, но бесплодными догадками. Вам ясно?

— Да, но тем не менее…

— Мы теряем драгоценное время, Симпсон. Продолжайте работать в соответствии с принятым планом. И постарайтесь звонить точно в оговоренные нами сроки. Ну а теперь, если у вас все, мне надо успеть еще кое-что сделать. До свидания. С нетерпением жду ваших новых сообщений.

Вот оно, чертово военное мышление! Правы они или не правы — не важно! Главное для них — просто и четко приказать! И не слушать никаких возражений. Только так, и никак иначе!

Я торопливо вернулся назад к машине, очень и очень злой, на самого себя тоже. И надо честно признать, не столько от оскорбительной агрессивности майора Туфана, сколько от реального осознания простого факта: то, что кажется логичным и даже умным вечером, утром таковым частенько уже совсем не кажется. Мое восприятие «студентки» мисс Липп как специалиста по определенным лабораторным делам было в общем-то правильным, однако после разговора с Туфаном эта теория стала казаться достаточно шаткой. Ведь на вилле проживали также пожилая супружеская чета с хорошей репутацией и повар, которые не могли и, скорее всего, действительно не имели никакого отношения к операции с производством наркотиков. Поэтому в дополнение к проблеме фактора времени приходилось принимать во внимание и другое: либо масштабы производства должны быть настолько малы, чтобы прислуга ничего не заметила, — тогда для чего городить огород? — либо Харпер заранее купил их «слепоту» и лояльность — тогда автоматически увеличивается риск и существенно уменьшается рентабельность всего предприятия. Тогда к чему все эти усилия? Нет, логическим и разумным назвать это было трудно и, что еще хуже, глупо.

И тут, в отчаянии от того, что мои гениальные догадки оказались просто детским лепетом, я пошел еще на одну глупость. Мне вдруг показалось: если тех самых гранат и пистолетов в машине уже нет, значит, хоть какая-то часть моей теории об операции с производством наркотиков может оказаться правильной, то есть иметь право на жизнь! Значит, преступники уже передают оружие некоему лицу, для которого оно и было сюда привезено.

До выхода мисс Липп из сераля оставалось еще минут двадцать-двадцать пять, но на всякий случай — если она вдруг решит выйти оттуда пораньше — я отогнал машину на противоположный конец внутреннего дворика, к деревьям у храма Святой Ирены. Там достал из сумки крестообразную отвертку и начал отвинчивать винты на обшивке левой передней двери. Даже не думая о том, что меня кто-нибудь может увидеть. Проблем-то нет: во-первых, я выполняю задание всесильного майора Туфана, так что ребята из светло-серого «опеля» или какого-либо иного оперативного транспортного средства мои действия только одобрят, а во-вторых, даже если появятся другие почему-то очень желающие узнать, что, почему и зачем, то им всегда можно сказать, что заедает дверной замок и надо его срочно подрегулировать. Только и всего. Проблема была в другом: времени у меня было мало, а работать приходилось очень аккуратно, чтобы не оставить следов ни на винтах, ни на обшивке…

Прежде всего я, насколько это было возможно, ослабил все винты, а затем начал медленно и аккуратно, один за другим, их вынимать. Казалось, на это уходит вечность. Так оно в конечном итоге и было. Вынимая предпоследний винт, я случайно бросил взгляд наверх из окна и увидел… Догадайтесь, кого?.. Да, да, конечно же мисс Липп, которая в сопровождении экскурсовода неторопливо шагала по каменной мостовой. Неторопливо, но целенаправленно. Прямо ко мне! Причем идти ей оставалось до машины метров семьдесят-восемьдесят, не больше… Правда, с другой стороны от водительской двери. Но ведь времени-то, чтобы снова привернуть винты, все равно не было! Кроме того, «линкольн» стоял не там, где она приказала… Что делать? Только одно: незаметно спрятать винты и отвертку в карман, завести мотор и немедленно поехать ей навстречу. Надеясь и молясь Господу Богу, что оставшиеся два винта, практически, но не до конца вывинченные, не выпадут из своих гнезд и обшивка двери не выпадет из своего места, когда мне придется выскакивать из машины, чтобы, как положено, открыть ей дверь… Господи, если Ты есть, то помоги мне хоть в этом! Очень прошу Тебя, помоги!

Можете мне верить или не верить, дело ваше, но молитва, кажется, помогла: открывать ей дверь бросился, чуть не вылетев из штанов, зануда экскурсовод, очевидно потрясенный ее эрудицией и искренним интересом к цели всей его жизни. Не говоря уж о молодости и красоте… Так что, слава богу, у меня хватило времени на вполне достойные извинения.

— Простите, пожалуйста, мисс Липп, но мне показалось, вы обязательно захотите посмотреть церковь Святой Ирены, и я подогнал машину сюда, чтобы вам не пришлось возвращаться пешком назад.

В общем-то номер, похоже, прошел, поскольку она не могла одновременно и благодарить искренне восторженного экскурсовода, и задавать мне ненужные вопросы. Да, повезло так повезло, ничего не скажешь… Кроме того, экскурсовод отвлек ее внимание, предложив, как и положено людям его профессии, многословно и велеречиво, продолжить осмотр церкви, которую они еще не видели, — настоящая Византия, построенная во времена правления императора Юстиниана, колоссальный, просто ни с чем не сравнимый исторический интерес!

— Да, конечно, конечно, но только в следующий раз, — ответила мисс Липп.

— Но надеюсь, вы будете здесь завтра, мадам, — искренне поинтересовался он. — Ведь завтра открывается сокровищница сераля! Это всемирное достояние. Его нельзя пропустить.

— Что ж, может быть. Вполне может быть…

— Если нет, то тогда добро пожаловать в четверг, мадам. Это можно увидеть только два дня в неделю. Когда все остальное закрыто… Да, у нас так принято. Не знаю точно почему, но так принято.

Он говорил с ней чуть ли не с сексуальным придыханием… Старый паразит! Интересно, сколько она ему сунула в карман? Ну надо же, какой энтузиазм!

— Да-да, обязательно постараюсь. Спасибо, еще раз спасибо. — Она широко улыбнулась ему, а мне коротко бросила: — Поехали!

Что ж, поехали так поехали… Как только мы затряслись по булыжнику, обшивка двери, само собой разумеется, затряслась тоже — всего-то на двух незатянутых винтах! Я тут же изо всех сил прижал ее коленом. Вибрация вроде бы прекратилась, но риск остался. Ведь не держать же ее вечно… Она-то, скорее всего, ничего не заметит, но вот они… Фишер или Харпер, эти уж точно ничего не упустят. Нет, надо из кожи вылезти, но успеть вернуть все на место не далее аэропорта. Не далее!

— Кстати, вы узнали, самолет прилетает вовремя? — спросила мисс Липп.

В это время из боковой улочки с грохотом вылетела конная повозка, и мне пришлось резко затормозить, чтобы избежать столкновения, а заодно проявления моей растерянности, потому что из-за разговора с майором Туфаном я абсолютно забыл о звонке в аэропорт. Пришлось выкручиваться.

— У них нет никакой информации о возможном опоздании, но вероятна промежуточная остановка, мисс Липп. Хотите, чтобы я позвонил туда еще раз? Чтобы подтвердить?

— Нет, нет, спасибо. Теперь это не так уж и важно.

— Ну, как вам понравился сераль, мисс Липп? — Мне казалось, если я буду продолжать беседовать с ней, мой желудок хоть как-нибудь успокоится, и можно будет думать не о нем, а о чем-либо более важном.

— Вполне. Во всяком случае, довольно познавательно.

— Кстати, сокровищницу тоже имеет смысл посмотреть. Ведь все, что использовали султаны, включая самые мелкие предметы, было буквально усеяно драгоценными камнями. К тому же множество из них — подарки других особ королевской крови. Даже королевы Виктории! Зрелище, поверьте мне, впечатляющее.

— Догадываюсь. — Она рассмеялась. — Каминные часы, хрусталь…

— Да, но все равно некоторые вещи считаются мировыми сокровищами. Например, кофейники, сделанные из единой глыбы аметиста… Или, скажем, крупнейший в мире изумруд на пологе балдахина одного из султанских тронов… А мозаика из чистейших рубинов и жемчугов?.. Да всего просто не перечислишь.

Я старательно перечислял и перечислял ей исторические достоинства сераля, дворцов, султанов и Турции вообще. Как говорят, «по полной программе». Вообще-то женщины, как показывает мой личный и в каком-то смысле немалый опыт, любят разговоры о драгоценностях. Их хлебом не корми, дай лишь послушать… Но только не мисс Липп. Оказалось, ей это совсем не интересно. Она не дала мне дойти даже до половины того, что я собирался ей рассказать, дабы отвлечь ее внимание.

— Вряд ли это стоит так дорого, Артур.

— Как это — вряд ли, мисс Липп?! Что вы говорите? Сотни и сотни, если не тысячи, по-настоящему драгоценных камней?

Моя левая нога уже начинала неметь от зажимания дверной панели, чтобы она, упаси господи, не начала трястись…

Мисс Липп только чуть заметно пожала плечами:

— А, кстати, знаете, в чем истинная причина того, что некоторые, нет, практически все помещения сераля периодически, то есть каждую неделю, то открываются, то закрываются?.. Как сказал мне этот очаровательный экскурсовод, у них просто не хватает денег. Вы представляете, у государства нет денег! Нет, нет, не у государства, а, точнее сказать, у правительства этого государства. Вот почему здесь все так заброшено, неряшливо и грязно. И, кроме того, если бы все эти драгоценности были настоящими, их держали бы не здесь, в музее, а, скорее, в бронированных сейфах. С охраной. А знаете, Артур, что великое множество всех этих музейных побрякушек в конечном итоге оказываются на рыночных развалах как самое простое стекло, дешевые или не совсем дешевые подделки, ну и все такое прочее?

— Нет, нет, здесь нет подделок, мисс Липп! Их здесь просто не может быть!

— Хорошо, хорошо, Артур, тогда скажите, пожалуйста: на что похож самый крупный изумруд в мире?

— Ну… как груша… и размером с грушу. Крупную грушу…

— Гладкую или граненую?

— Гладкую, конечно.

— Как зеленый турмалин?

— Ну, вообще-то я точно не знаю, мисс Липп. Я ведь просто экскурсовод, а не эксперт. Вы ведь знаете.

— А вам важно или, скажем, интересно, что это?

Мне это стало потихоньку надоедать.

— Нет, честно говоря, не очень, мисс Липп. Просто настоящие изумруды делают жизнь интереснее, только и всего. Во всяком случае, на мой взгляд…

Она улыбнулась:

— Иногда даже куда больше, чем просто интереснее. Вам приходилось видеть что-либо по-настоящему завораживающее, Артур? Например, восточное…

— Нет, откуда? Я же живу на востоке.

— Да, конечно же… Но вам ведь приходилось видеть местные картинки. Вы знаете, что заставляет все эти высокие пагоды так красиво сверкать во мраке лунного света?

— Нет, мисс Липп. К сожалению, не знаю.

— Их покрывают маленькими кусочками разбитого стекла, так что самый знаменитый изумруд в мире, камень Будды, вообще-то не более чем часть куда более дешевого камня — яшмы. Но главное не в цене, а в том, что это совсем не то, чем это представляют. Вот в чем суть вопроса, Артур. Восток есть восток… — Мисс Липп достала из сумочки изящный золотой портсигар, вынула из него длинную тонкую сигарету и, не обращая внимания на протянутые мной спички, прикурила от своей зажигалки. Тоже дамской и тоже золотой. И тут же задала мне совершенно неожиданный вопрос: — Да, кстати, Артур, скажите, а вы всегда занимались именно такой работой?

— Вы имеете в виду — туристами и частным извозом? Нет, мисс Липп, не всегда. Большую часть моей сознательной жизни я был журналистом. В Египте. Но когда к власти пришла банда Насера, работать там людям нашей профессии стало просто невозможно. И очень опасно. Пришлось начинать жизнь сначала. И мне, и многим моим коллегам…

Вот так просто, честно и прямо: человек, который испил горькую чашу неудачной судьбы, но умеет «держать удар» и не намерен кому бы то ни было плакаться в жилетку.

— Я почему-то подумала о тех самых дорожных чеках, — продолжила она. — Говоря о «жизни сначала», вы имели в виду именно это?

— Мисс Липп, мне искренне жаль, что мистеру Харперу пришлось рассказать вам об этом, поверьте.

Хотя почему «жаль», почему «пришлось»? Это же более чем очевидно. Просто в тот момент, когда мне приходилось одновременно вести машину, плотно придерживать левым коленом обшивку двери, чтобы, упаси господь, она вдруг не отвалилась или не задребезжала, и при этом еще напряженно думать о том, как и где ее можно снова закрепить крестообразными винтами…

— А вы что, полагали, он мне ничего не скажет? — усмехнувшись, поинтересовалась она.

— Нет, нет, мисс Липп, я вообще ничего не полагал.

— Но поскольку он все-таки сказал и поскольку все-таки именно вы сейчас ведете эту машину, значит, меня такие вещи не очень-то интересуют, так ведь?

На какой-то момент мне даже показалось, что она меня завлекает, однако, слава богу, этот момент продлился, простите за невольный каламбур, не дольше момента…

— Наверное, так. Во всяком случае, по логике вещей…

— Равно как и по логике мистера Харпера?

— Да, по логике вещей, вроде не должны бы.

— Ну а как насчет того, что в таком случае мы с ним… то есть с мистером Харпером… весьма разумные, все понимающие или, по крайней мере, искренне старающиеся все понять люди?

Услышав такое, я просто не мог не бросить на нее пристальный взгляд. Хотя и вел машину! На приличной скорости. Мисс Липп смотрела на меня с явным интересом, причем в глазах ее не было даже намека на «пелену равнодушия». Нет, взгляд ее был очень направленным и более чем внимательным…

И тут до меня наконец-то дошло — меня ведь просто-напросто прощупывают! Хотят выяснить, понимаю ли я, что происходит, не оставили ли они ненужных следов, можно ли мне доверять, ну и так далее, и тому подобное. В любом случае для них это, похоже, тоже был вопрос жизни и смерти. Поэтому и относиться к нему надо было серьезно. А куда денешься?.. Я прекрасно понимал, что от моего ответа зависит многое, лично для меня очень даже многое, но… но не знал, что ответить. Изображать из себя недоумка или пытаться уйти от вопроса теперь уже не имело смысла. Однозначно… Прими я любое неверное решение, тогда прости-прощай все и вся! И мистер Харпер с моим покаянным письмом, и всесильный майор Туфан с его шефом и всеми их обвинениями против меня, кое-какие из которых тянут на пожизненное заключение. И в Турции, и в Греции. Ну и где лучше? А что, хороший вопрос, согласитесь!

К лицу начала приливать краска. Такое обычно бывает, когда чувствуешь себя виноватым или почему-то сильно нервничаешь. Иногда даже не зная почему. В моем случае это было бы началом конца. Значит? Значит… Значит… надо было срочно рассердиться!

— Включая мистера Фишера?

— А при чем здесь мистер Фишер?

— Он что, тоже, как и вы с мистером Харпером, рассудительный и все понимающий? Или искренне пытающийся понять? Что-то не очень похоже, мисс Липп.

— Это так важно?.. Скажем, для вас?

Я бросил на нее еще один взгляд. Очень внимательный взгляд. Хотя и продолжал вести машину. По-прежнему на приличной скорости.

— Да, мисс Липп, важно. Ведь речь может идти о моей личной безопасности. Выражаясь точнее, вообще-то хотелось бы выжить. А зависеть это вполне может от того, насколько рассудительным и все понимающим является ваш мистер Фишер…

— Потому что он опрокинул на вас бокал ракии?

— Ах вон оно что… Он сообщил вам даже это… Нет, нет, скорее меня насторожила его — как бы поточнее выразиться?.. — его неаккуратность… та легкость, с которой он себя выдал…

— Только себя? — В ее тоне явно почувствовалось внутреннее раздражение. Не знаю точно почему, но почувствовалось. Меня в таких вещах не проведешь… Это уж точно. Значит, надо сбавить обороты и не заходить слишком далеко. Иначе можно просто не вернуться назад.

— А что, есть кого еще выдавать, мисс Липп? Я человек подозрительный, но не вероломный, мисс Липп. Я, на мой взгляд, вполне естественно, стараюсь максимально соблюдать собственные интересы, мисс Липп, но при этом знаю, как быть лояльным и держать язык за зубами. Независимо от степени «сопутствующих обстоятельств»…

Она промолчала. Судя по всему, проверка закончилась. Не знаю, удачно для меня или нет, но закончилась. Чему лично я был в любом случае рад. И очень надеялся, что она не заметила, как я вспотел…

Мы прибыли в аэропорт минут за десять до прибытия нашего рейса. Мисс Липп, не дожидаясь, пока я найду удобное место для парковки, вышла из машины и элегантной походкой направилась в зал прилетов, тем самым дав мне столь необходимое время закрепить хотя бы те самые два винта, прежде чем поторопиться догнать ее.

Она стояла у стойки с табличкой «Эр-Франс».

— Через пятнадцать минут.

— Плюс, как минимум, еще пятнадцать на паспортный и таможенный контроль, — напомнил я. — Мисс Липп, вы ведь до сих пор так и не позавтракали. Здесь чистенькое и очень симпатичное кафе. Почему бы вам не сходить туда и не перекусить? А я тем временем прослежу за рейсом и найду носильщика, который поможет вашим гостям донести вещи до машины. Как только пассажиры выйдут в зал, я немедленно позову вас.

Она чуть поколебалась, затем, к моему удивлению, коротко кивнула:

— Хорошо, Артур. Делайте как считаете нужным.

— Простите, а могу я спросить, кого, собственно, мы встречаем, мисс Липп?

— Конечно можете… Мистера Миллера.

— Благодарю вас. Не беспокойтесь, все будет в полном порядке, мисс Липп.

Я проводил ее до самого входа в кафе, еще несколько минут побыл рядом, чтобы собственными глазами убедиться, не выкинет ли она какой-нибудь неожиданный трюк, затем торопливо вернулся к машине. Времени-то было в обрез…

На этот раз пришлось так спешить, что мои вспотевшие от волнения пальцы несколько раз соскользнули с рукоятки отвертки, а ее острый конец оставил нежелательные следы на поверхности обшивки. Я, конечно, тщательно затер их и замазал слюной, но полной уверенности в том, что это поможет, не было… Три человека в припаркованном метрах в тридцати светло-сером «опеле» ничего не предпринимали, но внимательно наблюдали за мной. Наверное, глядя на мои лихорадочные, слишком уж суетливые движения, даже думали, что у меня сдают нервы или, что еще хуже, «шарики за ролики заехали».

Когда винты наконец-то оказались на месте, а крестообразная отвертка — во внутреннем кармашке сумки, я тут же торопливо вернулся в зал прилетов. Наш самолет как раз приземлялся. Я подошел к ближайшему носильщику, дал ему пять лир и попросил встретить некоего мистера Миллера. Затем чуть ли не бегом отправился в мужской туалет, на полную мощность включил холодную воду, вымыл лицо, шею, руки… Чтобы прекратить потеть… Вроде бы помогло. Чуть отдышавшись, я, прошу прощения, отлил и, чувствуя себя уже намного спокойнее, вернулся в кафе. Мисс Липп как ни в чем не бывало сидела за столиком и пила кофе.

— Пассажиры уже потихоньку выходят, мисс Липп.

— Хорошо. Заплатите, пожалуйста, по счету, Артур.

За те пару минут, которые мне потребовались, чтобы подозвать официанта и решить вопрос с оплатой, я пропустил момент — уж не знаю, важный или нет, — когда мисс Липп встретила мистера Миллера. Я их увидел уже на улице, по дороге к нашей машине. Вместе с нанятым мною носильщиком, который нес в одной руке чемодан, а в другой — обычную дорожную сумку. Естественно, я бегом нагнал их и даже успел открыть багажник.

Ему было около шестидесяти. Длинная шея, длинный нос, серые морщинистые щеки, лысая голова, прыщи. На руках тоже. Очень худой. Настолько, что, когда он шел, легкий чесучовый костюм болтался на нем так, будто был сшит для кого-то намного крупнее его. Так, пойдем дальше: бледные губы, очки без оправы, зубастая улыбка, сощуренный упрямый взгляд, который словно говорил: «Уйди с моего пути, приятель, потому что у меня, боюсь, просто нет времени уйти с твоего!»

Когда они подошли к машине, мисс Липп сказала:

— Познакомьтесь, это Артур Симпсон — наш водитель, Лео…

И прежде чем я успел сказать: «Добрый день, сэр», он сунул мне плащ, который висел у него на правой руке, пробормотал что-то вроде «привет», сам открыл левую заднюю дверь и сел в машину. Мисс Липп молча улыбнулась — хотя ни мне, ни ему, а, скорее, самой себе — и села рядом с ним.

Плащ буквально источал запах лаванды. Я аккуратно сложил его, бросил в багажник, дал пару лир чаевых носильщику и наконец-то сел сам на водительское сиденье.

— Куда теперь, мисс Липп? На виллу?

— Да, Артур, на виллу…

— Минутку, минутку, — перебил нас Миллер. — А где мой плащ?

— С вашим багажом, сэр.

— Да, но там он может перепачкаться. Его надо переложить сюда. Немедленно!

— Да, конечно, сэр.

Я вышел, открыл багажник, достал его плащ, положил рядом с ними на заднее сиденье.

— К чему такая суета, Лео? — услышал я, пока делал все это. — Машина ведь чистая. Мы проверяли…

— Да, понятно, но багаж в ней может быть не очень-то чист. Он был в самолете вместе с другими чемоданами, был у таможенников, проверялся офицерами спецслужб, находился в руках носильщиков, ну и так далее, и тому подобное… Поэтому пока он еще не совсем чист. Подождем немного, ну а там будет видно.

Он говорил по-английски, но без явно выраженного американского акцента. Как минимум, не мог произносить некоторые типичные звуки. Скорее всего, был французом.

— Все нормально, сэр? — поинтересовался я.

— Да-да, спасибо, — нетерпеливо ответил он.

Обычная реакция таких людей: сначала они сами создают ненужные трудности, а потом всячески изображают из себя жертву. Мол, виноваты не они, а кто-то другой. Любой, кто оказался рядом.

— Хорошо, Артур, поехали, — вроде бы равнодушно махнув рукой, сказала мисс Липп. — Детали обсудим потом.

Как только мы выехали с территории аэропорта, Миллер довольно откинулся на спинку сиденья и бросил на нее поистине отеческий взгляд. Иначе не назовешь.

— Слушай, а ты прекрасно выглядишь, дорогая. Молодец, молодец… Ну а как Карло и Джулио?

— Карло в полном порядке, а Джулио мы еще не видели. Он пока еще на шхуне. Свяжемся завтра.

— Наши планы?

— Да. И кое-какие экскурсии. Если, конечно, вы не очень устали.

— Что ж, похвально, похвально. Лучше бы не сделала даже родная дочь. Спасибо, что все продумали. — Он оскалил на нее свои зубы, все свои зубы, не забыв при этом бросить на мою спину взгляд из-под чуть затемненных стекол очков без оправы…

Я уже понял, что их беседа ведется прежде всего для меня, однако теперь, глянув в зеркало, обратил внимание также и на то, как лицо мисс Липп вдруг заметно напряглось. Она знала, что я внимательно слушаю, и, похоже, боялась переиграть.

— Вы должны уговорить Артура свозить вас в сераль, — помолчав, проговорила она. — Он прекрасный гид и может рассказать много интересного, правда ведь, Артур?

Она что, хотела мне сказать, что этот старый дурак поверит любой лапше, которую я буду вешать ему на уши? А может, наоборот, по-своему предупреждала его, что их водитель не такой уж простак, каким кажется? Да, с ними надо быть начеку. С любым из них!

— Буду счастлив показать мистеру Миллеру все, что ему захочется видеть, — с готовностью отозвался я.

— Что ж, спасибо, — ответил он. — Мы подумаем об этом. Обязательно подумаем. Только чуть попозже.

Он скосил глаза на свою соседку — очевидно, чтобы посмотреть, как она отреагирует на его ответ. Мне почему-то тут же вспомнилась фраза моего отца: «Сейчас они вроде бы добрые и беззаботные, а через минуту-другую спиной к ним лучше не поворачиваться…»

После этого мистер Миллер какое-то время молчал. Мисс Липп, совсем как доброжелательная хозяйка, пару раз обращала его внимание на проносящиеся за окном машины достопримечательности. Он бросал на них равнодушный взгляд, кивал, но никак не комментировал. Только уже ближе к концу нашей поездки поинтересовался, как обстоят дела с водой на вилле: безопасно ли пить воду из крана или лучше пользоваться только водой из бутылок?

— Конечно же из бутылок, — ответила мисс Липп.

Он чуть скривил рот, как бы показывая, что ее слова подтвердили его самые худшие ожидания.

Мы добрались до виллы только в начале шестого. Когда я уже въезжал на территорию, мисс Липп вежливо спросила:

— Артур, вас не затруднит пару раз посигналить?

Встречать нас вышли вместе и Харпер, и Фишер. А чуть подальше за ними маячила фигура пожилого человека в фартуке — очевидно, того самого местного турка Хамула, который присматривал за домом, — готового в любой момент подойти, чтобы отнести багаж из машины.

Хотя, по словам Туфана, вилла была снята на имя Фишера, кто здесь реальный хозяин, тут же стало ясно. Все, чего Фишер дождался от вновь прибывшего «гостя», — это короткого кивка, зато Харпер получил широкую улыбку и «А-а-а, мой дорогой Карл!». Причем «мой дорогой» было произнесено по-немецки. Они обменялись крепкими рукопожатиями, после чего Харпер, Миллер и мисс Липп тут же прошли в дом, в то время как Фишеру предоставили, так сказать, «отдать нужные распоряжения по хозяйству», то есть сказать Хамулу, куда надо отнести багаж мистера Миллера, показать мне, где поставить машину, объяснить, что делать дальше…

Прямо за зданием виллы находился обнесенный стенами внутренний дворик, часть которого сделали гаражом для двух машин. Пока он пустовал. Не считая, конечно, мотороллера «ламбретта».

— Это нашего повара, — заметив мой вопросительный взгляд, пояснил Фишер. И тут же предупредил: — Кстати, следите за тем, чтобы он не воровал бензин из нашей машины.

Затем мы проследовали через дворик к черному входу в дом. Внутри — по длинному проходу и вычурной винтовой лестнице на второй этаж, где размешались помещения для прислуги. Шесть крохотных чердачных комнатенок с простыми, совершенно голыми деревянными полами, голыми, ничем не украшенными деревянными перегородками и одним общим для всех застекленным окном на крыше. И одним общим для всех местом для умывания — то есть простой раковиной и краном — рядом с лестничной площадкой. Под низкой крышей было жарко, душно, полно пыли и паутины… В двух комнатенках, похоже, совсем недавно подмели, затем поставили туда железные кровати с матрасами, положили в изголовье подушки (без наволочек) и серые одеяла. Фишер ткнул пальцем на правую:

— Это ваша. На другой спит повар. Есть будете вместе с ним, на кухне.

— А где туалет?

— На конюшне. На другой стороне двора.

— А душ или ванна?

Он молча ткнул рукой в сторону раковины на лестничной площадке. С выражением явного удовольствия, буквально написанного на лице. Нет, не написанного, а начертанного. Крупными буквами! Наверное, считал, что здорово наказывает меня за то, что там, в отеле, я назвал его прислугой… Ну уж нет, пусть думает что хочет, но мне надо немедленно и однозначно протестовать. Ведь если я соглашусь, то как буду пользоваться радиопередатчиком и писать отчеты Туфану? Да никак! А это большая, очень большая проблема…

Я поднял с пола мою сумку и решительно пошел к выходу.

— Вы куда это?

— Сообщить мистеру Харперу, что здесь я спать не буду.

— С чего бы это? Если это устраивает повара, то почему, интересно, не устраивает шофера?

— Это не устраивает не шофера, а мисс Липп. Ей вряд ли захочется сидеть рядом с воняющим водителем. А мыться здесь, как мне кажется, негде.

— А чего же вы ожидали? Отдельных апартаментов?

— Нет. Просто я могу найти себе номер в ближайшем отеле или вы можете найти себе другого водителя. Только и всего.

Вообще-то в данном случае я ничего не терял. Отступить никогда не поздно, мои требования были достаточно обоснованны — ведь заботился я не о себе, а прежде всего о хозяйке. Кроме того, у меня было чувство, что сама готовность это обсуждать показывала его слабость. Тогда почему бы и не попробовать?

Он бросил на меня гневный взгляд:

— Поставьте машину на место. Что делать, мы решим позже. — И с важным видом хозяина пошел к лестнице. Молодец, да и только!

Я молча последовал за ним. В самом низу Фишер свернул налево и пошел куда-то внутри дома по коридору, а я вышел во дворик, поставил мою сумку у стены и вернулся к машине. Никуда не торопясь, завел ее в «гараж», снова вошел в дом, нашел кухню, что в общем-то оказалось совсем не трудно по острому чесночному запаху…

Кухня располагалась в большой комнате с каменным полом на левой стороне коридора: явно старинная угольная жаровня с тремя дымоходами у дальней стены, массивный сосновый стол с двумя длинными скамьями в самом центре, на нем кухонная утварь, пустые бутылки из-под вина… Справа, за маленькой дверью, то ли буфетная, где мылась посуда, то ли кухонный склад для продуктов — сразу понять было трудно. У плиты стоял низенький человек в грязно-синем халате, помешивая что-то в большой кастрюле. Гевен, повар. Кто же еще? Когда я вошел, он посмотрел на меня внимательными глазами, чуть скосил голову вбок… Темнокожий (но не чернокожий) человек среднего возраста, с круглым лицом, как ни странно, курносым носом и необычно крупными ноздрями… Под ними большой рот, полная нижняя губа, которая все время подрагивала так, будто он вот-вот заплачет. А широкая грудная клетка незаметно переходила в заметное брюшко. На щеках, как минимум, трехдневная щетина. А что тут удивительного? Где ему, собственно, бриться? Конечно, можно, но для этого надо куда-то специально идти…

Вовремя вспомнив, что он турок-киприот, я обратился к нему по-английски:

— Добрый вечер. Я — Артур Симпсон, шофер. А вы, очевидно, повар, мистер Гевен, так ведь?

— Да, он самый, Гевен. — Он перестал помешивать свое варево и протянул мне руку. Мы обменялись вполне дружескими рукопожатиями. — Хотите что-нибудь выпить? — предложил он.

— Да, спасибо, пожалуй, не откажусь.

Гевен достал бокал из таза с грязноватой водой, слегка ополоснул его под краном и плеснул туда немного коньяку из уже открытой бутылки, стоявшей на низеньком шкафчике прямо рядом с раковиной. Заодно налил и себе. А что, очень удобно и кстати…

— За знакомство! — почти торжественно произнес Гевен и, не дожидаясь моего ответа, осушил свой бокал.

Мне тут же вспомнились слова Туфана: «Он быстро напивается и становится очень агрессивным. Частенько даже нападает на людей!» Жаль, что я не удосужился спросить, на кого он обычно нападает. И за что? И с кем предпочитает пить? Со знакомыми или случайными людьми?..

— Вы англичанин? — поинтересовался он.

— Да.

— Откуда вам известно, что я говорю по-английски?

Глупый вопрос.

— Мне это совсем не известно, но зато я не говорю по-турецки.

Его это, похоже, полностью удовлетворило.

— Работали на этих когда-нибудь раньше? — поинтересовался он.

— Немножко. Совсем недавно перегнал для них сюда черный «линкольн» из Афин, который сейчас стоит здесь в гараже. Хотя обычно работаю там на своей собственной машине.

— Возите туристов?

— Да, вожу.

— А эти тоже туристы? — В его тоне, как ни странно, явно звучала некоторая ирония.

— Не знаю. Во всяком случае, они так говорят…

— О как! Молодцы. — Ухмыльнувшись, он подмигнул мне и продолжил помешивать свое варево. — Вы тут на понедельной?

— Если вы имеете в виду оплату, то да. На понедельной.

— Уже что-нибудь вам заплатили?

— Да, за перегон машины из Афин.

— И кто платил? Фишер?

— Нет, Харпер… А они что, не туристы?

Он скривился в довольной ухмылке. И покачал головой, как бы автоматически предполагая, что вопрос слишком глуп даже для того, чтобы на него отвечать.

— Если нет, то тогда кто же они такие?

Он пожал плечами:

— Кто они такие? Шпионы. Русские шпионы. Это все здесь знают. И Хамул, и его жена, и здешние рыбаки… Да вообще все… Хотите чего-нибудь поесть?

— Вообще-то пахнет хорошо.

— Оно и есть хорошо. Но это только для нас. Хамуле готовит его жена. Прямо там, в их столовой. Ну а потом уж я сам готовлю для шпионов. А что остается, это для нас. Причем самое что ни на есть вкусное… Ладно, давайте достаньте вон из того шкафчика две тарелки…

И овощной суп, и жареный цыпленок на самом деле оказались превосходными. Честно говоря, давно мне такого не приходилось есть. Что и говорить, повар он был отменный… Конечно же я понимал, что из-за острейшей чесночной подливы у меня потом будут проблемы с желудком, но они, учитывая нервное напряжение, в любом случае все равно были бы, так что, как говорят, семь бед — один ответ… В отличие от меня Гевен практически ничего не ел. Зато продолжал непрерывно пить свой коньяк. Но при этом мило улыбнулся, когда я попросил добавки.

— Я всегда любил англичан, — заявил он. — Несмотря даже на то, что вы поддерживаете против нас греков на Кипре. И хорошо, что вы сейчас здесь. Знаете, одному пить всегда плохо. Как-то неинтересно… А бутылку мы можем брать с собой каждый вечер. Нет проблем… — От удовольствия он чуть было не облизнулся.

Да, сейчас говорить ему о нежелании делить с ним комнату было явно некстати, это уж точно. Стоит подождать до лучших времен. Ну а там посмотрим.

Именно в это время на кухню вошел Фишер. Он с откровенным неодобрением бросил взгляд сначала на бутылку, затем на меня:

— Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Гевен протестующе вытянул вперед руку:

— Эффенди, эффенди, ну дайте же человеку спокойно поужинать! Чуть попозже я сам ему покажу, где его постель.

Вот когда наступил момент со мной посчитаться. И Фишер его не упустил.

— Увы, боюсь, ничего не выйдет, шеф, — ядовито заметил он. — Спать с тобой в одной комнате наш дорогой друг считает для себя зазорным. — Он повелительно кивнул мне: — Ладно, пошли.

Нижняя губа Гевена задрожала так, будто он от обиды вот-вот впадет в пьяную истерику, но одновременно его рука стиснула бутылку… Ну а что, если он собирается запустить ее мне в голову? А что, если и то и другое?! И как мне тогда быть?

Я торопливо прошептал:

— Это приказ мистера Харпера. Я здесь совершенно ни при чем. — И как можно быстрее вышел из кухни. Если не сказать, вылетел.

Фишер уже поджидал меня на лестничной площадке.

— Будете пользоваться только этой лестницей, а не той, которая в передней части дома, — приказал он на редкость издевательским тоном и не скрывая своего явного удовольствия.

Мы спустились вниз, после чего он отвел меня по коридору в спальную часть дома. И, небрежно ткнув пальцем во вторую дверь с левой стороны, сказал:

— Вот эта ваша. А вон там, — он ткнул пальцем в соседнюю дверь, — ванная. Там есть душ… Машина понадобится нам завтра утром, в одиннадцать. Ровно в одиннадцать. Чистая, мытая и побритая. — И он, довольно хохотнув собственной шутке, вышел. Не забыв при этом — наверняка назло мне — выключить свет в коридоре.

Когда этот чертов Фишер наконец-то пропал из виду, я, само собой разумеется, снова включил свет в коридоре. В каком-то смысле назло ему! И внимательно осмотрел ванную комнату. Весьма странного вида и, скорее всего, пристроенную много позже, так сказать «потом». В оказавшемся никому не нужном складском помещении. Окна там не было, сантехника немецкого происхождения, 1905 года… Работал только кран холодной воды…

Спальная комната была не так уж плоха — все-таки делали-то тогда для себя. Пара довольно больших французских окон, двуспальная кровать с бронзовыми набалдашниками на спинках, старинный комод, просто гигантский платяной шкаф… Продольный столик у стены, почему-то с ручной швейной машинкой. Интересно, почему?.. Наверное, в свое время это была гостевая комната для дам, которые, как правило, приезжали со своей собственной прислугой, включая портных…

На кровати лежал пыльный матрац, но ни простыней, ни покрывала не было. Ну и что теперь — жаловаться опять? Нет, вряд ли. Теперь это, похоже, уже не имело особого смысла. Да, скорее всего, и опасно… Прежде чем взять из «гаража» мою сумку, я самовольно забрал из кладовой пару одеял. Затем вернулся в комнату. Радиосвязь с Туфаном назначена на одиннадцать, так что время еще было. Значит, надо использовать его, чтобы повнимательнее изучить предоставленную мне комнату. Кто знает, кто знает… А вдруг в ней найдется что-нибудь интересное?

Вообще-то, честно говоря, мне всегда нравилось заглядывать в чужие ящики и шкафы. Ведь иногда там находятся такие странные вещи! Помню, когда я еще учился в школе, моя тетя заболела плевритом, районный врач предписал, чтобы я приблизительно на месяц сменил место жительства, и меня согласилась взять к себе одна семья, жившая неподалеку в старом доме. Вокруг дома росли густые кусты лавра и каштановые деревья. Ходить мимо них вечером было страшновато — а вдруг там прячется сумасшедший маньяк-убийца, который только и ждет, как бы выскочить оттуда и вонзить мне нож в спину! Зато внутри дома все было просто замечательно. В свое время у этой семьи был сын, который погиб за год до этого, поэтому я жил в его комнате. И нашел там для себя множество очень интересных вещей. Например, коллекцию марок. Лично я никогда не собирал марки, но многие ребята в школе собирали, поэтому я для начала «позаимствовал» две-три штуки и выгодно продал их. Ведь ему они все равно были уже не нужны!.. Но больше всего мне понравилась его коллекция минералов, хранившаяся в плоской деревянной коробке, разделенной на небольшие квадратные ячейки (всего тридцать четыре) для каждого отдельного камня. На каждой аккуратно написанная соответствующая этикетка: «Графит», «Галенит», «Слюда», «Кварц», «Хальколит», «Железный колчедан», «Флуорит», «Вольфрам» и так далее… Мне очень хотелось взять себе хотя бы парочку из них, но сделать это незаметно было невозможно — пустая ячейка тут же меня выдала бы. Все, что я смог, — это отнести несколько камней в школу, чтобы показать учителю по химии, надеясь на то, что мой энтузиазм будет оценен, результатом чего, как я по-детски надеялся, станут более высокие оценки. Именно по-детски, поскольку вместо этого он подозрительно начал интересоваться, откуда они у меня. Пришлось на ходу придумывать и врать, что их на время дал мне мой родной дядя. После чего я мог только открывать коробку и любоваться ими. Правда, когда пришло время возвращаться к тете, я все-таки взял себе железный колчедан — просто он выглядел так, будто в нем есть частички золота. Как я узнал много позже, его иногда называли «золото для дураков». А на его место положил кусочек серого антрацита. Думаю, они даже не заметили подмену. Возможно, потому, что никогда и не думали открывать эту коробку…

Все, что мне удалось найти в моей комнате на «шпионской» вилле, — это старый русский календарь на листе картона в форме иконы. С темно-коричнево-золотистым ликом Христа.

За широко открытыми окнами царила такая тишина, что отчетливо доносились даже звуки пыхтящего вдали парохода. Правда, где-то до восьми тридцати время от времени можно было услышать невнятные голоса на террасе в передней части дома, но затем исчезли и они — все ушли в столовую на ужин. После девяти мне стало по-настоящему скучно. Что это, интересно, я здесь сижу? Мне ведь не запрещали выходить из дома! Значит, можно сходить прогуляться…

Ну а на случай, если кому-либо чересчур любопытному придет в голову покопаться в моих вещах, я спрятал радиоприемник на верхней полке платяного шкафа. Затем спустился по лестнице вниз и через черный ход неторопливо вышел во двор.

На улице, особенно вблизи густых деревьев, было так темно, что, пройдя всего метров пятьдесят и опасаясь заблудиться, я решил повернуть назад… Мисс Липп, Харпер, Миллер и Фишер уже выходили из столовой на террасу, а жена старого Хамула зажигала там свечи… Я бесшумно подошел к входу на конюшню и остановился у стены — интересно, удастся ли мне услышать их разговор?

Первые минут двадцать или даже больше до меня доносилось только невнятное бормотание. Затем кто-то из них — кажется, Миллер — громко рассмеялся и отчетливо произнес несколько слов, которые прозвучали так, будто были кульминацией очень веселой шутки: «Пусть собаки будут накормлены и одеты!» Он снова хохотнул и повторил эти слова еще раз: «Пусть собаки будут накормлены и одеты!»

Другие тоже дружно рассмеялись, затем опять забубнили, и я отправился к себе в комнату. Там прежде всего устроил постель поудобнее, побрился, чтобы утром не надо было делать это в спешке…

Где-то около одиннадцати достал спрятанный радиоприемник, вынул его из чехла, снял заднюю крышку и повернул маленький переключатель. Сначала послышалось только шипение. Я не стал даже вставлять наушники или даже закрывать окна. Зачем?! Наверняка пустая трата времени и сил.

Увы, оказалось, совсем не пустая… Поскольку ровно в одиннадцать из приемника послышалось сначала короткое резкое трещание и практически сразу же голос, причем так громко, что я просто-напросто растерялся. Не помогли даже мои лихорадочные попытки хоть как-либо уменьшить звук. Он упрямо не уменьшался. Будто назло мне! Выключить же приемник тоже было нельзя, так как предназначенная лично мне передача уже начиналась. Оставалось только срочно закрыть широко распахнутые окна и засунуть приемник под одеяло.

«Внимание, внимание! Полное имя вновь прибывшего участника Леопольд Аксель Миллер. В его бельгийском паспорте содержатся следующие данные: возраст — шестьдесят три; место рождения — город Антверпен; род занятий — импортер… Получены также некоторые сведения о швейцарской корпорации „Текелек“: официально зарегистрирована в Берне, основной капитал составляет пятьдесят тысяч швейцарских франков, члены Совета директоров — К. Хофман, Р. Конер, Г. Бернади и Л. Матис, все они, как полагают, имеют свои номерные и секретные счета в „Кредит-банке“, Цюрих, Швейцария. Компания „Текелек“ занимается продажей электронных счетных машин, изготовленных в Западной Германии… Срочно сообщите новые сведения. Внимание, внимание, срочно…»

Я под одеялом выключил высокочастотный канал и вернул на место заднюю крышку. Затем переключил приемник на турецкую программу… Опять-таки на всякий случай. Если кому-то станет интересно, что я слушаю в столь поздний час…

Итак, «срочно сообщите новые сведения»!

Я достал из кармана сигаретную пачку, в которой было только две сигареты, одну из них тут же закурил, вторую сунул в карман и отправился в туалет за кусочком туалетной бумаги. Вернувшись, сел на кровать и буквально за несколько секунд написал мой первый отчет. Всего за несколько секунд, потому что он оказался на редкость коротким: «Повар, смотритель и местные рыбаки — все они полагают, что подозреваемые — русские шпионы».

Затем свернул бумагу в маленький комочек и засунул поглубже в пачку, которую сначала смял, а потом положил в карман брюк, чтобы «выбросить». Само собой разумеется, в нужном месте.

Что ж, сегодняшний день, похоже, прошел совсем не зря…

Глава 7

На следующий день я встал рано утром, причем с тем самым отвратительным ощущением, которое время от времени испытывал, будучи школьником, когда по тем или иным причинам плохо приготовил уроки и ожидал неизбежного наказания.

Я снова достал смятую сигаретную пачку из кармана, еще раз пробежал глазами отчет. Да, конечно же не то. Или, по крайней мере, не совсем то. Надо было срочно придумать что-нибудь другое. Более конкретное. А то Туфан еще, чего доброго, подумает, что мне просто захотелось поразвлечься… Я сходил в ванную комнату, принял очень холодный душ — горячей воды все равно ведь не было, — оторвал немного чистой туалетной бумаги, вернулся в комнату, сел и принялся сочинять новое донесение. «Вашу информацию получил. Попытка проверить двери машины пока не удалась. Попробую сделать это еще раз сегодня днем».

Кстати, насчет «сегодня». Ведь Фишер приказал быть готовым к отъезду ровно в одиннадцать. Значит, можно, не спрашивая ничьего разрешения, взять машину, чтобы заправить ее! Главное — не опоздать с возвращением. И даже если кому-то захочется поинтересоваться, почему я это сделал, всегда можно, приняв невинный вид оскорбленной добродетели, оправдаться тем, что действовал исключительно в их интересах. Вот так!

Часы показывали уже шесть сорок пять, а радиоконтакт был назначен ровно на семь. Надо было успеть подготовиться. К тому же в голову пришли два других факта, которые, похоже, вполне можно было добавить к моему сообщению. Итак: «Если позволят обстоятельства, постараюсь позвонить из гаража сразу же после проверки дверей. Вчера во время беседы Липп с Миллером имя Джулио упоминалось в связи с каким-то морским судном. Других деталей пока нет». После чего, чуть подумав, добавил туда вчерашнюю версию о «русских шпионах». Тем более, что сейчас она уже совсем не казалась такой уж наивной и глупой… Так, теперь радиопередача. Сначала — опять-таки на всякий случай — тщательно запрятать письменное сообщение под внутреннюю обшивку одного из ящиков гардероба, плотно закрыть окна, вставить штекер наушников, снять заднюю крышку… Ровно в семь началась передача:

«Внимание, внимание! По сообщению швейцарских источников, ни Харперу, ни Липп официальные паспорта никогда не выдавались. Постарайтесь выяснить их подлинные имена. В частности, Миллер вполне может оказаться Матисом. Не задерживайтесь с сообщениями. Повторяю…»

Выключив радиоприемник, я достал из-под обшивки ящика мое сообщение и добавил в него еще несколько слов: «Задание понял. Постараюсь». Оставалось только надеяться, что мое усердие будет по достоинству оценено. Ну а результат — он либо есть, либо его нет. Все зависит…

Я засунул туалетную бумажку с добавленным текстом в ту же самую сигаретную пачку, открыл окно и начал одеваться. Вскоре до меня донеслись громкие звуки мотороллера — сначала треск заводимого мотора, а потом подвывание быстро удаляющейся «ламбретты». Минут через двадцать те же самые звуки повторились в обратном порядке. Я выглянул в окно — да, повар вернулся. Причем к заднему седлу были привязаны два продолговатых и тщательно завернутых предмета.

Когда я спустился на кухню, Гевен был уже там. Бросил на меня мрачный взгляд, даже не ответил на мое «доброе утро»… То ли синдром тяжелого похмелья, то ли что-то еще, сказать было трудно.

Заметив на плите котелок с дымящимся кофе, я вопросительно посмотрел на него. Он равнодушно пожал плечами, что выглядело как знак согласия и позволило мне достать из шкафчика кружку, налить себе кофе. Гевен в это время короткими, быстрыми ударами нарезал здоровенным кухонным тесаком хлеб, и, судя по ровным, аккуратным кускам, этот тесак был острым как бритва. Поскольку мне совершенно не хотелось лишаться пальцев, я предпочел терпеливо подождать, пока он закончит. И только потом взял себе кусок хлеба.

Кофе был не очень-то похож на настоящий кофе, а вот хлеб оказался хорош. Действительно хорош. Я даже подумал, уж не предложить ли мне Гевену пользоваться моей ванной комнатой, но вовремя вспомнил, что у меня всего одно полотенце, и вместо этого предложил ему сигарету. Как ни странно, он принял ее без малейших возражений. Более того, кивнул в сторону корзинки с абрикосами. Вообще-то я совершенно не люблю абрикосы, но на этот раз, учитывая обстановку, решил не отказываться. В моем положении никогда не знаешь, как оно повернется…

Еще несколько минут прошли в непонятном молчании, но затем он, видимо окончательно сменив гнев на милость, начал бормотать что-то о чертовом завтраке для этих чертовых «дам и господ», который надо подавать каждому на отдельном подносе. Я предложил ему свою помощь, он, слава богу, только отмахнулся, но зато дружеские отношения, похоже, были в основном восстановлены.

Скоро на кухне появились мистер и миссис Хамул. Последняя оказалась невысокой, плотного сложения женщиной с очень печальными глазами. Пожилая, одетая, как и положено турчанке, в традиционное темное платье и платок… Поскольку ни она, ни ее муж не говорили ни на одном языке, кроме турецкого, процедура нашего знакомства оказалась предельно короткой. Задержавшись ненадолго, чтобы съесть еще один кусок этого великолепного хлеба, я решил, что сейчас самое удобное время уехать с виллы, не привлекая особого внимания — пока Харпер и остальные «дамы и господа» неторопливо завтракают.

Как только подносы были готовы, я сказал Гевену, что собираюсь ненадолго отлучиться, чтобы заправить машину, и спросил, не нужно ли ему чего-нибудь в городе. Он хотел было поехать вместе со мной, но мне удалось отговориться, сказав, что я должен выезжать немедленно, так как надо успеть вовремя вернуться. И, пожелав им всем приятного аппетита, отправился в гараж. Само собой разумеется, не забыв заскочить к себе в комнату и захватить с собой сумку с крестообразной отверткой.

В принципе «линкольн» очень тихая машина, поэтому, занятые завтраком, вряд ли они услышат ее отъезд. Разве только скрип шин на гравии при съезде… И все равно волнение не отпускало меня — а вдруг Харпер или Фишер все-таки выскочат на балкон своих спален и закричат, приказывая мне остановиться?! Что тогда?

Нет, славу богу, все обошлось… Темно-зеленая «пежошка» снова была на дежурстве и держалась от меня метрах в двухстах. Ни дальше, ни ближе. Я проехал что-то около мили, затем свернул влево, на одну из земляных дорог, ведущих к лесу. Было воскресенье, и скоро сюда начнут приезжать горожане с семьями, чтобы приятно провести время, погулять, развлечься, но это будет чуть позже, а в такое раннее время машин будет еще относительно мало, поэтому мне наверняка удастся без особых проблем найти достаточно уединенное местечко под деревьями…

Проверку надо было начинать с той же самой левой двери с моей стороны. Я ее уже чуть-чуть поцарапал, но если на этот раз быть более аккуратным и не особенно торопиться, то, возможно, никто этого не заметит, тем более если сидеть за рулем буду я. И моя прикрывающая половину обшивки левая нога… Та не совсем удачная попытка меня кое-чему научила: если сначала отвернуть все винты на стороне дверных петель, а только потом ослабить остальные, то, возможно, удастся слегка отогнуть обшивку и посмотреть, что там внутри. Не снимая ни самой обшивки, ни дверных ручек.

Мне потребовалось всего минут двадцать, чтобы убедиться в правоте моей технической догадки, и еще не более пяти секунд, чтобы убедиться в том, что насчет оружия я был полностью не прав — его никуда не забрали! Оно было там, причем в том же виде, как на фотографии, в свое время показанной мне Туфаном. Один к одному! Включая двенадцать небольших продолговатых цилиндров-гранат. Во всяком случае, внутри этой двери.

Я надежно закрепил панель на место. Затем откинулся на спинку сиденья, задумался… «Пежо» стоял метрах в пятидесяти сзади меня, это было видно в зеркало заднего вида. Как же мне хотелось выйти и рассказать водителю про мою находку! Лично, глядя в его глаза!.. Но я сдержался. Во-первых, это опасно, а во-вторых, какой смысл разговаривать с человеком из конторы майора Туфана, который либо не может, либо просто не захочет этого делать? Нет, нравится не нравится, надо делать не то, что хочешь, а что положено. «Ненужный риск» тут только навредит. А в моем случае это был бы по-настоящему смертельный риск!

Я вынул мое сообщение из смятой сигаретной пачки и торопливо дописал: «9.20 утра, воскресенье. Проверил левую дверь со стороны водителя. „Товар“ по-прежнему на месте. В полном соответствии с фотографией. В силу нехватки времени и отсутствия иной существенной инфо позвонить сегодня из гаража, скорее всего, не смогу». Вернул донесение на место, выбросил смятую пачку в окно, завел мотор, подождал, пока человек из темно-зеленой «пежошки», неторопливо осмотревшись вокруг, подберет сообщение, и поехал назад, на асфальтовое шоссе. Через несколько минут заправил в гараже полный бак и отправился «домой». На территорию виллы я прибыл еще до десяти…

Честно говоря, в глубине души я по-прежнему боялся, что меня прямо во дворе встретит Фишер, разгневанно вышагивающий по террасе, и категорическим тоном потребует отчета, где, черт побери, я был все это время. Без разрешения! Но, к моему удивлению — и, естественно, облегчению! — ни во дворе, ни на террасе, ни на одном из балконов никого не было. Я спокойно загнал машину в гараж, выбросил пепел и окурки из пепельниц, подмел коврики внутри машины, протер стекла и даже вытер пыль с кузова… Но меня продолжала беспокоить проблема крестообразной отвертки в моем правом кармане: с одной стороны, от нее лучше бы как можно скорее избавиться, а с другой — а вдруг еще пригодится? Ведь оставалось еще целых три двери! Оставлять ее в комнате было далеко не безопасно, носить все время с собой — еще хуже… В конечном итоге я спрятал ее на дне старой шины, для чего-то повешенной на стене гаража. Затем слегка привел себя в порядок и минут за пять до одиннадцати чуть ли не торжественно — только фанфар не хватало! — подал машину прямо к мраморным ступеням главного подъезда…

Ровно через десять минут из дома вышел Харпер. В светло-голубой спортивной рубашке, темно-синих джинсах и картой в руке. В ответ на мое приветствие он только кивнул.

— Кстати, как у нас с бензином, Артур?

— Я уже съездил и полностью заправился, сэр.

— На самом деле? Что ж, прекрасно, прекрасно. — Он выглядел приятно удивленным. — Хорошо… Кстати, вам знакомо местечко под названием… э-э-э… секундочку… Пендик?

— Да, название мне в общем-то знакомо. По-моему, оно где-то на другом конце города. Там, случайно, не популярный ресторан, сэр?

— Да, он самый. — Харпер раскрыл карту и ткнул туда пальцем. — Это вот здесь. На самом побережье. Сколько, по-вашему, нам потребуется времени, чтобы туда доехать?

— Туда? Если повезет с пробками и автомобильным паромом, то отсюда… отсюда, как минимум, где-то около полутора часов, сэр.

— Ну а если не повезет?

— Ну, если, так сказать, «не повезет», то минут на пятнадцать-двадцать больше.

— Хорошо. Тогда сделаем вот что… Сначала поедем в город и высадим там мисс Липп и мистера Миллера. У отеля «Хилтон». А затем отвезете мистера Фишера и меня в Пендик. На что, судя по вашим словам, уйдет около двух часов. На обратном пути мы снова заедем в «Хилтон», заберем наших друзей. Ясно?

— Да, сэр, конечно.

— Кто, кстати, заплатил за бензин?

— Я, сэр. У меня ведь еще остались кое-какие турецкие деньги, которые вы мне дали. Вот квиток бензоколонки гаража.

Он небрежно отмахнулся.

— У вас еще остались турецкие деньги?

— Всего несколько лир, сэр.

Харпер тут же протянул мне две купюры по пятьдесят лир:

— Вот, возьмите. Это вам на текущие расходы. У вас также есть два чека от мисс Липп. Можете использовать их тоже.

— Хорошо, сэр.

— Да, и вот еще что, Артур… Перестаньте задевать Фишера, ладно?

— Я совсем не против, сэр, хотя вообще-то мне казалось, это он все время пытается задеть меня, сэр.

— Вы получили комнату с ванной и туалетом. Как и просили, так ведь?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Тогда забудем об этом.

Не знаю толком зачем, я начал было объяснять ему, что с тех пор, как мне дали ту самую комнату, я практически вообще не видел Фишера и, значит, просто не мог как-либо «задеть» его, но Харпер не стал меня слушать и пошел по направлению к дому.

Ровно через пять минут они все вышли. Мисс Липп в светлом, нет, скорее даже в белом хлопчатобумажном платье; Миллер, весь обвешанный фотоаппаратами и запасными объективами к ним; Фишер, в обтягивающей футболке, не менее обтягивающих белых джинсах и сандалиях, вообще выглядел совсем почти как «стареющий пляжный мальчик» откуда-нибудь с Антиб…

Харпер сел на переднее сиденье рядом со мной, остальные — сзади. До Стамбула практически все молчали, если, конечно, не считать коротких и в общем-то ничего не значащих ремарок. Причем не очень-то было похоже, что это вызвано моим присутствием. Просто обо всем важном они уже договорились, ну а остальное в принципе могло и подождать, хотя двое из моих пассажиров ехали на какую-то пока не совсем понятную мне экскурсию, а двое других, судя по всему, на деловой обед… Вообще-то выглядело все это несколько странно. Впрочем, темно-зеленая «пежошка», соблюдая все необходимые правила предосторожности, упрямо следовала за нами, поэтому оставалось только надеяться, что мои, с позволения сказать, «телохранители» тоже предусматривают возможность того, что мои пассажиры разделятся. В любом случае лично я в тот момент ничего не мог сделать…

Мисс Липп и Миллер вышли у самых дверей «Хилтона», а большой туристический автобус, довольно долго загораживающий нам дорогу, дал мне возможность увидеть, как они вошли внутрь, но, главное, я заметил, что туда вслед за ними проследовал человек из «пежо». Версия с наркотиками вдруг снова обрела вполне реальный смысл. Возможно, в номере их ждет поставщик сырого опиума с образцами товара, качество которого сначала проверит и оценит опытный химик Миллер, а затем, если оно окажется приемлемым, в игру вступит Харпер и приступит к заключению сделки.

Нам пришлось несколько минут подождать парома на Ускюдор. С пирса на противоположном берегу пролива хорошо просматривались военные казармы, ставшие известным госпиталем «Флоренс Найтингейл» во время Крымской войны. Я обратил на это внимание Харпера.

— Ну и что из этого? — грубо спросил он, бросив на меня презрительный взгляд.

— Да ничего особенного, сэр. Просто всемирно известный госпиталь, организованный медсестрой Флоренс Найтингейл.

— Послушайте, Артур, мы все прекрасно знаем, что у вас есть лицензия гида, вот только не стоит воспринимать это слишком уж серьезно, вам понятно?

Фишер весело захихикал.

— Мне показалось, вам это будет интересно, сэр.

— Все, что нас сейчас интересует, — так это как бы побыстрее добраться до Пендика. Ну и где же этот чертов паром?

Отвечать мне не понадобилось, поскольку «этот чертов паром» уже медленно подходил к причалу и Харпер его прекрасно видел. Полагаю, он намеренно мне хамил, ему просто хотелось немного подыграть Фишеру. Интересно, что бы они сказали, узнав, для чего именно за нами так упорно едет эта темно-зеленая «пежошка» и чьим именно приказам с армейской четкостью следует ее водитель? Сама мысль об этом доставляла мне искреннее удовольствие. Жаль только, ее, увы, нельзя реализовать. По крайней мере, сейчас…

От Ускюдора я поехал по широкому скоростному шоссе в направлении Анкары, но уже приблизительно миль через восемнадцать-девятнадцать свернул налево, на боковую дорогу, ведущую в Пендик. Мы прибыли туда где-то около часу дня.

Это оказался небольшой рыболовный порт, расположенный на одной из сторон продолговатого узкого мыса. Во внутренней гавани на якоре стояло около десятка промысловых шхун; прямо с дороги, идущей параллельно береговой линии, далеко в море выдвигались два длинных деревянных пирса: на одном приютился ресторанчик с наивным названием «Дары моря», другой служил причалом для прогулочных яхт, маломерных судов и катеров. Вся окрестность буквально кишела детьми.

Я медленно вел машину по узкой дороге в направлении «Даров моря», когда Харпер вдруг приказал мне остановиться. Мы находились на уровне причала, откуда к нам направлялся какой-то человек. На нем была низко натянутая на лоб бейсбольная кепка с фирменным знаком местного яхт-клуба, но я сразу же его узнал — тот самый, который поджидал меня у парковки «Хилтона», когда я прибыл в Стамбул!

Очевидно еще издалека узнав наш «линкольн», он поспешил нам навстречу, приветственно помахав рукой Харперу и Фишеру, когда те выходили из машины.

— Припаркуйтесь и где-нибудь перекусите, — сказал мне Харпер. — Ждите нас здесь приблизительно через час.

— Хорошо, сэр.

Человек в бейсболке уже дошел до машины, и до меня донеслось то, как его приветствовал Харпер:

— Привет, Джулио. Sta bene?[4]

И все трое неторопливо направились к причалу для катеров. В зеркало заднего обзора я видел, как человек из темно-зеленой «пежошки» тоже вышел из машины и медленно, будто любуясь морскими видами, направился на второй причал, откуда прекрасно просматривался первый…

У самого конца деревянного причала они сели в моторную лодку. Джулио завел мотор, оттолкнулся и направил ее прямо к стоящим в гавани на якоре судам. Метрах в ста от берега… К тридцатиметровой паровой шхуне, у которой были короткая плоская труба с одной ярко-желтой полосой на самом верху, полностью черный корпус и свисающий с флагштока на корме турецкий флаг… На ней их уже явно ждали, поскольку с борта свисал трап, а наверху стоял матрос со шлюпочным багром в руках… Когда все трое скрылись из виду, я поставил машину на парковку и пошел в ресторан. Народу там, как ни странно, было довольно много, но мне все-таки без особых проблем удалось найти свободное место за столиком у окна, откуда можно было вроде бы незаметно наблюдать за шхуной. Затем с ленивым равнодушием иностранного туриста я узнал у официантки, что она называется «Жемчужина» и что ее нанял на какой-то чартерный рейс один богатый итальянский джентльмен по имени Джулио, который — вы представляете, сэр? — может за один присест съесть целых два гигантских лобстера!

Собственно, мне на самом деле было не так уж интересно выяснять все детали этого дела: люди Туфана и без меня узнают, что требуется, в местном полицейском участке. А для меня вполне достаточно точно знать, как выглядит этот загадочный Джулио и где находится та самая шхуна, о которой мисс Липп упоминала Миллеру. Кстати, теперь не составляло особого труда догадаться, что этот Джулио был точно таким же арендатором «Жемчужины», как Фишер — виллы. Ведь богатые итальянские джентльмены, нанимающие чартерные шхуны, не скрываются в тени автомобильных паркингов стамбульских отелей, поджидая там совершенно незнакомых им водителей. Тем более из Греции… Чтобы взять у них машину, набитую контрабандным оружием. Для такого рода дел обычно нанимают «шестерок»…

Когда официантка принесла мне заказанную жареную рыбу, я, как бы случайно, скосив глаза в окно, заметил, что «Жемчужина», подняв якорь, медленно отплывает. А моторная лодка осталась у буя, к которому ее привязал встречавший их матрос. Шхуна, постепенно набирая скорость, направилась через залив в сторону едва видимого отсюда островка. Интересно: люди Туфана будут высылать за ними катер? Или не успеют? Или им это не надо? Нет, похоже, самой верной догадкой была последняя, поскольку из гавани не вышел ни один катер… Приблизительно через час с небольшим «Жемчужина» вернулась в то же самое место, откуда отплывала, и бросила якорь. Я заплатил по счету и пошел на парковку к «линкольну».

Джулио проводил Харпера и Фишера в моторной лодке до пристани, но на причал вместе с ними не вышел. Они с ним распрощались — как именно — я видел, но, естественно, не слышал — и направились к нашей машине. Харпер нес в правой руке какую-то продолговатую плоскую картонную коробку — где-то сантиметров пятьдесят на шесть, — небрежно перевязанную бечевкой и по виду совсем не тяжелую.

— Назад в «Хилтон», Артур, — коротко приказал он, усаживаясь на заднее сиденье.

— Хорошо, сэр.

Когда мы тронулись, он оглянулся и через заднее стекло посмотрел на причалы.

— Ну как, перекусили?.. В том самом ресторанчике?

— Да, сэр, в том самом.

— И как там еда?

— Просто превосходная, сэр.

Он, повернув голову к Фишеру, довольно ухмыльнулся:

— Вот видишь? Наш друг Джулио оказался прав. Значит, ему можно верить.

— Наш повар Гевен готовит еще лучше, — почему-то с обидой в голосе возразил Фишер. — И скоро мы все в этом сможем убедиться.

— Возможно, и убедимся, но он слишком много пьет, — заметил Харпер.

— Еще до вашего приезда он как-то приготовил нам castradina, и, если бы вам только довелось его попробовать, вы почувствовали бы себя в самом настоящем раю.

Фишер снова заметно возбудился и даже энергично облокотился на спинку переднего сиденья, сильно дыхнув при этом вином и чесночным соусом. Я, в свою очередь, тоже не удержался от искушения ему «подыграть». Правда, как говорят, совсем в противоположную сторону. И, обратившись к Харперу, сказал:

— С вашего позволения, сэр, хотел бы заметить, что мистер Фишер абсолютно прав. Гевен на самом деле великолепный повар, это точно. Овощной суп с цыпленком, которым он кормил меня вчера вечером, — само совершенство.

— Какой еще, к черту, суп?! — чуть ли не завопил Фишер. — Нам никакого супа не давали!

— Да, мистер Фишер, не давали. Просто он на вас обиделся. Помните, вы тогда сказали ему, что он слишком мелкая сошка, чтобы иметь право на отдельный туалет? Это его очень и очень обидело. Поэтому он взял и вылил целых полкастрюли того самого овощного супа с цыпленком.

— Что ты мелешь? Ничего такого я не говорил! — чуть ли не завизжал Фишер. — Да я тебе сейчас…

— Минутку, минутку, — перебил нас Харпер. — У нашего повара что, на самом деле нет отдельного туалета?

— Он имеет в своем распоряжении весь этаж для прислуги, — растерянно пояснил Фишер.

— Но не имеет своего туалета?

— Там просто нет отдельного туалета.

— Нет отдельного туалета?.. Ганс, ты что, сошел с ума?.. Хочешь нас всех отравить?

Фишер снова откинулся на спинку сиденья с такой силой, что наш «линкольн», похоже, даже вздрогнул. Во всяком случае, так мне тогда показалось. Возможно, от мстительной радости…

— Все, хватит, мне надоело пытаться сделать все как надо, а в ответ получать только оплеухи! — злобно и громко заявил он. — В чем вы хотите меня обвинить? Да ведь… — И он, сам того не замечая, перешел на немецкий…

Харпер тут же что-то кратко ответил ему на том же языке. Я, конечно, ничего не понял, но зато Фишер тут же прикусил язык.

Минуту-другую помолчав, Харпер закурил сигарету. Потом почему-то обратился ко мне:

— Артур, вы, наверное, не просто жулик, а на редкость глупый жулик, разве нет?

— Простите, сэр, не понял!

— А что тут понимать? Будь вы хоть чуть поумнее, то думали бы только о том, чтобы, как говорят, «срубить побольше денег и не оказаться в тюрьме». И ни о чем больше. Но нет, ваша глупая, самовлюбленная, тщеславная душонка требует своего кайфа! И требует, и требует… И вы не в силах ей отказать, так ведь, Артур?

— Простите, но все равно ничего не понимаю, сэр. А в чем, собственно, дело?..

— Да нет, понимаете, прекрасно все понимаете. Я не люблю и не желаю иметь дело с дураками. Они заставляют меня нервничать. Я ведь уже предупреждал вас. И больше не собираюсь. Хватит! Увижу еще хоть раз, как вы пытаетесь изобразить из себя умника, — берегитесь! Поверьте, мало вам не покажется. Ясно?

Уж куда яснее… Можно даже и не отвечать. Ошибка! Оказалось, я снова ошибся, потому что Харпер тут же продолжил:

— Не слышу ответа, Артур. Так вам ясно или нет? — Он совершенно неожиданно резко ударил меня по колену тыльной стороной своей правой руки. Настолько больно и неожиданно, что я невольно обернулся назад. Тогда он ударил меня еще раз. — Смотрите на дорогу! В чем дело? Что, разучились говорить, когда ведете машину? Или, может, проглотили язык?

— Нет, нет, сэр, все предельно ясно.

— Это уже лучше. А теперь вежливо, как и положено благородному египетскому джентльмену, извинитесь перед мистером Фишером.

— Извините, сэр.

Фишер довольно ухмыльнулся, как бы выражая этим коротким смешком прощение.

Паром был переполнен довольными и радостными туристами, возвращающимися с воскресной прогулки, поэтому нам пришлось ждать в очереди по меньшей мере минут сорок, чтобы въехать на него.

Когда мы подъехали к отелю, Миллер и мисс Липп уже нетерпеливо прохаживались у входа. Садясь в машину, Миллер ощерился и злобным тоном заметил:

— Вы сильно опоздали, — не обращаясь при этом ни к кому конкретно.

— Паром был переполнен, пришлось долго ждать, — пожав плечами, ответил Харпер. — А как все прошло у вас?

Вместо него ответила мисс Липп:

— Пусть собаки будут накормлены и одеты.

Та же самая загадочная фраза, над которой они все весело смеялись вчера вечером. Интересно, что бы она могла означать?

Харпер молча кивнул, а затем, обращаясь уже ко мне, коротко приказал:

— Поехали домой, Артур, на виллу.

Во время поездки никто из них больше не проронил ни слова. Будто между ними возникла какая-то напряженность и они чего-то ждут. Вот только чего?.. Когда они выходили из машины, Харпер поднял с пола продолговатую картонную коробку, затем повернулся ко мне:

— На сегодня все, Артур.

— Хорошо, сэр. Когда завтра?

— Я сообщу вам.

— Сэр, на машине очень много пыли, а здесь нет шланга. Лучше было бы хорошенько ее помыть в гараже.

— Хорошо. Делайте, как считаете нужным.

Казалось, такие вещи его совершенно не волнуют. Вообще!

Поблагодарив его, я вернулся в Сариер, нашел тот самый гараж, где можно было не только заправиться, но и помыть машину, оставил ее там, а сам зашел в кафе, где сначала выпил пару рюмок ракии, а потом отправился звонить майору Туфану.

Мое утреннее сообщение было проверено и дополнено информацией из других источников, поэтому ему было что сказать мне. Другое имя нашего загадочного Джулио было Корзо, а род занятий в швейцарском паспорте определялся как «промышленный дизайнер». Возраст — сорок пять, место рождения — город Лугано. Шхуна была зафрахтована неделю назад сроком на один месяц. Через некоего судового брокера в Анталии… Команда матросов на шхуне состоит исключительно из местных. Все с хорошей репутацией. Что же касается мисс Липп и Миллера, то они пообедали в гриль-баре отеля, минут сорок пять спокойно погуляли, осматривая достопримечательности, затем вернулись в «Хилтон», где мисс Липп сразу же прошла в парикмахерский салон отеля — помыла там голову и сделала себе прическу, — в то время как Миллер терпеливо ждал ее на террасе, просматривая свежие французские газеты…

— Значит, главное, что им было нужно, — это услышать о той самой встрече с Джулио, — задумчиво произнес я в трубку телефона.

— Что именно вы имеете в виду?

Я насколько можно кратко сообщил ему о моих подозрениях, возникших, когда мы возвращались назад, о том, что они хотели как можно быстрее избавиться от меня и поговорить с глазу на глаз…

— Тогда почему же вы до сих пор не на вилле? Немедленно туда возвращайтесь!

— Сэр, если они не хотят, чтобы хоть кто-нибудь услышал их, не сомневаюсь, очень конфиденциальный разговор, то подслушать его будет практически невозможно. На вилле они живут в изолированной части здания. Я там даже никогда не бывал.

— Ну а окна? Окна-то там есть?

— На террасе — да, есть. Но под каким предлогом я могу там находиться, сэр? Не говоря уж о другом…

— Тогда сделайте это без какого-либо предлога!

— Но вы ведь сами требовали всячески избегать какого-либо риска!

— Ненужного риска. А эта важная беседа, полагаю, полностью оправдывает любой риск.

— Не уверен, что это на самом деле так уж важно, сэр. Я ведь исхожу только из моих собственных догадок и ощущений. И даже совсем не уверен, что они хотят что-то обсудить. А вдруг Харпер хочет только передать им важную, но очень короткую информацию, которую он получил от Джулио на шхуне, может даже, всего из нескольких слов, и все? Может, они давно уже закончили об этом говорить и сейчас просто ужинают и наслаждаются жизнью? Такое ведь тоже не стоит исключать.

— Та встреча в Пендике, без всяких сомнений, была для них крайне важна. Нам тоже крайне важно знать почему! Все, что вам тогда удалось услышать от пьяницы-повара, — это не более чем сплетни и догадки. А для нас самое главное — узнать, о чем эти люди с тайно ввезенным сюда оружием и поддельными паспортами разговаривают, когда находятся одни. Что они обсуждают? Какими будут их следующие шаги? Вот какого рода информацию мы от вас ждем.

— А знаете, одну фразу мне вчера вечером все-таки удалось подслушать: «Пусть собаки будут накормлены и одеты». Причем они так громко смеялись, будто это была их личная шутка.

Туфан молчал, и я подумал было, что за этим вот-вот последует взрыв негодования, однако ничего подобного не произошло. Наоборот, через несколько секунд в трубке прозвучал его задумчивый голос:

— Да, шутка, следует признаться, очень даже интересная.

— И что она может означать?

— В старые добрые времена, если на прием к султану приезжали лица определенного высокого уровня, он всегда заставлял их долго ждать. Иногда чуть ли не целый день. А затем, когда, по его мнению, те доходили до требуемой степени смирения и покорности, вызывал дворцового глашатая и отдавал приказ: «Пусть собаки будут накормлены и одеты». После чего их приглашали в главную залу приемов, угощали вкусной едой и одевали в дорогие халаты…

— Лица какого уровня?

— Обычно послы иностранных держав. — Он снова немного помолчал. Затем, видимо уже полностью обдумав ситуацию, отпустил меня. — Итак, Симпсон, вы получили все необходимые инструкции. Выполняйте. Связь, как договорились.

Я положил трубку на рычаг и вернулся в гараж. Человек, у которого были ключи от бензоколонки, уже ушел домой, и меня дожидался только пожилой мойщик. Ну надо же, черт их всех побери! Теперь придется снова возвращаться сюда завтра утром. И придумывать оправдания, почему, будучи здесь, я не заправил машину…

Когда я вернулся на виллу, было уже почти темно, а на террасе горел свет. Я поставил машину в гараж, прошел на кухню.

Встретивший меня там Гевен был в прекрасном расположении духа, так как Фишер все-таки переселил его в комнату рядом с моей и разрешил пользоваться нашей общей душевой. Объяснялось ли это решение злобностью характера Фишера или просто-напросто нехваткой туалетов с умывальниками, сказать было трудно.

Зато Гевен по какой-то своей дурацкой логике решил, что этим он обязан исключительно мне. В определенном смысле так оно, конечно, и было, но только в определенном! Я с удовольствием принял от него бокальчик бренди и выпил его с таким счастливым видом, будто честно заслужил каждую его каплю. Для нас, то есть прислуги, Гевен приготовил спагетти по-болонски, а для «шпионов» — суп из овощных консервов и шашлык из баранины, которая, как он гордо заверил меня, была «не менее жесткая, чем новая, еще не разношенная кожа». А вот спагетти действительно оказалось настолько хорошим, что я, не удержавшись, попросил добавки… Как только на кухню явилась чета Хамулов, я тут же, извинившись, вышел во двор. Под предлогом того, что мне надо еще успеть сделать кое-что в машине.

Терраса проходила вдоль передней части дома, загибаясь также на его правую сторону; рядом с гаражом я еще раньше заметил в стене небольшую, почти скрытую густыми кустами дверь, за которой начинался фруктовый сад. А что, если оттуда можно будет незаметно добраться до боковой части террасы? Было бы совсем неплохо…

Замка в двери не было — только задвижка, но петли настолько заржавели, что мне пришлось сходить в гараж, взять там масленку и смазать петли машинным маслом, прежде чем даже пробовать открыть дверь. Теперь она поддалась легко и совсем беззвучно. Оказавшись внутри сада, я немного подождал. Не только для того, чтобы глаза привыкли к темноте, но и потому, что «шпионы» еще не начали ужинать. До меня доходили их малоразличимые голоса. Не сомневаюсь, Туфан хотел, чтобы я, не теряя времени, подошел поближе и послушал их разговор, но у меня был иной план: на неровной земле мне пришлось бы передвигаться практически на ощупь, что было не менее рискованно, чем идти туда при свете дня и в полный рост, поэтому намного безопаснее было подождать и сделать это, когда они уйдут в столовую и будут с трудом разжевывать приготовленный Гевеном бараний шашлык. «Не менее жесткий, чем новая, еще не разношенная кожа»!

Впрочем, ждать пришлось не так уж и долго. Минут через пятнадцать-двадцать повар принес им ужин, и я медленно двинулся к террасе. Но как только она оказалась совсем рядом, то стало совершенно ясно — незаметно подкрасться вплотную к окнам комнаты, где они обычно обсуждали свои дела, было практически невозможно — яркий свет из них слишком сильно освещал место вокруг, и только безрассудный новичок мог бы рискнуть спрятаться в тени: подобраться-то к ней в принципе было, конечно, можно, но вот если Харперу и компании вдруг придет в голову посидеть на террасе, как вчера вечером, что тогда?.. Тогда убраться оттуда незамеченным будет уже просто невозможно!

Я прошел через сад на внешнюю сторону переднего двора, откуда отлично просматривался весь Босфор, поскольку там деревья не загораживали вида. Прямо по краю шла низенькая каменная балюстрада, на каждом конце которой стояли статуи. Одна из них — весталка размерами куда больше, чем в натуральную величину, — находилась метрах в десяти-двенадцати от угла террасы, но, поскольку ближе мне все равно было не подобраться, стоило попробовать воспользоваться тем, что имелось. А вдруг что-нибудь и выйдет? Используя балюстраду как своего рода «лестницу», я без особых трудов влез на основание постамента и оттуда увидел не только часть террасы, но даже и угол боковой комнаты. Не много, конечно, но все-таки лучше, чем ничего. К тому же попытка не пытка. А вдруг они продолжат разговор в гостиной и мне, если, конечно, повезет, удастся через широко распахнутое окно разобрать пару-другую слов или даже фраз?

Минут через двадцать они действительно вернулись в гостиную. Мне в ней были видны: средних размеров бюро старинного вида, часть выцветшей зеленой кушетки, часть настенного зеркала, низенький круглый столик и пара позолоченных стульев… Из людей я сначала разглядел только Миллера, усевшегося на уголок кушетки, но, поскольку он, сильно жестикулируя, что-то говорил, значит, явно находился в комнате не один… Затем туда вошла миссис Хамул с кофейным подносом. Поклонившись, она поставила его на круглый столик, и вскоре можно было увидеть, как «в кадре» появились и другие, берущие с подноса чашечки с кофе. Следом чья-то рука передала Миллеру бокал с бренди, который он тут же моментально опустошил, будто не мог без него обойтись или очень хотел залить пожар в желудке… После чего перестал говорить, а, похоже, больше слушал, медленно поворачивая голову в сторону говорящего. В настенном зеркале мелькнул отблеск чего-то белого, и перед моими глазами на секунду возникла мисс Липп. Хотя вообще-то она уже переоделась в зеленое платье, а белым был крупный листок в ее правой руке… Голова Миллера поднялась чуть вверх — он внимательно слушал кого-то, кто, очевидно, стоял прямо перед ним. Минуты через две листок снова появился, поскольку мисс Липп положила его на крышку старинного бюро. Это была карта! Какая именно — с такого расстояния и под таким углом рассмотреть было невозможно, хотя мне она показалась картой какого-то треугольного острова. Я пытался увидеть на ней хоть какую-нибудь деталь, но тут к бюро неожиданно подошел сам Харпер, взял карту в руки и сложил ее вчетверо. Больше ничего особого не происходило до тех пор, пока мисс Липп и Харпер вдруг не вышли на террасу и не сошли вниз по мраморным ступенькам. Никакой особой целенаправленности в их движениях не наблюдалось — скорее всего, они решили немного прогуляться, — однако и мне было бы лучше не попадаться им на глаза. А что, если они захотят пройтись сюда, чтобы полюбоваться морским пейзажем? Тогда меня наверняка ждут, мягко говоря, «очень серьезные проблемы». Если не сказать больше…

Я, как можно быстрее, слез с постамента и вернулся в сад, под прикрытие высоких фиговых деревьев. Оказывается, мои опасения были не напрасными: им действительно захотелось пройтись вдоль балюстрады. Но зато когда они возвращались назад к дому, то прошли всего метрах в восьми от меня, что дало мне возможность услышать обрывки нескольких их фраз.

— …а если этим займусь я? — Это был голос мисс Липп.

— Нет, нет, это ведь было предложение Лео, — ответил Харпер. — Пусть он этим и занимается. Впрочем, послезавтра это в любом случае уже не будет иметь никакого значения… К тому же довести наше дело до конца смог бы даже наш Артур…

Она тихо рассмеялась:

— Эта воображающая из себя бог знает что овца? Да с его зловонным дыханием не понадобятся никакие гранаты. Уверена, все предпочтут тут же сдаться.

Харпер тоже слегка хмыкнул.

А мисс Липп, чуть помолчав, спросила:

— Уже известно, когда приезжает человек Джулио?

— Сегодня. Я не стал ждать. Джулио знает…

Больше я ничего не слышал.

Как только они скрылись из виду, я быстро вернулся через сад к гаражу, а затем поднялся к себе в комнату, закрыл комнату на защелку… Гевен должен был вот-вот освободиться, а мне совсем не хотелось с ним общаться.

Вообще-то мне надо было прежде всего «прокрутить в голове» беседу мисс Липп и Харпера, но в тот момент единственное, о чем я мог думать, — это был ее презрительный смех, сопровождающий обидные слова в мой адрес. Меня тогда чуть не стошнило…

Да, когда-то давным-давно, еще в школьные годы, нечто подобное со мной уже происходило. Как-то раз мы с моим приятелем Джоунсом договорились устроить свидание с двумя девушками, которых в общем-то знали. Одну из них звали Муриель, другую, вроде бы как мою, — Мэдж. Но Мэдж не пришла, потому что, как тогда объяснила нам Муриель, простудилась. Тем не менее мы решили сходить в клуб. Однако мне не хотелось идти одному, без подружки, поэтому я попробовал найти себе на этот вечер другую девушку, но это оказалось делом очень трудным, и, напрасно потратив время на поиски, я вернулся туда, где меня ждали мои друзья, которые преспокойно целовались там прямо на скамеечке под деревьями. Ну, мне, естественно, захотелось подкрасться к ним и застать их врасплох. Так мне совершенно случайно удалось подслушать их разговор. Муриель говорила, что сегодня ей по каким-то причинам надо вернуться домой пораньше, а Джоунс спрашивал ее, как насчет встречи в субботу вечером.

— Опять с этим Артуром? — поинтересовалась она.

— Наверное. А с кем же еще?

— Ну, тогда Мэдж наверняка опять не придет.

— Как это — не придет? Почему? Ведь к тому времени от ее простуды не останется и следа!

— Да нет у нее никакой простуды. Она просто не хочет приходить, вот и все. Говорит, что твой Артур самое настоящее хамло и она его очень боится.

Я тихо ушел, и они так и не узнали, что я все слышал. Тогда слова этой Мэдж вызвали у меня такую душевную боль и такую смертельную обиду, что я запомнил ее на всю оставшуюся жизнь…

В коридоре послышались звуки громких шагов — значит, это явился Гевен. Сходив в туалет, он подошел к моей двери и постучал. Я предусмотрительно заранее выключил свет, чтобы по пробивающимся из-под двери лучам не было видно, что я не сплю. Чуть позже стук в дверь снова повторился, а затем, не дождавшись никакого ответа, Гевен недовольно пробормотал себе что-то под нос и ушел.

Услышав его удаляющиеся шаги, я чуть было не передумал; мне так хотелось и немного бренди, и хоть с кем-нибудь поговорить, но я, слава богу, сдержался: во-первых, вспомнил, как он грязен и что отвратительный запах его немытого тела («духи великого грязнули», как сказал бы мой отец) долго еще будет оставаться в моей комнате, а во-вторых, что еще важнее, в двадцать три ноль-ноль должен начаться радиосеанс, а я совсем не был уверен, что мне удастся выпроводить его до этого времени.

Сеанс начался точно по расписанию:

«Внимание, внимание! Пассажир шхуны „Булут“ прибыл в Пендик сегодня в девятнадцать часов. Имя — Энрико, другие имена пока нам неизвестны. Описание: низкий рост, плотное сложение, черные волосы, карие глаза, возраст — приблизительно тридцать пять лет. Поверхностное наблюдение и его ручной багаж позволяют предположить, что он скорее работник, чем гость Корзо… Можете ли вы идентифицировать этого человека? Крайне важно, чтобы вы делали письменные записи всех бесед, ведущихся нашими объектами, особенно если они касаются политических аспектов. Ждем дальнейших сообщений».

Кожу человеческого тела можно отмыть от пота и грязи, но внутри тела происходят другие процессы, которые производят совершенно иные вещества. Некоторые из них еще грязнее и плохо пахнут…. Разве можно избавиться от этой внутренней грязи и запахов?

Глава 8

Радиосообщение в семь часов утра было простым повторением того, что прозвучало в одиннадцать вечера. Буквально слово в слово. Встав с постели, я первым делом прошел в ванную комнату. Хотя, к счастью, у меня хватило предусмотрительности вечером забрать мое полотенце с собой, Гевен все равно ухитрился оставить после себя полно грязи — серый осадок на дне ванны, полузасохшие шмотки бритвенной пены в раковине, следы его пользования унитазом…

Бритый, он выглядел еще более тусклым, чем с трехдневной щетиной, однако настроение у него, тем не менее, было просто отменным. Жалобы Фишера насчет вчерашнего шашлыка, похоже, были достаточно громкими и оскорбительными, но зато и акт справедливого отмщения напрашивался сам собой: на ужин «шпионам» подадут баранину, тушенную в йогурте, и Фишеру придется на собственной шкуре убедиться, кто на кухне хозяин. И если это ему не понравится, то тогда «шпионы» и дальше будут есть свиные помои, или пусть ищут себе другого повара. Только так, и никак иначе!

Я позавтракал, вывел машину и неторопливо поехал в гараж с бензоколонкой, чтобы заправиться… и конечно же позвонить.

Туфан ответил практически мгновенно, видимо ждал. Прежде всего я рассказал ему о подслушанной беседе, внеся в нее лишь незначительные изменения: «Если бы этим занималась я… Он — это идея Лео, пусть он сам этим и занимается… Послезавтра это в любом случае не будет иметь ровно никакого значения… Гранаты… все тут же сдадутся…»

Туфан заставил меня повторить все это еще раз, только медленнее. А затем начал сердито жаловаться, что слишком мало… Я сообщил ему о карте, надеясь, что это его заинтересует. И, слава богу, не ошибся.

— Значит, вы говорите, она выглядела как карта какого-то острова?

— Да, во всяком случае, мне так показалось… Вроде бы треугольной формы.

— Карта цветная?

— Нет, кажется, черно-белая.

— А могла это быть морская карта?

— Возможно.

Чуть помолчав, он задумчиво произнес:

— Шхуна, карта какого-то острова, гранаты, респираторы, все тут же сдадутся…

— И кое-что, чем Фишеру надо сегодня заняться, — напомнил я ему.

Мое замечание он, попросту говоря, проигнорировал.

— Вы уверены, остров имеет треугольную форму?

— Нет, сэр, совсем не уверен. Ведь карта была далеко и под острым углом. Это вполне мог быть план строительства плавательного бассейна необычной формы.

Как ни странно, он пропустил мою легкомысленную шутку мимо ушей.

— А не могло это иметь овальную форму?

— Могло. А что, это может иметь какое-нибудь значение?

— Да, может. Это форма острова Яссиада, где до суда содержатся политические заключенные. Всего пятнадцать километров от Пендика. Вам, случайно, не доводилось слышать, не упоминали ли они в своих беседах название Яссиада?

— Нет, сэр, не доводилось.

— А Имрали?

— Тоже нет. А это что, тоже остров, сэр?

— Нет, это городок на острове в шестидесяти километрах от Пендика. Кстати, именно там в свое время повесили Мендереса.

— И какова форма этого острова?

— Как собачья голова… И имейте в виду: сегодня вечером я должен обязательно, повторяю, обязательно получить от вас еще одно сообщение. Даже если оно окажется только отрицательным!

— Хорошо, сэр, постараюсь сделать все, что смогу.

— И прежде всего поищите ту карту.

— Да, но каким, интересно, образом, сэр?

— Попробуйте сделать это ночью. В любом случае, главное, чтобы вы увидели ее вблизи. И постарались понять, что на ней изображено. Это крайне важно!

— Не представляю, как это можно сделать, сэр. Даже если они снова ее полностью развернут, вряд ли мне удастся увидеть ее поближе.

— В бинокль удастся.

— Но у меня нет бинокля.

— Будет. По дороге назад на виллу где-нибудь на минутку-другую остановитесь. Скажем, чтобы поправить что-нибудь в машине. Сегодня вас сопровождает светло-серый «опель». Проезжая мимо, дежурный агент передаст вам бинокль.

— Ну а предположим, Харпер вдруг его заметит? Как я объясню ему это? Что тогда?

— Тогда постарайтесь сделать так, чтобы он его не заметил. Жду от вас сообщения сегодня вечером. В случае необходимости можете входить в прямой контакт с моими агентами слежения. Вам все ясно? — И Туфан, не только не ожидая от меня ответа, но даже не попрощавшись, повесил трубку.

Я вернулся в заправленную машину и поехал в сторону виллы. На побережье у самой развилки свернул на обочину, остановился. Следовавший за мной всю дорогу светло-серый «опель» остановился метрах в сорока сзади. Через минуту или две из него вышел человек. В правой руке у него был кожаный футляр от бинокля. Он, не произнеся ни слова, передал мне футляр и пошел назад к своему «опелю».

Я положил бинокль на сиденье и поехал дальше. Ну и что мне делать с биноклем? В карман его не положишь — слишком большой. Значит, придется либо ухитриться пронести его в мою комнату тайком, либо спрятать где-нибудь в гараже. И все-таки я был здорово зол сам на себя: неужели не хватило ума догадаться, что любая карта для любого достаточно грамотного человека — это все равно что валериана для кота? Что надо было просто забыть о ней и держать язык за зубами!

Впрочем, я был бы зол на себя даже и без бинокля. Собственно, больше всего меня раздражало другое: Туфан ведь с самого начала хотел увидеть — а теперь, без сомнения, увидел — еще один заговор, против Комитета национального единства, заговор с целью совершения переворота, готовящийся группой недовольных офицеров внутри страны! Причем, скорее всего, эта следующая попытка будет совершена с помощью денег и наемных террористов извне страны. И скорее всего, начнется она с освобождения офицеров, находящихся в тюрьме в ожидании неправедного суда… Как он тогда задумчиво произнес: «Судно, карта острова, газовые гранаты, респираторы, пистолеты, массовая сдача в плен». Да, все полностью сходилось.

Проблема заключалась в том, что все это продолжается давным-давно и что он не знает этих людей, а я знаю! Знаю даже, какие они безжалостные сволочи. Я искренне и всеми фибрами души желал, чтобы с этими подлыми подонками расправились по полной программе, но при этом они совсем не казались мне людьми, которые могли бы оказаться наемными террористами. Не знаю даже почему. Если бы меня попросили описать наемных террористов и сказать, скольких из них мне лично довелось встречать, вряд ли я смог бы достаточно членораздельно ответить. В лучшем случае сказал бы что-то вроде: «Эти люди никогда бы не пошли на такой риск».

Когда я подъехал к вилле, то первым, кто меня встретил, был Фишер, стоявший на самой верхней ступеньке лестницы на террасу. Увидев машину, он жестом приказал мне остановиться. Пока Фишер, слава богу, неторопливо спускался по лестнице, я вовремя догадался незаметно засунуть бинокль под мое сиденье.

— Вы сегодня нам не понадобитесь, Симпсон, — без каких-либо предисловий начал он. — Мы собираемся на частную экскурсию, так что машину поведу я сам.

— Конечно же, сэр. Она полностью заправлена. Вот только позвольте мне ее слегка протереть.

— Хорошо, протирайте, — высокомерно разрешил он. — Но через полчаса, и ни минутой позже, машина должна быть здесь.

— Слушаюсь, сэр.

Я подъехал прямо к гаражу, непрестанно оглядываясь, спрятал бинокль за пустой бочкой от машинного масла, а затем уже куда более спокойно протер «линкольн» мокрой тряпкой.

Без двух десять я подогнал автомобиль к лестнице террасы, оставил ключ в замке зажигания, а сам вернулся во двор и через дверь за гаражом прошел во фруктовый сад, прямо к тому самому месту под деревом, откуда можно было, оставаясь незамеченным, все видеть. Мне хотелось собственными глазами убедиться, что уедут отсюда все. Все до одного — и Фишер, и Харпер, и мисс Липп, и Миллер…

Минут через сорок они вышли из дома и сели в машину. Все четверо! Как только черный «линкольн» скрылся из виду, я тут же прошел на кухню. Там Гевен нарезал мясо для гуляша и одновременно время от времени прихлебывал из стоявшей прямо на столе бутылки бренди. Я тоже сделал пару глотков, а затем позволил ему выговориться, прежде чем как бы невзначай поинтересоваться, вернутся ли они к обеду… Нет, не вернутся. Он приготовит омлет с ветчиной только для персонала.

Искренне поблагодарив повара за бренди, я вышел из кухни и неторопливо поднялся на второй, «спальный» этаж. У лестницы «черного хода» коридор, раздвоившись налево и направо, шел параллельно задней стене здания виллы. Направо — к комнатам, где жили мы с Гевеном; налево — к паре двойных дверей, за которыми находились спальни хозяев и апартаменты для гостей.

Прочные двойные двери, когда я подошел к ним, оказались почему-то наполовину открыты, и через довольно широкий просвет были видны плетеная корзинка на колесиках, полная грязного белья, и старый Хамул, веником и мокрой тряпкой чистящий ковер на полу… Его жена миссис Хамул в это время, очевидно, меняла простыни на постелях…

Я вернулся в свою комнату, подождал там час или около того, затем снова вышел в коридор. Двойная дверь была по-прежнему полуоткрыта, а Хамулы все еще возились в спальне. Я спустился на кухню, выпил с Гевеном еще пару бокальчиков бренди. Повар был занят мясом, так что прошел по меньшей мере еще час, прежде чем у него наконец-то появилось желание начать готовить обещанный омлет с ветчиной… Вскоре после этого до меня донеслись звуки сначала закрывающейся двойной двери, а затем шагов проходящих по прачечной Хамулов. Торопливо покончив с омлетом, я от души поблагодарил Гевена за очень хороший обед, сказал ему, что собираюсь отправиться немного вздремнуть, и пошел к себе наверх.

Прежде всего я запер дверь на ключ снаружи — на случай, если Гевену вдруг придет в голову заглянуть ко мне, чтобы выпить и потрепаться, и… не увидеть меня там… Затем торопливо прошел через двойные двери, закрыв их за собой. Плотно закрыв, но не заперев!

Мне до смерти была нужна та самая злосчастная карта, но где ее искать? С чего начинать? Там было по меньшей мере восемнадцать комнат, причем всех возможных размеров и конфигураций — спальни, гостиные, прихожие… Некоторые обставлены настолько скудно, что трудно было даже догадаться, чему они служили раньше. Там же, где стояла хоть какая-то мебель, она везде представляла собой один и тот же скучнейший гостиничный набор. И единственное, что независимо от предназначения в изобилии имелось буквально в каждой комнате, — так это зеркала и канделябры.

Первой я нашел комнату Миллера, потому что на постели лежал его открытый чемодан, затем Фишера, благодаря его рубашке в одном из ящиков шкафа, но ни в той ни в другой заветной карты не оказалось. Двойные апартаменты мисс Липп были в самом центре, а Вальтера Харпера — сразу за ними, практически в самом конце коридора. Я тщательно осмотрел там все ящики и шкафы, заглянул во все чемоданы, сумки и даже под каждый предмет мебели, однако единственная карта, которую мне удалось обнаружить, была в дешевом рекламном путеводителе «Туристические турне по Европе», который валялся на углу письменного стола, в самом центре гостиной мисс Липп, вперемежку с популярными итальянскими детективами в бумажных обложках.

Сразу за апартаментами Харпера на стороне, выходящей окнами во фруктовый сад, находилась комната, очевидно первоначально замышляемая как студия. Вдоль одной из стен ее высилась так называемая «стенка скульптора» — бесконечный ряд ящиков, открытых и закрытых отделений от пола и до самого потолка… Я находился в самом разгаре тщательного обследования каждого из шкафов, каждого из отделений этой стенки, когда до меня вдруг донесся громкий треск захлопывающихся дверей неожиданно подъехавшей машины…

Я осторожно прокрался к окну спальни Харпера, выходящего во двор, и сразу же увидел черную крышу нашего «линкольна», стоявшего прямо перед входом на лестницу террасы. И тут я запаниковал! Именно запаниковал, другого слова и не придумаешь. Торопясь поскорее уйти оттуда, в растерянности даже перепутал двери, оказался не в коридоре, а в его ванной комнате, и к тому времени, как все-таки нашел выход, на лестнице уже раздавался громкий голос Фишера. Пытаться скрыться незамеченным, пробежав или даже проползя через другие комнаты, было просто нелепо хотя бы потому, что я практически совсем не знал «топографии виллы». Значит, оставалось только одно — вернуться через спальню Харпера в студию и запереть дверь. Другого пути не было. Разве что вылезти через окно, но это было уж слишком рискованно. Так что…

Вскоре в комнате раздались сначала его громкие шаги, затем звон монет, затем похлопывание руки по бедрам… Похоже, Харпер зачем-то выкладывал содержимое карманов на стол. Дверь закрывалась совсем неплотно, поэтому мне был отчетливо слышен каждый его шаг, каждое движение. Значит, как было совсем не трудно догадаться, он также мог слышать и мои. Я затаился, как мертвый…

— Господи, да этот чертов город еще хуже, чем Нью-Йорк в разгаре августовской жары, — пожаловался вдруг Харпер.

Мисс Липп что-то ему ответила. Очевидно, она открыла дверь, соединявшую их апартаменты.

— Интересно, не забыл ли Хамул приготовить мне теплую воду в ванной? Помоги-ка мне, пожалуйста, раздеться, дорогая.

Голос постепенно удалился. Я на цыпочках прокрался к окну, осторожно выглянул наружу. Там прямо под окном был небольшой балкончик, а еще чуть ниже, метрах в полутора, — крыша террасы. Если бы мне удалось спрыгнуть на нее через балкон «моей» студии, то, возможно, я сумел бы незаметно и, что еще важнее, не сломав шеи добраться и до фруктового сада. Вся проблема заключалась в том, что это чертово окно закрывалось и открывалось при помощи двух длинных болтовых запоров — верхнего и нижнего, — любой из которых мог слишком громко заскрипеть, и тогда прости-прощай все мои надежды на спокойную старость… Нет, боюсь, это не выход. С сожалением вздохнув и даже задумчиво почесав затылок, я вернулся к двери, прислушался…

Судя по доносящимся звукам, они были в гостиной. Вскоре оттуда послышался ее тихий смешок.

— Вот черт, сколько же на тебе надето, — сказала она.

Харпер вернулся в спальню, а оттуда через минуту или две ушел в ванную комнату. Затем послышалось журчание воды. Я снова на цыпочках подошел к окну, осторожно, очень осторожно попробовал ручку нижнего запора. Туда-сюда… Вообще-то болт двигался достаточно легко и тихо, что меня, само собой разумеется, полностью устраивало. Но вот верхний… верхний не двигался совсем! Очевидно, где-то заело. Я попытался дернуть посильнее, потом даже изо всех сил, но все оказалось напрасным. Наверное, надо сначала попробовать освободить его, поддев чем-нибудь через верхнюю щель. Но чем? Я подставил ближайший стул к двери и огляделся вокруг в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы освободить оконный болт. Желательно металлического…

Шум текущей в ванной комнате воды вдруг прекратился, и я снова застыл, одновременно лихорадочно вспоминая: интересно, есть ли у меня в карманах что-нибудь, чем можно поддеть верхний болт?

— Когда вернемся, мне придется заняться своим загаром, — сказала мисс Липп, которая была уже в соседней комнате.

— Зачем? Твой старый хорошо держится и так.

— У тебя мокрые волосы.

Последовало долгое молчание, затем ее глубокий вздох, противный скрип постели…

Минуты две я искренне надеялся, что они захотят предаться дневному сну, но, увы, моим надеждам не суждено было сбыться — вскоре раздались звуки, не оставлявшие сомнений в характере сопровождавших их действий. Это был отнюдь не сон… Минута шла за минутой, а звуки становились все громче, все характернее, переходя то в страстные стоны, то в частые, лихорадочные вздохи, то в неразборчивое бормотание, то в восторженные восклицания… А я стоял как дурак, совсем рядом, за дверью, представляя себе ее длинные ноги в постели, положение обоих во время их любовных «упражнений»… и одновременно лихорадочно соображал, как же мне все-таки незаметно убраться отсюда! Пот заливал мне глаза, затуманивая даже очки, так что в данный момент я при всем желании не смог бы освободить застрявший болт запора, даже если бы решился сделать это.

Сначала мне казалось, что они никогда не закончат свои любовные игры, что это будет продолжаться целую вечность. Но вот, слава богу, звуки их счастливого совокупления наконец-то вроде бы начали потихоньку стихать. Я с нетерпением ожидал, что они, закончив, отправятся в ванную комнату — причем каждый в свою, — однако этого, увы, почему-то не последовало. После долгого молчания раздался его голос:

— Вот, пожалуйста! — и щелчок зажигалки. Затем снова долгое молчание. Пока он снова не нарушил его: — Где будем сегодня ужинать?

— В «Ле Бо». Я закажу feuilette de ris de veau. A ты?

— Avalon, moulin des mats и, само собой разумеется, белое вино.

— «Кювэ дю доктэр»?

— Естественно. Хотя прямо сейчас, честно говоря, я совсем не отказался бы от самого вульгарного бутерброда с ветчиной и бокала доброго пива. Может, даже двух.

— Потерпи еще совсем немного, дорогой… Интересно, и кто это только сказал Гансу, что этот грязнуля и пьяница хорошо умеет готовить?

— Да нет, готовить-то Гевен умеет, причем, скорее всего, очень даже хорошо, но он один из тех капризных алкашей, которых надо все время умасливать. Если этого не делать, он обычно впадает в тихую ярость и заявляет: «Да пошли вы все к чертовой матери!» Просто Ганс не знает, как с ним себя вести, только и всего. Готов поспорить, наш Артур питается куда лучше нас. Более того, я просто уверен, что дело обстоит именно так… Где пепельница?

— Вот она, — отозвалась мисс Липп. И, очевидно протягивая ее, с веселым хихиканьем добавила: — Эй, эй, осторожнее!

— Вот черт! Опять!

— Здесь так будет с любой пепельницей.

И вскоре все снова началось как несколько минут тому назад — стоны, вскрики, охи, ахи… Впрочем, в конце концов они все-таки окончательно выдохлись и даже имели совесть отправиться в ванные комнаты. Каждый в свою! Как только оттуда послышался шум текущей воды, я тут же влез на стул и начал торопливо освобождать болт ключом от своей комнаты, и к тому времени, как она перестала течь, мне все-таки удалось его освободить. Но все равно пришлось еще подождать, пока они не уснут. Наконец она сонным голосом произнесла:

— Дорогой мой…

— Что? — тоже явно сонным голосом спросил он.

— Будь завтра, пожалуйста, поосторожнее, ладно?

— Буду, буду, не беспокойся.

Послышался громкий звук чмокающего поцелуя. Я бросил взгляд на наручные часы — двадцать минут четвертого, — дал им еще ровно десять минут, затем на цыпочках подошел к окну и осторожно, очень осторожно, стараясь не производить ни малейшего звука, опустил запорные болты и открыл правую половину. Причем делал это как можно медленнее, поскольку на улице дул легкий ветерок, а мне совершенно не хотелось, чтобы сквозняк, даже самый небольшой, случайно открыл дверь в спальню, пока я все еще здесь. Затем выбрался на балкон…

Мой прыжок на крышу террасы метров с полутора оказался практически бесшумным. Гораздо труднее было потом. Дело в том, что я не очень-то большой мастак лазить. Ни вверх, ни вниз. Впрочем, иного выхода все равно не было, поэтому я, мысленно перекрестившись, с замирающим сердцем осторожно вскарабкался по боковому ограждению террасы, еще более осторожно и с еще более замирающим от страха сердцем перебрался на соседнее персиковое дерево, а уж с него по длинным свисающим веткам спрыгнул на землю.

Слава богу, мне все-таки удалось пробраться в мою комнату незамеченным. Хорошенько почистившись и сменив рубашку, я тут же спустился во двор, прошел к стоявшей у лестницы на террасу машине и поставил ее в гараж.

Господи, да заметь я тогда, что обшивку дверей уже снимали, а потом поставили снова, дела у всей этой компании — Вальтера К. Харпера, Фишера, мисс Липп и Миллера — пошли бы совершенно иначе! Но я не заметил. Вернее, просто не обратил внимания. Тогда мне было не до этого. Я изо всех сил старался вести себя как обычно и не привлекать к себе ненужного интереса. Загоняя машину в гараж, я показывал всем, что я не в доме, а на улице. Так сказать, занят своим законным делом, только и всего…

Покончив с машиной, я отправился прямо на кухню, где, как и следовало ожидать, никого не было, нашел бутылку бренди Гевена, сделал из нее пару щедрых глотков, закурил сигарету… Затем, окончательно успокоившись, снова вышел на улицу и неторопливо, будто решил прогуляться по свежему воздуху, спустился вниз, на дорогу.

Светло-серый «опель» стоял совсем недалеко от рыболовного пирса. Я ленивой походкой подошел, увидел, что сидевшие в нем мужчины внимательно следят за мной. Проходя мимо них, я, не поворачивая головы, негромко, но отчетливо произнес всего одно слово:

— Туфан.

И пошел дальше. Пройдя всего несколько шагов, услышал, как одна из дверей машины тихо открылась и из нее кто-то вышел. Через несколько мгновений он уже медленно шагал рядом со мной.

— В чем дело?

Это был смуглый мужчина в светло-желтой рубашке с большими накладными карманами, застегнутыми на светленькие пуговички, и тяжелым, пристальным взглядом полицейского опера. Нет, нет, пожалуй, скорее офицера секретной службы, который к тому же совсем неплохо говорит по-французски, в отличие от обычных полицейских.

— Передайте, что завтра должно произойти нечто опасное, — ответил я. — Пока не знаю, что именно, но, боюсь, это должно произойти. Мне удалось подслушать часть их беседы. Незамедлительно проинформируйте об этом майора Туфана.

— Конечно же проинформируем. Почему за рулем «линкольна» сегодня утром были не вы?

— Они сказали, что сегодня обойдутся без меня. Куда они поехали, вы знаете?

— Да. В Стамбул. Проехали прямо в некий гараж рядом с испанским консульством. Там есть запчасти для американских машин. Водитель, Фишер, оставался там с машиной около десяти минут. Остальные двое и женщина пошли к отелю «Диван». Заказали там обед. Вскоре Фишер тоже присоединился к ним. Пообедав, сходил в гараж, забрал там «линкольн» и снова вернулся в отель. Майор Туфан приказал вам выйти на связь по расписанию и доложить о состоянии дел с той картой.

— Если смогу. Передайте майору, во время их отсутствия я тщательнейшим образом обыскал все их спальни, но карту нигде так и не нашел. Попробую еще раз сегодня вечером. Для звонка, возможно, будет уже довольно поздно. Вы здесь будете?

— Не обязательно мы, но кто-нибудь обязательно будет.

— Хорошо.

Когда мы, повернув назад, дошли до «опеля», я, даже не кивнув ему на прощание, перешел дорогу и по-прежнему неторопливо, будто гуляя, зашагал назад к вилле. Теперь надо было постараться сконцентрироваться и кое о чем внимательно подумать. Из подслушанного вчера вечером во дворе разговора мне было известно, что сегодня Фишеру предстояло выполнить какую-то особую задачу. Интересно, он ее уже выполнил или нет? Или, может, ему ее еще только предстоит выполнить? Ведь, в принципе, съездить всем вместе на машине в Стамбул только для того, чтобы прилично пообедать, могло показаться делом вполне нормальным, не вызывающим никакого подозрения. Впрочем, если бы не два довольно странных обстоятельства: во-первых, почему они предпочли обойтись без меня и зачем заезжали в гараж? Ведь с машиной вроде все в полном порядке, ей не требовались ни ремонт, ни техобслуживание, ни запасные части… И почему это Фишер не пошел в отель вместе со всеми, а задержался в гараже и присоединился к ним только минут через десять? Что он, интересно, там делал?

В глубине души меня все время подспудно тревожила мысль: когда я ставил машину в гараж, прежде всего мне надо было бы осмотреть обшивку дверей, хотя причина, по которой я этого не сделал, была довольно логична и проста — на собственном опыте мне известно, как много времени требуется, чтобы снять и поставить на место всего одну панель, не говоря уж о четырех! А Фишер пробыл в гараже всего десять минут. К сожалению, тогда мне почему-то не пришло в голову, что он задержался там только для того, чтобы дать нужные указания, а не делать работу самому! Впрочем, равно как и Туфану…

Так или иначе, но когда я шел по двору в гараж, чтобы повнимательнее осмотреть машину, то думал прежде всего почему-то о запасных частях. Поэтому первым делом открыл багажник проверить, не спрятано ли там нечто эдакое. Оказалось, нет. Затем не менее внимательно осмотрел двигатель. Обычно по масляным пятнам и мазкам сразу же невооруженным глазом видно, возились с мотором или нет. В данном же случае ничего из этого не было видно. Значит, опять пустышка. И только когда я открыл правую переднюю дверь, чтобы посмотреть, нет ли чего интересного в бардачке, мне сразу же бросились в глаза… царапины. Те самые царапины, которые могли сказать о многом!

Тот, кто снимал панели, а затем, соответственно, ставил их обратно, оставил на них царапины, которых я совсем недавно всеми силами старался избежать. Просто он, в отличие от меня, отвинчивал винты не крестообразной, а обычной отверткой, поэтому она часто соскальзывала и заметно царапала кожу обшивки, а в некоторых местах даже металл. Конечно же в обычном случае никто их даже и не заметил бы или, во всяком случае, не обратил бы на них никакого внимания, но лично мне они говорили многое. Причем «многое» — это еще мягко, очень мягко сказано! Остальные три двери тоже подверглись аналогичной операции по изъятию содержимого внутри их, о чем более чем наглядно свидетельствовали точно такие же следы. Кроме того, они стали намного «легче» двигаться при открытии и закрытии, что я тоже не поленился проверить несколько раз подряд. Предположительно именно в том самом гараже около испанского консульства оружие и было изъято. Где оно находилось сейчас, оставалось только гадать…

Мне даже пришла в голову мысль, уж не сходить ли немедленно еще раз к дороге, чтобы срочно доложить о моей суперважной находке агентам Туфана в светло-сером «опеле»? Или все-таки лучше подождать до обычной связи? В конце концов я решил все оставить на потом. Если оружие все еще здесь, в том самом гараже рядом с испанским консульством, оно, скорее всего, будет там и завтра утром. Если же, что казалось мне куда более вероятным, его уже куда-нибудь перевезли отсюда, то тогда дело, как говорят, сделано, ожидаемый ущерб нанесен, и два-три часа в любом случае уже вряд ли что-либо изменят. К тому же мне все равно никак, ну никак не хотелось снова идти к дороге! Слишком уж много риска для одного дня. На сегодня, боюсь, хватит. Не говоря уж о том, что мне еще предстояло снова отправиться на поиски этой чертовой карты… Лично мне мои поступки казались вполне разумными и обоснованными. И хотя, честно говоря, я терпеть не могу людей, которые становятся мудрыми не до, а после того, как все уже случилось, но мне только теперь стало окончательно ясно, что настоящие, серьезные ошибки делал профессиональный контрразведчик майор Туфан, а не я, всего лишь жалкий дилетант, не больше…

Проблемы с Гевеном начались, когда мы обедали на кухне; или, говоря точнее, когда я обедал, ну а он… он, как всегда, прихлебывал бренди прямо из горлышка своей неизменной бутылочки. Было уже около семи часов вечера. Причем за минувший час бутылка опустела, как минимум, больше чем на треть. И хотя совсем уж пьяным его, конечно, назвать было еще нельзя, но и трезвым тоже.

На сегодня Гевен приготовил поистине восхитительное рисотто — рис с помидорами, сыром, красным перцем и курицей. Я уже заканчивал вторую порцию и собирался было попробовать уговорить его сделать перерыв с бутылкой и тоже хоть немного поесть, когда к нам вошел Фишер. Вот уж сюрприз так сюрприз!

— Гевен! — строго обратился он к повару.

Тот поднял голову вверх и скривил мокрые губы в полупьяной улыбке.

— Да здравствует веселая компания! — чуть ли не выкрикнул он, протягивая руку к шкафу, где стоял грязный стакан. — Может, выпьете с нами? Ну хоть чуть-чуть, синьор…

Полностью проигнорировав его в каком-то смысле искреннее приглашение, Фишер категорическим тоном заявил:

— Мне хотелось бы знать, что вы собираетесь приготовить нам на ужин?

— А чего тут собираться? Он уже готов. — Гевен пренебрежительно отмахнулся от него рукой и снова повернулся ко мне.

— Значит, вы можете мне сказать, что это будет. — В этот момент Фишер наконец-то заметил, что у меня лежит на тарелке. — Ах вот это что… Рисотто, не так ли?

Нижняя губа Гевена слегка задрожала.

— Нет, это для прислуги. Для хозяина и его гостей приготовлено куда более шикарное блюдо. В настоящем деревенском стиле…

— И какое именно?

— Название вам все равно ничего не скажет. Что это такое — вы просто не поймете.

— И тем не менее, я хотел бы знать.

Гевен ответил ему что-то по-турецки. Из того, что он сказал, я понял всего одно только слово: kuzu — мясо молодого барашка.

К моему глубочайшему удивлению, равно как и, судя по всему, Гевена, Фишер ответил ему на том же языке.

Поскольку Гевен тут же вскочил на ноги и что-то громко выкрикнул, Фишер тоже выкрикнул ему что-то в ответ и, прежде чем тот успел что-либо ответить, развернулся и стремительно вышел из кухни.

Гевен снова сел на свое место, причем его нижняя губа тряслась так сильно, что, когда он попытался тут же осушить свой бокал, бренди буквально залило его подбородок. Налив себе еще один, он бросил на меня яростный взгляд.

— Pislik! — отрывисто произнес он. — Domuz!

Наверняка какие-нибудь очень грубые турецкие оскорбления, догадался я, но, поскольку они, естественно, предназначались Фишеру, и никому иному, я ничего не ответил и с удовольствием продолжал поедать свое восхитительное рисотто.

Гевен, не спрашивая моего согласия, подлил мне в стакан еще немного бренди. Затем коротко произнес:

— Тост!

Я пожал плечами:

— Тост так тост.

Он торжественно встал, поднял свой бокал:

— Нам нечего больше здесь ждать, на этой стороне океана, так что давайте выпьем, парни, все вместе, да благословит вас всех наш Господь!.. Пей!

Я послушно сделал глоток.

— Благослови всех вас Господь.

Допив свой бокал до дна, Гевен тут же запел:

— «Дай хоть немного счастья всем сержантам и старшинам, всем солдатам и капралам, чьи сыновья сложили за нас свои головы…» Пей!

Я чуть отхлебнул из моего бокала.

— Да благослови их Господь!

Гевен, тяжело дыша перегаром, наклонился ко мне через стол. Почти вплотную к моему лицу. Ощущение, должен заметить, было далеко не из самых приятных…

— А знаешь что? — с явной угрозой произнес он. — Если этот гаденыш скажет мне еще хоть одно слово, я тут же его убью, это уж точно!

— Ну что ты. Он всего лишь только дурак!

Нижняя губа Гевена снова задрожала.

— Ты его что, защищаешь?

— Конечно же нет. С чего бы это мне защищать этого придурка? Но стоит ли он того, чтобы его убивали? По-моему, нет. Фишер слишком глуп и слишком самонадеян!

Гевен недоверчиво сел на место и налил себе еще полбокала бренди. Его нижняя губа продолжала свой замысловатый танец, но уже совсем в ином ключе — он явно пытался справиться с незнакомой для него дилеммой, которую породил мой неожиданный вопрос…

Как раз в это время в кухню зашла чета Хамулов — приготовить все, что нужно, для сервировки ужина «белых людей». Я отметил про себя, что глаза старого Хамула сразу же отметили необычную атмосферу и он начал говорить с Гевеном. По-турецки, само собой разумеется, — более того, похоже, на каком-то странном, скорее всего, деревенском диалекте, потому что мне не только не удалось понять ни слова, но и даже уловить общего направления их беседы. Впрочем, это было не так уж и важно, поскольку в ходе ее Гевен то и дело ухмылялся, а один раз даже громко засмеялся. Но при этом не прекращал прикладываться к бутылочке. Когда же я попробовал, поблагодарив за прекрасное рисотто, ускользнуть в свою комнату, последовала новая вспышка гнева:

— Куда это ты вдруг собрался?

— Тебе ведь, очевидно, надо работать. Ну а я буду только путаться у тебя под ногами…

— Сядь! Здесь ты мой гость, но ничего не пьешь. Почему?

Прямо передо мной стоял почти полный бокал бренди. Я послушно взял его, отпил еще один глоток.

— Нет, нет, не так, а по-настоящему!

Я снова поднес бокал к губам, изо всех сил стараясь изобразить на лице явное удовольствие. Но как только повар ненадолго отвернулся к старому Хамулу, тут же незаметно вылил, как минимум, половину бокала в раковину умывальника. Увы, все мои ухищрения оказались абсолютно бесполезными — Гевен, заметив, что мой бокал уже более чем наполовину пуст, снова долил его до самого края.

Ужин «белые люди» назначили в восемь тридцать, и к тому времени Гевен уже заметно не очень твердо стоял на ногах. Не говоря уж о все больше и больше заплетающемся языке… Всю сервировку делала сама миссис Хамул, в то время как повар, прислонившись к кухонной плите, с полным бокалом в руке и с мстительной улыбкой на губах смотрел, как она накладывает из горшка по глубоким тарелкам абсолютно отвратительного вида варево. Наконец все было готово, и миссис Хамул понесла поднос с тарелками и приборами в столовую…

— Благослови их всех Господь!

— Благослови их всех Господь!

— Пьем!

В этот момент откуда-то со стороны столовой донесся приглушенный вопль, затем чуть более громкий стук захлопнувшейся двери, чьи-то торопливые шаги в коридоре, восклицание мисс Липп: «Ганс, Ганс!» — и… в кухню ворвался разгневанный Фишер. В правой руке он держал тарелку со своим ужином.

Гевен, заметно пошатнувшись, медленно повернулся к нему. Фишер истерически выкрикнул что-то по-турецки и… швырнул тарелку прямо ему в голову!

Хотя тарелка попала Гевену только в правое плечо, а затем, с грохотом упав на пол, разбилась на множество кусочков, немало ее содержимого все-таки оказалось на его лице, с которого тут же начала капать и даже стекать жирная коричневая подлива…

Гевен тупо посмотрел на Фишера, который продолжал яростно кричать что-то по-турецки, затем, когда тот, выкрикнув последнее и, похоже, самое страшное оскорбление, повернулся, чтобы уйти, на лице повара вдруг появилось какое-то необычное выражение. Такого мне у него видеть еще не доводилось — какая-то странная улыбка во весь рот и широко раскрытые, выпученные глаза…

— Monsieur est servi,[5] — протянул, нет, скорее прошипел он, и в тот же момент я заметил, как его рука молниеносно метнулась за лежащим на разделочной доске резаком для рубки мяса.

Я попытался было громким восклицанием предупредить Фишера, но тот успел уже выйти в коридор. А к тому времени, когда я добрался до двери, Фишер уже пятился назад, отчаянно вопя о помощи. Из большого пореза на его лице текла струйка крови, руки были высоко подняты, чтобы защититься от огромного резака, которым, злобно ощерившись, бешено размахивал наступающий на него Гевен…

Когда я в два широких прыжка подскочил к ним и повис на руке Гевена, в коридоре со стороны столовой неожиданно появился сам Харпер, очевидно услышавший наши громкие вопли и шум возни.

— Senden illallah! — во всю глотку заорал повар.

Но Харпер ребром правой ладони резко ударил его по шее, и Гевен, вдруг обмякнув, медленно осел на пол, будто полный мешок, из которого выпустили весь воздух…

Из ран и порезов на лице и обеих руках Фишера обильно текла кровь, и он неподвижно стоял, удивленно глядя на свои ладони, как будто все это было не его, а кого-то совсем другого…

Харпер бросил на меня пристальный взгляд:

— Артур, выведите машину из гаража и подгоните ее к парадному входу. И как можно быстрее!

Я поставил «линкольн», где он велел, и прошел внутрь дома. Похоже, сейчас всем было не до церемоний, и я вполне мог позволить себе небольшие вольности. Так, во всяком случае, мне казалось.

Фишер сидел на стуле в умывальне с мраморным полом, справа от главного холла. Харпер и мисс Липп перевязывали его окровавленные руки полотенцами; Миллер пытался остановить кровь, сочившуюся из раны на лице, Хамулы суетились рядом, не зная толком, что делать…

Увидев меня, Харпер кивком указал на них:

— Спросите у старика, где здесь можно найти ближайшего врача. Только не перепутайте: не больницу, а именно ближайшего частного врача!

— Не надо, я сам спрошу, — слабым голосом пробормотал Фишер, лицо которого стало уже темно-серого цвета.

Я схватил Хамула за руку и подтащил к нему поближе.

В Сариере есть не один, а даже два врача, объяснил турок, но ближайший к нам находится не здесь, а около Биликдере, в противоположной стороне отсюда. Если он дома, его можно хоть сейчас вызвать на виллу по телефону.

Когда Фишер перевел его слова на французский, Харпер отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, мы сами поедем к нему, — решительно заявил он. — Заплатим ему пятьсот лир и скажем, что ты случайно наткнулся на лезвия электрического вентилятора. Этого, полагаю, будет достаточно. — Он повернулся к мисс Липп: — Ну а вам с Лео, думаю, лучше остаться здесь, дорогая. Чем меньше нас там будет, тем лучше…

Она кивнула.

— Честно говоря, я совсем не знаю туда дороги, — признался я. — Может, в качестве проводника возьмем с собой старика Хамула?

— Хорошо, пусть едет с нами.

Прихватив с собой сумку со свежими полотенцами, Харпер и Фишер сели на заднее сиденье, а старый Хамул устроился впереди, рядом со мной.

Дом врача находился всего милях в двух от нас. Когда мы туда подъехали, Харпер приказал нам с Хамулом ждать их в машине, так что у меня не было никакой возможности подойти к незаметно сопровождавшему нас светло-серому «опелю» и сообщить людям Туфана о том, что, собственно, у нас происходит. Что ж, будем надеяться, несколько позже они сами узнают все от врача… Старый Хамул сначала какое-то время тупо тер пальцем кожу сиденья, а затем, когда это занятие ему, очевидно, попросту надоело, свернулся калачиком и решил немного поспать. Я попробовал было незаметно для него выбраться из машины, но Хамул тут же проснулся и снова сел прямо. Не глядя на меня. Но проснулся и сел! После этой неудавшейся попытки я остался в машине и закурил. Вообще-то мне следовало бы написать письменное донесение о «содержимом за обшивкой дверей», вложить его в пустую сигаретную пачку и на обратном пути к вилле, на повороте выбросить ее в окно — старик наверняка ничего не заметил бы, потому что все время смотрел в боковое окно, то есть в противоположную сторону, — но в тот момент мне почему-то казалось, что позже я наверняка смогу как-нибудь передать им все это лично, собственными словами.

Фишер и Харпер пробыли в доме врача чуть больше часа, и, когда, наконец, вышли, Фишер выглядел совсем не так уж плохо, как можно было бы ожидать. Во всяком случае, на первый взгляд. Порез на лице закрывала аккуратно приклеенная корпиевая повязка, а левая рука покоилась в легкой перевязи, которая годилась скорее для растяжения связок, чем для сколь-либо серьезного ранения. Однако когда он подошел ближе, то стало заметно, что и руки, и предплечья у него тоже основательно перебинтованы, причем не в одном, а во многих местах. Не говоря уж о том, что пальцы левой руки были прочно зафиксированы на мягкой подушечке… Я немедленно выскочил из машины и открыл ему заднюю дверь. От него пахло чем-то обеззараживающим и медицинским спиртом.

Они с Харпером молча сели в машину и за всю дорогу на виллу не проронили ни слова.

Миллер и мисс Липп уже ждали нас на террасе. Как только я остановил машину у входа и открыл для Фишера заднюю дверь, они тут же спустились по ступенькам вниз. Он вышел, молча прошел мимо них в дом. Никто по-прежнему не произносил ни слова. Впечатление было такое, будто прямо у меня на глазах происходит некое таинство… Старый Хамул заковылял к себе «домой», Миллер и мисс Липп подошли к Харперу.

— Ну, как он? — вроде бы озабоченно спросил Миллер.

Хотя никакой заботой тут и не пахло. Просто мрачное желание узнать о возможных последствиях для их общего дела, только и всего.

— Левая рука: семь швов на одном серьезном порезе, четыре на другом, еще несколько на предплечье; правое предплечье: семь швов. Остальные порезы не такие глубокие. После перевязки и наложения швов врач сделал ему несколько уколов и заставил выпить пару болеутоляющих таблеток. — Харпер перевел глаза на мисс Липп: — Где повар?

— Скрылся, — спокойно ответила она. — Немного проспавшись, он попросил разрешения сходить к себе в комнату. Мы разрешили. Там он быстренько собрал свои пожитки, сел на свой мопед и тут же уехал. Мы не пытались его остановить.

Харпер кивнул.

— Ну а как теперь с Фишером?.. — начал Миллер, оскалив зубы так, будто хотел кого-то съесть. — Ведь…

Харпер не дал ему договорить.

— Давай-ка лучше пройдем в дом, Лео, — решительно предложил он. Затем повернулся ко мне: — Артур, пока можете поставить машину в гараж, но она, возможно, снова понадобится мне попозже для поездки в Пендик. Сварите себе кофе там, на кухне, и, пожалуйста, никуда оттуда не уходите. Тогда, если мне вдруг срочно понадобится, я буду точно знать, где вас найти.

— Хорошо, сэр.

Зайдя на кухню, я сразу же заметил, что кто-то — несомненно, миссис Хамул, кто же еще? — уже перемыл посуду и вычистил все вокруг. Угольки в кухонной плите еле тлели, но я даже не попытался вновь их разжечь. Вместо этого нашел в шкафу бутылку красного вина и тут же ее открыл…

Сказать, что я спокойно выпил хорошего красного вина, сел за стол и наслаждался жизнью, было бы большим преувеличением, ибо меня крайне беспокоил тот простой факт, что стрелки часов уже подходили к десяти тридцати, а сеанс связи был ровно в одиннадцать, и ни секундой позже. Хотя, честно говоря, меня беспокоила не столько перспектива пропустить сам радиосеанс, сколько невозможность предупредить Туфана о пустых дверях машины! Неожиданное ранение Фишера, само собой разумеется, существенно нарушило планы «шпионов» и, скорее всего, вынудит их срочно внести в них определенные коррективы. Ну а что, если эти «коррективы» приведут к тому, что мне придется весь вечер — а может, даже и всю ночь — возить Харпера в этот чертов Пендик и обратно? Значит, тогда надо срочно написать донесение, вложить его в пустую сигаретную пачку и пытаться незаметно выбросить ее рядом со светло-серым «опелем». Другого варианта вроде нет и не предвидится… Я прошел в смежный закуток для мытья посуды — на тот случай, если Харперу вдруг придет в голову зайти за мной на кухню, — и на обрывке оторванных мной обоев быстренько написал коротенькое сообщение: «За обшивками дверей уже пусто. Проверьте гараж рядом с испанским консульством»… Проделав все это, я неожиданно почувствовал себя намного лучше. Моя вторая задача на этот вечер, а именно поиски этой загадочной карты, меня вообще не волновала. Более того, учитывая последние драматические события, я, как это ни покажется смешным, попросту о ней забыл. Забыл, и все тут!

Стрелки часов показывали половину двенадцатого. Я уже почти прикончил всю бутылку вина, когда в кухню стремительно вошел Вальтер Харпер собственной персоной. Я тут же вскочил на ноги.

— Простите, что заставил вас столько ждать, Артур, — сказал он, — но, видите ли, у нас с Миллером неожиданно возник, так сказать, дружеский спор, поэтому мы хотели бы попросить вас помочь нам его разрешить. Не возражаете?.. Вот и прекрасно. Тогда будьте любезны, пройдите со мной…

Я, естественно, без малейших возражений и даже не поинтересовавшись, в чем, собственно, дело, проследовал за ним через столовую и вдоль прохода, в ту самую угловую комнату, в которой видел их всех в окно предыдущим вечером.

Она оказалась Г-образной формы и даже намного больше, чем мне тогда показалось. И неудивительно: ведь в окно я видел только ее «короткую» часть. Длинная же тянулась почти до самого холла. Там был низенький помост, на котором стояло концертное пианино. И вообще вся эта часть комнаты выглядела так, будто в свое время ее использовали исключительно для некогда весьма модных «музыкальных» или «званых» вечеров.

Мисс Липп и Миллер сидели у старинного секретера. Фишер прямо за ними в кресле, запрокинув голову назад и молча уставившись застывшим взглядом в потолок комнаты. На какой-то момент мне даже показалось, что Фишер потерял сознание, — настолько неподвижно он сидел, — но, когда я подошел ближе, он тут же медленно открыл глаза, медленно опустил голову и уставился на меня. Вид у него был просто ужасный…

— Садитесь, Артур. Вон туда, пожалуйста. — Харпер кивнул в сторону стула, стоявшего напротив Миллера.

Я послушно сел на него. Мисс Липп не спускала глаз с Миллера, а тот, в свою очередь, внимательно наблюдал за мной через свои очки без оправы. Зубастая улыбка, как всегда, не исчезала с лица, но теперь она была, скорее, похожа на злобную гримасу.

Харпер облокотился на спинку низенькой кушетки. Чуть помолчал, видимо собираясь с мыслями, затем наконец сказал:

— Собственно, проблем у нас не одна, а две, Артур. Но сначала скажите мне вот что: сколько времени потребуется, чтобы добраться до Пендика в это время суток? Столько же, как и днем?

— Нет, скорее несколько меньше. Правда, это будет зависеть от парома на Ускюдор.

— Как часто он ходит поздно вечером или ночью?

— Каждый час, сэр.

— Значит, если мы не успеваем на очередной, у нас уйдет больше двух часов, так?

— Да, так, сэр.

Харпер повернулся к Миллеру:

— Итак, вот что мы имеем: два часа до Пендика, два часа на уговоры Джулио, а затем по меньшей мере еще пара часов, чтобы уговорить Энрико…

— Если его вообще удастся уговорить, — вставила мисс Липп.

Харпер кивнул:

— Да, конечно же. И, естественно, два часа на обратную дорогу. Не очень-то спокойная ночка, Лео.

— Тогда давай все перенесем, — рявкнул Миллер.

Харпер покачал головой:

— Издержки, Лео, не следует забывать об издержках. Ведь перенос фактически означает отмену. И что в таком случае скажут наши друзья?

— В случае чего полетят не их головы. — Миллер бросил на Фишера неодобрительный взгляд. — Если бы ты тогда… — начал он, но Харпер тут же его резко перебил:

— Послушай, Лео, это мы с тобой уже проходили, и незачем талдычить одно и то же! Скажи, ну почему ты не хочешь хотя бы попробовать чуть ускорить события?

Миллер только молча пожал плечами.

Не получив от него ответа, Харпер тоже пожал плечами — только с иным выражением лица — и снова повернулся ко мне:

— Артур, мы хотим провести небольшой эксперимент. Будьте любезны, подойдите вон к той стене и прислонитесь к ней спиной.

— Вон к той, сэр?

— Да, да, к той самой. И прислонитесь к ней спиной. Вплотную, пожалуйста.

Харпер подошел к Фишеру, взял лежавший у него на коленях моток толстой бечевы и кинул мне один из концов. Поймав его, я тут же заметил, что другой крепко привязан к ножке кушетки.

— Итак, вот в чем, собственно, заключается наш дружеский спор, Артур, — продолжил он. — Я высказал уверенность, что вы сможете передвинуть вот эту кушетку метра на три вперед при помощи одной только силы рук. Само собой разумеется, плотно опираясь спиной на стену, чтобы не иметь возможности помогать себе, используя силу собственного веса. Работать должны только руки, и ничего больше. А вот мистер Миллер почему-то считает, что вы не сможете этого сделать. Ни за что на свете! Итак, мы с ним заключили пари: каждый из нас ставит по сто долларов. Если выигрывает он — плачу я; если выигрываю я — платит он, и тогда мы с вами получаем по пятьдесят долларов каждый. Ну как, попробуем?

— А что, давайте попробуем…

— Прекрасно, — довольным тоном произнес Миллер. — Тогда начинайте. Плотно прижмите плечи к стене, пятки вместе и не более десяти сантиметров друг от друга. — Он подошел вплотную ко мне, чтобы лично проследить за тем, как выполняются его указания.

Все эти салонные забавы, должен признаться, были мне не по душе. Равно как и любое проявление грубой физической силы на спор. Оно всегда напоминало мне о группе парней, которых мне как-то довелось видеть в одном из школьных туалетов: они, став в ряд, соревновались в том, кто пописает дальше. Сначала просто смотрели, потом вдруг расхохотались и начали целиться друг в друга… Я тогда совершенно случайно оказался на пути одного из них и с тех пор никак не могу забыть это весьма неприятное ощущение. Равно как и их омерзительный, издевательский хохот. Регби, по-моему, точно такая же отвратительная игра — просто детская, вонючая, гомосексуальная лошадиная возня. Я всегда старался любыми способами избежать участия в ней. В любом качестве. Даже в качестве простого зрителя. Да и вообще, сегодня любые физические упражнения немедленно вызывают у меня острый приступ несварения желудка. Со всеми возможными последствиями…

Честно говоря, тогда я совсем не был уверен, что смогу передвинуть эту кушетку хотя бы на метр. Ну а на целых три… У меня в любом случае далеко не такие уж сильные руки. Их хватает, конечно, на то, чтобы поднять и донести довольно тяжелый чемодан, подлить масло в двигатель машины, поднять ее домкратом, поменять проколотое колесо… Ну а что еще, собственно, требуется в этой жизни?

— Ну что ж, приступайте, приступайте, чего же вы ждете? — поторопил меня Миллер. — Напрягитесь и тащите что есть сил.

Мне следовало бы послушать его совета и тут же рухнуть на пол. Тогда Харпер проиграл бы свои сто долларов, ну а я избежал бы всей этой дурацкой возни, но тут в дело неожиданно вмешалась мисс Липп.

— Минутку, Артур, — остановила она меня. — Дело в том, что я уже пробовала проделать то же самое, но не смогла. Для женщины это вполне естественно. Но вы ведь мужчина, и к тому же обладающий парой хороших, сильных плеч. Уверена, вы сможете сделать это!

Даже если бы я не слышал собственными ушами, как она совсем недавно называла меня «тупой овцой», то все равно сразу же догадался бы об истинном предназначении этой грубой и весьма неуклюжей лести. У меня нет пары хороших, сильных плеч. У меня есть только пара узких, покатых и совсем не сильных плеч! Кстати, женщины, прибегающие к такого рода примитивным уловкам, чтобы добиться поставленной цели, всегда вызывали у меня только скуку и раздражение. Эта, к сожалению, заставила меня покраснеть. Мисс Липп довольно улыбнулась. Уверен, ей показалось, я покраснел по причине ее чертова комплимента…

— Боюсь, у меня нет никакого навыка в такого рода занятиях, мисс, — пожав плечами, заметил я.

— Ничего страшного, — ласково ответила она. — Это намного проще, чем вам может показаться. Все дело в том, чтобы тянуть тяжелый предмет не рывками, а с постоянным усилием. Не надо дергать за веревку, Артур. Просто медленно тащите за нее и не изменяйте темп, даже когда кушетка начнет двигаться. Всего-то несколько минут усилий — и пятьдесят долларов ваши. Я знаю, вы сможете!

Честно говоря, своими нравоучениями она мне уже изрядно надоела. «Ну подожди же, чертова сучонка, — подумал я. — Я тебе покажу!» И сделал все полностью наоборот — дернул за шнур изо всех сил!

Кушетка, как ни странно, вроде бы сдвинулась на целых несколько дюймов, хотя на самом деле своим резким рывком я добился только того, что ее деревянные ножки вышли из естественных углублений, которые продавили в ковре на полу время и постоянное давление ее веса. После этого рывка, сдвинувшего кушетку с места, я тупо тянул и тянул, и она постепенно приближалась все ближе, ближе, ближе… Причем чем ближе кушетка оказывалась, тем тянуть было легче, потому что по мере приближения ее передняя часть чуть приподнималась…

Харпер бросил на Миллера довольный взгляд:

— Ну что ты на это скажешь, Лео?

Миллер пощупал мышцы моих рук, будто покупал на базаре тягловую лошадь.

— У него дряблые мышцы, и он явно не в форме, — с кислой миной произнес Миллер, закончив свой — иначе его действия никак не назовешь — «ветеринарный осмотр».

— Да, но пари-то он мне все-таки выиграл, разве нет? — с улыбкой напомнил ему Харпер.

В ответ Миллер только широко развел руки, как бы предлагая забыть о споре.

Харпер вынул из бумажника банкнот:

— Вот, Артур, возьмите. Ваши честно заработанные пятьдесят долларов. — Он сделал небольшую паузу, затем тихим, спокойным тоном продолжил: — Кстати, не хотели бы вы теперь заработать две тысячи?

Я тупо уставился на него ничего не понимающим взглядом.

— Садитесь, — приказал он.

Этот приказ я выполнил с превеликим удовольствием, потому что, во-первых, у меня сильно дрожали ноги, а во-вторых, две тысячи! Две тысячи долларов, которые дали бы мне реальную возможность купить себе настоящий американский паспорт, который надежно оберегал бы меня от всяких неприятностей долгие и долгие годы. А это стоит того, уж поверьте. В свое время я не пожалел усилий, чтобы досконально разузнать, как это делается. С таким паспортом, пока ты, конечно, не едешь в саму Америку, проблем практически никаких. Главное — купить такой паспорт, и ты в полном порядке! Что тоже далеко не самая большая проблема. Именно за счет этого консулы и набивают себе карманы в чужих странах… Я конечно же знал, что в данном случае все это не более чем несбыточная мечта. Ведь даже если я сделаю все, что они попросят, причем сделаю очень хорошо, Харпер все равно вряд ли сможет расплатиться со мной, поскольку к тому времени майор Туфан, скорее всего, уже посадит его в тюрьму… Хотя мечта, не важно — реальная или несбыточная, вполне стоила того, чтобы хотя бы покрутить ее в голове…

— Да, сэр, конечно же хотел бы.

Теперь все четверо внимательно смотрели только на меня.

— Вам разве не хочется узнать, что для этого придется сделать? — не дождавшись от меня продолжения, не без нотки искреннего удивления поинтересовался Харпер.

Поскольку мне совсем не хотелось, чтобы он все время третировал меня своим положением «босса», я откинулся на спинку стула и, выдержав для большей солидности небольшую паузу, спокойно проговорил:

— Очевидно, то, что должен был бы сделать мистер Фишер. То есть если бы сегодня вечером не произошел бы этот досадный инцидент.

Мисс Липп звонко и искренне рассмеялась.

— Вот! Я же говорила вам, что Артур далеко не так прост, как может показаться, — торжествующим тоном заявила она.

— Что вам известно еще, Артур? — снова спросил Харпер.

— Только то, что сказала мне мисс Липп, сэр… Что вы все вполне разумные и терпимые люди, которые на многие вещи смотрят шире, чем представители закона, но при этом не очень-то любят серьезно рисковать.

— Вы уверены, что я действительно вам все это говорила, Артур? — Мисс Липп изобразила на своем милом личике сильное удивление.

— Нет, мисс Липп, не говорили, но я догадался об этом из ваших других высказываний.

Харпер улыбнулся:

— Хорошо, Артур. Давайте на этом пока остановимся. Будем считать, что мы договорились.

— Хотя вообще-то, мне кажется, я имею право знать чуть побольше о том, чем мне предстоит заняться, сэр.

— Конечно же вы узнаете, Артур. Само собой разумеется. Мы отправляемся отсюда завтра днем, где-то около трех. Со всем нашим багажом, поскольку сюда мы уже не вернемся. Непосредственно перед отъездом вы получите полный инструктаж. И ни о чем не беспокойтесь. Все, что вам придется делать, — это по определенному сигналу изо всех сил тянуть за веревку. Только и всего. В нужном месте и в нужное время. Обо всем остальном позаботятся те, кому положено.

— Это как-то связано с криминалом?

— Могло бы, узнай об этом полиция, но им пока ничего не известно. И теперь уже вряд ли станет известным. Повторяю: вам совершенно не о чем беспокоиться, Артур. В Афинах вы рисковали куда больше, причем за куда меньшую, чем две тысячи долларов, плату, разве нет?

— В силу чего, сэр, мне бы очень хотелось получить мое письмо прямо сейчас. Мне кажется, теперь я имею на это право.

Харпер вопросительно посмотрел сначала на Миллера, потом на Фишера. Последний, нахмурив лоб, заговорил первым и… по-немецки. Причем очень медленно и очень устало — очевидно, уже подействовало болеутоляющее, которым его совсем недавно накачал врач, — однако его резко отрицательное отношение к моему справедливому требованию было в общем-то вполне очевидно. Впрочем, как и Миллера. Молча выслушав их, Харпер повернулся ко мне и с сожалением покачал головой:

— Извините, Артур, но с этим придется немного подождать. Более того, мои друзья, похоже, опасаются, что в течение ближайших двенадцати или даже более часов вы можете представлять для нашей безопасности достаточно серьезный риск.

— Простите, сэр, но я не совсем понимаю, что, собственно, вы имеете в виду.

— Да нет, понимаете, Артур, конечно же понимаете. — Он с чувством собственного превосходства ухмыльнулся. — Готов поспорить на что угодно, эта мысль крутилась в вашей сообразительной головке по меньшей мере последние пять минут: «Если за пару моих рук, тянущих за веревку, эти люди готовы выложить две тысячи долларов, то сколько же, интересно, может стоить звонок в полицию?»

— Да с чего… Заверяю вас, я никогда даже не…

— Ну, будет вам, Артур, будет! Конечно же ни о чем подобном вы даже не думали. Я просто пошутил, — произнес он тоном, который иначе чем дружеским назвать было бы трудно. — Но вы ведь, уверен, понимаете суть нашей озабоченности. Сейчас нам надо, очень надо чувствовать себя в безопасности, причем в данном случае даже ваше письмо мало что значит… Кстати, ключи от машины у вас с собой?

— Да, сэр, с собой.

— Давайте. — Он протянул руку.

Я вынул ключи из кармана и протянул их ему.

— Понимаете, Артур, нам совсем не хотелось бы, чтобы у вас вдруг возникло желание передумать и причинить нам, так сказать, «определенные неудобства». Ну, скажем, попытаться скрыться или сделать что-нибудь еще в этом роде, — объяснил он.

— И, кроме того, мы совсем не хотели бы, чтобы он попробовал позвонить кому-то по телефону, — медленно, но не скрывая злобы, прошипел Фишер.

— Да, и это, конечно, тоже. — Харпер на секунду задумался. — Вот что мы сделаем: Гансу, скорее всего, понадобится помощь, чтобы раздеться и одеться. Кроме того, доктор дал ему еще один антибиотик, который надо будет принять несколько позже… Думаю, имеет смысл поставить в его комнате еще одну кровать. Для Артура.

— Чтобы он имел возможность убить меня, используя мое беззащитное состояние, а потом убежать через окно? — хрипло пробурчал Фишер.

— Да нет, не думаю. По-моему, Артур вряд ли пойдет на такое. Так ведь, Артур?

— Конечно же нет! С чего бы мне это делать?

— Совершенно верно. Не с чего, да и не стоит. Хотя и нам тоже совсем не хочется, чтобы Ганс чересчур нервничал, правда же? К тому же доктор категорически настаивает на необходимости глубокого и спокойного сна. Да и вам, Артур, хорошо выспаться не повредит. Совсем не повредит, это уж точно. Завтра у нас всех очень трудный день, и о сне, боюсь, на какое-то время придется полностью забыть… Так вот, Артур, надеюсь, вы не откажетесь принять пару, всего лишь пару сильнодействующих таблеток снотворного? Или даже целых три…

Я явно заколебался.

— О, зря вы так волнуетесь, Артур, они не причинят вам никакого вреда. — Мисс Липп одарила меня своей лучезарной улыбкой. — Вот что я вам скажу. Если вы будете паинькой-мальчиком и не будете отказываться принять эти таблетки, я тоже приму одну вместе с вами. Нам всем надо хорошенько выспаться. И вообще, и в особенности перед завтрашним днем.

Ну и что мне оставалось делать?

Глава 9

Я чувствовал себя так, будто голова была доверху забита стальной ватой. Отвратительный металлический привкус остро ощущался даже во рту… Потребовалось по меньшей мере минуты две-три, чтобы понять, нет, вспомнить, где, собственно, я нахожусь и зачем. Разбудило меня, похоже, громкое жужжание, исходящее откуда-то справа… Когда мне наконец-то удалось для начала полуоткрыть глаза и скосить их в направлении звука, то я сразу же увидел Фишера. Жужжала электрическая бритва, которой он, держа в левой руке, неуклюже водил по подбородку. Туда-сюда, туда-сюда…

Мое «спальное место» состояло из матраца на полу и нескольких одеял, принесенных, скорее всего, из моей комнаты. Вернее, теперь уже из моей бывшей комнаты. Я свернул матрац в рулон и, чуть пошатываясь, встал на ноги. Фишер смотрел на меня если не с ненавистью, то, как минимум, с явным неодобрением.

— Ты храпел, как самая настоящая свинья, — пробормотал он.

К моему глубочайшему удовольствию, на нем уже были надеты темная рубашка и узкие черные брюки. Очевидно, ему помог либо Харпер, либо сам Миллер. Раздевать его вчера вечером пришлось мне, и, должен признаться, занятие это было не из легких. И, само собой разумеется, далеко не из самых приятных. Тем более для меня. Ведь приходилось все время прикасаться к нему, а я вообще не терплю дотрагиваться до тех, кого ненавижу… особенно если они мужчины.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

После того как я выпил их снотворные таблетки, они забрали у меня буквально все, даже мои наручные часы, оставив только пижамную куртку. Без брюк!

— Около одиннадцати, — ответил он. И, чуть помолчав, кивнул на дверь: — Твои вещи вон там.

Я прошел туда и оказался в одной из только частично обставленных комнат, в которой побывал не далее как вчера днем. Мои вещи были там: аккуратно сложенные в стопку, они лежали в шезлонге. Я быстро просмотрел содержимое карманов. Пустая сигаретная пачка с секретным сообщением была на месте, и, похоже, никто ее пока не обнаружил. Так, так, так… Избавляться от пачки не стоит. Пожалуй, лучше оставить ее до лучших времен. А если вдруг повезет, может, удастся даже что-нибудь туда добавить, а уж потом «выбрасывать»… Документы были тоже на месте, а радиоприемник, как и положено, в своем футляре.

Из спальни послышался голос Фишера:

— Я уже принял душ. Ванная свободна. Если хочешь, можешь воспользоваться.

— Нет, спасибо, сначала пойду выпью кофе.

— Тогда оставь все деньги и документы здесь.

Спорить, естественно, не имело смысла. Я молча сделал, как он приказал, надел брюки и неторопливо прошел вниз, на кухню.

Там уже вовсю хлопотала миссис Хамул. Вид небритого водителя в пижаме, да еще когда время уже подходит почти к двенадцати, ей, очевидно, показался настолько странным, что у нее от удивления высоко поднялись брови. Я как можно более вежливым тоном попросил у нее чашку кофе, но вместо этого она молча сделала мне чашку чаю с жареными хлебцами. Впрочем, чай оказался совсем неплохим, и в голове у меня скоро стало постепенно проясняться. Даже вдруг мелькнула не совсем обычная мысль: «Интересно, а может, имеет смысл попробовать уговорить миссис Хамул или ее мужа передать мое сообщение в сигаретной пачке людям Туфана в светло-сером „опеле“ на дороге?» Но в этот момент на кухню вошла… мисс Липп собственной персоной. Ухоженная, очаровательная, в элегантном белом платье с желтыми полосками…

— Доброе утро, Артур. Как вы себя чувствуете?

— Доброе утро, мисс Липп. Спасибо, ужасно.

— Да, вы и выглядите ужасно, но думаю, все будет намного лучше после того, как вы примете душ и приведете себя в порядок. Случайно, не знаете, как по-турецки будет «яйца»?

— Не совсем уверен, но, кажется, yumurta.

Услышав знакомое слово, миссис Хамул начала что-то жестами объяснять мисс Липп, но я не стал дожидаться результатов их беседы о яйцах и вернулся наверх.

В спальне Миллер помогал Харперу упаковывать их вещи. Отвернувшись от них, я быстро засунул сигаретную пачку с сообщением в туалетную сумочку с бритвенными причиндалами, прошел в ванную комнату, закрыл ее изнутри на защелку. Пока ванну с шумом наполняла вода, я, сидя на узком бортике, добавил к написанному вчера следующее: «Вынужден заменить раненого Фишера. За мной плотно следят. „Мероприятие“ запланировано на сегодняшний вечер. Детали пока неизвестны. Ключевой фигурой, скорее всего, является Миллер».

Когда я, не без явного удовольствия приняв ванну, вернулся в спальню, в ней уже никого не было. Я оделся, быстро собрал мою дорожную сумку и спустился вниз, на кухню.

Там мисс Липп внимательно наблюдала за тем, как миссис Хамул готовит им ленч. Не успел я войти, как она тут же перевела взгляд на меня. Затем сказала:

— Остальные уже на террасе, Артур. Почему бы вам к ним не присоединиться? Выпить с ними немного…

— Что ж, почему бы и нет, мисс? Лично мне это сейчас совсем не помешало бы…

Я прошел через столовую в главный холл и там остановился. Меня беспокоило, как найти хоть какую-нибудь возможность незаметно улизнуть на десять-пятнадцать минут и передать тем, в светло-сером «опеле», мое сообщение? Крайне важное и крайне срочное сообщение! Но поскольку они сидели на террасе, идти через двор было бы бессмысленно. Хуже чем бессмысленно! Значит, надо было попробовать найти путь вокруг задней стены дома, а потом через густые деревья сада. Это, конечно, возможно, но займет по крайней мере минут двадцать, если не больше… Кроме того, что, если мисс Липп явится на террасу и первым делом удивленно спросит их: «А где же Артур?» Так что в конце концов я оставил эту благородную, но абсолютно нереальную мысль и решил уповать на то, что мне достаточно скоро все-таки представится возможность незаметно и в нужном месте выбросить ту самую «пустую» сигаретную пачку.

Первое, что мне сразу же бросилось в глаза на террасе, — это картонная коробка, которую Харпер тогда привез с собой из Пендика. Из нее уже что-то вынули, потом небрежно бросили коробку на пустой стул, и теперь Миллер, Фишер и Харпер внимательно рассматривали что-то разложенное на двух сдвинутых вместе столах.

Это оказалась какая-то блок-таль, но такой необычной конструкции, которую мне еще никогда не доводилось раньше видеть. Блоки были трехшкивными и сделанными из какого-то неизвестного мне сплава легких металлов. И такие маленькие, что их все можно было держать в одной руке… «Тросом» служил тонкий белый, похоже, капроновый шнур диаметром не более четверти дюйма. Причем очень и очень длинный. На соседнем столе лежала штука, очень похожая на широкий пояс с крючками на обоих концах. Вроде тех, что нам часто доводится видеть на поводках для собак.

Увидев меня, Фишер слегка нахмурился, поднял голову и, не скрывая высокомерия, посмотрел в мою сторону.

— Мисс Липп послала меня сюда чего-нибудь выпить, — извиняющимся тоном сказал я.

Харпер, не обращая на меня особого внимания, махнул рукой на стол с бутылками и бокалами:

— Угощайтесь. А затем повнимательней взгляните на все это…

Выпив стопочку ракии, я подошел к столу с блок-талью и белым «тросом». Последний выглядел совсем как шелк.

— Это капрон, — не дожидаясь моих расспросов, с готовностью объяснил Харпер. — Выдерживает вес свыше тонны. Только не следует забывать о том, что он имеет определенную степень эластичности. Вы знаете, как с такими штуками надо работать?

— Да, сэр, знаю.

— Покажите, — неожиданно потребовал Миллер. Он взял со стола широкий пояс с крючками и прикрепил его вокруг одной из опор террасы. — Покажите нам, как вы будете пытаться повалить эту опору на землю.

Пожав плечами и не говоря ни слова, я прикрепил один из блоков к поясу, другой к балюстраде и натянул шкив…

— Ладно, хватит, Лео, полагаю, этого вполне достаточно… Да, вот еще что: блок-таль, наверное, придется нести тебе. Артур слишком толст, и на нем она будет бросаться в глаза. Он возьмет подъемный трос и анкерную веревку. Гансу, на мой взгляд, вообще не следует нести ничего, кроме, само собой разумеется, своей «пушки» и нашей фляжки с водой.

— Если я и возражаю, то только из-за сверхчувствительности моей кожи, — жалостливым тоном произнес Миллер.

— Ничего страшного, дружище. Это совсем не надолго. Как только мы окажемся внутри, сможешь ее снять.

Миллер раздраженно вздохнул, но ничего не сказал.

— Простите, а я могу узнать, что именно предстоит делать мне? — предельно вежливо, но настойчиво поинтересовался я.

Харпер тут же повернулся ко мне:

— Ничего особенного, Артур. Просто тащить за трос… А-а-а, вы, очевидно, имеете в виду, что вам нести на себе? Понятно. Вы понесете вон тот капроновый трос, — он показал рукой на широкий пояс с крючками, — и вот эту запасную веревку, которые вы под рубашкой обмотаете вокруг своего восхитительного полного тела, чтобы, сами понимаете, никто из посторонних не смог их заметить. Сначала, конечно, вам будет в них несколько жарковато, но зато потом появится более чем достаточно времени, чтобы и остынуть, и совсем неплохо отдохнуть. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

У меня их было по меньшей мере дюжина, но какой смысл задавать вопросы, если на них все равно не получишь ответа. Ни положительного, ни отрицательного — вообще никакого!

— Ну а кто понесет сумку? — спросил Миллер.

— Думаю, лучше всего это сделать тебе, Лео. Свернуть и положить себе в карман.

На террасе появилась мисс Липп.

— Ленч будет готов через тридцать минут, — мелодичным голосом объявила она.

— Ленч! — Миллер скривил кислую мину.

— Можешь съесть немного яиц, Лео. Надо же тебе тоже хоть изредка питаться, как все остальные. Особенно перед таким делом. — Она с благодарным кивком приняла от Харпера бокал с ликером. Затем ровным, ничего не значащим тоном задала вопрос: — Скажите, нашего Артура уже предупредили, что сегодня вечером с ужином ему придется погодить? Неопределенное время…

— Нет, мисс Липп, мне об этом еще ничего не говорили, — спокойно ответил я. — Но вот что я хотел бы в этой связи заметить. Мне в самом начале обещали, что сегодня со мной будет проведен соответствующий инструктаж, но пока все, что я имею, — это острый приступ несварения желудка и никакого инструктажа. Ну а уж буду ли я обедать или нет — меня, поверьте, очень мало волнует.

Она заметно покраснела, и я на какой-то момент даже испугался, что, сам того не желая, чем-то ее обидел. Или, что еще хуже, оскорбил. Но затем вдруг понял — господи, да ведь эта чертова женщина просто-напросто изо всех сил старалась не расхохотаться, только и всего… Она вопросительно посмотрела на Харпера.

— Ладно, идите за мной, Артур, — сказал он и, не оборачиваясь, направился прямо в гостиную.

За нами последовала только мисс Липп, и больше никто. Уже уходя, я услышал, как за моей спиной Фишер попросил Миллера налить ему еще выпить, а тот в ответ возразил, что Фишеру следует «разрабатывать» раненую руку, а не «лелеять» ее. Больше я ничего не слышал, поскольку мы были уже в гостиной, где Харпер сразу же подошел к старинному секретеру, открыл в нем один из ящичков и вынул оттуда… ту самую чертову карту!

— Узнаете вот это место? — тыкая в него пальцем, спросил он.

— Да, сэр, узнаю.

Это была часть территории сераля и примыкающих к его каменным стенам дорог. Треугольная форма рисунка, которую тогда мне удалось через окно заметить, но не разобрать, оказалась просто-напросто береговой линией того района.

— Вот что мы собираемся сделать, — продолжил Харпер. — Сразу же после ленча сложим все наши вещи в багажник «линкольна» и отправимся прежде всего в один стамбульский гараж. Там мистер Миллер, мистер Фишер и мы с вами пересядем в другую машину, которая будет нас уже там ждать, и я отвезу вас к сералю, где мистер Миллер, мистер Фишер и вы выйдете, а я отправлюсь дальше. Дворец, как вам хорошо известно, открыт для посетителей до пяти дня. Вы трое купите входные билеты и пройдете внутрь, как самые обычные туристы. Там неторопливо пройдете через второй внутренний дворик к «Вратам блаженства». Когда полностью убедитесь, что охранники потеряли к вам всяческий интерес, пройдете — также спокойно и неторопливо — через третий внутренний дворик и сразу повернете налево. Затем сделаете ровно шестьдесят шагов и окажетесь прямо перед большими бронзовыми воротами, ведущими в еще один внутренний дворик с маленькой дверцей в стене на левой стороне. И ворота, и дверь обычно закрыты на замок, но у мистера Миллера будет свой ключ. За дверью узкий проход, в конце которого вы увидите лестницу, ведущую на крышу «Залов ожидания „белых“ евнухов». — Он показал пальцем на плане. — Вот здесь. Затем вы закроете за собой дверь на ключ и будете ждать. Вам ясно, Артур? Или не совсем?..

— Да нет, все предельно ясно, сэр. Кроме одного — зачем все это?

— Зачем? А мне почему-то казалось, вы сами догадались об этом.

Харпер широко ухмыльнулся. Во весь рот.

— Дело в том, что мы собираемся позаимствовать часть награбленной султанами добычи. Правда, совсем крошечную часть… Стоимостью всего в каких-то пару миллионов долларов, только и всего.

Я перевел взгляд на мисс Липп.

— Тогда мне пришлось быть несколько уклончивой, Артур, — увидев в моих глазах немой вопрос, ответила она. — Не сердитесь, пожалуйста. Да, там конечно же есть и обсидиан, и гранаты, и зеленые турмалины. Но там также немало и по-настоящему стоящих вещей. Например, шесть крупных кроваво-красных рубинов в тронной зале, в каждом из которых по меньшей мере двадцать карат. Кстати, вы хоть представляете себе, сколько может стоить один, всего один такой рубин, Артур? Нет? Так я и думала. А изумруды? Эти восхитительные изумруды на шкатулке с Кораном! При одной только мысли о них просто захватывает дух!

Харпер тихо рассмеялся:

— Ну, будет, будет тебе, дорогая. Думаю, Артур уже все понял. — Он снова вернулся к плану. — Итак, давайте продолжим. Там несут дежурство гражданские охранники, но их относительно немного. Ночная смена заступает ровно в восемь вечера. Вы дадите им что-то около часа, чтобы тишина и отсутствие каких-либо событий естественным образом притупили их бдительность, а потом приступаете. Скажем, где-то около девяти. Подниметесь по лестнице на крышу, сразу же повернете налево, пойдете к трем небольшим сводам — их здесь называют «куполами». Ваша цель — крайняя справа. Крыша там более-менее ровная. Вы пойдете через крышу дворцовой залы приемов, пока не увидите низенькие трубы султанских кухонь. Там свернете налево и пересечете место, где хранятся миниатюры и гобелены. В самом конце пролета вам придется спрыгнуть на крышу следующего здания, музея султанских сокровищ. Это не высоко, всего на метр ниже. Но тут вам надо быть очень осторожными, поскольку крыша там не плоская, а сводчатая. Если вдруг поскользнетесь, то, считайте, конец. Вокруг правого купола поверхность достаточно ровная, так что работать будет и просто, и безопасно. Диаметр купола около трех метров. Вашим анкером будет служить его каменное основание. Мистер Миллер завяжет все необходимые узлы, прикрепит бандажный пояс и сядет в образовавшуюся «люльку». Затем, Артур, наступает ваша очередь, но все, что вам надо будет делать, — это плавно, без рывков опустить его на семь с половиной метров вниз до стальной заслонки окна. Остальное он сделает сам.

— Сам? Сам мистер Миллер?

Харпер бросил на меня удивленный взгляд:

— Думаете, для подобного рода упражнений он слишком стар?.. Артур, когда мистер Миллер берется за дело, особенно такого рода, то по сравнению с ним даже муха выглядит как водолаз в свинцовых ботинках на суше! Вот так, мой друг.

— Вы сказали, там будет стальная заслонка, я не ошибся?

— Нет, не ошиблись. Там действительно будет стальная заслонка. Но ее, как ни странно, можно открыть самой простой зубочисткой. Стены каменные, не менее метра толщиной, но заслонки на оконных проемах всего в четверть дюйма, с обычными болтами, которые к тому же не полностью входят в шпингалетные отверстия. И обратите внимание, никакой, абсолютно никакой системы сигнализации.

— Но если все эти сокровища султанов имеют такую ценность, то почему же тогда…

— А вам хоть когда-либо доводилось выглядывать из этих оконных проемов?.. Нет?.. А жаль, Артур, искренне жаль… Оттуда наверняка прекрасно видно, что до бетонной поверхности дороги метров сто, не меньше. Причем стены почти идеально ровные. По ним просто так ни забраться, ни слезть. Вот почему мы решили проникнуть внутрь не снизу, а сверху. Хотя главная проблема не попасть туда, а выбраться оттуда. Дело в том, что их система безопасности зиждется на иллюзии, что вся эта территория окружена мощными каменными стенами и является эдакой неприступной крепостью. В принципе так оно и есть, однако в системе, как и в любой крепости, есть ворота. Ночью они, само собой разумеется, тщательно охраняются вооруженными стражами, но ведь их можно незаметно открыть. Если, конечно, знать, как это сделать. А мы знаем. Вы выйдете оттуда так же легко и непринужденно, как совсем недавно вошли. — Он пристально посмотрел мне прямо в глаза: — Видите ли, Артур, мы ведь профессионалы. Самые настоящие профессионалы.

Я с трудом отвел глаза в сторону мисс Липп, хотя ее взгляд был таким же напряженным, и медленно, чуть ли не заикаясь, произнес:

— Простите, но я не профессионал.

— А вам и не надо быть профессионалом, — не задумываясь ответила мисс Липп.

— И тем не менее, я не смогу сделать это. Еще раз прошу меня простить, мистер Харпер.

— Интересно, почему?

— Потому что я до смерти боюсь.

Он вдруг улыбнулся — широкой и, как ни странно, доброй улыбкой.

— А знаете, Артур, это самые лучшие слова, которые мне когда-либо доводилось от вас слышать. Честно говоря, какое-то время вы меня искренне беспокоили.

— Но я действительно до смерти боюсь.

— Конечно же боитесь. Все боятся. Включая даже меня самого. А через несколько часов я буду бояться еще больше. И это совсем неплохо, Артур. Когда ничего не боишься, то теряешь бдительность и невольно забываешь, что иногда надо уметь ходить на цыпочках.

— Но, мистер Харпер, я не просто боюсь. Я до смерти боюсь! И вряд ли смогу вам чем-либо помочь. От меня вам не будет никакого толку.

И это была чистая правда. От одной только мысли, что я буду стоять на крыше и с высоты ста метров смотреть на бетонную дорогу внизу, у меня по спине уже текли струйки холодного пота…

Последовало долгое молчание, которое первой нарушила мисс Липп. Она неожиданно рассмеялась:

— А знаете, я вам не верю, Артур. Вы до смерти боитесь? Это с вашей-то парой крепких рук, которыми вы можете держаться за что угодно, боитесь пойти туда, куда не боится идти Ганс Фишер всего с половиной здоровой руки? Нет, в этом нет никакой логики!

— И тем не менее, мисс Липп, я до смерти боюсь и ничего не могу с собой поделать… Еще раз прошу меня простить.

Снова последовала пауза, но на этот раз куда более короткая. Харпер посмотрел на мисс Липп и слегка кивнул в сторону террасы. Она тут же туда пошла. Когда за ней закрылась дверь, Харпер тут же повернулся ко мне и без каких-либо предисловий сказал:

— Артур, давайте-ка выясним пару очень важных вещей. Важных и для вас, и для нас… Собственно, все, о чем я вас просил и продолжаю просить, — это немножко проехать на машине, немного пройтись пешком, а затем минут двадцать спокойно подержать веревку. И все. Ни риска, ни погони, ни стрельбы. И за все это целых две штуки зеленых американских баксов. По-моему, совсем неплохо, так ведь?

— Да, но…

— Позвольте мне сначала закончить, — прервал он меня. — Итак, предположим, вы, не важно по какой причине, решите выйти из дела. И что в таком случае делать нам?

— Наверное, найти кого-либо другого.

— Это само собой разумеется. Но ведь речь-то идет не о ком-то другом, а о вас, Артур. Что нам прикажете делать с вами? — Он немного помолчал. Затем тем же ровным тоном, как будто речь шла о чем-то второстепенном, продолжил: — Видите ли, Артур, дело ведь не только и не столько в том, чтобы просто выполнить нашу работу. Вы слишком много знаете, и если вдруг именно сейчас уйдете в сторону, то мы будем вынуждены позаботиться о собственной безопасности. Причем всеми доступными нам средствами. Вы внимательно следите за ходом моей мысли, Артур? Вам все понятно?

Уж куда понятнее! Мой выбор был на редкость прост: либо, дрожа и потея от смертельного страха, лезть на крышу султанского сераля, каждую секунду думая о том, что вот-вот грохнусь вниз, либо попробовать найти самый короткий и быстрый путь оказаться под защитой людей всесильного майора Туфана.

— Ну а теперь налейте себе еще выпить, Артур, и перестаньте попусту маяться дурью. Лучше думайте о тех двух тысячах, которые вы получите сразу же после окончания этой простенькой работы. Плюс, само собой разумеется, то самое письмо.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как, по возможности предельно убедительно изобразив полную покорность и понимание, согласно пожать плечами и сказать, что просто хотел поставить его в известность о моем страхе высоты, только и всего…

— Все будет в порядке, Артур, не сомневайтесь, — отозвался он и направился в сторону террасы.

Я покорно последовал за ним. Причем чуть было не спросил его, как будет чувствовать себя мистер Миллер, если на крыше я от страха вдруг потеряю сознание и отпущу веревку, когда он будет висеть в своей «люльке», но вовремя одумался и промолчал. Ведь если он сочтет, что я не просто выражаю рабскую покорность, а на самом деле боюсь высоты, то может решить, что я могу подвести их и в чем-нибудь другом. Кроме того, меня радовала мысль, что «политические террористы» майора Туфана оказались самыми заурядными жуликами. Хотя и довольно крупными. Значит, я был полностью прав с самого начала. А Туфан ошибался. Причем тоже полностью и с самого начала. Хотя по-прежнему оставался моим единственным союзником, единственным, кто мог разрешить мою далеко не самую безобидную проблему…

Более того, у меня оставался совсем неплохой шанс предотвратить готовящееся преступление. Достаточно только приписать к моему донесению в пустой сигаретной пачке всего пять слов: «Указанное „мероприятие“ — ограбление сокровищницы сераля» — и по дороге в Стамбул незаметно выбросить ее в окно, проезжая мимо серого «опеля». После чего мои проблемы очень скоро закончатся, а вот у этого чертова Вальтера Харпера они, скорее всего, только начнутся. У меня перед глазами как живая стояла сладостная картина, как их всех в наручниках проводят мимо меня, как они с бессильной злобой смотрят, как майор Туфан с торжествующей улыбкой вручает мне новенький британский паспорт…

Мои счастливые грезы наяву неожиданно прервал сам чертов Вальтер Харпер.

— Чему это вы, интересно, так радостно ухмыляетесь, Артур? — поинтересовался он.

Я, в полном соответствии с его рекомендацией, как раз наливал себе второй бокал бренди.

— Вы же сами приказали мне думать о двух тысячах зеленых баксов, мистер Харпер, — не растерявшись, ответил я. — Вот я его и выполняю. Причем с превеликим удовольствием.

— Артур, да вы просто чудик какой-то, — улыбнувшись, в высшей степени благожелательным тоном произнес он, однако у него в глазах мне удалось заметить явную настороженность.

Значит, надо держать ухо востро. От этого фрукта можно ждать всего, что угодно. Хотя одна забавная мысль меня никак не отпускала: что бы он, интересно, сказал и сделал, если бы ему кто-нибудь вдруг сообщил, что на границе таможенники заглянули за обшивку дверей их машины, после чего каждый шаг этих жуликов делался с ведома и, соответственно, разрешения секретной полиции. Иными словами, насколько уязвим он был и остается все это время… Не то чтобы я горел желанием хотя бы намекнуть ему обо всем этом, но и унизительную порку, которой он меня подверг в Афинах, я тоже не забыл и не собирался забывать. Ну ничего, рано или поздно такая возможность еще представится. С каким же удовольствием я тогда посмотрю на его мерзкую рожу!

На террасу, шаркая стоптанными туфлями, вошел старый Хамул и знаком показал мисс Липп, что ленч уже готов. Она взглянула на меня:

— Можете взять свой бокал с собой, Артур.

Значит, меня повысили. Позволяют сидеть с ними за одним столом. Правда, наверняка только для того, чтобы ни на секунду не выпускать меня из виду.

Есть вместе с Миллером оказалось куда хуже, чем можно было предположить, — тыкая вилкой в свою порцию омлета, он непрестанно говорил об инфекционных заболеваниях. Только о них, и ни о чем другом. Причем подробно, не упуская мельчайших деталей.

— Как в лабораториях выращивают вирусы? Известно как: в яйцах, конечно! Точно в таких же, какие мы сейчас поедаем. — И так практически весь ленч.

Остальные просто не обращали на это никакого внимания — очевидно, давно привыкли, — а вот мне от таких разговоров кусок в горло не лез…

Когда настала очередь десерта, Харпер остановил на мне пристальный взгляд:

— Артур, как только Хамулы уйдут к себе, начинайте сносить вещи вниз. Они думают, что мы собираемся на пару дней в Анкару, так что можно от них не прятаться. Но нам надо оставить себе достаточно времени, чтобы почистить все в комнатах.

— Почистить все в комнатах?

— Стереть отпечатки пальцев. Если повезет, никому и в голову не придет связывать нас с этой виллой. Хозяевам заплачено за весь срок вперед, так что они не будут возражать, даже если больше нас никогда не увидят… Конечно, Хамулы и сами здесь все протрут, они, как я заметил, это любят, но кое-что могут и пропустить. Например, оконные ручки, зеркала в шкафах… Вот о них-то нам и следует побеспокоиться самим.

К двум часам я снес вниз все вещи и спросил у Харпера, можно ли мне сходить к себе в комнату, чтобы «почистить» все и там тоже. Он кивнул, но предупредил, чтобы я там не задерживался, потому что потом мне надо будет помочь мистеру Фишеру.

Я торопливо, чуть ли не бегом отправился наверх и первым делом в туалете дописал свое сообщение. Затем изобразил видимость «подчистки» комнаты — ведь мои отпечатки у Туфана уже имелись — и с чистой совестью отправился помогать Фишеру.

Без четверти три Харпер вывел машину из гаража во двор, и я сложил в нее все наши вещи. В багажнике места для них оказалось мало, поэтому кое-что пришлось поставить на пол у заднего сиденья.

Ровно в три Миллер, Харпер и я зашли в комнату Миллера. Там мы с Миллером сняли с себя рубашки и начали обматываться шнурами и прочими атрибутами экипировки. Харпер помогал нам, а когда мы закончили, тщательно проверил, все ли сделано как надо, не бросается ли в глаза что-либо необычное в нашем виде… Даже заставил меня несколько раз пройтись туда-сюда по комнате. Поскольку под правой брючиной у меня были спрятаны пружинные крючки, то походка вышла не очень-то естественная. Сразу же заметив это, Харпер сказал:

— Артур, вы выглядите так, будто совсем недавно обмочились в штаны. Неужели нельзя постараться ходить хоть чуть-чуть более естественно? Хотя бы недолгое время…

— Нет, вряд ли… Даже если очень стараться. Эти чертовы крючки все время цепляются друг за друга.

— Ну тогда поменяйте их местами: один выше, а другой ниже.

Я последовал его совету, снова прошелся по комнате, и на этот раз Харпер был в общем-то доволен. После чего мы спустились вниз, где нас не менее внимательно осмотрела мисс Липп. Она заметила у Миллера такую же проблему с блоками, какая была у меня с крючками, и, пока они меняли их местами, я ухитрился незаметно переложить сигаретную пачку с донесением из заднего кармана брюк в верхний кармашек своей рубашки. Так будет намного легче достать ее, когда настанет время выбросить в нужном месте. Как можно естественнее.

К этому времени Фишер начал уже заметно нервничать. Бинты не позволяли ему носить наручные часы, поэтому он то и дело хватал Миллера за руку, чтобы посмотреть на его. Но Миллеру это скоро надоело. Он выдернул свою руку и раздраженно сказал:

— Слушай, если ты не можешь ничем помочь, то хотя бы не путайся под ногами.

— Нам пора трогаться в путь. После половины четвертого там начинают считать всех входящих и выходящих. И тогда…

— Я сам вам скажу, когда будет пора, Ганс, — перебил его Харпер. — Миллер прав: если не можешь помочь, то сядь вон в то кресло и молча жди своей очереди.

Фишер обиженно засопел. Минуты через две, когда Миллер вернулся к себе в комнату, чтобы сделать там последние приготовления, Харпер повернулся ко мне:

— Вы уже вспотели, Артур. Со всем этим добром под рубашкой сегодня вам лучше за руль не садиться. К концу поездки вы будете мокрым как мышь. Кроме того, мисс Липп тоже совсем неплохо знает дорогу… Вы поедете на заднем сиденье. Так будет надежнее.

— Как скажете, сэр. — Вообще-то я, конечно, очень надеялся, что, сидя на водительском сиденье, смогу подать агентам Туфана в светло-сером «опеле» знак рукой, когда буду выбрасывать им «пустую» сигаретную пачку с крайне важным донесением, но ведь с Харпером не поспоришь. Противоречить ему дело и бессмысленное, и просто опасное. Так что придется ждать, когда представится более удобная возможность…

Ровно в три тридцать мы все вышли из дома и сели в машину. Миллер, само собой разумеется, залез на заднее сиденье первым, затем мне жестом приказали следовать за ним, Фишер сел последним, а сам Харпер захлопнул за нами дверь. Таким образом, я оказался практически отрезанным и от окна.

Мисс Липп вела машину, Харпер сидел рядом с ней…

С моего места мне не было видно, что происходит сзади нашей машины, поэтому, когда мы выехали на дорогу, я, сделав вид, будто хочу дать Фишеру, с его раненой рукой на перевязи, чуть больше пространства, ухитрился полуобернуться назад и бросить быстрый взгляд через заднее стекло. Да, темно-зеленая «пежошка» была на месте. Не приближаясь ближе чем нужно, преданно следовала за нами.

Мисс Липп вела машину ровно, не быстро и очень аккуратно, но, поскольку движение на дороге было довольно редким, мы без особых трудов добрались до города практически вовремя. Без десяти четыре мы уже проезжали вдоль трамвайной линии мимо дворца в сторону площади Таксим. Я предполагал, что гараж, о котором совсем недавно говорил Харпер, находится где-то совсем рядом с испанским консульством и минутах в пяти неторопливой ходьбы от отеля «Караван-сарай», о котором также упоминал агент Туфана. Сначала так оно и казалось, но потом все вдруг переменилось. Причем буквально в одну секунду.

Вместо того чтобы повернуть на площади Таксим направо, мисс Липп вдруг ее пересекла, а затем поехала вниз по холму в направлении моста Галата… Я был настолько удивлен, что чуть было не потерял голову и не закричал, что она не туда едет! Слава богу, в самый последний момент я все-таки опомнился и не сделал этой чудовищной глупости. Однако Миллер успел заметить мое невольное движение и не преминул тут же поинтересоваться, в чем, собственно, дело.

— В том чертовом пешеходе. Мне показалось, он будто нарочно лезет прямо под колеса нашей машины.

Такие ремарки ведущие машину иностранцы делают в Стамбуле каждую вторую минуту.

Он довольно хихикнул:

— Пастухи, деревенские пастухи, что с них возьмешь? Они напрочь отрицают даже саму возможность существования техники.

В этот момент мисс Липп резко повернула влево, и мы покатились по наклонному пандусу куда-то вниз… Оказалось, это был гараж. Небольшой, всего машин на двадцать-двадцать пять, не больше. С ямой и смотровой эстакадой. На ней в данный момент стоял микроавтобус «фольксваген», из пассажирского салона которого почему-то были вынесены сиденья. А прямо перед ним находился мужчина средних лет, в рабочем комбинезоне и с грязной тряпкой в правой руке.

Когда мисс Липп медленно подъехала к эстакаде и остановилась, Харпер сказал:

— Все, приехали. Выходим.

Неторопливо вылезая из машины вслед за Миллером, я незаметно переложил пустую сигаретную пачку с сообщением Туфану из кармана рубашки в ладонь руки.

А Харпер тем временем уже садился за руль «фольксвагена».

— Шевелитесь, шевелитесь! — громко крикнул он нам, одновременно поворачивая ключ зажигания. — У нас не так много времени. Влезайте сюда, и, пожалуйста, поживее.

Следуя за Миллером, я сделал вид, что споткнулся, и незаметно выбросил свою «пустую» сигаретную пачку. Она упала на замасленный бетонный пол. Затем дверь за моей спиной резко открылась, и до меня донесся приглушенный стон Фишера, которого она больно задела по плечу. Когда он поднимался на эстакаду, чтобы сесть в машину, его левая нога задела пачку, и та упала на дно расположенной по соседству ямы. Это было сделано не нарочно. Он даже не посмотрел вниз…

Миллер закрыл дверь и запер ее.

— Держитесь покрепче, — предупредил нас Харпер и включил скорость.

Мы снова поехали по пандусу — только теперь наверх, — на несколько секунд остановились, пропуская рейсовый автобус, затем свернули влево и направились в сторону моста Галата. Через заднее окно нашей машины я успел заметить темно-зеленую «пежошку», аккуратно припаркованную рядом с въездом в гараж, из которого мы только что выехали.

Она не тронулась с места. Просто ждала наш черный «линкольн». Вот только вряд ли теперь дождется…

Глава 10

Первые несколько минут я никак не мог поверить в то, что произошло, и продолжал упрямо смотреть в заднее стекло нашего микроавтобуса, все-таки надеясь увидеть там ставшую мне почти родной темно-зеленую «пежошку». Увы, моим надеждам не суждено было сбыться… Фишер вполголоса ругался, одновременно поглаживая свое левое плечо, в которое его случайно, но больно ударила дверь машины, Миллер широко ухмылялся, будто про себя наслаждался только одному ему известной шуткой… Когда мы пересекли трамвайные линии, ведущие к мосту Галата, я окончательно сдался, прекратил смотреть в заднее стекло и тупо уставился в пол. У самых моих ног, среди разбросанных деревянных опилок, валялись обрывки какой-то афинской газеты.

Три из шести загруженных чем-то багажных ящика мы использовали под сиденья. По тому, как вибрировали три других, можно было сделать вывод, что внутри их, судя по всему, ничего не было. То же самое можно было с большой долей уверенности сказать и о тех, на которых сидели мистер Миллер и Фишер. Мой казался заметно более устойчивым. Не исключено, что именно в нем находились те самые гранаты, пистолеты и прочее боевое снаряжение, которое мне пришлось доставить сюда из Афин за обшивкой дверей только что оставленного нами в неизвестном мне гараже черного «линкольна». Как же мне хотелось, чтобы все это взорвалось к чертовой матери! Причем мне даже не приходило в голову задуматься над тем, где и каким образом их собираются использовать, поскольку в тот момент меня куда больше интересовали совершенно иные проблемы…

Проехав мимо парка Святой Софии в направлении ворот старого сераля, Харпер, не снижая скорости и не отрывая глаз от дороги, через плечо начал давать нам указания, что делать дальше:

— Внимание: Лео идет первым. Ганс и Артур вместе, метрах в тридцати за ним. Артур, вы заплатите и за себя, и за Лео, чтобы ему не пришлось при людях неуклюже рыться своей раненой рукой в кармане в поисках денег. Вам все понятно?

— Да, сэр, понятно.

Он проехал через «Дворик янычаров» и остановился под деревьями, прямо напротив входных ворот на территорию сераля.

— Дальше ехать не стоит, — произнес Харпер. — Там будет полно охранников, а нам совсем не нужно, чтобы нас хоть как-либо связывали с этим «фольксвагеном». Давай, Лео, твоя очередь, вперед, и до встречи сегодня вечером.

Миллер открыл дверь и неторопливо пошел к входным воротам, находившимся метрах в шестидесяти-семидесяти от того места, где мы остановились.

Когда он прошел около половины этого расстояния, Харпер снова повернулся к нам:

— Теперь ваша очередь. Приготовьтесь… Да, Артур, постарайтесь обойтись без сюрпризов. И Лео, и Ганс имеют оружие и без малейших колебаний пустят его в дело, если хоть что-нибудь вдруг пойдет не так, уж не сомневайтесь.

— Не волнуйтесь, сэр. Я буду все время думать только о своих двух тысячах долларов. Только о них, и ни о чем другом.

— Прекрасно. Для вас это лучший из всех возможных вариантов. Я пойду сразу за вами только для того, чтобы лично убедиться в успешном проведении первого этапа.

— Все будет в полном порядке, сэр.

Я изо всех сил старался изобразить свою полнейшую готовность делать все, как они хотят, поскольку, несмотря на охватившую меня панику, похоже, уже придумал совсем неплохой способ остановить их опасную и чреватую всеми мыслимыми и немыслимыми последствиями авантюру. Причем таким образом, чтобы никто меня не мог даже заподозрить. Ведь у меня по-прежнему имелась турецкая лицензия на проведение экскурсий! Правда, в свое время Туфан настоятельно предостерегал меня от слишком частого пользования ею во избежание опасности привлечь к себе ненужное внимание и тем самым показать, что я не турок, а иностранец. Так-то оно, конечно, так, но как раз сейчас это было именно то, что мне нужно, — привлечь к себе внимание охранников музея! И навлечь на себя неприятности. Причем чем больше, тем лучше…

Мы с Фишером медленно пошли к входным воротам. Миллер был уже там, и я увидел, как к нему решительной походкой направился какой-то местный экскурсовод. Но Миллер равнодушно прошел мимо, даже не повернув в его сторону головы. Будто того вообще не существовало.

— Молодец, — одобрительно заметил Фишер. — Только так и надо делать. Нам, кстати, тоже. — И почему-то пошел заметно быстрее.

В результате чего крючки под моими брючинами снова начали задевать друг за друга.

— Не так быстро, сэр, — громким шепотом взмолился я. — Если эти чертовы крючки будут раскачиваться так сильно, они могут стать заметными со стороны…

Он тут же пошел медленнее.

— А насчет экскурсоводов, сэр, можете не волноваться, — заметил я. — У меня ведь есть официальная лицензия. Кому, как не мне, и быть вашим законным гидом. Естественнее и не придумаешь.

Как ни странно, Фишер согласился без каких-либо возражений, и я уже на подходе к входным воротам начал бормотать ему хорошо заученный стандартный текст — о еженедельных казнях, о плахе для обезглавливания приговоренных, о фонтане, о палаче, который одновременно являлся также главным садовником…

Подходивший к Фишеру местный гид ревниво наблюдал за нами, поэтому я намеренно слегка повысил голос, чтобы он меня услышал и понял, в чем дело. Может, хоть он догадается заподозрить что-то неладное и доложит куда следует? Например, охраннику у ворот… Увы, мои надежды оказались напрасными, ибо ему довольно скоро все это, похоже, надоело и он попросту о нас забыл.

Жаль, конечно, но зато у меня к тому времени появился еще один план, который, на мой взгляд, был даже еще лучше, чем первый, поскольку был не спонтанным, а, надеюсь, куда более продуманным.

Сразу же за входом на территорию музея находился небольшой, старинного вида домик, в который надо было зайти, чтобы купить входные билеты. Когда мы туда вошли, я протянул билетеру три лиры, громко произнес:

— Два билета, пожалуйста, — и одновременно показал ему свою лицензию на проведение экскурсий.

С его точки зрения, я, по идее, допустил, как минимум, три существенные ошибки: сначала предъявил ему свою лицензию, но попросил два билета, то есть проявил явное незнание того, что экскурсоводов пускают сюда бесплатно; далее, я дал ему три лиры, хотя настоящий гид прекрасно знает, что этого хватит на шесть билетов; и наконец, я обратился к нему не то чтобы по-турецки или хотя бы по-французски, а по-английски. Билеты продавал изможденного вида человек с тоненькой ниточкой черных усиков над верхней губой и, похоже, вечно недовольным выражением худощавого лица. Едва увидев его, я с нетерпением ожидал проблем… Увы, мои ожидания снова оказались напрасными: он, не скрывая отчаянной скуки, бросил равнодушный взгляд на мою лицензию, взял всего одну лиру, отсчитал шестьдесят курушей сдачи и просунул в окошко один билет. Мне не оставалось ничего другого, кроме как медленно, подчеркнуто медленно взять билет, сдачу и пристально посмотреть на него, надеясь, что хоть сейчас ему придет в голову обратить на меня внимание, но он не обратил — просто продолжал тупо смотреть в пространство, только и всего. Очевидно, единственное, что его в данный момент занимало, — это когда же закончится эта до чертиков наскучившая ему смена!..

— Ладно, ну чего ты тянешь, пошли, — тихо, но настойчиво произнес мне почти в самое ухо Фишер.

Уголком глаза я заметил, как Харпер уже подходит почти к самым воротам. Да, действительно, надо было идти… Обычно во втором внутреннем дворике вечно слонялись два-три «диких» гида, старательно предлагающие свои услуги посетителям. Кстати, года три назад я здесь делал то же самое, и тогда мне за это пришлось целую ночь провести в каталажке. Что ж, оставалось только надеяться, что то же самое произойдет со мной и сейчас!

Увы, увы, увы… Дважды в одну воронку бомба не падает! То же самое со мной на этот раз не произошло. Из-за позднего часа все охранники либо сопровождали группы бездельников, заканчивающих осмотр дворца, либо «прохлаждались» в одном из ближайших кафе…

Хотя я честно старался, как мог. Когда мы шли по правой стороне второго внутреннего дворика, я подробно — и, главное, громко — рассказывал Фишеру о султанских кухнях, включая всю имеющуюся у меня информацию о фарфорах типа «сунг», «юна» и «юнг», однако никто так и не подумал обратить на меня хоть какое-нибудь внимание. Даже не смотрел в нашу сторону. Миллер уже дошел до «Врат блаженства» и стоял там, глядя на них разинув рот, словно прибыл сюда из самой далекой и самой дремучей деревни. Услышав за собой наконец-то наши неторопливые шаги, он немедленно направился в сторону третьего внутреннего дворика.

Я заколебался. Ведь как только мы пройдем через те ворота и войдем внутрь, то «Зала приемов» и библиотека Ахмеда Третьего полностью заслонят нас от зданий музея, открытых для широкой публики, и если оттуда совершенно случайно сюда не выйдет по каким-либо делам охранник — хотя ему здесь, собственно, нечего делать, — уже фактически ничто и никто не сможет помешать нам добраться до той самой заветной двери, от которой у Миллера имелся ключ.

— В чем дело? — прошипел Фишер. — Чего ты топчешься на месте? Что-нибудь случилось?

— Нам ведь велели здесь остановиться.

— Только если на нас обратят внимание охранники.

Тут прямо за нами на каменной дорожке послышалось цоканье чьих-то шагов. Я тут же повернул голову — это был Харпер!

— Продолжайте идти, Артур, не останавливайтесь. — Его голос прозвучал очень тихо, но в нем явственно слышались угрожающие нотки. — Идите, Артур, идите…

Он был уже совсем рядом, метрах в двух-трех, не больше, и, глядя на выражение его лица, я отчетливо понял, что если позволю ему подойти еще ближе, то…

Поэтому я, не дожидаясь, сразу же последовал за Фишером через «Врата блаженства». Такая покорность с моей стороны, очевидно, представлялась Харперу чем-то таким же естественным, как дыхание.

Как он и предупреждал, нам потребовалось сделать ровно шестьдесят шагов, ни больше ни меньше. Причем никто нас не подумал остановить, никто на нас не обратил ни малейшего внимания… Когда мы дошли туда, Миллер уже успел открыть своим ключом дверь и с нетерпением ждал нас. Все, что мне тогда запомнилось снаружи, — это восьмиугольные деревянные нашлепки на мощной двери. А затем я уже стоял рядом с Фишером в узеньком каменном проходе с высоким сводчатым потолком, а Миллер снова аккуратно закрывал дверь на замок.

Длина прохода составляла всего метров семь-восемь и заканчивалась глухой стеной, на которой красовался только деревянный ящик со сложенным кольцами пожарным шлангом. Железная спиральная лестница на крышу была сделана, как следовало из прикрепленной к ней бронзовой дощечки, какой-то германской компанией. Миллер подошел к нижним ступенькам лестницы, поднял вверх голову и, одобрительно покачивая ею, заметил:

— Да, на редкость умная девочка…

Фишер пожал плечами.

— Для того, кто в свое время расшифровывал воздушные снимки для германского люфтваффе, это было, поверь, совсем не трудно, — с плохо скрываемой обидой в голосе заметил он. — То, что она нам рассказала, на фотографии, увеличенной по меньшей мере в несколько раз, без труда увидел бы даже слепой! А нашел ее не кто иной, как я сам. Равно как и изготовил ключ, ну и организовал все остальное…

Миллер довольно захихикал:

— Боюсь, ты несколько заблуждаешься, Ганс. Вообще-то сама идея принадлежит ей, а организовал все Карл. Мы с тобой выполняем всего только техническую работу. Настоящие артисты они, Ганс, а не ты или даже я.

Похоже, он настолько искренне наслаждался этой короткой сценой, что даже вид у него стал еще более, чем обычно, волчьим. У меня невольно засосало под ложечкой…

Фишер, насупившись, но ничего не отвечая, сел на нижнюю ступеньку лестницы. Миллер снял с него пиджак и рубашку, начал неторопливо разматывать шнур с его тощей поясницы и выше. Что ж, раз это делает Фишер, то почему бы это не сделать также и мне? Кажется, теперь терпеть неудобства совсем уже незачем. Поэтому я тоже расстегнул все пуговицы, снял с себя эту чертову «упряжь» и пояс с крючками, которые Миллер тут же соединил. И только затем вытащил из кармана брюк черный бархатный мешочек размером не более чем с мужской носок, с симпатичным шнурком-завязкой и пружинным держателем в верхней части… После чего выпрямился и, бросив взгляд на свои наручные часы, решительно произнес:

— Итак, все готово. Где-то максимум через час с небольшим Джулио и Энрико будут уже в пути.

— А кто они такие? — спросил я.

— Наши добрые друзья, которые в нужное время и в нужное место пригонят сюда для нас шхуну, — ответил Миллер.

— Шхуну? Сюда? Как, интересно, сюда можно пригнать шхуну?

— Не ее пригонят сюда, а мы сами прибудем к ней, — поправил меня Фишер. — Тебе доводилось видеть или хотя бы слышать о дровяных складах вдоль берега у стен старого города? Куда морем доставляют топливную древесину.

Конечно же слышал. Зимой практически весь Стамбул отапливается только дровами. Эти дровяные склады чуть ли не целую милю тянутся вдоль юго-восточного побережья, где глубина позволяет грузовым судам подходить чуть ли не к самому берегу. Так-то оно, конечно, так, но ведь мы все равно находились по меньшей мере милях в двух оттуда!

— Нам что, предстоит срочно научиться летать?

— Нет, — даже не оценив моего замогильного юмора, объяснил Фишер. — За нами заедет наш «фольксваген». — И он усмехнулся. Но почему-то не мне, а Миллеру.

— Может, все-таки объясните, как все это будет, мне тоже?

— Это не наша часть операции, — спокойно ответил Миллер. — Мы должны сделать только то, что нам предстоит сделать сейчас. А потом, когда закончим и покинем сокровищницу, спокойно проберемся над султанскими кухнями до стены «Дворика янычаров», как раз над местом, где в дневное время обычно стоят припаркованные машины. Стена совсем невысокая — всего метров семь-восемь, — так что мы без проблем спустимся там на землю с помощью той же самой блок-тали. Ну а от ненужных взглядов нас отлично закроют деревья. Их там много, и они достаточно густые. Затем…

— Затем, — перебил его Фишер, — затем мы прогуляемся до места, где нас будет ждать наш «фольксваген».

— Ну а мистер Фишер? — обратился я к Миллеру. — Он что, сможет спуститься всего с одной здоровой рукой?

— Легко. Он сядет в «люльку». Для спуска в ней одной руки более чем достаточно.

— Но ведь даже во внешнем дворике мы по-прежнему остаемся внутри музейного комплекса! За его стенами…

— Никаких проблем. Мы найдем, как выбраться оттуда. — Миллер отмахнулся от этой темы пренебрежительным жестом руки и стал глазами искать место, где бы присесть. Таким оказались только ступеньки железной лестницы. Но… — Очень уж здесь все грязно, — жалобно пожаловался он. — И как только эти чертовы турки ухитряются ничем здесь не заразиться? Просто поразительно! Какой-то совершенно непонятный иммунитет. Всего пару тысяч лет назад тут вовсю бушевали эпидемии бубонной чумы, холеры и даже дизентерии. Таким образом…

— Давно уже нет, Лео, — перебил его Фишер. — В свое время они полностью вычистили все ее возможные источники.

— Да брось ты, ничего они не вычистили, — упрямо продолжал гнуть свое Миллер. — Вся эта гадость просто терпеливо ждет их в грязи. И рано или поздно, не сомневаюсь, до них доберется. Слава богу, нас здесь уже, надеюсь, не будет.

Он аккуратно разложил моток шнура на ступеньке и все-таки сел. На него, на тот самый моток. Я тоже сел, искренне завидуя его умению даже в такую минуту не думать ни о чем, кроме своих чертовых микробов и бактерий. В отличие от моих жутких страхов, которые заполняли практически все мое существо, включая сердце, легкие, нервы и даже мое самое слабое место — желудок.

Ровно в пять часов во всех внутренних двориках громко прозвучали звуки гонгов, затем несколько пронзительных выкриков стражей, которые начали тут же медленно, но решительно вытеснять толпы туристов из музея и закрывать на ночь ворота сераля.

Чтобы хоть немного успокоиться, я попытался было прикурить сигарету, однако Миллер тут же меня остановил.

— Нет, нет, Артур, не раньше чем стемнеет, — категорическим тоном приказал он. — При свете дня дым может нас обнаружить. Лучше также перестать разговаривать. Скоро вокруг будет тихо, очень тихо, а мы совсем не знаем, насколько сильна тут акустика. Бессмысленный риск нам сейчас совершенно ни к чему.

Странно, но практически то же самое совсем недавно говорил мне майор Туфан. Интересно, что он сейчас делает, чем занят?.. Наверное, ему уже известно, что, кроме мисс Липп и черного «линкольна», у него уже никого и ничего не осталось — он всех и вся потерял. Хотя если его агенты в темно-зеленой «пежошке» все-таки обратили внимание на наш «фольксваген», то Туфану, вполне возможно, удастся, подключив всю городскую полицию, обнаружить его. Вот только не поздновато ли уже будет?! Не говоря уж о том, что в Стамбуле таких «фольксвагенов» по меньшей мере несколько тысяч, и если агенты случайно не запомнили номер нашего, то… Скорее всего, ищи ветра в поле.

Пока я раздумывал, Фишер уснул и даже начал громко всхрапывать. Миллер тут же постучал ему по ноге, чтобы он перестал.

Кусочек неба над витой лестницей сначала побагровел, затем посерел, а потом стал совсем темно-синим. Мне наконец-то разрешили закурить, и в мерцающем свете зажженной спички я рассмотрел оскаленные, хищные желтые зубы Миллера.

— Как у нас с карманными фонариками? — прошептал я ему. — Без них мы там ничего не увидим.

— Не беспокойтесь, увидим. Во всяком случае, все, что надо. Скоро на небе появится луна. В целых три четверти.

Приблизительно около восьми часов в одном из внутренних двориков — точно трудно сказать, в каком именно, — послышался невнятный шелест голосов, затем чей-то громкий смех. Наверное, это охранники заступали на ночную смену. Но минуты через две-три снова наступила тишина, которую вскоре нарушил рокот пролетающего где-то совсем близко от нас самолета. Интересно, он собирается садиться на центральный аэродром или, наоборот, только что оттуда взлетел?

Фишер достал фляжку с водой, и мы все по очереди понемногу из нее отпили. Прошла еще одна «вечность». До нас донеслось слабое дребезжание трамвая, очевидно выезжающего из депо, расположенного недалеко от территории сераля. Затем трамвай набрал скорость, звуки стали быстро удаляться, и скоро нас снова окутала полная тишина. Минуты через две после этого меня вдруг чуть не ослепила яркая вспышка света — оказалось, это Миллер неожиданно, без всякого предупреждения включил свой электрический фонарь-карандаш, чтобы бросить взгляд на свои наручные часы. Затем, довольно вздохнув, прошептал:

— Все, можно идти.

— Еще всего секундочку, Лео, — задержал его Фишер. И попросил: — Посвети-ка мне вот сюда.

Миллер без малейших возражений повернул фонарик в его сторону. Здоровой рукой Фишер достал из внутреннего кармана пиджака короткоствольный револьвер, снял его с предохранителя и, ласково потерев о мягкую ткань рукава, переложил в боковой карман, при этом не забыв многозначительно посмотреть на меня…

Миллер выключил фонарь и встал со ступенек. Я тоже. Он поднял со ступенек моток шнура, на котором сидел, и повесил его себе через плечо. Совсем как патронташ! С таким важным видом, будто действительно собрался на охоту…

— Я пойду первым, — объявил он. — Затем Артур. А за ним ты, Ганс… Ну как, кажется, мы ничего не забыли?.. Вот, черт, ну конечно же, как всегда, забыли! Причем самое важное.

Широко ухмыльнувшись, он отошел в угол, где висели пожарные шланги, и помочился. После него то же самое и с таким же насмешливым видом проделал и Фишер. Я же тем временем молча курил.

— Все, гаси сигарету, — коротко приказал мне Миллер. Затем вопросительно посмотрел на Фишера: — Ну как, готов?

Фишер молча кивнул, но затем, буквально за мгновение до того, как погас свет фонарика, мне удалось отчетливо увидеть, как он быстро перекрестился. Вообще-то мне такое не совсем понятно: неужели он искренне просил у Господа Бога благословения перед тем, как совершить смертный грех? Или это было что-то еще?

Миллер медленно, очень медленно поднялся по ступенькам на самый верх. Там чуть-чуть постоял, неторопливо оглядываясь вокруг. Как бы определяясь на местности… Затем наклонил ко мне голову.

— Артур, Карл предупредил меня, что у вас от высоты может закружиться голова, но вам не стоит так уж бояться, — тихо произнес он. — На самом деле все куда проще. Следуйте за мной ровно в трех шагах. Старайтесь не поворачивать голову ни вправо, ни влево. Смотрите только перед собой, и никуда больше. Я первым сделаю всего три шага и немного подожду, чтобы у вас глаза привыкли к темноте.

Его любезное предложение, признаюсь, было мне приятно, однако несколько излишне, поскольку после мрака, в котором мы довольно долго сидели там, внизу, лунный свет казался мне ярче солнечного дня. Я почти не сомневался, что нас наверняка увидит кто-нибудь с земли, сообщит охранникам, и те начнут стрелять в нашу сторону на поражение. Фишер, очевидно, подумал то же самое, так как наряду с тяжелым дыханием я услышал за свой спиной его тихое, но достаточно отчетливое ругательство.

На секунду желтые зубы Миллера оскалились в волчьей улыбке, затем он медленно направился мимо трех куполов, по направлению к «Залам ожидания „белых“ евнухов». Там расстояние между кромкой крыши и куполами было около двух метров. Держась как можно ближе к куполам и, как посоветовал Миллер, глядя только вперед, я действительно в общем-то совсем не чувствовал, что нахожусь на высоте. Какое-то время моей единственной серьезной проблемой было не отстать от Миллера. На вилле Харпер сравнил его с мухой, а вот лично мне он показался, особенно когда ловко проскальзывал мимо очередного купола, буквально прилипая к нему, самой настоящей уховерткой! Всего-то один раз и остановился, да и то скорее не остановился, а всего лишь приостановился. Не дольше чем на долю секунды…

Случайно бросив взгляд вниз, я с противным ощущением в самом низу живота медленно опустился на колени. Вообще-то, вполне возможно, я смог бы проползти по узкому пролету крыши и сам, но тут неожиданно вернувшийся Миллер схватил меня за предплечье и притянул к себе. Причем сделал это настолько молниеносно, что я, слава богу, даже не успел потерять ни сознания, ни равновесия. Хватка у него, должен заметить, оказалась, как ни странно, просто железной.

Затем, когда мы почти поравнялись с султанскими кухнями и я уже мог видеть конические основания их десяти приземистых труб, уходящих куда-то вправо, Миллер, по-прежнему не отпуская моей руки, повел меня влево… Там метров десять шла достаточно плоская крыша, и, казалось, мои проблемы кончились. Потом последовал небольшой подъем — метра в полтора, не больше, — за ним крыша над большой залой с выставкой миниатюр, гобеленов и хрусталя, а еще дальше — тот самый купол меньших размеров, под которым и находился заветный музей султанских сокровищ…

Движения Миллера, когда он обходил самый большой купол, замедлились, стали намного осторожнее, прерываясь все чаще и чаще короткими остановками. Затем я увидел, как он перенес свое тело через край, очевидно, нащупал ногами точку опоры там, снаружи, внизу, встал, и теперь мне были видны только одна его голова и плечи.

Я обходил большой купол, приближаясь к краю, когда Миллер вдруг слегка повернулся и знаком приказал мне подойти к нему. Он уже метра на два продвинулся к внешнему краю крыши, поэтому мне пришлось слегка изменить направление. Именно поэтому, подойдя к самой кромке и заглянув за нее, я, наверное, слишком много увидел…

Вокруг основания купола была плоская площадка размером где-то около метра, на которой стоял Миллер. А за ним не было ничего. Вообще ничего, если, конечно, не считать бесконечной черной пустоты и узенькой белой черточки бетонной дороги далеко-далеко внизу.

Не в силах оторвать взгляда от бездонной пропасти, я вдруг отчетливо почувствовал, как вот-вот потеряю равновесие и упаду, поэтому как можно быстрее встал на колени, лихорадочно хватаясь за свинцовые выступы крыши. И почти сразу же меня начало тошнить. И ничего с этим нельзя было поделать. Совсем как на корабле, когда за тебя серьезно взялась «морская болезнь», только еще хуже. И при этом совершенно не важно, полный у тебя желудок или, как в данном случае у меня, пустой. Выворачивает наизнанку, и все тут!

Фишер начал тихонько пинать меня ногами, раздраженно шипя, чтобы я «немедленно перестал шуметь и замолчал». Затем Миллер протянул ко мне руки, стащил за лодыжки вниз, заставил сесть, прислонившись спиной к основанию купола, и с силой нагнул мою голову меж колен. Несколько секунд спустя я услышал сначала трущиеся звуки — это «приземлялся» Фишер, — а потом их тихую беседу шепотом.

— С ним все будет в порядке?

— А куда он денется? Иного выхода у него просто нет.

— Жирный идиот! — Фишер злобно пнул меня ногой, так как в преддверии неизбежной тошноты я снова начал громко рыгать…

Но Миллер тут же остановил его:

— Нет, нет, так не пойдет. Этим ему не поможешь. Надо просто проследить за тем, чтобы он не приближался к краю и не смотрел туда, вниз. Тогда, может, все и образуется.

Чуть приоткрыв глаза, я увидел носки туфель Миллера: он обматывал анкерный шнур вокруг купола и как раз в этот момент пропускал его между моей спиной и той частью основания купола, на которую я опирался. Через пару секунд Миллер, стоя передо мной на четвереньках, уже завязывал какие-то «хитрые» узлы. Закончив с ними, приблизил свою голову вплотную к моей:

— Вы меня слышите, Артур?

— Да, слышу, — с трудом пробормотал я.

— Если бы вам не пришлось двигаться по этой крошечной площадке, вы чувствовали бы себя в безопасности, так ведь?

— Не знаю.

— Но ведь, скажем, сейчас вы в безопасности, разве нет?

— Наверное.

— Хорошо. Тогда слушайте внимательно… Вы можете работать шнуром прямо отсюда. Никуда не двигаясь. А теперь откройте глаза и посмотрите на меня.

Огромным усилием воли я заставил себя сделать так, как он просил. К тому времени Миллер уже снял пиджак, без которого стал выглядеть даже еще костлявее.

— Ганс будет стоять у самого края и здоровой рукой держать там мой пиджак, — продолжил он. — Чтобы шнур блок-тали шел плавно и ни в коем случае не перетирался. Вам понятно?

— Да.

— И вам совсем не придется подходить к краю площадки. Не говоря уж о том, чтобы смотреть вниз. Будете лишь потихоньку отпускать шнур и тащить его назад, когда вам скажут.

— Ну а что, если он вдруг выскользнет у меня из рук?

— Вдруг выскользнет? Что ж, это будет очень плохо. Вернее сказать, лично для вас хуже некуда, поскольку вы в таком случае останетесь наедине с Гансом, а уж он постарается сделать так, чтобы вы «выскользнули» тоже, не сомневайтесь… — Его желтые, волчьи зубы, когда он в тон своему замечанию мило мне улыбнулся, выглядели совсем как два ряда остроконечных могильных плит. Внезапно Миллер резко наклонился, поднял моток шнура и сунул мне его в руки. Со словами: — Приготовьтесь, Артур. Скоро надо будет тянуть. И не забывайте, что шнур имеет свойство растягиваться. Причем как медленно вы меня будете опускать или как быстро поднимать — мне все равно, только внимательно слушайте команды, которые вам тихим голосом будет подавать Ганс: «Вниз», «Стоп», «Вверх». — Он показал рукой на толстое поперечное ребро на поверхности площадки. — Упритесь в него покрепче ногами… Вот так. Отлично, отлично.

В тот день, когда умерла мама, к нам в дом пришел наш египетский имам и пропел следующую строфу из Корана: «А теперь и ты вкуси мучение от пожара, который называл обманом».

Миллер обмотал конец шнура вокруг моей грудной клетки и крепко завязал его узлом. Затем, выбрав прогиб шнура, спросил:

— Ну как, Артур, вы готовы?.. Да?.. Отлично. Тогда внимательно следите за Гансом.

Я уставился на ноги Фишера, потом со страхом перевел взгляд на его тело. Он лежал на правом боку, плечом прижимая пиджак Миллера, а рукой держал шнур. В сторону края площадки я старался не смотреть, так как знал: если это сделаю, тут же потеряю сознание…

Вот Миллер надел на руки перчатки, сел в «люльку», сполз в ней за край площадки и… исчез из виду.

— Давай! — прошипел мне Фишер.

Напряжение началось не сразу — сначала надо было выбрать слабину капрона и в достаточной степени его натянуть. Поскольку мои руки были скользкими от пота, я прежде всего плотно обмотал шнур петлей вокруг своего левого рукава, чтобы хоть как-то усилить точку приложения.

Когда нагрузка на шнур достигла полного напряжения, петля сначала натянулась, затем последовало неизбежное колебание натяга, и я почувствовал, как по мере спуска вниз Миллер невольно дергается в «люльке». Вверх-вниз, вверх-вниз…

— Ровнее, ровнее, — приказал мне Фишер, пытаясь правой ладонью стабилизировать движение шнура вниз.

Колебания несколько уменьшились.

— А теперь опускай помедленнее, — продолжал Фишер.

Выполняя его команду, я слегка отпустил шнур, и тут же колебания начались снова.

— Спускай, спускай. Только ровнее!

Я продолжал потихоньку отпускать капроновый шнур. Дергался он теперь намного меньше, только изредка чувствовалась незначительная вибрация. Очевидно спустившись уже достаточно низко, Миллер начал помогать себе, перебирая ногами по стене. Бухта шнура рядом со мной постепенно становилась все меньше и меньше, вызывая у меня новый вид страха: поскольку капроновый шнур был обвязан вокруг моей грудной клетки, мне вряд ли удастся вовремя развязать узел, не выпуская его из рук. И если в уменьшающейся бухте его окажется недостаточно, чтобы Миллеру хватило спуститься до оконной заслонки, то… то Фишер наверняка заставит меня придвинуться почти к самой кромке крыши…

Впрочем, когда шнура оставалось еще метра два, Фишер поднял вверх руку и скомандовал:

— Стоп!

Услышав эту спасительную команду, я почувствовал такое облегчение, что даже не обратил ни малейшего внимания на боль в руке от сжимающей ее петли. Просто опустил вниз голову и, глубоко вздохнув, как можно плотнее закрыл глаза.

Через несколько мгновений шнур слегка завибрировал, и до моего слуха донеслись слабые звуки царапанья по металлу — это Миллер приступил к вскрытию оконной заслонки. Минута шла за минутой, но ничего вроде бы не происходило. Вот только моя левая рука от сдавливающего ее капронового шнура практически уже онемела. Затем последовал совершенно новый, какой-то «пустой» звук, продлившийся всего секунду-другую, прежде чем Фишер снова прошипел:

— А теперь опусти еще немного. Только очень, очень медленно.

Выполнив его приказ, я сразу же почувствовал, что напряжение шнура вдруг ослабло. Вернее говоря, полностью пропало. Значит, Миллер был уже внутри.

— Можешь передохнуть.

Этому приказу я подчинился немедленно и куда с большей охотой, чем раньше. Первым делом ослабил шнур на своей руке и массировал ее до тех пор, пока в мышцах не появились многочисленные, но весьма приятные «уколы от иголочек» восстанавливающегося кровообращения. Господи, какое же это счастье — наконец-то иметь возможность снова чувствовать свое собственное тело!

Такое счастье, что в тот момент я не мог ни о чем другом даже думать. Совсем как в тот далекий памятный день, когда школьный инструктор пытался заставить меня нырять в воду. Дело в том, что, попав в нечто вроде привилегированной кадетской школы, надо было или обязательно уметь, или как можно скорее научиться плавать. Затем наступала очередь уметь или как можно скорее научиться нырять. Что касается плавания, то против него у меня не было никаких возражений, но ныряние… Ныряние было совсем другим делом. Потому что, когда моя голова оказывалась под водой, меня сразу же охватывал дикий страх захлебнуться и утонуть. Какое-то время мне удавалось избегать ныряния, оправдывая это тем, что у меня больные уши, но затем инструктору это все надоело, и он потребовал, чтобы я принес справку от врача. Я попробовал написать ее сам, но в то время еще не знал нужных медицинских слов и, само собой разумеется, тут же попался. Мне казалось, он тут же отправит меня с обличительной запиской к директору школы, но он поступил иначе — заставил меня нырять. Причем не в переносном, а в прямом смысле этого слова. То есть хватал за руку и за ногу и швырял в воду бассейна… А когда я вылезал, повторял то же самое снова, даже если я не успевал еще откашляться от проглоченной воды! И так раз за разом, раз за разом… Пока один из работников бассейна не остановил его.

Поскольку инструктор был женат, я в качестве мести за пережитое унижение, не откладывая дела в долгий ящик, тут же написал письмо его жене, в котором сообщил ей, что ее муж постоянно пристает к мальчикам нашей школы. В основном в раздевалке школьного бассейна. Заставляет их трогать его «части тела», ну и прочее, прочее в том же духе… Не имея должного опыта в такого рода вещах, я не догадался даже хоть как-либо изменить мой почерк, которым совсем недавно собственноручно написал подложную медицинскую справку о больных ушах, поэтому он сразу же обо всем догадался. Но доказать ничего не мог, так как в порыве праведного гнева тут же ее разорвал на мелкие клочки и выбросил в мусорное ведро. Вместо этого инструктор вывел меня в фойе бассейна, обвинил во всех мыслимых и немыслимых грехах, обозвал «маленьким чудовищем», «мерзавцем», «негодяем»… Но дальше этого не пошел. Поскольку, помимо всего прочего, был просто потрясен. Когда до меня это дошло, я горько пожалел, что понял это слишком поздно. Ведь знай я, что он на самом деле занимался такими делами, конечно же сразу же заявил бы об этом в полицию, и последствия были бы совсем иные. Ну а так, выходит, не более чем, так сказать, «по-дружески» предупредил его, чтобы он был поосторожнее, только и всего. Тоже мне отомстил, называется!.. На этом все тогда и закончилось. В конце того же семестра инструктор перешел в другую школу в противоположном районе Лондона, и больше мне о нем никогда не приходилось слышать…

До меня вдруг донеслось сердитое шипение Фишера, и я поспешно открыл глаза.

— Эй, проснись! Натягивай шнур!

На этот раз я обвязал его вокруг своего пояса, чтобы иметь возможность использовать для подъема не только руки, но и вес своего тела.

— Готов?

Я молча кивнул и потверже уперся ногами в стальное ребро поверхности площадки.

— Тащи! — скомандовал голос Фишера.

Что я, само собой разумеется, и сделал. Тащить Миллера наверх оказалось намного труднее, чем спускать вниз. От неимоверных усилий мои глаза заливал жаркий пот, дважды мне пришлось остановиться, чтобы перевязать узел на пояснице и перехватить шнур руками… Впрочем, потом к делу, слава богу, подключился и ненавистный Фишер, помогая мне тащить Миллера здоровой рукой.

— Так, так, чуть медленнее, еще, еще… стоп!

Давление шнура вдруг ослабло, и над кромкой крыши появилось ухмыляющееся лицо Миллера. А затем и он сам.

— Мерси, мерси, мой дорогой коллега, — по-французски сказал он, довольно похлопывая меня по ноге.

Я закрыл глаза и кивнул. Несмотря на шум в ушах, до меня доносились обрывки его слов, обращенных к Фишеру:

— …полностью все, что мы планировали, а также кое-что в качестве достойной приправы к дорогому блюду… и даже снова поставил на место оконные заслонки.

Чуть позже я почувствовал, что Миллер сам снимает капроновый шнур у меня с груди. А когда открыл глаза, то увидел, как он прикрепляет бархатный мешочек к своему поясу, а Фишер уже возится с узлами анкерной веревки. Я подполз к нему и стал ему помогать. Мне до смерти хотелось как можно скорее убраться отсюда. И они мне, не сомневаюсь, в этом помогут. Ведь Фишеру с его больной рукой тоже нужна будет помощь, чтобы вернуться на ту самую крышу верхнего уровня…

Мы отправились в обратный путь в точно таком же порядке, как шли сюда, — Миллер во главе, я за ним, а Фишер в конце. Но на этот раз нам не пришлось никуда поворачивать.

Мы оставили крышу над «Залами ожидания „белых“ евнухов» справа, прошли мимо султанских кухонь до стены у «Врат спасения» — там было всего одно место, которое вызвало у меня некоторые трудности, но я на четвереньках его все-таки преодолел — и оказались на стене, выходящей прямо во внутренний «Дворик янычаров».

Совсем недалеко от этой стены проходил длинный ряд высоких деревьев, и свисающую ветку ближайшего из них Миллер не задумываясь использовал как якорь под блок-таль. Сначала он спустил на землю Фишера, потом меня, но сам спускаться в «люльке» не стал — не оставлять же такую столь очевидную улику прямо на дереве! И дело, конечно, было не столько в самой улике, сколько в том, чтобы не оставлять следов способа, которым было совершено это более чем дерзкое ограбление… Отвязав шнур, он сложил его пополам, перекинул через ветку и буквально через несколько секунд уже стоял вместе с нами на земле. Моментально сдернул шнур с ветки и начал его сворачивать в бухту. Самое примечательное — во всяком случае, для меня — заключалось в том, что, проделав такую работу, он даже не запыхался…

Теперь во главе нашей процессии был уже Фишер, ведший нас к внешней стене, расположенной чуть ли не строго параллельно автодороге, которую туристы обычно использовали только в дневное время. Это оказалось совсем недалеко, так что минуты через две мы уже отчетливо видели свет окошек сторожки, где сидели охранники громадных входных Баб-эль-Мандебских ворот. До сих пор мы медленно шли, скрываясь в тени густых деревьев, но здесь они, к сожалению, кончались. Метрах в сорока пяти отсюда высилась церковь Святой Ирины, чуть дальше вперед дорога раздваивалась: правая «рука» шла прямо сюда к воротам, а левая, сужаясь и извиваясь, бежала вниз по холму по направлению к морю…

Там мы остановились, внимательно оглядывая ворота. Они находились уже совсем рядом — всего метрах в тридцати пяти, не далее, — и вдоль них лениво расхаживал мрачного вида часовой с карабином, перекинутым через плечо.

Фишер, вплотную приблизив свое лицо к моему уху, прошептал:

— Сколько сейчас времени?

— Без пяти десять.

— Придется чуть подождать.

— Подождать чего, сэр?

— Нам придется спуститься вниз по холму вон там, слева. Когда где-то минут через пять часового сменят, нам будет легче пройти незамеченными. И безопаснее.

— А куда мы направляемся?

— К железной дороге… Там, где она проходит через эту стену.

Прибережная часть этой дороги — примерно четверть мили — шла вдоль внутренней стороны стены, но, насколько мне было известно, как на входном, так и на выходном концах располагались усиленные посты охраны. О чем я не преминул им заметить. И Миллеру, и Фишеру.

Последний только усмехнулся:

— Посты охраны? Да, имеются. Но не ворота! Вот их-то там нет, это уж точно.

Миллер предостерегающе поднял руку…

Дверь сторожки со скрипом открылась, в освещенном дверном проеме показались силуэты двоих сильно жестикулирующих мужчин, затем один из них вошел внутрь, а другой, закурив, направился к воротам. Процедура смены часовых закончилась. Фишер чуть коснулся моей руки:

— Пошли.

Он вышел из тени деревьев и быстрым шагом пересек травяную лужайку в направлении дороги, которая, постепенно сужаясь до размеров лесной тропинки, шла вниз по холму. Секунд через тридцать верхняя часть склона уже полностью скрывала нас от часового. Фишер, не останавливаясь, пару раз обернулся, чтобы убедиться, что мы не отстали, и пошел медленнее, заметно спокойнее.

Впереди нас уже отчетливо виднелась темная полоска моря, а за ней далекие огоньки Селимии и Хайядарпассара на азиатской стороне пролива; множество других, чуть более ярких огней и огоньков неторопливо перемещались по воде в разные стороны — очевидно, ночной паром и мелкие рыболовецкие суда… И хотя в дневное время туристы с фото- и кинокамерами тратят сотни и сотни метров пленки, чтобы увековечить этот, скорее всего, на самом деле просто великолепный вид, лично мне совсем не хотелось увидеть его еще раз — ни в свете дня, ни ночью…

Минуты через две-три мы дошли до другой узенькой дорожки, которая вела вправо, по направлению к наружной стене. Фишер пересек дорожку и пошел прямо через участок пустыря, где то тут, то там виделись кучи булыжников, оставшихся, очевидно, от давнишних археологических раскопок. Уже в самом низу мы увидели железнодорожную насыпь.

По обеим сторонам ветки шли высокие деревянные заборы. Нам с Миллером пришлось немного подождать, пока Фишер не нашел в изгороди поврежденное место, которое он заприметил во время недавней разведки перед предстоящей «операцией». Оно оказалось всего метрах в тридцати справа. Мы без особых трудов протиснулись в отверстие, отодвинув в сторону пару сломанных досок, и пошли вдоль дренажной канавы. Минут через пять перед нами снова показалась высокая каменная стена дворца. Мы прошли еще метров пятьдесят, и… там железнодорожная насыпь кончалась. Теперь нам предстояло забраться наверх и пройти через тот самый мост…

Фишер вдруг резко остановился и снова спросил:

— Сколько сейчас времени?

— Десять пятнадцать, — раньше меня ответил Миллер. — Ну и где наш до смерти желанный пост охраны?

— На другой стороне моста. Метрах в ста двадцати отсюда. — Фишер повернулся ко мне: — А теперь слушай внимательно. Скоро здесь должен пройти поезд. Когда он въедет на мост, нам надо будет тут же взобраться на самый верх насыпи. Как только мимо нас проедет последний вагон, мы двинемся за ним. По шпалам. Не торопясь, спокойным шагом. Метров через двадцать до нас донесутся звуки сильного взрыва. Тут нам надо уже бежать. Но опять-таки не изо всех сил. Кстати, тебе когда-нибудь приходилось иметь дело со слезоточивым газом? Например, дышать им?..

— Да, приходилось.

— Ну, тогда приготовьтесь, — полагаю, вам придется подышать им еще разок. Но не беспокойтесь, это будет наш газ, а не их! Будет также и много дыма. Тоже нашего. К тому времени поезд уже проедет на территорию, а охранники не будут толком знать, что, собственно, с ним происходит. Скорее всего, подумают, что его подорвали. Впрочем, нам это будет совсем не важно. Пусть думают что хотят. В образовавшейся суматохе им будет не до нас. Ну а уж если кому из них и вздумается проявить ненужный энтузиазм и любознательность, то нарвется на пулю или даже пластиковую гранату, которые его или их тут же успокоят. Вечным сном. Мы же тем временем преспокойно пройдем через пост и вовремя окажемся там, где, как я и говорил, нас уже будет ждать наш «фольксваген».

— Да, ну а как же мы? Как мы-то в этой суматохе увидим, куда идти? — поинтересовался я. — Да еще дыша слезоточивым газом…

Как ни странно, Миллер не только не возмутился, но даже кивнул:

— Вы правы, мой друг. Точно такой же вопрос в свое время задавал и я тоже. В принципе нам надо бы иметь при себе респираторы, однако аргумент Карла, к сожалению, оказался более логичным: нам предстояло на себе прятать так много всего, что респираторы просто не вписывались в принятую схему, и от них, как ни жаль, пришлось отказаться.

— Более того, я не поленился даже проделать маленький практический эксперимент, — в тон ему заметил Фишер. — Попытался пройти во дворец с небольшим респиратором в кармане, но у входа в сераль меня тут же остановили. Думали, я пытаюсь пронести с собой фотоаппарат, а с этим у них тут довольно строго.

— Ну и как ты им все это объяснил? — поинтересовался Миллер.

— Очень просто. Сказал, что я врач.

— И они тебе поверили?

— Обычно, когда называешься врачом, люди тебе верят. Им как-то трудно даже представить себе, что им врут… Кстати, нам не надо беспокоиться, куда идти. Просто пойдем вперед по шпалам, а все остальное предоставим Карлу. На сегодня мы свою работу уже полностью выполнили, и теперь нам остается только ждать появления нашего поезда.

Ждать нам пришлось относительно недолго — минут двадцать пять — тридцать, не больше.

По словам Фишера, это был так называемый «сборный поезд», регулярно перевозивший газеты и журналы, почтовые пересылки, самые различные местные грузы и несколько десятков пассажиров в небольшие провинциальные городки, расположенные между Стамбулом и Пехливанкоем. Причем делал это очень громко и подчеркнуто важно пыхтя… Очевидно, изображал из себя чуть ли не всемирно известный «Восточный экспресс», который в свое время удостоил своим вниманием сам Эркюль Пуаро! С моря дул слабый бриз, и густой черный дым паровоза неторопливо опускался на нас уже по эту сторону насыпи…

— Ну что ж, теперь наша очередь! Вперед! — по-немецки крикнул нам Фишер. И, чихая и кашляя, побежал. Мы с Миллером дружно последовали за ним. За только что пропыхтевшим мимо нас поездом…

Мы были уже метрах в шестидесяти от поезда, когда взорвалась первая граната, причем так громко, что у меня даже на таком расстоянии сильно зазвенело в ушах. Бегущий прямо передо мной Фишер не намного, но заметно прибавил шаг и почти сразу же, обо что-то споткнувшись, упал на землю. До меня донесся его стон — очевидно, он больно ударился раненой рукой о шпалу, однако, прежде чем я подбежал к нему, чтобы помочь встать, он был уже на ногах и снова бежал вперед…

От внезапно остановившегося поезда до нас отчетливо доносились резкие хлопки, громкие крики, вопли, топот мечущихся туда-сюда ног… Нас по-прежнему окутывали густые клубы паровозного дыма, но уже явно чувствовался и резкий химический запах. Еще пара метров — и левая перебинтованная рука Фишера поднялась к его вискам, а затем и я сам оказался посреди паров слезоточивого газа и практически моментально ощутил его весьма болезненное воздействие на мои уже обильно слезящиеся глаза. Дальше я ковылял, уже кашляя и спотыкаясь, практически мало что перед собой видя… Затем с оглушающим звуком взорвалась еще одна граната, но тут… тут прямо передо мной образовалась непонятная фигура с респиратором вместо лица… Какая-то рука крепко схватила меня за шиворот и потащила в правую сторону — это единственное, что мне удалось достаточно точно отметить в моем тогдашнем полусознательном состоянии.

Совершенно не знаю, сколько, собственно, тогда прошло времени, но теперь я почему-то был уже за пределами газового облака и даже мог достаточно отчетливо видеть перед собой боковую дверь «нашего» микроавтобуса. Та же самая рука резко, но отнюдь не так же грубо втолкнула меня внутрь, и я оказался на полу внутри. Фишер был уже там, все еще чихая и кашляя, и тоже с непрерывно слезящимися глазами. На мосту продолжали взрываться все новые и новые гранаты, когда в наш «фольксваген» наконец-то забрался и сам Миллер. Затем послышался громкий топот ног, в машину ввалились — иного слова и не придумаешь — еще несколько человек в газовых респираторах, один из них сел на водительское место, повернул ключ стартера, и мы тут же тронулись… Я скрючился на полу, прислонившись спиной к одной из пустых упаковочных коробок, и кто-то непрерывно наступал мне на ноги. Запах слезоточивого газа преследовал меня даже здесь, заставляя морщиться и непрерывно вытирать глаза грязным платком. Тут с переднего пассажирского сиденья до меня донеслись слова Харпера — которые, кстати, в тот момент показались мне даже ласкающими слух, означающими пусть даже временную, ненадежную, но… все-таки безопасность!

— Ну, как у вас там, все в порядке, Лео?

Продолжая чихать и кашлять одновременно, Миллер непонятно каким именно образом ухитрился вложить в свои едва различимые слова торжествующие нотки:

— Собаки сами накормили себя и одели!

Глава 11

Рядом с Харпером сидели пять человек в респираторах, однако глаза у меня по-прежнему сильно болели, не говоря уж о том, что я почти беспрерывно кашлял, поэтому разглядеть их лица не смог. Единственное, что мне удалось, — это услышать, что одного из них зовут Франц и что он говорит и по-немецки — во всяком случае, именно на этом языке он пару раз обращался к Фишеру, — и по-турецки. Остальные говорили, скорее всего, только по-турецки. Хотя полностью в этом я вряд ли мог быть уверен, так как они находились вместе с нами не более нескольких минут.

Мы проехали всего около трех-четырех миль, не больше, когда наш микроавтобус сначала вдруг замедлил скорость, а затем, сделав нечто вроде U-образного поворота, остановился. Харпер вышел и открыл нашу дверь снаружи.

Миллер сидел ближе всех к двери, поэтому вышел наружу первым, за ним последовал я, а за мной Фишер. Остальные только чуть-чуть отодвинулись в сторону, чтобы пропустить нас, после чего Харпер закрыл дверь, и «фольксваген» тут же уехал.

— Сюда, — коротко произнес Харпер, показывая рукой.

Мы находились прямо напротив одного из больших дровяных складов, расположенного у длинного разгрузочного пирса, и нескольких неизвестно зачем или для чего вытащенных на берег турецких шлюпок. В самом конце пирса я, поскольку мое зрение уже заметно улучшилось, сумел рассмотреть небольшую моторную лодку, в которой стоял Джулио и в которую мы все сели один за другим. При виде меня Джулио сразу же поинтересовался, кто я такой, но получил ответ, что узнает все несколько позже. Если, конечно, это потребуется. Мы тут же отчалили и на полной скорости понеслись в открытое море.

Шхуна «Булут» стояла на якоре примерно в миле от берега. Когда мы подошли к ней, человек на борту — предположительно Энрико — помог нам зайти по шаткому трапу на борт, и мы все гуськом направились прямо в кают-компанию.

К тому времени, когда по лестнице, соединяющей верхнюю и нижнюю палубы, я наконец туда добрался, Харпер уже нетерпеливо развязывал узелок на тесьме бархатного мешочка Миллера, а остальные столпились вокруг, вытянув шеи, чтобы получше рассмотреть его столь желанное для всех содержимое… Затем моему взору предстали несколько дюжин сияющих, сверкающих, переливающихся всеми цветами радуги зеленых и красных камушков, а до слуха донесся сдавленный вздох Джулио. Камушки не показались мне чем-то уж совсем необычным или даже стоящим, но о такого рода вещах в общем-то не мне, конечно, судить…

Зато Харпер… сам Вальтер Харпер ухмылялся во весь рот, совершенно не скрывая своего абсолютного удовольствия.

— Да, Лео, похоже, ты на самом деле выбрал самое лучшее… Великий, просто великий человек, ничего не скажешь!

— И на сколько, интересно, все это потянет? — поинтересовался Фишер.

— Как минимум, миллиона на полтора, не меньше, — ответил Харпер. И, повернувшись к Джулио, добавил: — Нам надо торопиться. Так что трогаемся как можно скорее.

— Pronto, seignior.[6]

Джулио протиснулся мимо меня и поднялся вверх по лестнице на палубу. На другом конце круглого стола кают-компании высились стопки разложенных на тарелках бутербродов и бутылки с различными — включая, само собой разумеется, спиртные — напитками, так что, пока они самозабвенно рассматривали свои «камушки», я с удовольствием налил себе в бокал здоровенную порцию настоящего шотландского виски.

Харпер бросил на меня удивленный взгляд:

— Артур, вас что, совсем не интересует наша добыча?

Мне вдруг страстно захотелось врезать ему между глаз. Врезать как следует. Но, сдержавшись, я как можно равнодушнее пожал плечами и сказал:

— Знаете, сэр, меня куда больше устроят обещанные мне целых две штуки зеленых американских баксов. Наличными.

Все на секунду замолчали и, не скрывая удивления, пристально уставились на меня. В это время мотор шхуны начал набирать обороты, и палуба мелко завибрировала.

Харпер перевел взгляд на Миллера.

— Полагаю, во время операции наш Артур вел себя как надо? — со значением спросил он.

— Этот недоносок только путался у нас под ногами, — злорадно вмешался Фишер.

Но Харпер на его выходку даже не отреагировал. Вместо этого настойчиво повторил:

— Итак, что скажешь, Лео?

— Он, конечно, здорово струсил, — задумчиво произнес Миллер, — но в остальном сделал все как надо. Учитывая сложившиеся обстоятельства, думаю, он вел себя вполне приемлемо.

— Что ж, это хорошо, хорошо. — Харпер снова повернулся ко мне: — Послушайте, Артур, а почему тогда вы так нервничаете? Вы чего-то боитесь?.. Интересно, чего?

— Никак не могу понять, сэр, как вы собираетесь выйти из этой передряги живыми и невредимыми…

— Ах это! — Он снова заметно успокоился и даже заулыбался. Причем, похоже, вполне искренне. — Значит, наш дорогой Артур до смерти боится, что полицейские ищейки вот-вот начнут больно кусать его и нас за задницу, так ведь?.. Не начнут, мой друг, успокойтесь. На данный момент им известно только то, что группа вооруженных людей из микроавтобуса «фольксваген» напала на один из их постов охраны на железнодорожном мосту. Поэтому первое, что они тут же сделают, — это перекроют все дороги из города и будут искать этот самый «фольксваген». И в конце концов найдут его у моста Галата. Но уже брошенным… После чего начнут неторопливо и обстоятельно пережевывать свою обычную рутину: «Кто владелец? Где он находится в настоящее время? Как он выглядит?» Ну и так далее, и тому подобное… Впрочем, довольно скоро все-таки начнут задумываться, причем рано или поздно какому-нибудь умнику придет в голову задать самому себе куда более правильные вопросы. Например: «Почему выбрали именно этот сторожевой пост, а не какой-либо другой? Это случайное совпадение или… И почему со всей этой суматохой никого даже не хотели убить?» Возможно, ему даже захочется сопоставить это происшествие с ограблением сокровищницы султанского дворца и почти полностью обо всем догадаться. В результате чего они удвоят блоки на дорогах и закинут частую-пречастую сеть… Вот только, к их глубочайшему сожалению, нас там не будет. Ведь к тому времени мы уже сойдем на берег в шестидесяти милях отсюда и в двух часах прогулочной езды до границы. Поскольку там, где мы сойдем на берег, Артур, нас с нетерпением будет ждать сама очаровательная мисс Липп.

— С черным «ликольном»?

— А с чем же еще? Нам ведь не захочется переходить границу пешком, так же? Или бросать свой багаж…

Я громко и искренне рассмеялся. Скорее, даже расхохотался. Просто не смог сдержаться. Причем меня не очень-то смущало даже присутствие Харпера, поскольку ему наверняка казалось, что мой громкий смех был вызван искренним восторгом перед совершенством его якобы полностью удавшегося плана, а не зиявшей в нем огромной дырой! Которую он, впрочем, пока еще не замечал. Зато я живо представлял себе лицо дежурного таможенного офицера, когда наш черный «линкольн» подъедет к посту для досмотра… Если, конечно, майор Туфан по тем или иным причинам позволит им до него доехать. Я хохотал настолько громко и заразительно, что даже Фишер не выдержал и тоже засмеялся. Самый лучший, самый незабываемый для меня момент за все последние дни! Чуть успокоившись, я съел несколько бутербродов и выпил еще одну большую порцию виски. В одном из них чувствовался сильный привкус чеснока, но в ответ на него в моем деликатном желудке не последовало ни малейшего возражения. Господи, неужели все мои проблемы на самом деле почти близки к завершению?..

Местом, где нам предстояло сойти на берег, был небольшой порт Серефли, расположенный буквально в нескольких милях к югу от Горлу. По словам Харпера, до него не более пяти часов ходу. Как мог почистившись от грязи, которую собрал на крыше сераля, я лег спать прямо в кают-компании. Остальные отправились по своим каютам. За штурвалом шхуны, по очереди сменяя друг друга, стояли Джулио и Энрико. Позже мне стало известно, что накануне они отпустили всю команду «хорошенько погулять в городе», а сами после наступления темноты незаметно покинули гавань Пендика. Таким образом, патрульное судно, которое, по идее, должно было бы следить за шхуной «Булут», полностью ее прозевало.

Когда громкие голоса в кают-компании меня разбудили, было уже совсем светло. Чуть приоткрыв правый глаз, я увидел, что Харпер и Миллер, сидя за круглым столом, пили дымящийся ароматный кофе, а Фишер, пытаясь сделать свои грязные бинты на левой руке хотя бы чуть-чуть более презентабельными, старательно тер по ним щеткой. Одновременно он о чем-то беседовал с Харпером, но, поскольку говорили они по-немецки, я, естественно, ничего не понимал. Но тут Харпер, вдруг взглянув в мою сторону, увидел, что я уже не сплю, и тут же, ткнув в меня рукой, сказал:

— Артур сможет сделать это отверткой. Только ему надо показать, как это надо делать.

— А в какую из дверей? — спросил Фишер.

— Да какая разница? Ну, например, правая задняя. — Теперь Харпер обращался уже ко мне. — Мы обсуждаем, где спрятать нашу добычу, и место за обшивкой одной из дверей нашей машины кажется нам вполне подходящим для того, чтобы таможенники и не подумали туда заглядывать. Что скажете об этом, Артур?

— Ну откуда же, подумайте, нашему Артуру о таких вещах знать? — весьма игриво произнес Миллер.

Они весело засмеялись над столь «тонким» юмором, а я изо всех сил постарался изобразить на своем лице искреннее недоумение… Все, что угодно, лишь бы не продолжать эту скользкую тему. К счастью, в этот момент в кают-компанию вошел Энрико и сказал, что до входа в порт осталось ровно десять минут. Харпер вместе с ним тут же отправился в рулевую рубку.

Я наскоро выпил чашку уже почти остывшего кофе, съел несвежий бутерброд с ветчиной… Буквально через полчаса солнце уже вовсю светило, а наша шхуна стояла на якоре у каменного причала.

Рыбаки во всем мире обычно встают спозаранку, поэтому и здесь, несмотря на ранний час, жизнь уже кипела вовсю: рыболовецкие шхуны выгружали на пристани ночной улов, широкие турецкие шлюпки с одноцилиндровыми моторами — их тут называют «каиками», — мерно пыхтя, выходили на работу в море… На борт нашей шхуны поднялся портовый чиновник, чтобы собрать положенные пошлинные сборы. Через некоторое время после его ухода Харпер отправился на берег на встречу с мисс Липп. Бархатный мешочек с «добычей» он оставил у Фишера.

Вернувшись минут через пятнадцать, Харпер сообщил всем нам, что наш черный «линкольн» припаркован в переулке рядом с ресторанчиком на центральной площади городка, а сама мисс Липп преспокойно там сейчас завтракает. Переулок достаточно тихий, так что нам с Фишером никто и ничто не помешает заняться правой задней дверью машины. На все про все нам дается не больше получаса.

Фишер тут же позаимствовал у Энрико «какую-нибудь отвертку», и мы не теряя времени оправились на берег. На нас практически никто не обращал внимания — возможно, потому, что после предыдущей ночи мы выглядели помятыми и неряшливыми… Ни темно-зеленой «пежошки», ни светло-серого «опеля» нигде поблизости не наблюдалось, но это меня не очень-то и беспокоило, поскольку я был абсолютно уверен: они где-то здесь, неподалеку, ожидают от шефа условного сигнала…

Машину мы нашли без особых трудов, и я тут же приступил к работе с дверью. Отвертка была не крестообразной, а простой, однако предыдущие снимания и надевания обшивки двери заметно ослабили натяжение винтов, так что нам потребовалось: мне всего десять минут, чтобы полностью снять обшивку, Фишеру ровно пять секунд, чтобы запрятать бархатный мешочек под запорным механизмом стеклоподъемника, а затем мне еще не более пятнадцати минут, чтобы аккуратно поставить обшивку на место. Не сделав на коже не единой царапины! Полностью закончив работу, мы с Фишером сели на заднее сиденье. Минуты через две-три мисс Липп вышла из ресторана, подошла к машине и села за руль. И хотя даже если предыдущей ночью ей и не удалось сомкнуть глаз — разве только пару тревожных часов в местной гостинице Горлу, что, учитывая сложившиеся обстоятельства, казалось весьма и весьма проблематичным, — выглядела она, как всегда, на редкость свежей и чудесно благоухающей!

— Доброе утро, Ганс. Доброе утро, Артур, — высоким мелодичным голосом пропела она и, чуть улыбнувшись, добавила: — Остальные к нам скоро присоединятся. По-моему, как раз сейчас наши друзья уже идут сюда через площадь.

И действительно, они подошли буквально через несколько секунд: Харпер сел на переднее сиденье, рядом с ней, а Миллер на заднее, слева от меня. Мисс Липп, не поворачивая головы, произнесла: «Доброе утро, Лео» — и тронулась с места, как только за ним закрылась дверь.

Хотя до основной автотрассы Стамбул-Эдирне, куда нам предстояло выехать, было не меньше миль двенадцати по узкой второстепенной дороге, первая из них оказалась на редкость извилистой, поэтому я предпочел подождать, когда дорога станет ровнее, чтобы рискнуть обернуться назад…

Да, темно-зеленый «пежо» держался за нами. Более того, мне удалось мельком заметить и еще одну знакомую машину, следующую прямо за ней. Так, так, так… Прекрасно. Значит, и светло-серый «опель» тоже тут, на месте!

Уже на подступах к автотрассе Харпер начал довольно подробно рассказывать мисс Липп о перипетиях нашего ночного «приключения», о размерах и ценности добычи… Миллер тоже время от времени вставлял фразу-другую. Причем все это сопровождалось обильными взаимными поздравлениями и чуть ли не всеобщим ликованием. Впечатление было такое, будто после на редкость удачного выступления в очень крупных и важных соревнованиях мы едем в автобусе победителей. Как триумфаторы! Причем мое личное участие в их беседе не требовалось. Равно как и в качестве слушателя. Зато вместо этого я получил прекрасную возможность наконец-то спокойно подумать и поразмышлять. Что, учитывая новые обстоятельства, сейчас мне было особенно нужно.

Присутствию здесь сразу двух оперативных машин майора Туфана было, скорее всего, несколько достаточно разумных объяснений. Первое: возможно, мисс Липп направилась сюда, в Горлу, прямо из того самого гаража, который мы покинули в совсем другой машине — микроавтобусе «фольксваген», — а поскольку к тому времени Туфана уже наверняка проинформировали, что нас в черном «линкольне» нет, то его единственной надеждой восстановить потерянный контакт было следить за передвижениями мисс Липп; второе: светло-серый «опель» направили в помощь темно-зеленой «пежошке», чтобы избежать повторения возможных ошибок или чтобы тем самым хоть как-то компенсировать отсутствие достаточно надежной радиосвязи за пределами Стамбула — ведь агенты в них могут общаться друг с другом, могут по очереди, не прекращая наблюдения, на короткое время отлучаться, чтобы сделать срочный звонок по телефону в Стамбул или куда-либо еще; и третье: получив сообщение о вооруженном нападении на сторожевой пост на железнодорожном мосту и узнав конкретные детали о дымовых шашках, о слезоточивом газе, гранатах и шести «грабителях» с респираторами на лицах, Туфан наверняка тут же понял, что между этим ограблением и черным «линкольном» наверняка есть прямая связь. Ну а если ему вдруг стало также известно, что шхуна «Булут», предварительно оставив весь экипаж на берегу, ночью тайно покинула порт Пендик и вернулась только рано утром, то… то, значит, дело близится к логической развязке и надо срочно направлять сюда подкрепление.

Единственное, что во всей этой истории меня искренне расстраивало, — это неспособность всесильного майора Туфана догадаться о необходимости проверить музей султанских сокровищ. К сожалению, шпионские страсти завладели им настолько сильно, что он просто не в состоянии думать ни о чем другом. Целиком и полностью посвятил себя разоблачению несуществующих политических интриг. Увы, скоро, причем очень скоро, его ждет немалое разочарование…

Мои мысли — равно как и какие-то слова, которые в тот момент радостно произносил Миллер, — перебило неожиданно резкое и громкое восклицание мисс Липп:

— Карл!

— В чем дело? — не очень-то довольно спросил Харпер.

— В темно-зеленой машине сзади нас! Которая точно так же ехала за мной вчера по дороге из Стамбула. Причем тогда мне почему-то показалось, что я видела ее и несколько раньше. Более того, я в этом была настолько уверена, что даже специально остановилась и подождала, чтобы поближе на нее посмотреть. А когда этой машины и след простыл, то подумала, что она свернула где-нибудь раньше, и больше о ней не думала. А она, смотри-ка, оказывается, снова здесь. Ну надо же…

— Никому не оборачиваться, не вертеть головой по сторонам! — властно приказал Харпер. — Сидите спокойно и прямо! — Он повернул к себе водительское зеркало заднего вида и несколько секунд внимательно вглядывался в него. Затем снова повернулся к мисс Липп: — Так, а теперь попробуй-ка замедлить скорость. Для начала надо посмотреть, что будет дальше…

Хотя что будет дальше, я прекрасно знал и без их экспериментов: «пежошка» (а значит, и светло-серый «опель») тоже замедлит скорость, чтобы не приближаться, а держаться на заранее выбранном расстоянии… Через минуту-другую Харпер, повернув зеркало в прежнее положение, задумчиво сказал:

— Как ты думаешь, мы сможем от них оторваться?

— На здешних дорогах вряд ли.

— Ладно, тогда поехали дальше. Только постарайся не подавать виду, что мы их заметили… Вообще-то на полицию это не очень похоже. Интересно, интересно, уж не…

— Франц! — неожиданно воскликнул Фишер.

— Хочешь сказать, все готово для маленькой аккуратной операции с похищением? Вернее, операции с конфискацией…

— А почему бы и нет?

— Да, но ведь он мог легко сделать то же самое еще вчера, когда мы все были в его собственном «фольксвагене», — заметил Миллер. — Почему же тогда не сделал?

— Потому что, наверное, посчитал куда более надежным чуть подождать, когда мы не выберемся из города, — предположил Харпер.

— Нет, нет, вряд ли. Ведь об этой части нашего плана Францу ничего не было известно, — возразила мисс Липп.

— Почему же нет? — язвительно заметил Фишер. — Ну а если он посадил своих людей тебе на хвост? Почему бы и нет? Если так, то вполне мог и догадаться.

— Ладно, скоро все станет ясно, — мрачно произнес Харпер. — В той «пежошке» кроме водителя всего двое. Если мы имеем дело с Францем, значит, где-то впереди нас ждет засада — по крайней мере еще двое его головорезов. Таким образом, их будет пятеро. Поскольку у нас всего три пистолета, нам следует сыграть на опережение и постараться разделаться с ними первыми… Поступим следующим образом: найдем подходящее местечко с какими-нибудь деревьями и свернем с дороги. Ну как, годится?

— Простите, вы не позволите мне тоже обернуться и взглянуть на эту машину? — неожиданно для них спросил я.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть, доводилось ли мне видеть ее раньше, сэр.

Что-то надо было делать, я знал это точно, причем делать немедленно! Ведь если они будут стрелять в турецких агентов государственной безопасности, те не задумываясь начнут стрелять в ответ. И не успокоятся, пока всех — совершенно не важно, кого именно, — всех не перестреляют! Это уж точно…

— Ладно, валяйте, — пристально глядя на меня, все-таки разрешил Харпер. — Только постарайтесь сделать это незаметно, будто случайно.

Что я и сделал.

— Ну и?.. — поинтересовался он.

— Темно-зеленая мне не знакома, — ответил я, — но за ней следует еще одна… Светло-серый «опель»…

— Да, следует, совершенно верно, — подтвердила мисс Липп. — Вот уже некоторое время. Ну и что из этого? Для обгона, по-моему, эта дорога слишком узка.

— Знаете, вчера днем этот самый «опель» стоял рядом с тем гаражом, я абсолютно уверен в этом. — При этом я изо всех сил старался говорить и выглядеть как человек, который чего-то очень и очень боится. Что мне, честно говоря, совсем не трудно было сделать. Во всяком случае, не очень трудно.

— Здесь, в Стамбуле, таких светло-серых «опелей» хоть пруд пруди, — пожав плечами, заметил Миллер.

Харпер снова повернул зеркало заднего вида к себе и буквально через несколько секунд, досадливо покачав головой, проговорил:

— Лео, похоже, тебе тоже следует взглянуть на это! Причем особое внимание обрати на антенну. Вон там, сзади…

Миллер, изогнув тело, посмотрел через заднее стекло и смачно выругался. Потом с робкой надеждой в голосе спросил:

— Слушайте, а это не может быть простым совпадением?

— Конечно же может! Кто-нибудь желает попробовать проверить?

— Нет, — кратко отрубил Фишер, очевидно не желая такое даже обсуждать…

— Согласен, — кивнул Миллер. — Ну и что нам тогда с ними делать?

Харпер чуть подумал. Затем обратился к мисс Липп:

— Сколько нам еще ехать до Горлу?

— Около трех километров.

— Значит, в таком случае он и его люди, скорее всего, ждут нас где-то между Горлу и Эдирне.

— И что из этого следует?

— А вот что: вместо того чтобы повернуть у Горлу налево, мы изменим наш первоначальный план и повернем там… направо.

— Да, но таким образом мы вернемся в Стамбул! — тут же возразил ему Миллер. — Интересно, зачем?

— Не волнуйся, Лео, в Стамбул мы никоим образом не собираемся. Доедем по этой дороге только до ближайшего аэродрома и улетим отсюда первым же самолетом.

— Бросив наш «линкольн»? — удивилась мисс Липп.

— Да, бросив. Ну и что тут такого? Неужели эта рухлядь стоит того, чтобы из-за нее так переживать, дорогая? Ведь как только мы получим за наши бесценные «камушки» наличные денежки, мы сможем купить себе тысячи машин, и получше. В сто раз лучше!

При этих словах все снова заулыбались…

А я лихорадочно думал, как же мне теперь быть. Итак, сейчас всего около семи тридцати, а поездка на машине от Горлу до ближайшего стамбульского аэропорта Есилькой займет чуть более часа. Сегодня среда, значит, музей султанских сокровищ будет закрыт по крайней мере до завтрашнего утра. И если только майор Туфан не решил наконец-то прекратить бесплодную погоню за своими несуществующими политическими заговорщиками и не отдал приказ полиции принять соответствующие меры, то не далее как часа через два и сам Харпер, и все остальные члены его банды будут уже за пределами Турции, вне досягаемости всесильного ведомства майора и его вечно недовольного Директора. В таком случае если кто и может их остановить, то только я, и никто больше! Странно, но факт. Вопрос лишь в том, хочу ли я их остановить? Может, лучше остаться с ними, получить мои законные две тысячи долларов, ну а уж потом?..

К сожалению, тогда я был слишком усталым и, наверное, не совсем в себе, иначе вовремя вспомнил бы, что на все это есть один-единственный ответ — поскольку мой заграничный паспорт безнадежно просрочен, ни одна авиакомпания меня просто не пропустит на борт самолета. Увы, вместо этого правильного ответа мне в голову пришел только еще один глупый вопрос, который я, не задумываясь о его возможных последствиях, тут же и задал:

— Скажите, а я участвую в этом?

Харпер резко развернулся на своем сиденье и надолго остановил на мне холодный, змеиный взгляд:

— Участвуете? А с чего это вдруг вы такое спрашиваете, Артур? У вас что, какие-нибудь иные мысли? Ну, скажем, попробовать сговориться за нашей спиной с Францем? Или даже с полицией?

— Как это — с полицией? С какой еще полицией?! Что это вы такое говорите, сэр? Конечно же нет! Даже и в мыслях не могло быть! Просто хотел услышать от вас еще одно подтверждение, что вы не собираетесь меня кинуть, только и всего.

— Очень хорошо. Что ж, теперь нас стало пятеро. Тех, кто хочет быть до конца уверен. Можете не волноваться, Артур. До тех пор, пока мы все не окажемся в безопасности на борту самолета с нашей заслуженной добычей, вы без нас не сможете отправиться даже за решетку, вот в какой степени вы во всем этом участвуете. Ну как, надеюсь, довольны моим ответом на ваш вопрос?

Фишеру и Миллеру его полушутливые комментарии показались безумно забавными, ну а мисс Липп, как я заметил, делила все свое внимание между дорогой и едущими за нами сзади машинами…

Добравшись до Горлу, мы повернули на стамбульскую автотрассу не влево, как от нас ожидали, а направо, после чего Харпер приступил к более детальной разработке нового, измененного плана:

— Первое, что нам надо сделать, — это вынуть «товар» из тайника за обшивкой двери машины. Ганс, пожалуй, вам лучше поменяться с Артуром местами. Он может уже приступать к работе.

— Нет, Вальтер, не может, — возразил Фишер. — В задних дверях по семь винтов, и, когда они закрыты, добраться к некоторым из них невозможно. Для этого надо открыть дверь.

— Открыть полностью?

— Да, полностью.

Харпер бросил беглый взгляд на массивные двери нашего «линкольна». Как и на большинстве относительно старых моделей, задние двери крепились петлями к корпусу в задней части, значит, если пытаться открыть их на ходу, встречный ветер может их просто сорвать с петель…

— Ладно, — досадливо покачал он головой. — Тогда сделаем так: как только мы доберемся до аэропорта, Элизабет и Лео возьмут наши паспорта, отправятся в зал отправления, займутся там билетами и таможенными декларациями. На всех нас! Понятно? — Дождавшись, когда все кивнули, Харпер продолжил: — Я тоже зайду внутрь за ними, но только для того, чтобы лично увидеть номер рейса и точное время вылета. Чтобы иметь возможность, так сказать, «лучше ориентироваться на местности». После чего вернусь к машине, а Артур отгоняет ее на парковочную стоянку. Там мы тут же вскрываем нужную дверь и вынимаем наш товар. Затем Ганс позовет носильщиков и мы дружно выгрузим наш багаж… Машину оставим на стоянке. Вопросы есть?

— Багаж можно выгрузить еще раньше, — заметил Миллер. — Когда машина будет напротив входа.

— Конечно можно. Если у нас будет достаточно времени. Но если нет, я предпочел бы прежде всего выгрузить нашу добычу, ну а уж потом все остальное.

— Так-то оно так, но не надо забывать, что нам нужно иметь с собой хоть какой-то багаж, — неожиданно вставила мисс Липп. — Пассажиров без багажа на таможенном проходе обычно подвергают личному досмотру. Причем нередко весьма тщательному!

— Пожалуй, ты права. Хорошо… — Харпер чуть подумал. — Тогда сделаем вот что: сначала выгрузим у входа все из салона машины, ну а остальное оставим на потом. Как получится…

Все согласно закивали. Затем Миллер спросил:

— Ну а если будут два рейса по времени близко друг от друга, то какой из них брать?

— Если одному из них долго лететь над территорией Турции… ну, скажем, в Алеппо или Бейрут, то тогда надо брать другой. Если же нет, то, само собой разумеется, первый.

Пока они увлеченно обсуждали, какой город им лучше всего подходит в качестве наиболее надежного пункта конечного назначения, я молча размышлял, что может случиться, если им сказать про мой паспорт… От Харпера в любом случае следовало ожидать только одной реакции — раз они не могут взять меня с собой, но и оставлять тоже опасно, так как я слишком много знаю, значит, меня надо немедленно «успокоить», то есть устранить, только и всего. Иначе говоря, после их благополучного отлета мой труп найдут в брошенном на парковке аэропорта черном «линкольне». Да, но ведь если я сумею дотянуть до предъявления паспорта официальным лицам пограничного авиатерминала, то тогда они вряд ли что-либо смогут сделать. Зато я могу кричать изо всех сил, требовать позвать дежурного офицера службы безопасности, просить его немедленно связаться с майором Туфаном… Конечно же все трое моих «сообщников» вооружены, но даже если им и удастся силой оружия вырваться отсюда и скрыться, то и у меня в таком случае, надеюсь, будет куда больше шансов выбраться из всей этой передряги живым…

— Еще какие-нибудь проблемы есть? — деловито поинтересовался Харпер. — Нет?.. Ну и прекрасно. Тогда давайте соберем наши паспорта.

Меня чуть не вырвало — не в переносном, а в физическом смысле, — но я сумел ограничиться лишь приступом хриплого кашля…

Фишер попросил меня помочь ему достать паспорт из его внутреннего кармана, Миллер передал свой, и Харпер небрежно его перелистал. Затем я протянул ему паспорт Фишера.

Мисс Липп изящным движением руки небрежно показала вниз, на пол машины:

— Если хочешь сразу же положить их в мою сумку, она вон там, на полу.

— Хорошо, спасибо… А где ваш, Артур?

«Никто из детей не забыл сдать свою домашнюю работу?»

Передавая ему мой паспорт, я с трудом удержал предательскую дрожь в пальцах правой руки. Харпер принялся внимательно его рассматривать.

— А знаете, Артур, честно говоря, я бы сказал, что вы по меньшей мере года на три старше… Слишком много алкоголя и мало движений, вот в чем ваша проблема. А вот… — Тут его тон вдруг резко изменился. — Постойте, постойте… Он же просрочен! На целых два месяца!

— Просрочен? На целых два месяца? Но это невозможно? Нет, нет, сэр, это абсолютно невозможно!

Ах, школа, школа, уж сколько лет прошло, а ты все стоишь и стоишь перед глазами, как живая: «Я же точно знаю, что сдал мою домашнюю работу вместе со всеми, сэр, уверяю вас!»

— Невозможно? Вот, полюбуйтесь-ка! — Харпер наклонился вперед и ткнул мой паспорт прямо мне под нос. — Смотрите, смотрите!

— Да, но при въезде в страну у меня с ним не было ни малейших проблем! Вот же въездная виза, смотрите!

— Да при чем здесь виза, безмозглый вы идиот? Просрочен сам паспорт! — Он бросил на меня гневный взгляд, затем неожиданно повернулся к мисс Липп: — Ну, что скажешь?

Отвечая, она по-прежнему не отрывала глаз от дороги.

— Вообще-то при выезде из страны здесь обращают внимание в основном на правильное или неправильное заполнение карточек отъезжающего. Так что паспортный контроль он, скорее всего, пройдет без особых проблем. Труднее может быть при последней проверке, на посадке, на них, собственно, и лежит вся ответственность перед пунктом конечной доставки, но для них мы вполне можем сами вписать ему в паспорт продление срока. Так сказать, по знакомству.

— Без консульского штампа?

Мисс Липп на секунду задумалась. Затем с улыбкой сказала:

— Слушайте, а ведь у меня в сумочке, кажется, есть штемпелятор швейцарской авиапочты. Почему бы нам им не воспользоваться? Ставлю десять к одному, они не будут слишком уж внимательно присматриваться. Особенно если прямо на нем будет соответствующая надпись, сделанная, само собой разумеется, от руки. А кроме того, я буду все время отвлекать их разговорами. Уж как-нибудь постараюсь не дать им скучать, не беспокойтесь…

— Ну а что, если нас в пункте конечного назначения все-таки на этом поймают? — недовольным тоном поинтересовался Миллер.

— А это будет уже его проблема, — пожал плечами Харпер. Не подчеркнуто, а по-настоящему равнодушно.

— Только если им не придет в голову вернуть его обратно.

— Им не придет. Не настолько все это серьезно, чтобы взваливать на себя такие проблемы. Полиция аэропорта просто подержит его у себя, пока не явится египетский консул и во избежание неприятностей и лишних хлопот не продлит нашему другу паспорт. Официально!

— Дай бог, поскорее. Он с самого начала был у нас как колючка в ж… — Это заявил конечно же Фишер. Кто же еще?!

— Ну почему же, вчера вечером он нам очень помог, — возразила мисс Липп. — Кстати, надпись о продлении срока лучше всего сделать его собственной рукой. На каком языке? На арабском?

— И на французском, и на арабском. На обоих. — Харпер поставил в моем паспорте штемпель швейцарской авиапочты. — Ладно, попробуем. Держите ваш паспорт, Артур. Прямо по центру штампа… вот здесь… напишите: «Bon jusqu’au…»[7] Так, покажите-ка… Хорошо, хорошо, а вот тут поставьте дату, скажем десятое апреля следующего года. Теперь то же самое, только по-арабски. Надеюсь, сумеете?

Молча сделав все, как он сказал, я закрыл паспорт и так же молча вернул его Харперу.

Ну и что теперь будет со мной? Если мы полетим в Афины, то там мне, может быть, как-нибудь и удастся выпутаться — у меня ведь оставалось греческое разрешение на выезд… Но если наш путь лежит в Вену, или Франкфурт, или Рим, или (упаси господи!) в Каир, то тогда ничего хорошего мне ждать не приходится — будет полное и окончательное прости-прощай!

Оставалось лишь ждать, когда станет точно известным, куда они намерены отправиться, а уж потом решать, лететь ли вместе с ними или все-таки попробовать остаться здесь. Само собой разумеется, надеясь в основном на содействие всесильного майора Туфана. Хотя осуществить последний вариант теперь весьма проблематично. Ведь и Харпер, и Фишер ни на секунду не спустят с меня глаз, а кричать в зале отлета во весь голос: «Помогите, помогите!» — еще глупее: Харпер просто-напросто отправит меня в глубокий нокаут, как следует шарахнув кулаком в подбородок, затем пробормочет скороговоркой: «Простите, ради бога простите, наш друг случайно оступился и больно ударился головой о чемодан. Но это ерунда, через пару минут с ним все будет в полном порядке. Мы позаботимся о нем. Еще раз, пожалуйста, простите». И все для меня закончится. Причем раз и навсегда!

Что ж, рассчитывать теперь приходится только на следующих за нами агентов Туфана в темно-зеленой «пежошке» и светло-сером «опеле», больше не на кого. Вот только успеют ли они связаться со своим шефом до нашего прибытия в аэропорт? Надо бы помочь им, но как? А что, если попытаться задержать Харпера и его банду? Хоть на какое-то время. Ведь когда я совсем недавно ставил обшивку задней двери на место, то механически сунул отвертку себе в карман пиджака. А другой в машине просто нет, это мне точно известно…

Итак, решено: когда мы проезжали мимо Мимарсимама, минутах в пятнадцати езды от аэропорта, я незаметно вытащил отвертку из кармана и сначала «уронил» ее на сиденье сзади себя, а затем, минуты через две-три, осторожно затолкал поглубже в узкую щель между спинкой и сиденьем. Теперь, если потребуется, я в любой момент могу ее «найти», а если надо будет тянуть время, то можно будет долго и безуспешно искать ее на полу… Таким образом, у меня появится хоть какая-то реальная возможность держать ситуацию под контролем. И да поможет мне Бог!

Тем временем мисс Липп все чаще и чаще бросала взгляд в зеркало заднего вида. Видимо, ее не на шутку беспокоили не прекращающие преследовать нас машины.

— Смотрите, они по-прежнему сидят у нас на хвосте, — с тревогой заметила она. — Как приклеенные! Причем мне не совсем это понятно. Ведь Франц уже наверняка догадался, куда именно и зачем мы направляемся. Ну и чего же он в таком случае ждет? Может, задумал что-нибудь особенное? Тогда что?

— А что, если это вообще не Франц, а кто-нибудь другой? — неожиданно предположил Миллер.

— Но если это не Франц, то кто же? — раздраженно осведомился Фишер. — Полицией тут и не пахнет, иначе нас давным-давно сцапали бы. Тогда кто? Может, Джулио?

— Глупее предположения просто не придумаешь! — резко возразил ему Харпер. — Джулио один из наших. А вот ты — нет! Иначе никогда даже не додумался бы до такого идиотизма! Или хотя бы сначала подумал, а уж потом нес несусветную чушь!

Наверное, у меня просто какой-то дар самоуничтожения. Потому что я, не выдержав, влез в их разговор:

— А может, это все-таки Франц? Может, он считает, что мы хотим вернуться на виллу? Ведь если так, то именно поэтому мы все еще и едем по этой дороге…

Харпер оглянулся на меня:

— И когда он будет в этом абсолютно уверен, Артур?

— Не раньше чем мы повернем направо и поедем к аэропорту.

— Сколько отсюда до поворота?

— Миль шесть-семь, не больше.

— А оттуда?

— Около полутора миль.

Он бросил быстрый взгляд на мисс Липп:

— Элизабет, как считаешь, ты сможешь от них оторваться? Хотя бы на короткое время, чтобы они не заметили, как мы свернули направо?

— Точно не знаю, но попробовать можно.

Наш черный «линкольн» тут же, не дожидаясь дальнейших указаний, резко увеличил скорость, так сказать сиганул вперед, и уже буквально через секунду-другую, как мне удалось заметить, красная стрелка спидометра буквально зашкалила за отметку девяносто миль…

Харпер, повернув голову, не отрываясь смотрел через заднее стекло и где-то через минуту заметил:

— А что, похоже, мы от них все-таки оторвались. Ну, дай-то бог!

— Для такой дороги мы едем слишком быстро, — заметила мисс Липп, хотя, судя по всему, ее это не очень-то волновало. Она обогнала две легковые машины и большой грузовик, едущие в том же направлении так, будто те неподвижно стояли на месте…

Я уже успел понять, что сделал большую ошибку, и поспешил хоть как-то ее исправить, предупредив мисс Липп, что впереди скоро появится мост.

— Дорога там заметно сужается, и вам придется сбавить скорость. Лучше сделать это заранее, не доезжая до него.

Она ничего не ответила и ни на километр не снизила скорость, чем заставила меня тут же вспотеть от противного чувства страха: если машины слежения нас потеряли на самом деле, мне конец. Больше помощи ждать просто неоткуда…

Всего метров за двадцать пять-тридцать до моста мисс Липп успела обогнать небольшую колонну всего из нескольких армейских грузовиков, но сразу же за этим дорога слегка изогнулась влево, и ей так или иначе пришлось сбросить скорость миль до семидесяти… Когда же я решился обернуться назад, за нами не было ни одной машины… Увидев поворот на аэропорт, мисс Липп резко затормозила и свернула направо. Харпер довольно захихикал. А затем шутливо произнес:

— Что ж, правильно говорят: лучше «линкольна-континенталя» для таких, с позволения сказать, «космических ускорений» автомобилей нет.

Может ли быть что-либо хуже, чем чувствовать себя полнейшим идиотом? Вряд ли. Когда мы подъехали к широкому, приземистому зданию аэропорта, мои ноги тряслись, наверное, не меньше, чем нижняя губа нашего повара Гевена, который был не только пьяницей, но и самым настоящим психопатом.

Миллер, не дожидаясь, пока машина полностью остановится, выскочил из нее и сразу же направился внутрь здания. Мисс Липп и Вальтер Харпер вскоре последовали туда же, ну а мы… мы с Фишером начали молча выгружать багаж — включая мою сумку — из салона машины на тележку подошедшего носильщика.

Я не смог удержаться от того, чтобы не бросить взгляд назад, на дорогу, ведущую к аэропорту, и это не осталось без внимания Фишера, который довольно усмехнулся при виде моей откровенной трусости.

— Да не трясись ты так от страха! Они наверняка уже далеко отсюда. Спешат догнать нас по дороге на виллу…

— Будем надеяться, что так оно и есть.

Одна из машин, скорее всего, туда и ехала, но другая… Они ведь тоже не дураки, а самые настоящие профессионалы. Не увидев наш «линкольн» на дороге за мостом, вторая машина тут же повернет назад и проверит дорогу на аэропорт. Весь вопрос только в том, сколько у них уйдет на это времени, — пять минут? Десять? Больше?..

Из здания вышел Харпер и торопливо направился к машине.

— Есть свободные места на рейс «Эр-Франс» на Рим, — подойдя вплотную, тихо, но властно и отчетливо произнес он. — Посадка начинается ровно через двадцать минут. Так что давайте побыстрее.

Я загнал наш «линкольн» на парковочную стоянку — окруженную цепями площадку у правой стороны основного здания, где уже стояло несколько машин, — и, точно следуя инструкциям Харпера, задом въехал между двумя из них.

— Где отвертка? — спросил Фишер.

— Должна быть где-то тут, на полу.

— Наверное, закатилась куда-нибудь под сиденье, — нетерпеливо предположил Харпер. — Учтите, у нас очень мало времени. Давайте, давайте, ищите ее поскорее.

Я выскочил из машины, нагнулся и немедленно начал делать вид, будто внимательно ищу под сиденьем. Хотя на самом деле в «линкольне» там мало что можно увидеть, поскольку сиденья прикреплены практически непосредственно к самому полу…

— Господи, ну что вы там копаетесь?! Неужели нельзя побыстрее? — злобно прошипел Харпер. Затем неожиданно схватил меня за отворот моей куртки. — Слушайте, а она, случайно, не у вас в кармане? — И начал лихорадочно ощупывать меня сверху донизу.

— Да нет же, нет, сэр! Я точно помню, что оставил ее где-то тут, прямо на полу…

— Но ее здесь нет! — констатировал Фишер.

Харпер бросил нетерпеливый взгляд на наручные часы.

— Значит, она выпала, когда вы выгружали из салона багаж.

— Может, сбегать туда посмотреть?

— Нет, не стоит. Возьмите в сумке для инструментов.

Фишер отрицательно покачал головой:

— Там ее нет. Это точно. Я проверил это еще раньше…

— Ладно, тогда сбегай туда и посмотри, не валяется ли она где-нибудь на земле.

Когда Фишер трусцой побежал к входу в главное здание, Харпер как-то странно посмотрел на соседнюю с нами машину, 602-ю бордовую «реношку», и осторожно попробовал открыть переднюю водительскую дверцу, которая конечно же оказалась закрытой. Тогда он подергал за крышку багажника — та, к моему полному ужасу, тут же открылась — и уже через полминуты, развернув автомобильную сумку для инструментов, достал оттуда… отвертку!

— Если вдруг вернется хозяин, мы выкупим ее у него в качестве сувенира. Поистине бесценного сувенира, — довольно ухмыльнувшись, произнес он и, не теряя времени, начал отворачивать винты правой задней панели двери.

Наверное, мною овладело смертельное отчаяние, иначе я никогда и ни за что на свете не решился бы сделать то, что, тем не менее, сделал… Я вдруг услышал тихий рокот работающего мотора нашего «линкольна». Когда Харпер приказал мне остановиться, я еще не успел загнать машину полностью на пустующее между другими машинами место и вышел, забыв выключить мотор…

Дверь со стороны водителя была по-прежнему открыта. Впрочем, равно как и обе задние двери. Харпер, скорчившись, сидел на корточках на противоположной от меня стороне, сосредоточенно отвинчивая отверткой очередной винт обшивки.

Я бросил взгляд на въезд парковочной стоянки — посмотреть, не возвращается ли сюда Фишер, — а затем, мысленно перекрестившись, медленно подошел к открытой водительской двери, демонстративно небрежно облокотился на нее левой рукой, будто хотел выключить двигатель, и еще раз глянул назад…

Харпер, низко нагнувшись, по-прежнему был полностью поглощен винтами обшивки.

Я осторожно проскользнул на сиденье водителя, изо всех сил стараясь случайно не качнуть машину, и перевел рычаг в положение «старт». «Линкольн» слегка дернулся вперед, и в тот же момент я до отказа нажал на педаль газа…

За моей спиной послышался тупой звук падающего тела — это задняя дверь сшибла Харпера на землю, — я резко вывернул руль направо и погнал машину к выезду с парковочной стоянки.

Метрах в двух оттуда я резко ударил по тормозам, и обе задние двери с громким треском закрылись. В зеркало заднего обзора мне было отчетливо видно, как Харпер, неуклюже поднявшись на ноги, побежал к стоянке такси. Я снова до отказа нажал на педаль акселератора, резко увеличил скорость и выехал на дорогу, ведущую на основную автотрассу.

По трассе я успел проехать, не тормозя и тем более не останавливаясь, где-то около мили, когда мимо меня на полной скорости пронесся светло-серый «опель». Правда, в обратном направлении. На мои отчаянные жесты он, похоже, не обратил никакого внимания. Или просто не заметил… Впрочем, единственное, что меня в тот момент по-настоящему волновало, — это убраться подальше от Харпера и его бандитов.

Так я и гнал на полной скорости по направлению к Стамбулу, пока, в очередной раз нервно посмотрев в зеркало заднего обзора, не заметил, что… мой родной светло-серый «опель» снова едет прямо за мной. Вот тут-то я сразу же остановился. Причем, должен заметить, с превеликой радостью.

И не моя вина, что у них ушло так много времени, чтобы наконец-то меня догнать…

Глава 12

— А знаете, Директор вами очень и очень недоволен, — прежде всего довел до моего сведения Туфан.

У меня так и вертелось на языке, что его обожаемый Директор может пойти ко всем чертям, может даже… но я все-таки сумел сдержаться и только умеренно резким тоном напомнил ему:

— Благодаря мне вы получили украденные сокровища. Кроме того, у вас теперь есть настоящие имена и точные описания всех членов банды международных жуликов. Вам известно все, абсолютно все, что ими делалось и, главное, для чего все это делалось. Чего же еще вашему обожаемому Директору не хватает? Чего?

— Чего? Той самой женщины и тех самых троих мужчин! — сердито рявкнул он в ответ.

Вот это и называется пределом нахальства!

— Но ведь не я же дал им возможность сесть в тот самый самолет, на котором они улетели в Рим! — тоже чуть не крикнул я ему.

— Нет, не вы, это точно. Им позволила сделать это ваша глупость. Если бы вы не впали тогда в истерику и остановились сразу же, как только увидели наш «опель», а не продолжали гнать как сумасшедший, они были бы уже в тюрьме. Все четверо! Так или иначе, им удалось увидеть моих людей достаточно близко, чтобы понять собственную ошибку. Информация же от вас нам больше не поступала, поэтому к тому времени, когда нам удалось восстановить с вами контакт, их след уже простыл. Теперь, как говорят, ищи ветра в поле.

— Но ведь их можно арестовать и в Риме. И потребовать выдачи.

— Для требования об экстрадиции нужны достаточно серьезные основания, которых у нас пока, к сожалению, нет.

— Как это — нет? Как это — нет?! Я же рассказал вам, как все происходило. Во всех деталях…

— Ну и что, по-вашему, будут стоить все ваши показания в итальянском суде? — требовательно спросил он, даже не усмехнувшись. — Вы незаконно провезли в нашу страну боевые взрывчатые вещества. Кто может подтвердить достоверность вашей версии последующего ограбления музея султанских сокровищ? К моменту самого первого допроса у них наверняка уже будет копия вашего досье в Интерполе. Ну и что тогда прикажете делать итальянскому суду? Выдавать четырех частных лиц иностранного происхождения только на основании ваших ничем не подтверждаемых показаний? Якобы правдивых показаний! Хотя кто может за это поручиться? Да они нас на смех поднимут. И будут абсолютно правы. Хотя лично нас это, надеюсь, сами понимаете, никоим образом не устраивает.

— Ну а как тогда насчет этих Джулио и Энрико?

— Да никак. Говорят много, но для нас бесполезно. Зафрахтовали шхуну… Решили сходить на ночной лов… Их окликнули какие-то люди в турецкой шлюпке… Сказали, что у них сломался мотор, и попросили подбросить до берега… Что они, согласившись помочь добрым людям, и сделали. Это что, преступление?.. То-то и оно… Не позже чем завтра полиции придется их выпустить. И мы ничего не сможем, да и не захотим поделать. Ваша основная ошибка, Симпсон, заключалась прежде всего в том, что вы не выполняли полученные от нас приказы.

— Да какие, скажите на милость, приказы?

— Те самые, которые я лично давал вам вот в этой самой комнате, Симпсон. Вы должны были регулярно передавать нам все оперативные сообщения, но вы этого не делали. Не знаю почему, но не делали достаточно регулярно. Да, «пустая» сигаретная пачка, которую вы выбросили в том гараже, осталась незамеченной, но ведь у вас были и другие возможности. И не одна… Например, у дворца. Вы могли «случайно» выронить свою лицензию на проведение экскурсий, когда проходили мимо охранника внутрь. Могли придумать что-нибудь еще… Могли, но почему-то не захотели! В силу чего у нас нет иного выбора, кроме как прекратить расследование по данному вопросу. И полностью закрыть дело.

— Включая даже дело о вооруженном нападении на сторожевой пост стратегически важного моста?

Вид у Туфана был совсем как у человека, который, вдруг осознав, что у него расстегнута ширинка, решил, что наилучшим выходом из неудобной ситуации будет просто делать вид, будто ничего не случилось… Поэтому он высокомерно произнес:

— Как было официально разъяснено прессе, это была неудачная попытка определенных политических заговорщиков осуществить террористический акт в форме взрыва товарного поезда.

Ответить мне на это было нечего — во всяком случае, в достаточно вежливой форме, — поэтому я просто пожал плечами и молча уставился на портрет свергнутого Абдула Хамида, висящего над его головой. В дорогой рамке.

Туфан резко встал, как бы давая понять, что беседа закончена, с официальным видом одернул свой френч.

— К счастью для вас, Директор не до конца разочарован исходом этого дела. Во всяком случае, не до самого конца… В распоряжении Бюро оказались национальные сокровища, чуть не ставшие жертвой ограбления, о котором криминальной полиции ничего не было даже известно. Это наглядно доказывает, что мы не зависим от череды событий, а управляем ими, предвидим их и держим под надежным контролем. Определенную пользу в этом процессе, следует отметить, принесли нам и вы. В силу чего Директор лично распорядился поощрить вас соответствующей премией.

— Что ж, вполне заслуженно и логично. Интересно, какой? То есть в каком размере?

— В размере пяти тысяч лир плюс специальное разрешение обменять их на иностранную валюту в виде долларов США или британских фунтов стерлингов. Само собой разумеется, по официальному курсу.

На какой-то момент мне даже показалось, что он просто оговорился. Причем совершенно случайно.

— Лир? Вы, случайно, не ошиблись, господин майор? Наверное, хотели сказать «долларов», так ведь?

— Нет, не ошибся. Я сказал «пять тысяч турецких лир», — недовольно поморщившись, жестко произнес он.

— Но ведь… ведь это всего пятьсот долларов… или… или всего двести фунтов стерлингов!

— Да, вы правы. Приблизительно так. Сюда также входит стоимость вашей дорожной сумки и прочих личных принадлежностей, утерянных в ходе нашей операции. Кроме того, нами уже предприняты должные шаги по снятию с вас обвинений в контрабанде и иных нарушениях закона. Включая направление положительной характеристики вашей деятельности в… Интерпол. — Он значительно поднял указующий перст куда-то вверх. — Полагаю, вы согласитесь с тем, что наше отношение к вам нельзя назвать иначе чем по-настоящему щедрым, так ведь?

Более щедрым мог бы быть разве только удар ногой мне прямо в пах… Я почти открыл рот, чтобы предложить свои услуги по завершению дела в Риме, но вовремя одумался — ничего путного от этих легавых все равно не дождешься! От них одни только неприятности…

— Вы, кажется, хотели что-то сказать? — очевидно заметив мой невольный порыв, спросил Туфан.

— Да, сэр, хотел. Когда и каким именно образом мне предстоит вернуться домой, в Афины?

— Директор уговорил нашего британского генерального консула выдать вам соответствующий дорожный документ на одну поездку отсюда в Афины. Должен заметить, это было совсем не легко, Симпсон. Консул согласился сделать это только в виде личной услуги Директору. Кроме того, на ваше имя уже заказан билет на самолет авиакомпании «Олимпикос», вылетающий в Афины ежедневно в пять сорок. Представитель генконсульства встретится с вами у отеля «Хилтон» ровно в три тридцать и передаст вам авиабилет и указанные дорожные документы. Ну а если вы прямо сейчас скажете мне, в какой именно валюте вы хотели бы получить причитающуюся вам премию, то представитель Бюро вручит вам также и деньги.

— Я предпочел бы в американских долларах.

— Очень хорошо. Тогда, кажется, все. Хотя вид у вас такой, будто вы чем-то недовольны, Симпсон. Это так?

— А чем, собственно, мне быть особенно довольным?

Он пожал плечами:

— Возможно, вы думаете, что в Риме вам было бы куда лучше. Кто знает, кто знает… Скорее всего, вряд ли. Ведь даже если бы эти украденные с вашей помощью сокровища и оказались в Риме, мы бы все равно нашли способ вернуть их, но тогда первым, кого нам пришлось бы арестовать, оказались бы именно вы. Так, может быть, лучше все-таки считать, что вам повезло? Весьма повезло!

— Сэр, а вы не забыли, что некое весьма важное для меня письмо по-прежнему находится у Харпера?

— А с чего бы, скажите, ему пускать его в дело сейчас? Какой смысл?

— Чтобы отомстить мне конечно же! Я ведь подло предал их! И могу пойти еще дальше…

Туфан покачал головой:

— Не будьте настолько наивны, Симпсон. Это вы кое-что забываете, не я. Харпер просто не может быть достаточно уверен в том, сколько и что именно вам удалось о них узнать и сколько и что именно о них вы рассказали нам. В этом, кстати, до конца не могу быть уверен даже я сам. — Его тонкие губы слегка растянулись в скептической улыбке. — Как видите, у вас с ним много общих интересов. С его точки зрения, чем меньше у вас дел с полицией, тем лучше.

— Веселая перспектива, ничего не скажешь.

— Не самая плохая, Симпсон, уж поверьте. Которая, может даже, когда-нибудь приведет вас к мысли о необходимости стать честным человеком. Кто знает, кто знает…

Работай, Симпсон, в поте лица своего, ибо ночь уже близко…

Господи, как же мне хотелось тут же встать и плюнуть этому самодовольному полицейскому чинуше прямо в лицо! Увы, известные всем обстоятельства не позволяли мне этого сделать. А жаль, искренне жаль… Оставалось только довольствоваться в каком-то смысле успокоительной мыслью: что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок… Поэтому максимум, что мне удалось из себя выжать, — это вроде бы пренебрежительно ухмыльнуться. «Вроде бы», потому что никакой реакции от него не последовало. Видно, кожа у всесильного майора Туфана была потолще, чем у самого крупного тропического слона.

На этот раз там, по крайней мере, нашелся дежурный сержант, который проводил меня через черный ход до ворот «заведения». Хотя и смотрел на меня так, будто боялся, что я собираюсь украсть одну из их дурацких картин на стене коридора. И в довершение всего, когда я в конечном итоге оказался на улице, нигде вокруг не было даже намека на такси… И мне пришлось топать на своих двоих чуть ли не целую милю, прежде чем нашлось-таки одно. Что разозлило меня еще больше.

Представитель их чертова Бюро выглядел совсем как самый затрапезный полицейский, хотя и переодетый во вполне приличную, цивильную одежду. Когда я расписывался в получении денег, он не только не спускал с меня глаз, но и ни на секунду не выпускал из своих рук расписку. Очевидно, на случай, если мне вдруг придет в голову вырвать ее и убежать… Да, похоже, ему слишком часто приходилось иметь дело с отпетыми мошенниками. Иначе его поведение объяснить было невозможно.

Представитель же генерального консульства ее британского величества в Стамбуле, раздражительного вида прыщавый чинуша, первым делом заставил меня подписать бумагу, в которой я официально подтверждал, что предоставление мне данных проездных документов никоим образом не означает признания каких-либо претензий с моей стороны на получение британского гражданства. Выполнив его наглое требование и передав эту чертову бумагу, я тут же не преминул посоветовать ему, что именно лучше всего с нею следует сделать.

Хотя уже высоко в воздухе, на пути в Афины, она, тем не менее, натолкнула меня на довольно-таки интересную мысль.

Я как раз вспоминал о моей Ники и даже думал, не заскочить ли мне по дороге домой в магазинчик, чтобы сделать ей маленький сюрприз — купить меховой палантин. Она давно уже хотела с форсом, вызывая у подруг плохо скрываемую зависть, появиться в своем клубе в чем-нибудь подобном, а я за американские доллары мог легко купить его вполне задешево — баксов за тридцать-сорок, не больше. Зато тогда я буду «папочкой» по меньшей мере целый месяц. Это, конечно, если за время моего отсутствия она куда-нибудь уже не съехала. Нет, нет, наверное, лучше все-таки сначала заскочить домой, чтобы лично во всем убедиться, ну а потом видно будет… Мои мысли прервала остановившаяся возле моего кресла стюардесса:

— Ваше гражданство, сэр?

— Британец, — не задумываясь ответил я.

Она протянула мне въездную карточку паспортного контроля для заполнения и шагнула к следующему пассажиру.

Почему я не задумываясь произнес «британец»? Да потому что считаю себя британцем. Потому что я и есть британец!

Я вынул из внутреннего кармана мои проездные документы, внимательно их просмотрел. Да, по ним я тоже считался британцем. Ну и почему же тогда они заставили меня подписать бумагу, что я не могу и не претендую на это? Ведь эти проездные документы можно считать обоснованием моего справедливого требования, разве нет? Ведь по сравнению с ними та хренова бумага теряла всякую юридическую силу, поскольку меня заставили ее подписать под давлением. Ведь человека нельзя лишить его естественного гражданства, просто отказываясь признавать его права на это. Ведь закон правительства ее величества от 1948 года еще никто не отменял. А в нем четко говорится, что полностью и окончательно утратить британское гражданство можно только в случае добровольного отказа от него! И никак иначе. Лично я никогда не делал этого. В частности, ни в какой конкретной форме не выражал такового намерения, когда получал египетский паспорт. Египетское гражданство получил, но и от британского не отказывался! Никогда и ни в какой мыслимой форме! А поскольку египтяне утверждают, что из-за предъявленных мною неверных сведений теряет законную силу моя египетская натурализация, значит, законную силу теряет и все остальное — причем все без исключения!

Ведь британское правительство просто не может одновременно и сделать омлет, и не разбить яиц. Значит, я или египтянин, или британец. То есть либо — либо! Египтяне утверждают, что я не египтянин и никогда им не был. Я со своей стороны тоже утверждаю, что я не египтянин и никогда им не был. А поскольку мой отец был заслуженным британским офицером, значит, я по праву был и продолжаю оставаться самым настоящим британцем! Только так, и никак иначе.

Именно поэтому я все это время был так предельно открыт и откровенен. Меня совсем не обязательно любить, меня можно даже дико презирать, если это так уж необходимо какому-нибудь убогому чинуше-крючкотвору, у которого, кроме отутюженного костюмчика да непонятного гонора, и за душой-то больше ничего нет. Нет, для меня все это исключительно вопрос принципа! Настолько важного, что при необходимости я готов дойти вплоть до Организации Объединенных Наций и открыто отстаивать свои права перед всем миром! Не следует забывать: после Суэца Британию уже один раз публично отхлестали по щекам, что ж, пусть теперь отхлещут еще раз и за меня. Вот так! Может, я, что называется, самая настоящая «овца», может, кому-то не очень нравится запах из моего рта, пусть так, но теперь я больше не из тех, кто просто возмущается, нет, я из тех, кто научился гневаться, причем гневаться по-настоящему!

Итак, британское правительство получило от меня последнее и самое серьезное предупреждение: я категорически отказываюсь оставаться аномалией общества! Надеюсь, им это предельно ясно? От-ка-зы-ва-юсь! И точка…

Примечания

1

Господин комендант (фр.)..

2

Выньте все из карманов! (фр.).

3

Стоять!.. Стоять! (тур., фр.).

4

Все в порядке? (ит.).

5

Месье обслужен (фр.).

6

Слушаюсь, синьор! (ит.).

7

Годен до… (фр.).

Content

Эрик Эмблер
Свет дня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания