Нина Матвеевна Соротокина

Летний детектив

1

Представьте себе огородную грядку после дождя. Морковная ботва плотная, грязная, кучерявая. И в этой ботве шерудит огромный, короткошерстный кот. Наконец Ворсик устал и промок, вылез на белый свет, посмотрел ошалело окрест и прыгнул на пень. Комель от старого, погибшего от неведомой болезни вяза — его собственность. Ворсик замер, как египетское изваяние, обсох на солнышке и начал вылизываться. Без малого час он вылизывал лапы, бока, подхвостье, потом умылся лапкой, не забыв молодцевато пройтись по усам. Еще посидел, вздохнул глубоко и опять в морковь — надо!

За этой сценой из окна с умилением наблюдала чистенькая пенсионерка Марья Ивановна. Жила она в сельской местности и жила безбедно, потому что получала воспоможествование от любимого племянника. Левушка был удачливым бизнесменом. Он, словно кипятильником, оттаивал ледяной поток бытия, и Марья Ивановна спокойно дрейфовала в этом Гольфстриме в неизвестном направлении. Впрочем, если задуматься — понятно куда, к черной дыре, но думать об этом не хотелось, да и рано.

Марья Ивановна была женщиной с большим достоинством и уважением к себе. Хвалиться ей было особенно нечем — обычная трудовая жизнь, но ума старушке было не занимать. Самоуважение к себе она подчеркивала тонкими рассуждениями. Человечество грубо делится на две части: собачников и кошатников. Если человек не держит ни собак, ни кошек, достаточно задать ему прямой вопрос — кого предпочитаешь? На этот вопрос люди обычно отвечают откровенно, не подозревая, что приоткрывают тайное тайных.

Кто такие собачники? Это, как правило, дисциплинированные, не злые, но безынициативные люди. На вид собачник может и крутой, но ему всегда в жизни нужен попутчик, необходимо, чтоб этот попутчик (собака или кто-то еще) все время выказывал ему свою любовь, преданность и постоянно поощрял, подчеркивал, что идешь ты в правильном направлении.

А хозяева кошек совсем другие люди. Волей-неволей, но они похожи на своих животных свободолюбием и независимостью. Хозяева кошек гуляют сами по себе, и как бы они не любили своих питомцев, ни в коем случае не ждут от них навязчивого изъявления своих чувств. Никакого виляния хвостом, никакого восторженного визга, подпрыгивания и желания лизнуть в щеку. Потрешься вечером о ногу, я тебя поглажу, в прочем — у тебя своя жизнь, у меня своя. И радикулит по ночам греть Ворсика тоже никто не заставляет.

Марья Ивановна была одинока. Правильнее сказать, что она была вдовой, но пенсионерка не любила этого слова. Брак ее был столь короток и призрачен, что вспоминать о нем не хотелось. И детей Господь не послал. Поначалу жалела, а как стала старше да мудрее, так и порадовалась своей бобыльей судьбе. Посмотри внимательно вокруг и ужаснешься — сколько женщин мучаются с мужьями, бабниками и пьяницами. Взять хотя бы контору, в которой Марья Ивановна мирно проработала тридцать лет. Зав отделом Натан Григорьевич ушел от третьей жены к четвертой, главный инженер Ольга Петровна на репетитора для дочери садовый участок продала — и все зря, Наталье Эдуардовне из сантехнического внуков подсунули непутевые дети, Ираида Семеновна к знахаркам ходит, чтобы мужа от пьянства отлучить… Перечислять человеческие беды — пальцев на руках и на ногах не хватит. Ну их всех!

Марья Ивановна была кошатницей, и этим все сказано. Это сейчас у нее один Ворсик, а в былые дни и по четыре кошечки зараз держала. При ее чистоплотности это было иной раз и накладно. Но так уж получилось. В молодости одна мысль, что еще слепых котят можно утопить, приводила ее в ужас. А потом успокоилась. И специальная женщина сыскалась, которая стала за малые деньги регулировать поголовье в ее полосатом семействе. Жизнь кошачья короткая — иной сбежит, другой с крыши сиганет, а то и машина его, сердешного, переедет. Марья Ивановна не понимала людей, которые потеряв любимого кота, закатывали глаза к небу и говорили: «Ах, теперь я никогда не заведу себе ни кошки, ни собаки. Еще одной смерти я не перенесу!» Глупости это! Жизни без смерти не бывает. Марья Ивановна придерживалась твердого правила: погиб любимый кот или кошка, неделю скорби, а там езжай на птичий рынок и покупай нового. Когда любимый Мурзик умер от старости, Марья Ивановна как раз собиралась это сделать, но судьба сама ей подсунула нового кота.

Ворсика она нашла на улице. В жуткую осеннюю стужу котенок сидел на канализационном люке. Он уже не мяукал, потому что охрип и голос сорвал, он уже совершенно отчаялся и ни во что не верил. Марья Ивановна сделала из «Семи дней» кулек, посадила туда несчастного и понесла домой. Вошли в подъезд. От сквозняка что-то зашелестело в темном углу, видимо брошенный пакет пришел в движение. В котенке проснулся охотничий азарт, а, может, чувство благодарности подтолкнуло его к подвигу. Во всяком случае он выпрыгнул из кулька и пошел ловить, но после трех шагов упал бездыханным — силы его оставили.

В тепле квартиры он, бедный, два дня спал, потом очухался, полакал молочка. Вид у него был очень дохленький. Марья Ивановна отнесла котенка к ветеринару. При осмотре выяснилось, что у него грыжа, блохи и кажется стригущий лишай. Ветеринар уложил котенка на операционный стол, рядом поставил нашатырь.

— Держите его за ножки, — сказал он Марье Ивановне. — Приступим.

— А зачем котенку нашатырь?

— Это не котенку. Это вам.

— Глупости! — возмутилась Марья Ивановна. — Я-то выдержу. А грыжу вправлять больно? Он совсем дохлый. И голый. Ворса совсем нет.

— Подкормите, и ворс появится.

Так определилось имя котенка — Ворсик. После операции он принялся расти. По мере возмужания у кота менялся характер. Когда от былой дохлости не осталось и следа, Ворсик превратился в задиру, хулигана и отчаянного смельчака. Он не боялся даже доберманов. Соседи увещевали:

— Следите за вашим котом! Он вчера моему Гамлету чуть глаза не выцарапал!

Кончилось дело тем, что собаки обходили места прогулок Ворсика стороной. Но по-настоящему его характер развернулся в деревне. Правда, дворовые собаки не такие трусы, как породистые. Блохастый Уголек так ему поддал, что Ворсик полдня провалялся на диване. Но куры, утки, даже гуси-великаны при виде Ворсика спешили отойти на приличное расстояние. Местные коты тоже предпочитали не связываться. Федорову кошку, уродливую коротколапую Фросю, он так загонял, что она предпочитала днем отсиживаться в укромных местах на собственном дворе или в кроне старых деревьев. И главное — Ворсик все понимал! Скажешь ему:

— Ну что ты так безобразничаешь? Лева приедет, ему на тебя жаловаться будут. Стыдно ведь!

Кот на такие слова вздохнет, отвернется и станет смотреть на облака. Философ…

Я так подробно описываю незамысловатую и чистую жизнь Марьи Ивановны, чтобы пояснить, как сложно ей было пережить и осмыслить целую череду страшных и загадочных событий, свалившихся на ее голову. Она стала не только свидетельницей этих событий, но и непосредственной их участницей. С Марьи Ивановны все и началось.

Пятница, вторая половина дня. Настырный Федор уже три раза наведывался с вопросом — топить ли печи в банном доме или погодить? И все три раза Марья Ивановна неизменно отвечала:

— Как только Левушка или кто-нибудь из гостей приедет, тут же и топи.

— Так ведь не успеет истинный жар к сроку!

— А если они сегодня вообще не приедут?

— Лев Леонидович твердо сказали — будем. И чтоб все было в аккурате.

И так этот Федор надоел, что в шесть вечера Марья Ивановна не выдержала:

— Топи! Если не приедет Левушка, то устроим всему поселку банный день!

Федор и затопил. Левушкин джип подъехал к банному дому, когда было уже совсем темно. С любимым племянником прибыла, как всегда, его секретарша Инна, особа вздорная и прилипчивая, как банный лист, и какой-то незнакомый мужчина. В темноте Марья Ивановна его плохо рассмотрела. Запомнила только, что он был странно одет. Понятное дело — лето, жарко, но ты подбери себе такую одежду, чтобы она на исподнее не была похожа. Нельзя же перед людьми появляться в белых кальсонах! Хотя черт их сейчас разберет, если у дам белый бюстгальтер с панталонами называется вечерним костюмом. Право слово, замухрышку эту Инку именно в таком наряде и видела.

— Левушка, что ж ты так поздно? — запричитала Марья Ивановна, целуя племянника.

— Работа, теть Маш.

— Я уже спать нацелилась.

— А ты ложись. Еще Костик приедет с женой, а больше никого не будет.

— Какой Костик?

— Ты что — Константина Лифшица не помнишь? У него жена — Лидия. Ты с ней еще про Пикассо спорила.

Мария Ивановна помнила Левушкиного сотрудника — рыжего и ражего Константина по прозвищу Фальстаф. А Лидия запала ей в память вовсе не из-за Пикассо, а из-за текилы, до которой томная дама была большой охотницей.

— Кому где стелить?

— Если надо будет, мы сами на втором этаже постелим. Но думаю, мы тебя не потревожим. Останемся все в бане ночевать. Места хватит.

— Так мне запирать дверь?

— Как хочешь. По-моему гроза начинается, — добавил Левушка, оглядывая небо.

На этом и расстались. Марья Ивановна со спокойной совестью улеглась в кровать. Это одно название — «баня», а на самом деле — моющий комбинат, каприз миллионера с сауной, парилкой, небольшим бассейном и двумя спальнями. Соседствующий с баней дом, в котором летом жила тетка то ли сторожихой, то ли домоправительницей, был куда скромнее.

Марья Ивановна уже не слышала, когда приехала Костикова машина. Пенсионерка спала и видела сны. Рядом, уютно выпростав морду из-под одеяла, почивал Ворсик. Марья Ивановна легла на первом этаже в спальне, которая формально принадлежала племяннику, но он почти никогда в ней ночевал. Вообще Левушка редко наведывался в свое загородное жилье, всего третий раз за лето прикатил. И в отпуск сюда не приедет. Понесет его нечистая в какие-то Канары.

Широкая итальянская кровать была очень удобной. Отличная придумка человечества — противорадикулитный матрас, так тебя всю объемлет, словно на воде спишь. Спальня была нарядно обставлена, и шторы, и вазы, и трехстворчатое трюмо все покупалось в дорогих магазинах. Импорт, одно слово, вот только была электропроводка своя, отечественная, а потому барахлила. Выключатель в спальне жил своей собственной жизнью. Щелкнешь кнопкой, а свет не зажжется. Потом подумает и спустя час вдруг и сработает, люстра вспыхнет, как иллюминация. Потом также по своему разумению без всякого чужого вмешательства свет погаснет. Давно починить пора, да все как-то не собрались.

Первый раз Марью Ивановну разбудила гроза. Молнии за окном так и полыхали, дождь лил ливмя. Она закрыла окно, задвинула шторы. Проделывая эти нехитрые действа, она с раздражением думала, что второй раз вряд ли так легко заснет. Помнится, она решила принять снотворное, которое лежало в ящике в трюмо. Вот тогда она машинально и щелкнула выключателем. Свет, естественно, не загорелся, Марья Ивановна выругалась в сердцах и без всякого снотворного легла в постель.

И как отрубило. Она и не слышала, как отгремел последний гром, гроза ушла за Калугу. А под монотонный сон дождя спится, как в детстве.

2

Второй раз в эту проклятую ночь она проснулась от яркого света. Все пять итальянских плафонов вспыхнули разом, саморегулирующий выключатель опять сработал в удобное для него время. Но не о выключателе подумала Марья Ивановна, открыв глаза. К своему ужасу она увидела склоненную над ней фигуру в плаще… а может не в плаще, а в балахоне или в блестящем черном дождевике рукава раструбом. На голове — шляпа — черная, широкополая. Видение продолжалось миг, ну разве что чуть-чуть побольше — раз, два, три… и свет опять погас. Дождевик и шляпу Марья Ивановна заметила боковым зрением, а четко она успела рассмотреть только руку с зажатым в ней пистолетом. Рука выпросталась из дождевика, запястье было крепким, пистолет — блестящим, лакированным, как рояль.

И все… свет погас. Нет, не все. Свет не погас, она просто закрыла глаза. Марья Ивановна закрыла глаза и почувствовала, как Ворсик выпрыгнул из-под одеяла. После этого раздался истошный крик, потом стук каблуков — незадачливый убийца стремительно мчался к выходу. Наконец стукнула входная дверь, и все стихло. Когда она открыла глаза, в комнате было темно.

Матерь Божья, что это было? Первое, что сделала Марья Ивановна, вскочив с кровати, кинулась в прихожую и заперла входную дверь. Но что толку ее запирать? У негодяя был ключ! Или не был? Бедная женщина никак не могла вспомнить, закрыла она дверь перед сном или оставила незапертой в ожидании Левушкиных гостей.

После этих стремительных телодвижений надо было сразу принять валидол. Но на это у нее не хватило сил. Марья Ивановна опустилась на лавку в прихожей, отдышалась и сразу стала воспроизводить в памяти происшедшее. Это было также сложно, как вспомнить последовательность сна. И столько же, сколько в сновидении, было смысла в этой истории. Естественно, убийца покушался на Левушку. Не на нее же! И ведь точно знал, мерзавец, где находится спальня хозяина. Вывод напрашивался сам собой — это был кто-то из своих. Из дачников или аборигенов.

Ну, вспоминай же, трусиха, что успела увидеть за эти три секунды? Лучше всего ей запомнилась рука с пистолетом, его рука в перчатке. Или без перчаток? Но почему именно — его рука? Может быть, это была женщина? Во всяком случае, шаги убийцы были легкими, поспешными… Мужики обычно так топают. И очень много волос на голове. Но пытайте ее, Марья Ивановна не могла вспомнить, были ли это выпростанные из-под шляпы лохмы или попросту борода. Если борода, то наверняка накладная. Когда убийца идет на дело, то лучшего маскарада, чем искусственная борода, не придумаешь. Но не исключено, что это никакая ни борода, а просто шарф. Правда, убийца мог надеть маску, но, говорят, маска мешает зрению. А он целился прямо в лоб. Если лоб на расстоянии полметра, здесь и в маске не промахнешься.

Теперь… шляпа. Она могла быть как мужской, так и женской. С широких полей ее капала вода. Почему она рассмотрела дождевые капли, но не запомнила лица, не удосужилась заглянуть убийце в глаза? Испугалась… да. Очень! Возникло подсознательное чувство, что если она взглянет ему в глаза, то он (или она) тут же выстрелит. Люди по-разному ведут себя при эмоциональном возбуждении. Это либо агрессия и крик, либо полное замирание, желание притвориться мертвым. Марья Ивановна пошла по второму пути, она как бы притворилась мертвой, потому и закрыла глаза.

Убийца испугался включенного света еще больше, чем Марья Ивановна. Разумеется, он решил, что кто-то вошел в комнату. Он же не мог предположить фокуса с выключателем. В ужасе он бросился бежать. Но почему он так истошно заорал?

У Марьи Ивановны мелькнула догадка. Она поспешила в спальную, зажгла настольную лампу. Так и есть. На кипенно-белом пододеяльнике виднелись бурые капли. Кровь! Верный Ворсик почувствовал опасность и в минуту эмоционального возбуждения пошел по первому пути. Он выбрал агрессию и бросился на защиту хозяйки. Мария Ивановна знала, как ведет себя ее кот, если в нем пробуждается боевой дух. Анне Васильевне — левый последний дом — он вцепился в ногу, и даже носок не помешал прочертить на икре две страшные кровавые борозды. А только и дел было, что Анна Васильевна замахнулась на Ворсика шваброй. Кот пугал ее кроликов, потому она и погнала его из сада. Ворсик не сразу стал отстаивать свои права на «гуляю, где хочу». Он выждал неделю, а потом и вцепился в беспечно вышагивающую ногу.

Скандал был страшный! Мария Ивановна потом наказала Левушке купить коробку хороших конфет. Анну Васильевну необходимо было задобрить, потому что именно у нее покупались молоко и сливки для этого полосатого поганца.

Мария Ивановна выглянула в окно. В бане шла своя жизнь, но свет в боковой спальне не горел. Видно, кто-то уже получил свою порцию пара и выпивки и теперь отправился на боковую. Часы показывали начало третьего.

Понимая, что не заснет, Мария Ивановна все равно легла в постель. Теперь ее мучила другая мысль. А ну как убийца-неудачник пробрался в баню и сделал свое черное дело. Правда, она не слышала выстрела, но его и невозможно было услышать в эту грозу. Утешать себя можно было только тем, что убийца не посмеет стрелять из пистолета на глазах Левушкиных друзей. И потом — кто же убивает в бане? Нет. Это совершенно невозможно!

Когда начало светать, Мария Ивановна готова было вскочить и мчаться в баню, чтобы проверить — не пострадал ли любимый племянник. Но на этот раз ее остановил уже страх, а чувство неловкости. Люди молодые, парятся они всегда с большим количеством спиртного. Их теперь не добудишься. Но есть в компании и разумный человек. Инка, конечно, дрянь, но она никогда не оставит дверь нараспашку.

3

Предлагаемые читателю события развертывались жарким летом в небольшом поселении, раскинувшемся на высоком берегу чистой и полноводной реки. Я употребляю термин поселение, поскольку затрудняюсь назвать этот населенный пункт дачным поселком, равно как и деревней. Это именно поселение — симбиоз, естественное слияние города с деревней.

На высоком берегу реки Угры произошло то, о чем мечтали большевики. А произошло это потому, что деревня к описываемому времени совершенно умерла. Остались только развалины когда-то гордого собора, обширное кладбище, которое неуклонно пополнялось новыми могилами, покойников сюда везли со всей округи, и пять домов бывших колхозников. Вот к этим кривым, косым, щелявым домам и приткнулись горожане-москвичи.

Место это, называемое Верхним Станом, отличалось удивительной живописностью. Берег, который спускался к реке пологими уступами, зарос пахучими травами и удивительной крупности ромашками. Подножье угора с одной стороны окаймлялось ручьем. Вдоль ручья раскинулись совершеннейшие джунгли, а выше, там где обнажились рыжие валуны известняка, в каменистую почву вцепились корнями вековые сосны. В бору и по сию пору не вытоптаны разноцветные мхи, а маслят по хорошей погоде столько, что ногу негде поставить. По левую сторону угора тянуться вдоль реки дубовые и березовые рощи, перелески образуют круглые поляны, на вырубках тьма земляники. Рай, одним словом.

Обычно деревенские называют горожан, купивших у них жилье, дачниками, хоть те зачастую живут в крестьянских избах, держат кур и сажают огороды. В Стане горожан называли «художниками» — по профессиональной принадлежности двух домов.

Лет пятнадцать назад, сплавляясь по Угре на байдарке, Флор Журавский, сейчас известный в Москве художник, а тогда недавний выпускник «Суриковки», заприметил старый собор и окрестную красоту. Флор и вбил здесь первый кол будущего поселка. Но опять же — какой поселок? Всего пять домов дачного типа, из которого пятый и вовсе был баней.

Однако вернемся в ту сумасшедшую ночь, с которой мы начали наше повествование. Гроза не утратила силы, но отошла от Верхнего Стана, однако совершенно нельзя было понять — в какую сторону. Молнии вспыхивали и справа, и слева, и лишь южная часть неба (та, где по вечерам зависал над кладбищенской сиренью кровавый Марс) была глуха и темна. А север так и бесновался! Иной раз и яркого очерка молний не угадывалось, небо словно вспыхивало апельсиновым заревом и сразу возникал злобный, басовитый грохот грома. Зарницы высвечивали пойму реки, густые заросли Черного ручья, сосновый бор на том берегу и развалины церкви, конечно. Церковь парила здесь над всей округой.

Двое мужчин стояли на останках паперти, а потом, не сговариваясь, вошли под своды разрушенного храма. Можно описать их со стороны, но только описать, потому речь их, злобная и выразительная, заглушалась раскатами грома. Они были примерно одного роста, но один был худым, масластым, и все сутулился, словно пытался принять боксерскую стойку, а второй — широкоплечий крепыш, по-бычьи наклонял голову. Круглая голова его была столь основательна, что вовсе не нуждалась в шее и держалась на могучем тулове исключительно под собственной тяжестью. Оба размахивали руками, били себя в грудь, что-то доказывая, словом, ругань шла на грани отчаяния. Мужчины уже вымокли до нитки, что однако никак не остужало их страстности.

Крича, круглоголовый наступал, а сутулый пятился в глубь церкви. Отдаленный гром заворчал и смолк, и тут же затеяли перекличку собаки. Оба скандалиста смолкли на минуту, озираясь и прислушиваясь, а потом с новым жаром возобновили спор. Речь сутулого выдавала в нем культурного человека, круглоголовый разнообразил свою речь ядреным матерком. Хотя не исключено, что что диплом о высшем образовании у него тоже имелся. Как говорится, высшее без среднего, кто их теперь разберет?

— А я тебе говорю, что согласен, — твердил круглоголовый. — Нет у тебя всех денег, отдай те, которые есть.

— Да никаких у меня нет! Ты понимаешь человеческую речь? — отмахивался сутулый. — Я тебе внятно говорю, что все сделаю сам.

— Уговор был? Был!

— Не нашел я этих денег. Я тебе предлагал меньшую сумму, ты отказался.

— А теперь согласен. Только поторгуемся.

— Нет!

— Кусок!

— Пошел к черту! — возопил сутулый.

— Но, но!.. В храме не сквернословить.

— Ты себя послушай!

— Я ЕГО не поминаю. Давай так, девять сотен и по рукам.

— Нет у меня таких денег. Пустой я!

— Не ври. Я сам у тебя видел пачку зеленых.

— Истратил. Я покупку сделал. Важную.

— Что же это за покупка такая?

— Не твоего ума дело!

Пятясь назад, сутулый то и дело спотыкался. Когда-то мощеный церковный пол пришел в полную негодность. Да и вся начинка храма рождала в голове опасные мысли. Идеальное место для убийства! Оконные проемы напоминали пробитые снарядами дыры, кое-где сохранились косо висевшие решетки, и трудно было представить, какой мощностью обладал человек, выламывающий их и завязывающий прутья в узлы. В пределах сохранились фрагменты фресок, свет молний выхватывал из темноты лики святых. Роспись была поздней, для искусствоведов она не представляла ценности, и некому было защитить во времена оны несчастный храм. Удивительно, что сохранилась лестница, ведущая на хоры. Она была металлической. Деревянную лестницу окрестные пейзане давно бы растащили на дрова, а с металлической возни не оберешься. Несколько ступенек, правда, удалось вырвать из своих гнезд, зачем-то они понадобились в хозяйстве.

Ругаясь, мужчины успели протопать через весь храм, не миновали и алтарь, из которого сутулый, сделав зигзаг, благополучно вышел. Разговор зашел в тупик, и единственным желанием последнего было в этот момент допятиться до двери и дать стрекоча. Но в запальчивости он потерял бдительность и ступил на нижнюю металлическую ступеньку лестницы. Может быть, им двигало желание возвыситься над круглоголовым, кто знает. Во всяком случае, этот шаг был ошибочным, сутулый попался, как в капкан. Теперь у него был только один путь — карабкаться вверх, пытаясь поймать рукой несуществующие перила. Не нащупав ногой очередную ступеньку, сутулый сел и взвыл плаксиво:

— Что ты ко мне привязался? Мы же обо всем договорились. Не сошлись в цене, а потому разбегаемся. Так поступают деловые люди.

— Скажите, какой бизнесмен! Ты из себя Гагарина не строй. Я уже на месте! Полнял? И при оружии! Не отдашь деньги, так я тебя самого здесь прибью, бесплатно, — круглоголовый схватил сутулого за грудки.

— Пусти, идиот. Пока ты еще никакого дела не сделал. А за обещание деньги не платят.

Сутулый неведомо как вырвался из крепких лап и довольно ловко побежал наверх. Круглоголовый загромыхал за ним.

— Дело сделать, что плюнуть, ты поклянись, что деньги сразу отдашь…

Их фигуры растворились в совершенной темноте второго этажа. Голосов тоже не было слышно, только скрипела, раскачиваемая ветром, висевшая на одном гвозде ржавая ставня.

4

Мария Ивановна так и просидела на кровати, не заснув до утра. На коленях ее прикорнул беззаботный Ворсик. Он спал, а пенсионерка внимательно следила, как светлеет окно и прикидывала, в какой час будет не стыдно и уместно разбудить Левушку, чтоб сообщить ему о ночном происшествии. Девять — рано, двенадцать — поздно, десять — самое то.

Однако до десяти часов утра Мария Ивановна столкнулась еще с одной неожиданностью. Оказывается, ночь в доме она провела не одна. В спальне на втором этаже поперек кровати лежала Лидия — жена Константина. Длинные, еще влажные волосы ее свисали до пола. Она была завернута в банную, перепачканную зелеными, травяными разводами простыню (понятное дело, вчера газон стригли). Из этого кулька торчали напедикюренные ноги с розовыми пятками.

Потом Мария Ивановна рассказывала Левушке: «Конечно, я закричала. Я ведь думала — труп. Вначале ее застрелил, потом ко мне пожаловал! Я хотела немедленно бежать к людям!» Но любопытство пересилило. Марья Ивановна обошла кровать, склонилась над несчастной. Стоило пенсионерке почувствовать густой сивушный дух и дотронуться до сдобного теплого плеча, как страхи ее пропали. Жива, голубушка! К бледной щеке Лидии прилипли травинки и лепестки каких-то сорняковых цветков. Зная голубушкин характер, Марья Ивановна вполне могла предположить, что Лидия пришла в дом не своим ходом. Очевидно, ее принес муж и сложил в спальне, как трофей. Угореть она не могла, в Левушкиной бане не угорали, а просто перепилась, стала буянить и портить людям настроение. Правда похоже, что Константин не на руках ее нес, а волочил по мокрой траве.

Все это целиком меняло картину событий. Кто бы не доставил в дом ночью Лидию, дверь он открыл Левушкиным ключом, а потом забыл запереть — это раз. Два — тоже обнадеживало. Не исключено, что мерзавец с пистолетом, явившись в дом, охотился вовсе не за Левушкой, а за этой голой мочалкой?

Население банного дома очухалось только к часу дня, и когда на открытой веранде все уселись пить кофе, Марья Ивановна отозвала племянника в сторону. Оказалось, что ее догадки на счет Лидии верны, она еще в машине прикладывалась к бутылке, а в парилке ее совсем развезло. Лидию волокли в дом сам Константин-Фальстаф и гость по фамилии Пальцев, тот самый — в исподнем.

Выяснив с Лидией, Марья Ивановна приступила к главной части своего рассказа. Днем история с незнакомцем и пистолетом выглядела совсем не страшной, можно даже сказать — комичной, поэтому Марья Ивановна ждала, что племянник рассмеется и скажет: вот, попугал кто-то пенсионерку шутки ради, а Левушка неожиданно стал серьезен. Он выспросил у тетки все подробности. Особенно его интересовало, как выглядел ночной гость. А шут его знает, как выглядел? Пенсионерка повторила те невнятицы, которые успела запомнить: черный плащ, мокрая шляпа, волосы…

— Идиот! — бросил в сердцах Левушка и ушел к гостям, поправляя на руке сбившийся бинт.

Марья Ивановна так и не поняла, себя он обругал или незнакомца с пистолетом. Она проводила племянника сочувствующим взглядом. Бедный мальчик, руку где-то поранил. Он и в детстве был такой — неспортивный, неповоротливый, только синяки да ссадины ловил на лету. Но голова при этом всегда была золотая. Сейчас говорят, чтоб разбогатеть, надо быть бандитом. Неправда ваша! Левушка разбогател именно за счет своих мозгов. Если человек талантлив, то он и в химии понимает, а именно по неорганической химии мальчик защитил диссертацию (выговорить название темы Марья Ивановна была не в состоянии), а потом и финансистом стал блестящим. И как это горько, что ее добрый, удачливый Левушка боится ночного негодяя. А то, что он его испугался, Марья Ивановна поняла со всей очевидностью.

Здесь, как озарение, пришла в голову свежая мысль. Если в ее дом наведался кто-то из своих, то его легко можно будет сыскать, потому что Ворсик оставил на нем свою метку. След от когтей долго заживает. Надо пройти по домам. Пожалуй, женщин из числа подозреваемых можно вычеркнуть. Деревенских она до времени тоже решила не учитывать. Сейчас суп заправит зеленью и пойдет. Ее визит никого не удивит — в одном доме соли попросит, в другом — секатор (свой куда-то подевала), в третьем спросит, как защитить от фитофторы помидоры, а сама тем временем пересмотрит все руки.

Идея понравилась Марье Ивановне не только тем, что она помогает племяннику, но и романтическим флером, в которую были облачены ее визиты. «Майскую ночь» читали? Да, да, Гоголя Николая Васильевича. Там панская дочь ударила саблей по лапе ведьму, оборотившуюся кошкой. А потом днем по перевязанной руке она ее и угадала. Только неприятно, что ведьма оборотилась кошкой. Зачем Гоголь в своей байке очернил благородное животное?

Последняя мысль не долго занимала Марью Ивановну. Уже азарт жег ей пятки. С кого начнем? С Флора, конечно. Флор меньше всего подходил на роль потенциального убийцы, но в его доме всегда было много гостей. С июня у него во времянке жили два молодых человека, художники. Это, конечно, уважаемая профессия, но и художник может быть убийцей и вором.

К разочарованию Марьи Ивановны дом Флора был пуст. Он был уже в полях, где творил свое концептуальное, доброе искусство. И помощники были при нем. Но не губить же в самом зародыше хорошую идею. Пенсионерка решила наведаться во второй дом к скульптору Сидорову-Сикорскому, правой руке Флора. Если самого Сидорова дома нет, то Раиса наверняка на месте. По такой жаре она в лес за малиной не пойдет, а земляника уже отошла.

Сидоров-Сикорский, старый, одышливый больной человек, тоже собирался в поля ваять какую-то неведомую конструкцию из дерева, лыка и сухих трав. Он растерянно кивнул гостье и потянулся к шляпе. Сидоров-Сикорский был вне подозрений, но Марья Ивановна успела взглянуть на его руки. Это были руки рабочего человека, ноготь большого пальца чернел от недавнего удара, гибкие пальцы уже тронул артрит, но кожа на запястье не имела никаких царапин.

Зато скисшая от жары и безделья Раиса отнеслась к появлению Марии Ивановны с полным восторгом и тут же принялась сооружать кофе из свежемолотых зерен. Раиса была твердо убеждена, что растворимый кофе пьют одни плебеи. Пока эта немолодая женщина тарахтит мельницей, расскажем вкратце историю этой семьи. Право, она того заслуживает.

На долю Раисы выпали серьезные испытания. О себе она не любила говорить, но муж был несчастлив, несправедливо обижен, унижен, потому и пил… сильно пил. И нигде ни малейшего просвета. Ну и еще пытка бесквартирьем и безденежьем. Судя по виду этой немолодой женщины, горе совершенно сломило ее дух, но это было неправдой. Раиса Станиславовна уже родилась с исплаканным лицом и брезгливой улыбкой, все удары судьбы принимались не столько с кротостью, сколько с твердым желанием укрепить дух, что обычно ей удавалось. И то сказать, для русской женщины Раисин венец мученичества так же привычен, как солдату каска.

Беда была в том, что Гоша (он же Геннадий Степанович) всегда ваял не то, чего ждало от него социалистическое общество. Кормился он преподавательской работой, но и в училище висел на волоске, потому что продолжал творить и предлагал выставочному комитету, ну… черте что, поверьте на слово. Потом подвернулся не просто выгодный заказ, а великолепный заказ — поясный портрет в бронзе, не большой, чтоб на стол поставить. Сидорову-Сикорскому позарез нужны были деньги, и он наступил на горло собственной песне.

Предварительно Геннадий Иванович сделал пять вариантов в гипсе. Человек он был талантливый, халтурить не умел, натура в этих гипсах выглядела как живая. И все пять портретов худсовет забраковал. Геннадий Иванович вышел на улицу с авоськой в руках, в ней лежали злополучные гипсы. Настроение было отвратительным. Недрогнувшей рукой он высыпал все пять гипсов в урну, пошел в ресторан и на последние деньги чудовищно напился.

Вы, наверное, поняли, что натурой для поясного портрета служил В.И. Ленин. Поднялся чудовищный вой: вождя пролетариата — в урну! Сидоров-Сикорский после этого случая уже не просыхал. Из пьянства его Раиса вытащила. Мало того, она все пороги обила и добилась таки своего — через пять лет Геннадия Ивановича восстановили на преподавательской работе. При этом запретили преподавать скульптуру, поскольку он испоганил саму идею воплощения лица Великого, но доверили вести рисунок. Тогда-то и свела Сидорова-Сикорского судьба с Флором. Последний стал любимым и благодарным учеником.

А на старости лет судьба вдруг и улыбнулась, защитила от нищеты. Деньги на дом в Верхнем Стане дала дочь. Раиса очень гордилась дочерью и любила рассказывать про ее успехи в бизнесе. В Верхнем Стане дочери их никто не видел, некоторые полагали, что это вообще миф.

— Вам со сливками?

— С молоком, если можно. Уже надо поберечь печень. И без сахара.

— Хотите мед?

— Мед — это другое дело. Сахар — это яд.

— А мед — жизнь. Между прочими Клим Климыч про вас спрашивал. Вы ему мед заказывали?

— А что обо мне спрашивать? Мы так с ним и договаривались, как накачает мед — принесет.

— Он не любит к вам ходить, когда у вас гости. А с помидорами, Марья Ивановна, я вам ничем не могу помочь. Я ничего не понимаю в фитофторе, и книг по садоводству у меня нет. У меня вообще ничего не растет. И тем более помидоры. Для этого вам, пожалуй, лучше пойти к Светочке…

Речь шла о третьем доме, в котором обитала семья бизнесмена и строителя Харитонова, которые все называли архитектором. Это он в свое время строил Левушке дом, а как почувствовал, что последний богатеет на глазах, уговорил еще построить чудо-баню. Харитонов выписал из Москвы самых дорогих строителей: печников, кровельщиков, сантехников.

Марья Ивановна воздевала руки, Левушку грабили на глазах, а племянник только посмеивался. Но когда кончилось строительство, он разругался с Харитоновым в пух и прах. Из-за сметы и поругались. Потом как-то обошлось. О былой дружбе не было и речи, но браниться и угрожать друг другу перестали. Светлана Харитонова, худенькая дамочка в джинсах, продолжала как ни в чем ни бывало ходить к Леве в дом и Марью Ивановну зазывала к себе в гости. Умная женщина всеми силами пыталась восстановить отношения мужа с богатым клиентом. У Харитоновым было двое мальчиков-близнецов. Редкий случай — они совершенно не были похожи. Один в отца — носатый и белобрысый, другой в мать — чернявый и хорошенький. Похожи они были только нравом — оба пронырливые и горластые.

— Но сегодня к Светочке лучше не ходить.

— Почему?

— Они уже с утра ссорились. И вечером тоже крик стоял, как на базаре. Харитонова шершень в голову укусил. Я его видела…

— Шершня?

— Нет, Харитонова. У него нет глаз. Совершенно заплыли — такой отек. И он во всем винит Светочку — зачем она его заставила собирать смородину. Вы слышали, какая была ночью гроза?

— Да уж… А вы чужих сегодня никого не видели?.

— Что значит — чужих? — удивилась Раиса.

— Ну… незнакомых, которые раньше сюда не приезжали.

— Марья Ивановна, что-то я вас не понимаю. Да здесь каждую субботу появляются новые гости, которые раньше сюда не приезжали. Случилось что-нибудь?

— Нет, нет… Так у вас нет секатора?

— Какого секатора?

— Раиса Станиславовна, я все перепутала. Простите меня. У вас я должна была спросить про фитофтору…

Вид у Раисы был озабоченный, милейшая соседка явно заговаривалась. Марья Ивановна не стала ее разубеждать. Визит не был совсем бесполезным. Во всяком случае двух мужчин она с полным основанием может вычеркнуть из своего списка. Безглазый после укуса шершня архитектор не пойдет убивать или грабить дом.

5

Направляясь к пасечнику Клим Климычу Марья Ивановна так и не решила: сразу выбросить его из списка подозреваемых или немного поиграть в детектива. Клим Климыч жил как раз на стыке города и деревни в купленной в незапамятные времена избе. Шестьдесят семь лет, бывший пожарник, работяга и труженик, но… Пасечника стоило проверить хотя бы потому, что он был неприятным человеком с двойным дном. Природа создала Клим Климыча вредным и завистливым, а потом в насмешку, а может быть в назидание окружающим, вдохнула в его глаза-щелочки показное добродушие и также пририсовала клейкую, несмываемую улыбку.

На словах льет елей, а на деле всех раздражает. Уж на что художники покладистый народ, но и их достал, заставляя прибывать в точке постоянного кипения. Клим Климыч был начисто лишен чувства красоты. В самых ответственных местах — там где виды, панорамы и стартовые площадки для полета воображения, он возводил отвратительного вида сараи из старой фанеры, гнилых досок, спинок кроватей и ржавых щитов. В сараях Клим Климыч держал инвентарь и старые, требующие починки ульи. Пчелы его были кусачие, но мед давали очень вкусный.

— А… пришла. Будешь своих волкодавов моим медом кормить?

— Клим, да что вы такое говорите? Почему — волкодавов?

— Я правду говорю. Не волкодавы, так тунеядцы.

— Но уж моих домочадцев вы бездельниками никак не можете назвать. Они работают по двадцать часов в день. А здесь они отдыхают. Имеют право. Я вот что хочу спросить. Вы человек наблюдательный, — Марья Ивановна беззастенчиво льстила пасечнику. — Вы не заметили в деревне вчера подозрительных людей? Ну, в смысле чужих…

Пасечник внимательно посмотрел на гостью.

— А тебе зачем? У Линды с утра дым из трубы идет. Говорят, кто-то к ней в пятницу приехал.

Старуха Линда жила у кладбища, и деревня по старой памяти называла ее сторожихой. Когда-то в церкви хранили зерно, Линда числилась тогда ночным сторожем. Сейчас она была стара, слепа, по виду совершеннейшая колдунья. И вообще Линда была Плохая Старуха. Сын ее был не только пьяница и вор, но и сидел за тяжкое. Сама сторожиха варила недоброкачественный самогон, подворовывала цыплят, однажды даже у Анны Васильевны овцу увела, а всем сказала, что видела у колодца волка, де, он овцу и зарезал. Еще говорили, что у Линды плохой глаз, она умела портить коров и отнимала у людей спорость. Последние качества иные считали сомнительными, приборами спорость, то есть ловкость в делах, не измеришь и вообще на этот счет доказательств нет никаких. Но ведь люди зря говорить не будут. На всякий случай народ остерегался злить Линду. Мало ли что…

— А не вернулся ли часом ее беспутный сын? — воскликнула Марья Ивановна.

— Не… тому долго сидеть. Но что Линда большую стряпню затеяла, это точно. Подожди, я тебе для меда удобную сумку дам. Крышка и трехлитровка за тобой. А то моду взяли — банки не возвращать!

Автор понимает, что все эти подробности замедляют сюжет. Если в романе появился пистолет, значит, будет убийство, а раз убийство — пиши по делу, не отвлекайся на пейзажи, пустые разговоры, описание характеров и судеб. Но ведь люди кругом, если подумать, каждый может быть задействован в сюжете. А если не думать, то при чтении выбрасывайте пустые с вашей точки зрения места, и дело с концом.

Левушка углядел тетку издали и сразу пригласил ее на террасу. Теперь здесь пили пиво с воблой. Крупную, обезглавленную, очищенную, влажно блестевшую жирком, воблу доставали из нарядной упаковки, раскладывали по тарелкам и резали на поперечные куски.

— Садитесь, теть Маш. Вы такого пива и не пили никогда. Нектар! — Костя-Фольстаф суетливо пододвинул пенсионерке кресло.

Марья Ивановна скосила глаза за его руки — вне подозрений, ни царапин, ни синяков.

— Я не люблю пиво. А воблы вашей попробую.

— Теть Мань, может мартини? — спросила Инна, играя в доброжелательность. — Мартини с воблой…смешно.

У Инны было узкое длинное лицо, острый нос, нежный подбородок был тоже сильно заужен, и вся она была узкая, томная и грациозная. Воблу держит двумя пальчиками и не жует, кажется, а чуть-чуть придавливает аккуратными, чистыми зубками. Не жуешь, так выплюни! Что добро переводить?

Про себя Инна говорила, что у нее фиалковые глаза. Было, было — при определенном освещение, и особенно если она в сиреневой кофте и в аметистовых серьгах, появлялся в ее нахальных, широко распахнутых глазах чернильный отблеск.

Второй дивы — Лидии — за столом не было, видимо еще дрыхла. В отличии от резкой Инны Лидия была тихая скромница, глаза всегда долу, при этом здоровья ей было не занимать, румянец во всю щеку.

И при всем этом обе красавицы были очень похожи друг на друга — не внешностью, а недобрым, надменным выражением лица. Злющие, одним словом. Как им только удается поддерживать в течение всего дня имидж роковых женщин? Марья Ивановна понаблюдала и поняла в чем дело. Взгляд, конечно, играет существенную роль, но главное, обе расслабляют мышцы лица: никакого тебе удивление — от этого напрягается кожа на любу, ни при каких обстоятельствах не радоваться — от улыбок ранние морщина. Настоящей красавице к лицу полная безучастность, а счастья как не было, так и нет.

— Тетя не пьет мартини, — заметил Лев и добавил, придав голосу несколько натужную легкомысленность. — Здесь у нас, теть Мань, история удивительная приключилась. Не помню, я тебя вчера с Артуром познакомил?

— Это тот, который в белых трикотажных штанах?

— Да, Артур Пальцев… У него, оказывается, зажигалка в виде пистолета. Он нас этой зажигалкой очень вчера развлек.

— Он меня напугал, — перебил Левушку Фольстаф. — Куришь — кури, но зачем зажигалку на людей направлять. И целился, паршивец, прямо в лоб. Неприятно, знаете… Сидим оба, как древние римляне, в простынях, а тут вдруг этот дурацкий пистолет…

— Подрались… — как бы между прочим добавил Левушка и рассмеялся беззлобно.

— А зачем он Лидку в дом потащил? Это моя жена! Ты вначале заведи себе такую, а потом распоряжайся…

— Ну, такую найти не проблема, — подала голос Инна, вытягивая ноги, длинные и грациозные.

Фольстаф посмотрел на нее внимательно, пытаясь поймать за хвостик какое-то явное оскорбление, но голова после вчерашнего трещала отчаянно, и он оставил попытку обидеться.

— Но ведь ты Лидию уронил, — опять вмешался Левушка. — Артур не пьянеет, ты знаешь. Артур был в порядке. Он тебе человеческим языком сказал — ты ее не донесешь.

— А зачем он в меня зажигалкой целился? Я Лидию не уронил. Я ее просто на землю положил, чтоб этому умнику в рожу дать. И вообще, тебя там не было. Ты все с чужих слов говоришь.

— Весело вы прожили ночь, ничего не скажешь, — укоризненно проговорила Марья Ивановна. — Я, пожалуй, попробую мартини. Раз дорогое вино, значит вкусное.

— Костя жену на землю положил, а Артур подобрал, — томно сказала Инна. — Я видела. Подобрал и в дом отнес. И помешать ему это сделать Костик был уже не в силах.

— Перепил?

— Перепарился, теть Маш. Перепарился… Там такая жарища была в парилке. Мы ведь не хотели Лидию к вам в дом нести. Ну, чтоб вас не будить. Главное, ее надо было вынести на свежий воздух… А тут Артур суетится… Дождь льет, как в душе. Мы все в простынях. Артур какой-то дурацкий плащ нашел. Увязался за нами и все торочит: «Дай мне. Ты ее уронишь, дай мне…» А скользко, Лидка из рук выскальзывает. И абсолютно бесчувственная, как дохлая рыба.

— Фу, Константин…

— Инна, вечно ты со своим — фу…

— Артур Лидию спас, в дом отнес, а она ему за это рожу исцарапала, — досказал Лев.

— Защитила честь семьи, — закивал Костик.

— Да она просто тебя с Артуром перепутала, — Инна явно пыталась шутить, но шутку трудно представить без улыбки, а здесь на улыбку не было и намека — одна голая правда.

— Ваш Пальцев — герой! Я все поняла, — сказала Марья Ивановна, обращаясь к племяннику. — Ты хочешь сказать, что Артур ночью в моей комнате прикурить захотел? И для этого воспользовался своей зажигалкой?

— Предполагаю, — пожал плечами Лев.

Он явно давал тетке понять, что не хочет обсуждать в общей компании ее рассказ про ночные страсти. Значит Левушке зачем-то надо замять эту историю. Пусть так, Марья Ивановна не против.

— А где он сам — Артур? — спросила она кротко.

— Он в Москву уехал. По делам. Но завтра обещал вернуться.

— Рожу подлечит и вернется, — хохотнул Костик и добавил, желая разрядить обстановку. — Ну, какая все-таки Лидка дрянь! Какая дрянь!

— В бессознательности была женщина. В полной отключке!

— Мы пробудем здесь до субботы, — сказал в довершение Левушка.

— Вот подарок, так уж подарок, — обрадовалась Марья Ивановна.

— Теперь — купаться! А вечером — шашлык.

Путь от банной террасы до кухни в жилом доме был не длинным, но его оказалось достаточным, чтобы сомнения вновь овладели сердцем Марьи Ивановны. Левушка, добрая душа, просто хотел ее успокоить, но не стыкуется его рассказ с происшедшим ночью.

Положим, Артур благополучно дотащил Лидию до второго этажа. Что-то у них там произошло, и она оцарапала ему лицо. Возбужденный молодой человек вошел в первую попавшуюся комнату и решил выкурить сигарету. Так? Пока так… Но зачем возбужденному человеку склоняться над спящей пенсионеркой? Зачем, пусть даже играя, целиться зажигалкой в спящую. И потом, режьте ее, жгите огнем, но она не понимает, как капля крови с оцарапанной щеки попала на ее пододеяльник. Не могла его Лидия так сильно оцарапать, чтобы у него с лица капало! Кого Левушка хотел успокоить своим рассказом — себя или ее, любимую тетку?

Марья Ивановна решила непременно поговорить с самой Лидией. Поговорить надо деликатно. Мало ли что произошло в доме, когда она спала. Но желанию пансионерки не суждено было осуществиться. Она не только не уследила, когда Лидия поднялась, но пропустила сам отъезд дивы с дачи. Оказывается, та прямо из спальни пошла в машину, заявив мужу, что и минуты не задержится в этом доме и за стол ни с кем не сядет. По дороге, правда, прихватила две бутылки пива и бутербродов на закусь.

Когда Фальстаф с супругой отбыли в Москву, Инна так прокомментировала их отъезд:

— Уехали, и хорошо. Эта Лидка, право слово, пирог ни с чем. А гонору! Единственно, что она хорошо в жизни делает, так это глаза красит. Глаза у нее совсем невыразительные, а она так умеет тень положить, что прямо тебе Вера Холодная. А во всем прочем — дрянь!

6

А утром в воскресенье, по телевизору как раз шла передача «Пока все дома», в Верхнем Стане произошло событие совершенно непотребное и страшное. В крапиве около старого собора был обнаружен мертвец. Неизвестный мужчина лежал на боку, на лбу длинная ссадина, а грудь продырявлена ржавым штырем, торчащем из поверженной на землю конструкции. Конструкция представляла собой уголок карниза, который ранее удерживал массивный барабан с луковицей. Уголок лежал возле северной части церкви в густо поросшей крапивой низинке. За какой надобой незнакомец поперся в крапиву, понять было нельзя. Кроме того близнецы, а именно они нашли труп, уверяли, что крапива была не помята и не стоптана, а стояла свежей стеной. Свой поиск близнецы предприняли из-за найденной на кладбище одинокой кроссовки — кожаной, синей, почти новой. Принялись искать вторую. И нашли. Нога с этой кроссовкой торчала из крапивы пяткой вверх.

Далее все понятно. Близнецы помчались к отцу. Архитектор с трудом разлепил отечные веки, опухоль от укуса страшного насекомого еще не прошла. Вначале он просто не поверил сыновьям, но когда вместо воплей и криков они вдруг оба заревели в голос, он пошел на кладбище. Убедившись, что близнецы не «выдумывали всякий вздор», а говорили истинную правду, Харитоновы кинулся созывать мужское население Верхнего Стана.

Женская часть поселения явилась незваной. Вначале так и ринулись вперед, чтоб рассмотреть получше, но потом поостыли. По всему было видно, что покойник не один час здесь лежит. И не два, и даже не десять, потому что жара уже дала о себе знать. Не иначе как в грозовую, пятничную ночь нашел он здесь смерть, вода оставила на майке кровавые разводы. Молодой, лет тридцать пять — не больше. На лбу шишка и кровоподтек. Не скажешь — одет по-городскому, сейчас деревня и город одинаково одеваются, и все же видно — не местный, и даже не районный, а областной, может быть даже столичный. К такому мнению подталкивала особая щеголеватость в одежде покойного. И джинсы, и майка — не самострок, а все самого высшего качества. Да и стрижка модная.

Флор только мельком глянул на труп, и сразу прыгнул в свой драндулет — помчался в районное Кашино за фельдшером и милиционером, а это без малого тридцать километров. Народ остался стоять над несчастным, чесать в затылке и негромко переговариваться. Женщины, как особы наиболее чувствительные, ушли первыми. Участь неизвестного мужчины их потрясла. Кроме того, как не были женщины осторожны, крапива оставила на голых ногах и руках любопытствующих крупные волдыри. И еще запах, и мухи на трупе… Очень неприятно, знаете.

Все женщины разошлись, и только Инна стояла на месте, вцепившись в руку Левушки, да Марья Ивановна никак не могла оставить место событий. Ей ни малого труда стоило протолкнуться вперед, чтобы взглянуть на руки мертвеца. Они были чистыми, никаких следов Ворсиковых когтей. Значит, не он… Пятясь, чтобы занять задние ряды любопытствующих, Марья Ивановна заодно разглядывала и их руки. В этой толпе ей было чем поживиться. У Федорова сына (учился в техникуме, к отцу приехал на каникулы) левая рука была заклеена пластырем, и как раз в нужном месте. Сам Федор тоже имел увечье. Его указательный палец, да и вся кисть, страшно распухли и были завязаны теплой косынкой. «Змеюка куснула» — отвечал он на соболезнующие вопросы. Художник Игнат — из Флоровской команды, вообще прибежал к церкви в перчатках. Понятное дело, если ты в огороде сорняки рвешь или занимаешься экологически чистым искусством — надевай перчатки, тебе никто слова не скажет. Но если ты с утра, словно денди какой, перчаточки в деревне надел, такой поступок требует внятного объяснения. Можно, конечно, крикнуть: «Люди, есть подозрение, что этот молодчик ко мне ночью с пистолетом в спальню залез. Есть доказательства, что его мой кот оцарапал. Надо бы проверить всем миром его руки! А то ведь этот террорист и к вам придет!» Но надо быть полной дурой, чтоб такое прокричать. Во-первых не место и не время. И потом — ведь доказательств никаких. И лицо у Игната симпатичное.

Но больше всего при осмотре рук Марью Ивановну потряс уже знакомый бинт, охватывающий руку любимого племянника. Она как-то совсем не рассматривала его раненую руку в этом контексте — как вещественное доказательство. Более того, бинт на руке Левушки и подал ей здравую мысль. Но это вздор! С чего бы вдруг Левушка вздумал целиться в любимую тетку? Он ее позвал жить в новый дом, сам предложил хорошие деньги и при этом деликатно сказал:

— Рассматриваете эту сумму как хотите. Можете считать ее заработной платой, вы ведете у меня здесь хозяйство. Но если вас это оскорбляет, то будем считать эти деньги пособием. Ближе вас родни у меня нет.

В этом заявлении была некоторая натяжка, были у Левушки и более близкие родственники, но ведь это как посмотреть. Лева для нее был благодетелем. Так зачем же ему в нее целиться? Если не предположить, что он ее с кем-нибудь перепутал.

И не мешало бы вспомнить, с какой рукой Левушка приехал из Москвы — со здоровой или с забинтованной. Он тогда Марью Ивановну обнял, это точно. Обнял и сказал — иди спать, мы сами управимся.

Марья Ивановна подошла к Левушке поближе.

— Что у тебя с рукой?

— Какой рукой? Ой, теть Маш, нашла время спрашивать. Обжегся вчера в бане. Ты лучше помоги Инне дойти до дому. По-моему ей плохо. Инусь, да что с тобой? — воскликнул Левушка, подхватывая вдруг обмякшее тело секретарши.

— Уведите меня отсюда, — залепетала Инна, зубы ее стучали, как от холода. — У меня голова закружилась.

На этом поиски пенсионерки кончились. Они с Инной побрели к дому, а Лева остался в горячей точке. Мало ли как повернутся события. Может по ходу дела понадобятся если не его мышцы, то хотя бы мозги.

В толпе меж тем высказывались предположения на тему — как мертвец сюда попал. Большинство ратовали за то, что мужика в кроссовке убили где-то в другом месте, а потом ночью привезли на кладбище и бросили. Чтоб хоронить сподручнее. Не хотелось жителям Стана думать, что именно на их территории произошло смертоубийство. Но нашлись и трезвые голоса.

— У него кровь на майке как раз в том месте, где в него штырь вошел. Значит он на него еще живым напоролся.

— Может его не до конца убили, а так только — по лбу трахнули в драке.

— Если ему лоб в драке рассекли, то на кой его на кладбище везти? Бросили бы там, где подрались.

— На кой? По злобе. Привезли сюда беспамятного и на штырь насадили.

— Что-то вы не то говорите, господа, такое только в кино бывает. И не днем же его сюда привезли. А ночью разве эту ржавую хреновину найдешь?

— А кровь на майке не заскорузлая, а размытая. После той грозы в пятницу дождя вроде не было. Либо он до грозы погиб, либо в ту самую грозовую ночь.

— А крапива-то нетоптаная… — заметил художник Игнат, тот самый — в перчатках.

— Вот именно! Как мы об этом забыли?

Харитонов тут же задрал голову вверх и стал внимательно изучать остатка карниза, барабан, поддерживающий луковицу церкви и сияющую в нем пробоину. Выросшая рядом с пробоиной березка — и где только земля сыскалась на узком уступе — была сломана. Головы стоящих рядом тоже стали задираться вверх.

— Упал, — сказал наконец Левушка.

— Сорвался, — подтвердил Харитонов.

— А на кой хрен его туда понесло?

— А может он не один в церкви был. Ведь не сам же себе он себе лоб раскроил.

— Это он и сам мог сделать. Звезданулся о балку в темноте.

— И вообще — кто он?

— И что он делал в нашей деревне?

7

В разгар горячих споров к толпе подбежал вредный пасечник. Он был донельзя возбужден, одна его рука находилась в неуемном движении, другая держалась за сердце. Обычную улыбочку пот смыл с лица. Клим Климыч все порывался что-то сказать, но никак не мог справиться с одышкой. Наконец, выкрикнул:

— Запорожец угнали!

Новость была не менее впечатляющей, чем обнаружение трупа. Верхний Стан находился в стороне от асфальта, только узкая, посыпанная гравием дорога, ведущая к кладбищу, связывала деревню с большим миром, поэтому машин здесь никогда не крали. Но уж если появился злоумышленник, то на кой ему ляд старое корыто, купленное Клим Климычем по случаю за дводцать баксов, если в поселке полно новеньких иномарок?

Кто именно совершил черное дело, долго выяснять не пришлось, потому что пасечник прямо назвал похитителей. Вся деревня видела, что в доме сторожихи весь субботний день имела место большая пьянка. Теперь уже все знают, откуда у сторожихи появилась покупная водка и куда исчезла пара уток у Анны Васильевны.

Оказывается в грозовую ночь к сторожихе явилось двое гостей с приветом от сына. Мы уже говорили, что сын коротал жизнь на нарах, а эти двое были из амнистированных. Возвращаясь к чистой жизни, они сделали большой крюк — доехали автобусом до Юхнова, от Юхнова опять же автобусом, что ходит раз в сутки, добрались до Кашино, далее попуткой до развилки, а там уже пешочком (час ходу) — к Линде. Не просыхали амнистированные весь день, а вечером в субботу стали приставать к пасечнику с вопросом — как им отсюда выбраться?

Клим Климыч вежливо отвечал: как пришли, так и уходите, это в том смысле, что той же тропой. Но амнистированные его не слушали, канючили свое, поглядывая на притаившийся за бузиной «Запорожец». Дед понял их намек, но вида не подал. Тогда они ему прямо сказали:

— Отвези в Калугу. Мы заплатим.

Знал Клим Климыч их плату. Из тюремного заработка только на пару бутылок и хватило, ну разве что батон колбасы прикупили. А это что значит? Он их повезет, а как отъедет на приличное расстояние, то от них по башке и схлопочет. На «Запорожце» эти двое мерзавцев вольные птицы, а бензин они в дороге украдут. Разговор кончился тем, что пасечник прогнал амнистированных от своей калитки палкой. Они, матерясь, ушли допивать самогон, а Клим Климыч завел мотор и перевел «Запорожец» поближе к дому в дровяной сарай.

Утром глянул на куст бузины — где авто? Вначале перепугался, а потом вспомнил и успокоился — он же сам перегнал машину в надежное место. А что в это место надо заглянуть, проверить — ему и невдомек. А тут с утра общий переполох — труп! Подумаешь, невидаль! Этих трупов сейчас полный телевизор. Клим Климыч не стал обсуждать, откуда появился незнакомый покойник, а отправился по делам. Здесь он и обнаружил пропажу «Запорожца».

Он бросился к сторожихе, но гостей и след простыл.

— Когда уехали?

— Раненько. Я спала. Еще козу не доила.

— Что же они так рано уехали?

— А я почем знаю? Мало ли какие у людей дела. Они свободу обрели. А мой Толенька скоро обретет. Гости это твердо обещали.

— А знаешь ли ты, ведьма старая, что они у меня «Запорожец» увели?

— О-о-й, люди! Посмотрите на этого недоумка! Да зачем им твоя гнилая рухлядь? Они люди значительные, ушлые. Они жизнь с изнанки знают.

— То-то и оно, что с изнанки, мать-перемать! — крикнул Клим Климыч и бросился к собору к еще не рассосавшейся толпе. Ну, не толпе, конечно, но четыре-пять человек еще стояло, смолило сигареты, кто «Парламент», кто «Приму».

По началу к известию о хищении «Запорожца» люди отнеслись с юмором. Это все равно, что старую телогрейку с забора украсть — кому она нужна-то? Но по мере проникновения в суть вопроса лица у мужчин серьезнели. Амнистированные? Ага… У сторожихи пьянствовали? Понятно.

Тут выяснилось, что никто кроме Клим Климыча этих «обретших свободу» не видел. Пришли в ночь и исчезли спозаранку. Сколько их было-то? Двое… А может быть трое? И почему не предположить, что они подались ночью в церкви и своего же «третьего» сбросили вниз, потом пьянствовали целый день и скрылись на чужом «Запорожце»?

Игнат высказал робкую мысль, де, если они ночью человека убили, то законно предположить, что они бы сразу дернули в бега. Зачем еще целый день пьянствовать в опасной близости от трупа? Но трезвый голос не был услышан, потому что «вы не знаете этих людей», «им человека убить, что цыпленку голову свернуть», а также «пьянство у них на первом месте и не захотят они после стольких лет заключения лишить себя законного удовольствия» и так далее и в том же духе.

Когда подкатила санитарная карета с фельдшером, а вслед за ней Фроловский драндулет с милиционером первая версия была прорисована уже во всех подробностях. Врач Надежда Ивановна брезгливо осмотрела труп и засвидетельствовала смерть «вследствие падения с большой высоты и столкновения с неблагоприятным, металлическим, вертикально торчащим предметом».

Перед тем как увезти труп в кашинский морг, каждого жителя Верхнего Стана подвели к покойнику. Милиционер всем задавал один и тот же вопрос:

— Вы не узнаете потерпевшего? Всмотритесь внимательнее. Может быть, где-нибудь встречались?

Все ответили отрицательно. Опер Зыкин был молод, застенчив и неуклюж. Что-то в нем было щенячье, то ли взгляд, то ли неуверенность в жесте. Хочет руку для убедительности вскинуть, уже начнет движение, а на полпути вдруг и передумает. Так и стоит с оттопыренной рукой, ладонь открытая словно монету просит. Потом спохватиться, достанет из кармана карамельку и задумчиво сунет в рот. Народ знал, что таким способом опер борется с курением, но зачем же над трупом карамельки сосать? Мог бы и повременить!

Неубедительно выглядел и весь его опрос. У него даже не хватило ума скрыть радостного щенячьего возбуждения. Это же надо — какое интересное дело подвалило! Ему, вишь, надоело разбирать пьяные драки и искать пропавшие ведра, бидоны, в крайнем случае — велосипеды. За год ни одного приличного дела. А здесь прямо как в столице — в центре богатого дачного поселка (вон за деревом джип-чероки стоит!) загадочное убийство неизвестного. Правда, тыкалась холодным носом в щеку простая мысль — несчастный случай. Почему не предположить, что неизвестный в состоянии алкогольного опьянения поперся на крышу церкви да и сорвался. Но Зыкин гнал от себя пресные предположения. Здесь все очень серьезно. Не исключено, что это террористический акт, а может быть — месть по личным мотивам. А может быть…. да все что угодно может быть, господа хорошие!

Рвение застенчивого опера несколько остудил рассказ Клим Климыча про угнанный «Запорожец».

— Для первой версии годится, — сказал Зыкин строго. — А пока попрошу всем задержаться в поселке на два дня. И без моего разрешения никуда не уезжать. Мы будем прорабатывать разные линии.

Зыкин и не думал называть себя во множественном числе. Все знали, что он единственный опер на всю округу. Когда он сказал «будем», то имел в виду большую серьезную работу, которую он будет вершить с соратниками, прибывшими из области. К сожалению, он не ошибся.

8

Да как же было Флору Журавскому не узнать мертвеца, если две недели назад он выиграл у него семьсот зеленых?

Вы бывали в казино? Если не были, считайте — жизнь для вас проходит мимо. Вот где истинные страсти, драмы, восхождения и падения. Коли боишься проиграться в пух, то играй по маленькой. Главное, наблюдать, как раскрывается личность человеческая. Зайдите в казино, господа!

Выбор, где играть, богатый. Вот, скажем, «Арбат», бывшая «Тропиканка». Сейчас он расширился. На первом этаже огромный зал с игральными столами, на втором — ресторан с яствами. Там же устраиваются блестящие шоу. Есть особый зал, где можете пощекотать себе нервы, наблюдая бой без правил. Это истинно мужское наслаждение, но и женщины заходят полюбоваться литыми телами бойцов. Да, кстати, бар там тоже отличный.

Не нравится «Арбат», иди в «Корону». Там те же блага, а изюминка — трехкарточный покер. Хотите роскоши, блеска, позолоты, езжайте на Ленинградский проспект. Рядом с Белорусским вокзалом есть обалденное казино — у них пол прозрачный, пальмы по углам, люстры глаза слепят — фантастическая роскошь!

Но мы вам советуем — не уходите с Нового Арбата. Идите в «Метелицу» — самое старое и крепкое казино в этом районе. Уже в самом названии — игривом, истинно русском — чувствуется безудержное веселье. Пляшут снежинки, как ваши мечты, пьянят кровь, свежим озоновым духом обмывают лицо.

«Метелица» — рублевое казино. Можно, конечно, и долларами пользоваться, но игра там идет в родной валюте — очень удобно. Первый этаж — ресторан «Блейк Джек». Там по телевизору показывают бега, так что можно делать ставки. Но особая достопримечательность «Метелицы» — второй этаж: в нем зал для vip — особо важных персон. Закуски и напитки там бесплатные — хоть упейся, и играют здесь по-крупному.

Флор казино не любил, а попал туда потому, что Левка за руку привел. Конечно, в карты Флор играл, в преферанс по молодости просиживал иногда до утра. Покером не баловался, но правила, как интеллигентный человек, разумеется, знал. Вообще-то Флор был человеком азартным, вопрос только, куда ты свой азарт направляешь.

А направлял его Флор на свое ремесло. Беда только в том, что в новую эпоху демократии, рынка и господства чистогана заниматься чистым искусством стало крайне невыгодно. Те, кто хотел покупать его пейзажи, не имел даже малых денег, а люди с мошной живописью не интересовались. Трудно сказать, чем они вообще интересовались. Похоже, что главное для них — вложить деньги в такое дело, чтобы прибыль потекла рекой уже на следующей неделе.

Но забросил Флор живопись вовсе не из-за ее неокупаемости. Боже избавь! Просто почувствовал дыхание новых времен, в голове забрезжили другие мысли, другие размеры и задачи. Волновало слово экология. Флор вдруг стал ощущать планету, как дом родной. Иногда даже казалось, что ночами, прижавшись спиной к матрасу, он ощущает, как шарик крутится и летит во вселенной неведомо куда. И сладко было понимать, что он на этом шарике полноправный хозяин и защитник. Ну, и сознаемся себе самому: концептуальное пространственное искусство во имя защиты живого сулило куда большие барыши, чем обрамленные рамой заросшие пруды, туманы над заливными лугами и еловые, заснеженные леса.

Заниматься концептуальным искусством Флора заставила сама жизнь. И не только потому, что краски и кисти стали безумно дороги, хотя это тоже играло свою роль. Иногда столько угрохаешь на полотно да на подрамник, на синь берлинскую и прочее, что цену покупателю боишься назвать. Как-то получается, что сама работа и не стоит ничего.

Все вокруг ищут спонсоров, и что удивительно — находят. Идея использовать в своем искусстве удивительную природную красоту, в которой он оказался, появилась сразу, как он осел в Верхнем Стане. Оставалось только создать пространственный объемный пейзаж, и при этом высказать свою концепцию. Планету Земля нужно было так показать, чтобы это выглядело как объяснение в любви и нежности. Природа должна радовать. Человек-сын имеет право украсить землю, но именно украсить, а рвы, котлованы, бункеры и уродливые небоскребы прокопченных городов ей не к чему. Это преступление — уродовать чистый, по-детски ясный мир. Разумеется, вслух он эти мысли высказывать стеснялся. Вербально идея выглядела очень примитивно, наивно и не ко времени. Но Флор может разговаривать с человечеством на своем языке.

И все как-то совпало разом. Бывший сокурсник предложил полиграфические мощности. Сам Флор фотографией не занимался, но знал хороших ребят в издательстве, где некогда сотрудничал. Твори, а мы не подведем, устроим акцию по всем правилам и международный резонанс организуем! Решено было также снять акцию полномасштабно и в деталях на видео.

А из чего творить? Материал для экологически чистого искусства должен быть простым, как мычание. Глина, песок, снег, дерево, солома, лыко, плоды огородов… — вот из чего следовало создавать «нетленку».

Идея пришла осенним стылым вечером. Уже декабрь был на подходе. Все горожане давно разъехались из Стана. Флор сидел с мольбертом на самой верхотуре под деревом и писал пойму реки с прилегающими лесами. Пальцы стыли ужасно. Ему очень хотелись поймать особую прозрачность в воздухе, особый настрой в природе — эдакую грусть в мироздании, но не умирание, нет, а ожидание чуда. Русские, от щедрот им данных и привычке смотреть не окрест, а вглубь себя, даже не понимают, как им повезло. Им дано пережить все этапы в годовом цикле планеты. А кто замечает, какое это чудо — иней на черных ветках? Четкая, прекрасная графика, безупречные формы и сдержанный благородный цвет — все оттенки синего, бирюзового, а оранжевая и алая аляповатость допустимы лишь в небе в вечерние и утренние часы.

Сидя на горочке, Флор вдруг вспомнил, что река, которую он переносил на полотно, когда-то служила границей между Литвой и Московской Русью. Где-то здесь рядом пятьсот лет назад состоялось Великое Стояние против татар. И пало иго… Представился вдруг отряд ратников, бредущий вверх по склону. А потом как-то само собой вспомнилось: «решай задачу по-детски», и Флор увидел, что к нему идут не ратники, а снеговики с носами из моркови и набекрень надетыми ведрами.

И что вы думаете? Налепили целую армию снеговиков. Все окрестные мужики были задействованы. Четыреста тридцать две снежных бабы накатали в оттепель. Флор долго ломал голову, как их поставить. В конце концов, остановился на том самом варианте, который причудился ему осенним стылым днем. Снеговики шествовали от прибрежного лозняка вверх к церкви. В нестройных рядах их заметна была не то чтобы усталость — нет, они просто никуда не торопились, и этим создавалась ощущение, что бредут они по склону — вечно. И в этом движении, как не старинно, чувствовалась надежность. Словно сама природа выслала на защиту людей своих ледяных стражей.

Снеговиков фотографировали и снимали видеокамерой днем при радостном солнце, на закате, когда тела их казались розовыми, ночью при свете мощных прожекторов, фотографировали всем строем, а также штучно в профиль и фас. Потом дождались мартовской оттепели, когда снеговики стали оплывать и принимать новые формы. Последними фотографировали уже бесформенные холмики снега и юрких мышей, пытавшихся утащить в норки остатки морковных носов. Выставки имела оглушительный успех. Понаделали видеоматериалов, каталогов, открыток, календарей, украсили строем снеговиков майки и полотенца. Какой-то умник из Франции написал на тему выставки отнюдь не тонкую брошюру.

Окрыленный Флор уже придумал новый проект, Сидоров-Сикорский ему активно помогал. Как только в Верхнем Стане стаял снег, художники засучили рукава. Теперь по их задумке склон и церковь, река и окрестные луга должны были войти составляющей частью в экологически чистый языческий праздник.

К Ивану-Купале, понятное дело, не успеть, а к осени все может получиться. Августовские краски, венки из рябины, калины, крушины, хмеля, ивы, сосны и подсолнухов. А по траве пусть скачут соломенные кони. Весь ромашковый склон — решили выкосить особым рисунком — в виде некого древнего символа. Вместо стяга — огромное полотнище из неотбеленного льна. Идея снеговиков твердо запала у голову Флора, поэтому совсем отказаться от нее он не мог. Функцию бредущего вверх по склону воинства от природы взяли на себя снопы. В кульминацию праздника предполагалось устроить костер до неба.

Подготовка шла полным ходом. Все было — идеи, энтузиазм, рабочая сила, то есть окрестные мужики с косами, вилами и топорами, и погода удалась на славу. Не было только денег. Малую мзду Флор получил из Франции, но она таяла на глазах. Необходимо было искать отечественных спонсоров. Пришлось Флору ехать в Москву. Случилось это как раз за полмесяца до описываемых событий.

На первую акцию — снеговиков — деньги дал Левушка. Тогда еще дом-баня не был построен, Левушка был весел и щедр. Обошлись малой суммой, мужики лепили снежных баб, считай, бесплатно. Известное дело — зимой в деревне какая работа? Каждый за выпивку и закуску был рад поиграть в детство. Фотографы и полиграфы тоже трудились на голом энтузиазме. А сейчас запахло прибылью, и каждый азартно потирал руки: я — работаю, ты — плати. Да и работа была посложнее.

В Москве Флор обошел трех человек — бывших потенциальных покупателей. Раньше они обожали толпиться в мастерских у художников, случалось, и приобретали полотна. Теперь разбогатели, и у всех, как на зло — полное безденежье. Один должен отдать кредит, другой всю наличность вбухал в выгодную сделку. Все твердили хором: «Старик, ты просишь слишком большую сумму. А совершенно неизвестно, окупит ли себя этот проект». Только четвертый пообещал дать денег, но через месяц:

— Флор, это верняк! Я всегда любил твою живопись. Ты пока перехвати, а в начале августа ко мне наведайся.

«Перехватить» можно было только у Левушки. Не хотелось Флору к нему идти, но что делать. И ведь как в воду смотрел. Оказалось, что и у Льва непредвиденные трудности: товар задержали на таможне, взятку большую только что влил в одного туза из министерства и все такое прочее. Но потом Левушка словно обмяк и спросил, какая собственно сумма нужна? Требуемая сумма с была совсем игрушечной — зарплату мужикам выдать, а там поступят обещанные деньги. Лева вдруг развеселился:

— Флор, зачем тебе эти унижения. Такую сумма ты сам за вечер заработаешь! Пойдем в казино.

— Лев, ты что? У меня даже на входной билет денег нет, — испугался Флор.

— За вход я заплачу. И это будут твои первые фишки. С ними и начнешь игру. Надо будет, я еще тебе куплю. Но сдается мне, что ты и без меня обойдешься. Ты никогда не играл. Новичкам всегда везет. Кроме того, ты совершенно уверен, что не сможешь выиграть ни рубля. Казино таких дурачков обычно балует. Только пойдем в мое время, чтобы примету с панталыку не сбить.

— А какая у тебя примета?

— Ровно в двенадцать ночи открыть в казино дверь левой ногой. И… порядок!

— А если я проиграюсь? — с сомнением спросил Флор.

— Прощу проигрыш.

— А если выиграю, но мало, — продолжал упрямиться Флор.

— Тогда я доплачу тебе до требуемой суммы. Договорились? Ровно в половине двенадцатого ты у меня, — Лева все посмеивался, коньячок попивал. Испуг Флора явно его забавлял.

Так они очутились в «Метелице». В подражание приятелю Флор тоже придержал дверь левой ногой. В зале для оч-чень важных персон было полно народу. Стол выбрал сам Лев, усадил Флора за стол для Блейк Джека, горкой выложил перед ним коктейльные, полученные на входе фишки, а сам ушел в бар. Дерзай, мол! Не буду тебя смущать. Плата за вход в казино составляла две тысячи рублей. Можешь на эти деньги текилу и коньяк лакать, а можешь их сразу пустить в игру. С помощью этих двух тысяч Флор должен был найти обеспечение и соломенным коням, и боярышням из лыка, оплатить всех косцов, пока не побросали косы и прочая, прочая…

Фрол не остался за этим игровым столом. Блей Джек — это практически наше очко. Совсем полагаться на фортуну, исключая интеллект, не хотелось. Флор выбрал стол с покером. И тут же ему пришлось наблюдать удивительную сцену. Такое не каждый день увидишь. Мужик, одетый прилично, но не в смокинге, можно даже сказать, простецкий на вид, но бойкий и бесстрашный, выиграл за одну игру сто сорок тысяч зеленых. Что тут в зале началось! Аплодисменты, кто-то орет, сам выигравший хохочет, как в детском саду на утреннике. У Флора даже шея вспотела. Стал вытирать, платок мокрый, хоть выжимай. Вот что значит — деньги! Если он из-за чужого выигрыша так разнервничался, то что же с ним будет, когда он сам вступит в игру?

— Да как же это у него получилось-то? — пролепетал Флор, ни к кому, впрочем, не обращаясь Нашелся доброжелатель, залепетал в ухо. Казалось сам наэлектризованный воздух казино рождал эти звуки.

— Так ему «роэд флеш» с подачи пришел! Редкая, невозможная удача.

Флор повернул голову и увидел вдохновенное лицо соседа. Глаза его были полузакрыты, виски взмокли, на веки, словно ощутимая тяжесть, легла тень.

— И что — каждый «роэл флеш» стоит сразу сто сорок тысяч? — не поверил Флор.

— Это как фишку поставить. Я вижу, вы новичок? Ставить надо с умом. Он, изволите видеть, — уважительно шептал сосед, — поставил на «ANTE». Посмотрел в карты — есть игра! И подтвердил. Поставил на «BET» — удвоил. Еще «бонус»- тут он как бы подстраховался. А ему сдали «флеш роял» — с ума сойти.

Флору стало муторно, нехорошо. И выражение это дурацкое — «изволите видеть» — казалось здесь вполне уместным, что тоже было неприятно. Неужели он бы тоже мог так восхищаться чужой удачей, и лебезить перед ней, и говорить незнакомому человеку — изволите видеть? Бред!

— Только ему всех денег не дадут, — продолжал шептать сосед. — Выплата бонуса делается в зависимости от комбинации. И потом, на этом столе наверняка имеются ограничения.

И действительно, на зеленом сукне, откуда ни возьмись, появилась табличка: «На этом столе максимальный выигрыш двадцать пять тысяч долларов».

— У, да здесь большая игра! — сказал Левушка, подходя к столу. — А ты все смотришь. Садись, играй. Тебе тоже повезет.

И Флор сел за стол. Не будем подробно описывать эти три часа, которые он провел за игорным столом — часы опасные, обидные, грозные, уничижительные, когда желудок, а может сердце, проскальзывает куда-то вниз, и летит промеж ног не просто на пол, но ниже на первый этаж, и потом подпрыгивает, как мячик, и возвращается на место. Вот как!

Пил… Не то, чтобы вино лилось рекой, но выпил больше обычного и, как не странно, совершенно не опьянел. И выиграл, черт вас возьми всех! Не такую баснословную сумму, как Виктор, но столько Флору и не надо было. Он не хотел получать столь значимый подарок от судьбы именно в казино. Для этого были куда более важные и значимые места.

Разные карты были на руках: и пара, и две пары, и порядок, один раз даже «Four of a Kind» пришел — редкая и выгодная комбинация, но «флеш роял» не было.

А напротив, слева от крупье, сидел этот самый тип, которого сегодня нашли в крапиве. Сидел и буравил Флора глазами а потом сел рядом. Мужику явно не везло, и с горя он усердствовал с выпивкой. Он ненавиел весь мир, а заодно и Левушку, хоть тот и не принимал участия в игре. Он посматривал на него так, словно давно его знает, и он-то и есть его главный враг.

— Кто это? — спросил Флор тогда Леву шепотом.

— Не знаю. Какой-то псих. И видно он очень не любит проигрывать.

Потом Лева куда-то делся, Флор опять остался за столом без присмотра и поддержки, а крапивый мужик — глаза от злости у него совершенно обесцветились, переключил свою неприязнь на него. Он вдруг задышал Флору в ухо и вначале негромко, а потом все возвышая голос, стал бубнить:

— Ты увел у меня семьсот баксов. Понял? А может быть и восемьсот.

Флор вначале отмалчивался, а потом не выдержал:

— Как я у тебя могу что-то увести, если мы играем против дилера. Это у тебя казино деньги увело, а не я.

Незнакомец вскочил на ноги и громко крикнул, указывая на Флора:

— Он у меня смотрел в карты. Каждую игру он ночевал в моих картах. Это нарушение правил! Идем в покер-клуб, и там разберемся — кто прав! Будем играть без всяких дилеров!

Потом пошла нецензурщина. Незнакомец был пьян. Естественно, его вывели из зала. Двигаясь к двери, он обернулся, смерил Флора ненавидящим взглядом и приспел:

— Я тебя еще найду.

Когда Флор увидел труп в крапиве, он первым делом на Левушку посмотрел, но тот не ответил ему взглядом. Ладно, не до этого. Флор бросился в машину и помчался в Кашино, а когда вернулся назад с милиционером, то был совершенно уверен, что Лева обнародовал свои знания о покойном, сказал всенародно — я, мол, там-то и тогда-то видел этого человека.

А Лева промолчал. Более того, при опросе он твердо сказал милиционеру, что никогда не видел раньше покойного. Может быть, Лев его просто не узнал? Это очень вероятно, потому что в тот вечер Левушка вообще не играл и держать в памяти всех психов, которые проигрываются, вообще не возможно. Конечно, Флор мог напомнить. И мог подробно рассказать милиционеру при каких обстоятельствах и где видел убитого. Но он не стал этого делать. Всякому ясно, что опрос носил чисто формальный характер, потому что уже появилась версия об убийцах — двух амнистированных уголовниках. Зачем в таких обстоятельствах светиться?

Да и стыдно было рассказывать лопоухому Зыкину и всему честному народу, как Флор на искусство деньги зарабатывает! И почему бы милиционеру не предположить, что убитый явился в Верхний Стан деньги проигранные назад требовать. Дальше воображение легко дорисует картинку: гроза, дождь, как из ведра, Флор и потерпевший пошли для крупного разговора под кровлю собора, там разругались в дым, и один другого спихнул.

Нет, пусть лучше с амнистированными опер разбирается. И потом, задним числом, Флор совершенно не уверен, что убитый смотрел на него и Левушку каким-то особенным взглядом. Убитый тогда проиграл, он был пьян, и решил сорвать зло на первом, кто подвернулся под руку.

И вообще… работы сверх головы, жара, все растет-колосится. Только бы успеть! А ввязываться в беседы с опером, это поставить под срыв всю работу.

9

Первое, что сказала Инна Левушке, когда после разговора с милиционером он явился в дом, было:

— Зачем ты сказал Марье про зажигалку в виде пистолета? Тетка твоя, конечно, дура, но не настолько, чтобы поверить в эту ложь.

Лев прямо опешил. Вчера еще головой кивала, улыбалась сладко, когда он тетке про Артура рассказывал, а тут вдруг упреки да еще с такой раздражительностью. Ну, напугал тебя вид трупа, такое кого хочешь напугает, но зачем же бочки катить?

— Где ты, собственно, увидела ложь? У Артура действительно есть такая зажигался. И Лидия в самом деле исцарапала ему лицо. В чем, правда, не сознается.

— Она была пьяная в дым. Что она может помнить, — проворчала Инна. — А Марью ты своими рассказом только насторожил. Ее без труда можно было уговорить, что весь этот бред с незнакомцем и пистолетом ей просто приснился. А ты признал, что веришь каждому ее слову. Теперь она начнет копать, выспрашивать, наговорит с три короба всякой ерунды.

— Слушай, прекрати! Я еле на ногах держусь. Принеси что-нибудь холодненькое из холодильника. Только не пива.

Инна пошла на кухню и вернулась с яблочным соком. Наполняя стаканы, она хмурилась, морщилась, словом, всем своим видом выражала крайнее недовольство.

Лев залпом выпил сок, отдышался, расслабился. Он не хотел ссориться, но оставить Иннины упреки без ответа тоже не мог. Он знал, что она все равно вернется к этому разговору и поведет его в еще более драматических тонах. Инка — лучшй в мире мастер устраивать истерики.

— Тетя Маша вовсе не болтлива, — сказал он, наливая себе еще соку.

— Как бы не так, — тут же отозвалась Инна. — Она уже расспрашивала меня… Пристала, как банный лист.

— О чем?

— Какие у Левушки враги? Требовала объяснений. Назови ей имена всех нехороших людей, которые могли бы Левушку ненавидеть. И не связан ли ее драгоценный племянник с криминальным миром?

На щеках Льва заходили желваки.

— В нашей стране каждый бизнесмен в той или иной степени связан с криминальным миром. И я не понимаю, чем тебя так раздражают вопросы тети Маши. Она меня любит и боится за меня. Между прочим, не без основания, и ты это знаешь.

Лева вздохнул и с отвлеченным видом стал обозревать прекрасный, открывающийся с террасы пейзаж. Он имел все основания беспокоиться. Зависло над его фирмой одно дельце трехлетней давности. Левушка считал, что сполна расплатился за кредит, а на том конце вбили себе в голову, что с процентами произошла большая неувязка.

Никогда бы Лев не связался с черным налом и с этой черной публикой, если бы не полетело все в тартарары в девяносто восьмом году. Тогда в августе у него выбора не было. Надо было спасать не только дело, но и собственную шкуру. Пришлось занять под баснословные проценты. А теперь эта публика считает, что можно до скончания века тянуть с него деньги. К угрозам Лев давно привык и научился не обращать на них внимания. Но теперь эта шпана от угроз перешла к делу. Какой-то отморозок безграмотный взрывчатку подкинул ему под дверь. Взрыв прогремел ночью. Разворотило потолок на лестничной клетке, все стекла повышибало. Особенно жалко было цветные витражи. Но стальная дверь в его квартиру выдержала. Ясное дело — убить его не хотели, просто пугали. Но в этой компании недоумков много. Могут обидеться… А от обиды до выстрела у конкретных пацанов один вздох. Все это Инна знала, и сейчас было самое время сосредоточиться и высказать конкретные предположения — какой именно гад посмел нарушить в Верхнем Стане Левин покой, но вместо этого она вдруг резко крутанула головой, из-за чего волосы ее, как в рекламе, рассыпались веером, потом, размазывая тушь, прижала безымянные пальцы к глазам и прокричала на истерической ноте, забыв, что ее могут услышать:

— Мамочка моя родная! Опять ты о себе. Неужели ты не понял, что вся эта опереточная возня с пистолетом направлена против меня? А твоя тетка необдуманной болтовней только усугубляет ситуацию.

Лева обиженно засопел. Он никак не ожидал такого поворота в разговоре. На его глазах происходила удивительная метаморфоза. Обычно Инна была упакована, застегнута и защищена боевым косметическим окрасом так надежно, что добраться до ее сердцевины не представлялось возможным. Имидж, как со страниц глянцевого журнала, и разговор был таким же отлакированным. Она вела себя безукоризненно, умела во время дать дельный совет, всегда находила правильный тон в разговоре, не скупилась на сочувствие, если того требовала ситуация, и сочувствие ее выглядело всегда искренним. И вдруг эта железная женщина ни с того, ни с сего стала тащить одеяло на себя. Весь имидж, весь целенаправленно созданный образ — вдребезги!

— При чем здесь ты? — взорвался Левушка. — И почему ты употребляешь слово оперетка? Прости, но в этой ситуации это просто кощунственно.

— Убитый… ну, труп около церкви… Я его знаю. Очень близко знаю, — из-под Инниных пальцев выползли две мутные серые капли. — В общем… это… Андрей.

— Какой еще Андрей?

— Мой муж.

Лева умел держать удар. Профессия бизнесмена в эпоху перемен — это профессия риска, которая сродни водолазам, спелеологам, альпинистам, разведчикам и инкассаторам. Иногда такое приходится услышать! Но держал себя в руках. А здесь вдруг разозлился.

— Вот, значит, как нам довелось познакомиться! А ты, стало быть, в неутешном горе.

— При чем здесь мое горе? Он измучил меня, довел до точки. Я видела его здесь ночью в пятницу. Мы разговаривали. Он поклялся, что уедет. Милиционер начнет копать, и подозрение падет на меня в первую очередь.

— А во вторую — на меня, — крикнул Лева.

Инкин муж давно был у него костью в горле. Лева никогда его не видел и не так уж много о нем знал. Сведения были самые общие: негодяй, подлец, склочник и неудачник с садистскими наклонностями. Нет, кажется не с садистскими, а с мазохистскими… А впрочем, один черт! В последнем определении Инка сама путалась. И возникал этот субъект всегда в таких ситуациях, когда его наличие на горизонте было особенно нежелательным.

Хотя, кто рассудит? Сейчас можно сознаться себе, что этот садист-мазохист, сам того не ведая, спас Левушку, когда тот, влюбленный до обморока, решил пять лет назад непременно сочетаться с Инной браком. Лев тогда умолял: «Разведись!», а она твердила: «Нет, он не даст мне развода». Левушка возражал: «В наше время могут развести без согласия одного из супругов. В конце концов судье можно заплатить», а Инна ломала пальцы: «Он без меня погибнет, он обещал наложить на себя руки». Ой, что-то не похоже. Синяки на теле Инны говорили о том, что этот страдалец еще и руки распускал.

В конце концов Инна сбежала от Андрея, Левушка помог ей купить однокомнатную квартиру. Но Андрей и тут не оставил жену в покое. Он являлся в самое неподходящее время и требовал денег. И не тридцатку на водку, а приличную сумму в долларах. Это называлось у него «воспоможествованием». И подоплека у этих поборов была: «Я делюсь с твоим банкиром женой, а он пусть поделиться со мной капиталом». И удивительно, что Инна каждый раз безропотно давала ему деньги.

Все это Левушка узнал позднее. Пока для «воспоможествования» мужу у Инны хватало собственной зарплаты, она ничего не рассказывала Льву. Но потом Андрей запросил слишком большую сумму денег, и Инне пришлось обратиться за помощью к шефу и любовнику. Лева потребовал объяснений, а когда их получил, то пришел в ужас. Никаких денег он не даст, он проломит неудачнику и садисту башку, а Инна немедленно подаст на развод!

Но именно в этот момент Андрей исчез из общения. Три года о нем не было ни слуху, ни духу. Инна считала, что он уехал за границу. А теперь вдруг он опять объявился, и как всегда в самый неподходящий момент.

— О чем он разговаривал с тобой ночью?

— Как обычно, просил денег.

— И ты дала?

Инна промолчала.

— Как он вообще отыскал тебя в этой глухомани?

— Вычислил. Покойник был хитрец, каких мало.

— Это уже что-то новенькое в его характеристике. Раньше он числился под кличкой неудачник, подлец, негодяй, но никак не хитрец, а скорее — лох.

— А ты не остри!

— А я не острю. Давай подробности.

— Как я и думала, он был в Европе. Чем он там занимался — не знаю. Наверное, каким-нибудь мелким бизнесом. Потом вернулся домой. Вернулся, но мне даже не позвонил.

— Ты что — огорчена задним числом?

— Нет, Лева, нет. Не надо со мной так. Если Андрей мне не позвонил, значит, дела его были не так уж плохи. Мы встретились случайно. Столкнулись нос к носу в казино.

— Я там тоже был в тот вечер?

— Да. Ты как раз играл. Андрей поманил меня пальцем, я и пошла на ватных ногах. Он мне и говорит: «А ты, благоверная, не плохо устроилась в жизни. В казино ходишь развлекаться». Я возразила, мол, ты тоже не плохо устроился, если я тебя здесь встретила. Он мне в ответ зло: «Я здесь не развлекаюсь. Я тут играю по маленькой, а чаще крохи собираю с чужих столов, чтобы не сдохнуть с голоду». А сам на дохлого совсем не похож. Одет великолепно и морда сытая.

— А дальше что?

— Все как обычно. Стал требовать денег.

— И ты дала?

Инна кивнула.

— Почему ты даешь ему деньги, вместо того, чтоб послать его к черту. В конце концов, можно в милицию сообщить.

— Он шантажирует меня. Он мне угрожает.

— Чем тебе можно шантажировать?

— Каждого человека можно чем-нибудь шантажировать, — уклончиво ответила Инна. — Как он узнал про Верхний Стан, я не знаю. Мы только приехали, вещи выгрузили. Я пошла в банный дом. Вдруг меня кто-то за руку хвать! Темно было. Я обозлилась — что еще за шутки! А это, оказывается, Андрей. И шепчет мне в самое ухо: «Приходи через полчаса на кладбище. Буду ждать тебя у входа в церковь, а не придешь, я такой скандал учиню, что мало не покажется».

— И ты пошла.

— А что мне оставалось делать? Его надо было усмирить. Он же сумасшедший.

— Еще она характеристика. Раньше он был нормальным.

— Со мной он никогда не был нормальным! И я не удивлюсь, что он нарочно с крыши прыгнул, чтобы мне разом за все отомстить.

— О чем вы говорили в церкви?

— Я умоляла его уехать. Денег немного дала. Но он меня не слышал, твердил, что у него здесь какое-то дело.

— Так ты думаешь, что к тете Маше ночью наведывался он?

— А кто же еще?

Лицо у Левы было такое, словно он сейчас набросится на Инну с кулаками.

— И ты молчала? Зачем он явился в мою спальню? Грабить? Тут нечего украсть. Цель у него могла быть одна.

— Но ведь все живы, — Инна опять принялась плакать. — Он ведь никого не убил, а сам, как последний дурак, упал с крыши. Андрей ведь тоже человек. Он раньше таким не был. Его жизнь изуродовала.

— Ладно. Успокойся, — Левушка оторвал ее руки о зареванного лица, вытер полотенцем ей глаза, потом подумал и поцеловал в лоб. — Раз мы ни в чем не виноваты, то и бояться нам нечего.

— Фальстаф с Лидией — вот они умные. Взяли и укатили в субботу. И все наши переживания их никак не касаются. Может нам тоже сбежать?

— Нет, Инусь. До субботы мне в Москву возвращаться не гоже. А в субботу мы как раз визы получим и прямиком на Средиземное море.

— Конечно, здесь безопасно, — согласилась Инна. — Давай что-нибудь выпьем. Водки, например.

— Давай.

— А скажи, мой милый Лев, много ли найдется в мире людей, которые не боялись бы, что их могу убить? И что самое удивительное — за дело.

10

В тот же день, то есть в воскресенье вечером, как и обещал, приехал Артур, привез десять ящиков пива, батарею бутылок коньяка и водки, а также мартини и хванчкару для дам. Узнав, что Лидия уже отбыла в Москву, огорчился. Он, оказывается, собирался у нее прощения просить в том, что из лужи ее поднял и до кровати доволок. Царапины на его лице были аккуратно замазаны и запудрены.

— С выпивкой ты переусердствовал, — сказал Левушка.

— Это ты скажешь в конце недели. Водки, сколько ее не купи, всегда мало, а относительно пива… Давно уже пора провести параллельно водопроводной еще одну сеть, чтоб неиссякаемо… чтоб только кран открыть, и порядок!

— В пивопроводе все сорта перемешаются, — рассмеялся Лева. — Но я думаю, производители на это пойдут…

— Еще как пойдут. Бабки ведь тоже потекут рекой. Только счетчики надо поставить в каждую квартиру.

— А мы час назад решили вести здоровый образ жизни, — строго сказала Инна.

— С чего бы это?

— Здесь у нас такое произошло!

— Какое — такое?

Артур все еще пытался балагурить, хоть и не находил в друзьях поддержки. После душной Москвы, долгой дороги он мечтал об одном — выкупаться и засесть в уголке террасы с бутылкой холодненького. Настроение хозяев настораживало. Всем своим видом они давали понять, что у них на вечер заготовлен совсем другой сценарий. Артур только сигарету закурил, как они наперебой стали рассказывать про труп, найденный в крапиве. О том, кто убитый, не было сказано ни слова. Зато про похищение «Запорожца» было рассказано во всех подробностях. Первая версия по поводу загадочного нахождения трупа обрастала подробностями.

Артур на рассказ отреагировал спокойно. Шутить перестал, но и ужасаться не захотел. Что он — трупов не видел? Их полна Москва, а телевизионном ящике мертвецов всех мастей как шпротов в банке. Нет, ребятки, вы его мертвецом в крапиве не смутите. На террасе жарко, душно, все тело липкое от пота. Семь часов вечера, а солнце так палит, что дышать нечем. Артур хотел пойти на реку и пойдет. Лев вызвался его сопровождать. Инна на реку идти отказалась, сославшись на головную боль. Она лучше полежит.

Марья Ивановна спряталась от пекла в цветнике в тенечке. Мысли ее были простые. Вишни надо собирать. А может погодить? Еще не вся покраснела до полной готовности. Уж больно жарко за ягодой тянуться. И мухи появились какие-то мерзкие. Так больно кусают, словно крапивой тебя хлестнули. А потом через сутки рука или нога в месте укуса так зудит, словно заморозка отходит. Но все равно надо вишню собирать, а то воробьи ее склюют и ничего на варенье не останется. Завтра она этим и займется.

Через березняк вышли к ручью, и сразу стало прохладно. Ручей бежал с угора через чащобы лозняка, черной ольхи, черемухи, двухметровых зонтичных, переплетенных хмелем, через мертвые стволы упавших ив, а потом, падая уступом, водопадом, выбирался на волю. Здесь он омывал старые корни дикой яблони, и та в благодарность кидала в его певучее каменное русло свои мелкие, горьковатые плоды. Через ручей был перекинут хилый мосток с перильцами из слег.

— Красиво… — сказал Лева.

— До одурения, — согласился Артур.

Лева именно этот мостик назначил для приватного разговора, но потом передумал. Как-то не подходила благодатная тень для суетливых, заранее приготовленных фраз. Вот уже омоем распаренные тела в реке, тогда и начнем разводить турусы на колесах.

Омыли. Вода у берега была совсем теплой, но дальше на быстротоке, можно было хорошо освежиться. Главное, не сопротивляться течению, которое волочет тебя к заросшему лозой островку. На камне с удочкой сидел Игнат.

— Клюет?

— Так себе.

— Приходите все вечером пиво пить. И этого приводите, толстого, как его… Сидорова-Сикорского.

Назад пошли той же дорогой. Не доходя до мостика, Левушка сказал:

— Здесь еще было происшествие неприятное. Кто-то мою тетку ночью напугал. Для того, чтобы ее успокоить, я сказал, что это был ты. Прости, старик, но лучшего ничего в голову не пришло.

— Это был я? — переспросил Артур. — И что же я сделал?

— Ты ночью, когда от Лидии возвращался, малость заблудился и зашарашился в теткину комнату.

— А где ее комната?

— А ты не знаешь? Ее комната — моя спальня. Она часто там ночует. Там матрас противорадикулитный. Ты туда и зашел.

— Зачем?

— Откуда я знаю! Может, закурить хотел.

— Я что — со странностями?

— Артур, войди в мое положение. У тебя зажигалка в виде пистолета. Тетка утверждает, что злоумышленник в нее целился. В моей спальне выключатель барахлит и имеет обыкновение самостоятельно включаться. Вот он среди ночи и включился. И тетка увидела якобы убийцу. Понял?

Лева настороженно посмотрел на Артура: смутился ли нет? Не разберешь, но разговор этот Артуру явно не нравился.

— Пусть это буду я, если тебе это надо, — ответил он, наконец. — Но если зажегся свет, то твоя тетя Маша должна была меня рассмотреть.

— Не рассмотрела. То ли свет ее ослепил, то ли она со страху глаза закрыла. Теперь лепечет что-то про бороду и шляпу.

— Я был без шляпы, — быстро сказал Артур. — И с бородой у меня тоеж нелады.

— Старик, ну какая разница. Главное, если что, сознайся, что это был ты.

— А что — будет разговор?

— Вдруг она решит с тобой объясниться.

— И как она будет со мной объясняться?

— Может быть, и не будет. Ладно. Забудем об этом.

— Хорошо, забудем, — пожал плечами Артур.

Солнце, косматое и страшное, наконец, спряталось за верхушками елок на дальних горках. Небо полыхало самыми разнообразными красками. Здесь были и голубизна, и бирюза, и золотые окоемки на легких облачках. Флор прямо-таки облизывался, глядя на этот закат. Сидоров-Сикорский разжигал самовар. Артур притащил ящик пива. Явилась Инна и, таращась со сна, оглядывала всех с удивлением. Лева шипел ей в ухо: «Я всех позвал. Нельзя придаваться бесконечной меренхлюндии. Очнись, пожалуйста, и всем улыбайся».

— Я улыбаюсь, — шипела Инна сквозь зубы.

Последним пришел Флор.

— А что Эрика не привел? — спросил Лева.

— Так он в Москве. Еще в пятницу уехал.

— Забавный парень, флегматичный, — заметил Лева.

— Это Эрик-то флегматичный? Да у него в душе все так и бурлит, только пар наружу он порциями выпускает. Но снопы он вяжет отлично.

— А Игнат так и сидит с удочкой?

— Нет. Он себя туалетной водой полил и навострил лыжи к женскому полу. У него тут любовь.

— В деревне-то любовь? — осуждающе заметил одноглазый Харитонов, один глаз его был скрыт повязкой, а другой — узкая щелочка в отечных веках, смотрел на мир настороженно и осуждающе. — Не понимаю я наших молодых мужчин. За тридцать лет перевалило. А они все навыданьи. Такая инфантильность! Или это наша национальная болезнь?

С этого невинного вопроса и зашел разговор о менталитете разных народов. Теплыми летними вечерами в Верхнем Стане любили потрепаться на отвлеченные темы. Левушка принимал в этом самое активное участие. Эти неторопливые, пересыпанные остротами разговоры с внезапно вспыхивающими спорами под чаек, кофеек, водочку или как сейчас, под пиво, напоминали ему давние кухонные беседы в Москве, когда он был еще ученым и не помышлял о бизнесе. Сейчас по этой части тоскливо стало. Соберешься со своими в клубе или в казино, сядут за стол. Выпивки до черта. И будут они тебе бескорыстно обсуждать чей-то менталитет? Да ни в коем случае! Каждый будет бубнить о насущном — обсуждать достоинства своей тачки. Один будет говорить, что у его «мерса» самая надежна подвеска, другой хвастаться металлическими прибамбасами на новом джипе «Тайота-Раннер», третий гордо сообщать, что он отказался к свиньям от больших машин, купил «Опель» и теперь у него нет поблем с парковкой. Тут же все хором осудят Жорика, который приобрел «Линкольн» — немыслимой длины и роскошества средство передвижения, зачем оно ему, если он не Пугачева, и не Филипп, а скромный бизнесмен по производству оконных пакетов.

Было время в Верхнем Стане, когда по вечерам на террасе надрывались от политических споров. Года два или около того назад эти разговоры вспыхивали, как порох. И даже не споры это были, а грызня, потому что отношение к политике государства базировалось не на разумных доводах, а на чисто физиологическом посыле. «Я его ненавижу! Я рожу его не переношу!» — вот и весь сказ. Находились такие, которые не могли слушать по телику последние известия. На экране то и дело появлялись «рожи», вызывающие рвотный инстинкт. Приходилось немедленно бежать из комнаты, а сосед за столом сидел и думал про страдальца: «С ума он что-ли сошел? Лицо как лицо. И политика нормальная». А потом как-то вдруг разом договорились — политические темы закрыть. Тем более, что в жизни все как-то устроилось, и лодку перестали раскачивать, и появился намек на стабильность. Оставим в покое президента, а вот менталитет каждой, отдельно взятой нации… самое то, чтобы обсудить.

Артур выступил с полным знанием вопроса. Никто толком не знал, кто он по профессии. Знали только, что он каким-то боком сотрудничает с Левиной фирмой. Здесь вечером на террасе он и распустил хвост. Артур заявил, что у нас, при нашей невычесанной свободе, когда кажется, что все что хочешь, то и делай, в общественных науках вовсе не всем можно заниматься. Материться по телевизору — пожалуйста, паскудство показывать на экране — да сколько угодно, а вот взять, например, и с научной точки зрения обсудить психологию каждой нации, не только обычаи, но и генетические способности, скажем, к математике. Вот здесь — табу. И если ты за собственные деньги напечатаешь статью на эту тему, и общество начнет ее обсуждать, то ты получишь дискуссию не на научную тему, а на политическую. И будешь ты — враг современного гуманизма.

— Начнем с древней Греции, — продолжал Артур. — Аристотель делил весь мир на эллинов и варваров. Он утверждал, что варвар самой природой — формой носа, кистями рук и прочим — предназначен был грубым завоевателем, а в результате рабом, потому что разумно мыслить он не в состоянии. А благородные эллины с их прямыми носами и высокими лбами природой предназначены для того, чтобы мыслить и руководить.

— Чушь, — сказал Сидоров-Сикрский.

— Не спорьте с Аристотелем.

— Я не Аристотелем спорю, а с расистами. Ненавижу расистов.

— Ну при чем здесь расизм?

— А как там на западе с их вычесанной свободой?

«Чуть что — начинают с Древней Греции, — подумала Марья Ивановна и пошла на кухню. — Под Древнюю Грецию всю красную рыбу сожрут! А балык я вам не дам! Обойдетесь воблой. А еще лучше было бы кильки купить».

Она вернулась в террасу с воблой, которая тут же была разобрана.

— Нет, ты мне скажи, — настаивал Левушка, — убийца понятие наследственное или приобретенное? Я помню, была теория про определенную форму черепа и все такое прочее…

Артур уже рот открыл, но его перебил Сидоров-Сикорский.

— Нет, Левушка милый, здесь все как-то не так, — сказал он, постукивая рыбиной по краю стола. — Дело не в том, что он — убийца, а в том, что по своему генетическому коду он может быть отличен от большинства людей его этноса. А потому он приобретает свою форму приспособления. Если у меня рост три метра вместо одного метра семидесяти, но, наверное, я изберу образ жизни не такой, как Петр, Иван и Михаил. Я буду в баскетбол играть или работать дядей Степой-светофором. Наверное, так же обстоит дело с убийцами…

Дальше вопросы посыпались как горох из мешка.

— А слабый характер — это генетическая штука?

— Понятие силы и слабости — вещь генетическая. Равно как и ум.

— А что такое — ум? Я думаю, что ум — инстинкт выживания рода.

— Ум — это характеристика вашего быстродействия и объем перерабатываемой информации, — сказал Артур. — Например, я как умный человек замечаю, что выпивки до черта, а закуска кончается.

— Теть Маш, нарежь колбаски, — попросил Лева. — И овощей что ли принеси.

Когда Марья Ивановна вернулась на террасу, слово держал Лев. Сколько она пробыла на кухне, минут пять, не больше, а они со своим трепом уже во-она куда ускакали!

— Мы должны уповать на теорию конвергенции. К этому придет и социалистическая система, и рыночная. Все сойдется в одной точке и человечество вплывет, если угодно, в своеобразный коммунизм. Конечная цель одна, и она вполне достижима. Когда мы придем к техническому социуму, то отпадет необходимость в сознании реальных жизненных благ, необходимых нам для выживания. Также как в Беловежской пуще зубры не понимают, откуда для них появляется холодной зимой корм, так и людям будет не обязательно знать, кто нас поит и кормит. Машины будут сами себя воспроизводить, и нас обслуживать…

— Понятно, у них будет собственная жизнь, а люди, как бы в заказнике…

Марья Ивановна тихо вышла из комнаты. Уж не до утра ли она вздумали здесь сидеть? Сейчас наша терраса — их заказник. Лева еще долго говорил.

— … У людей будет происходить своя полнокровная жизнь — любовь, искусство, все что угодно. Жизнь Адама и Евы. Откуда ушли, туда и придем.

— А войны? Не может быть, чтоб человек по природе своей не стал воевать с той же машинерией.

— Технический социум будет регулировать быт, следить, чтобы не было войн, как мы сейчас регулирует стычки между кабанами и волками. Человек сам создает своего Бога — техническую цивилизацию. Теть Маш, чайку бы сообразить… или кофейку.

Неслышными шагами на террасу пришла Марья Ивановна с огромным подносом, на котором уместились и чашки, и заварной чайник, и початый торт в круглой коробке. Лева прошипел сидящей рядом Инне:

— Помоги тетке. Она не обязана обслуживать всю эту кодлу. Она не служанка здесь.

Инна резво встала, слегка оттеснила от стола Марью Ивановну и попыталась взять у нее поднос. Та удивилась и не только не отдала, но вцепилась в ручки подноса, словно уверена была, что Инне не под силу удержать такую тяжесть. Со стороны это не было похоже на борьбу, они словно в вежливости состязались, как Манилов с Чичиковым. В конце концов, Инна одолела пенсионерку. Марья Ивановна сделала шаг назад. В этот момент и раздался в темноте громкий хлопок. Никто вначале не понял, что это был выстрел. Лева негромко ахнул и прижался к спинке кресла, держась за грудь.

— А-а-а! — закричала Марья Ивановна и кинулась к племяннику. — Я говорила. Я предупреждала!

Лева сидел белый как мел, через пальцы его, прижатые к груди, сочилась кровь, а сам он вдруг начал медленно сползать с кресла.

— В него стреляли! — взвизгнула Инна, и поднос с грохотом полетел на пол.

— Меня убили, — повторил вслед за ней Лев и потерял сознание.

11

Фельдшера Макара Ивановича, которого все в округе называли «Ветеринар», кличка у него была такая, Флор привез через час. Врача Надежду Ивановну на этот раз доставить в Верхний Стан не удалось. Вечером она праздновала свое сорокалетие и теперь находилась в полной отключке. На этом же банкете находилась в полном составе и кашинская милиция, поэтому заезжать за опером Зыкиным тоже не имело смысла.

Но если бы опер и не назюзюкался в стельку, ему все равно было не суждено попасть в эту ночь в Верхний Стан, потому что Флор о нем просто не вспомнил. Не до того было. Одно дело, когда неведомый труп в деревне нашли, и совсем другое, когда Льва ранили в левую сторону груди. Там же сердце! Врач нужен, а не мент. Фрол даже мысленно запрещал себе говорить слово «убили», хотя на первый взгляд оно так и выходило. Удивительно, если он вообще еще жив.

Левушка был не только жив, но и в сознании. Он сидел в том же кресле, прикрытый пледом. Голую грудь его стягивала повязка, через которую проступило кровавое пятно. Вид, конечно, ужасный. Не просто бледный, а серый, глаза испуганные, зрачки суженные, дрожит весь.

— Пуля навылет, — констатировал фельдшер, осмотрев раненого. — Повезло вам, молодой человек. Очень повезло, — и добавил загадочное слово, — средостение.

— Какое еще — средостение? — переспросила Марья Ивановна. — И что значит — повезло, если моего племянника чуть не убили?

— Вот именно — чуть. Несколько миллиметров в сторону, и пиши пропало. Стрелял опытный убийца, хороший стрелок. Метился он точно. Но у вашего племянника при его неспортивном сложении сердце несколько опущено, впрочем как и все жизненно важные органы. Мышцы дряблые — понимаете?

Лева тихо застонал.

— Больно? — обратился фельдшер к раненому.

— А вы как думаете? — Левины слова не были окрашены никаким эмоциональным оттенком, на злость и негодование у него просто не было сил.

— Плевра не задета, — ласково отозвался фельдшер. — Если бы плевра была задета, вы бы со мной не разговаривали. Вы бы от боли сознание потеряли.

— Он и терял! Только что в себя пришел, — Инна опять начала плакать, вид у нее был совершенно потерянный.

— Да делаете что-нибудь, какого черта! — не выдержал Флор. — Что вы тут разговоры разговариваете?

— При бедности нашей лечебницы я могу сделать только обезболивающий укол анальгина, — спокойно ответил Ветеринар, раскрыл свой чемоданчик и начал готовить шприц. — Можно также сделать новокаин внутривенно, но при угрожающей бледности больного делать это я остерегусь, потому что может рухнуть давление.

Присутствующие с благоговейным вниманием следили, как фельдшер примеривался к Левиной ноге, выискивая удобное место для укола. Он все пытался добраться до ягодиц, но боялся потревожить раненого. Наконец, укол был сделан.

Укладывая шприц в металлический футляр, фельдшер похвалил всех присутствующих, де, все они сделали правильно, не поволокли раненого в постель, а ведь могли и не знать, что в лежачем положении отек пораженных тканей проявляется гораздо быстрее, чем в сидячем. Потом все так же невозмутимо глядя на Льва, он принялся рассуждать сам с собой.

— Похоже, что жизненно важные органы не задеты. Если бы пуля продырявила верхушку легких, то на губах появилась бы кровавая пена. А она не появляется. Хотя если задеты нижние участки легкого, пены может не быть, но будет внутреннее кровоизлияние, что очень не желательно…

— Вы не можете все свои знания держать при себе, — взмолилась Марья Ивановна. — Я понимаю, что нам повезло, и мы вам очень благодарны, но слушать все эти подробности… Увольте!

Ветеринар вдруг посуровел и твердо сказал, что только рентген может внести ясность и сказать, задеты или не задеты жизненно важные органы, а потому господина Шелихова Льва Леонидовича надо немедленно вести в районную больницу.

После обезболивающего укола Леве заметно полегчало. Даже цвет лица изменился и страх пошел. Ехать в райцентр он категорически отказался, заверив фельдшера, что в Москву уже позвонили, и скоро сюда явится его собственный врач. С ним они и решат, что делать дальше. Фельдшер смирился.

Тут неожиданно для всех проявил инициативу Артур, призвав мужчин прочесать сад. Флор и одноглазый Харитонов (Сидоров-Сикрский с Раисой уже отбыли домой, потому что у скульптора от переживаний поднялось давление) отнеслись к предложению Артура с сомнением, но и отказываться было как-то неловко. Инна направилась вместе со всеми.

— Убийцу мы, конечно, не найдем, но следы его пребывания может быть и обнаружим, — твердил Артур..

А как их найдешь — следы, если темнота в саду — глаз выколи. На всю компанию два фонаря, а одним из двух завладела Инна, потому что ей надо под ноги светить, чтоб не упасть. Но даже с фонарем она не поспевала за мужчинами.

— Ну, кто ночью по саду шастает на каблуках? — не выдержал Флор. — Идите домой, мы уж как-нибудь сами…

И не нашли бы ничего, если бы у Инны вдруг не погас фонарь. В обычной ситуации в первую очередь думаешь о севших батарейках и перегоревшей лампочке, а здесь вдруг в голову полезло черте что, декоративный валун обочь дорожки обернулся сгорбленным убийцей. Инна дико закричала, ломанула прямо через кусты к дому и, конечно, упала. Подоспевшие мужчины принялись ее поднимать.

— Подождите! Я сама. О, дьявол, коленку оцарапала! Камень острый! Нет, это не камень…Посвети сюда, — она неловко поднялась на ноги, разжала ладонь и взвизгнула: — Пуля!

— Гильза, — поправил ее Артур. — Дай сюда.

Мужчины коротко крикнули гип-гип-ура, но радовались они не столько находке, сколько возможности прекратить, наконец, нелепое блуждание по мокрой траве. Что они, мальчишки, в сыщиков играть? Другое дело — Артур. Он самым тщательным образом осмотрел гильзу, завернул в носовой платок и упрятал в карман шортов.

— Я ее потом следователю отдам, — сказал он строго.

Все пошли на террасу, и только Артур, неутомимый следопыт, остался бродить по саду. Вернулся он спустя четверть часа.

— Нагулялся? — не удержалась от ехидного вопроса Инна.

— Я вообще-то думал — вдруг пистолет найду, — смущенно объяснил он. — Убийца часто с перепугу бросает оружие. А киллеры вообще так обычно поступают.

— Мог бы поиски отложить до утра, — проворчал Флор. — Гильзу-то случайно нашли. При свете дня искать как-то сподручнее.

— Он мог вернуться за пистолетом, — сказал Артур загадочную фразу, но уточнять не стал.

Часы показывали четыре, когда из Москвы прибыла целая бригада: Левушкин лечащий врач-терапевт, хирург, юрист Хазарский, представитель частного сыскного агентства Никсов и два шкафообразных телохранителя. Добрались в рекордно короткий срок. За два часа было покрыто сто семьдесят с гаком километров.

Врачи проявили фантастическую активность — все бегом, быстро, слажено. Фельдшер поспешал за врачами, скороговоркой объясняя суть дела. Прямо тебе американский сериал «Скорая помощь». Первым делом Леву прямо в кресле перенесли в комнату, потому что «на террасе больному холодно», потом аккуратно перенесли на кровать и усадили, обложив подушками. Оба, и хирург, и терапевт, одновременно прослушивали легкие, считали пульс, нежно мяли больное Левушкино тело и негромко, коротко обменивались информацией.

— Жидкости в легких нет.

— Нет, но дышит плохо.

— Отек. Легкие полностью не расправляются. Ты что взял? Полиглюкин?

— Да. И еще гемодез.

— Что будем колоть? Морфин?

— Да, ему нужно поспать. Ставь капельницу.

Лева услышал слово морфин и торопливо сказал:

— Не торопитесь. Мне нужно поговорить с Никсовым. И чем быстрее, тем лучше.

— Хорошо, Лев Леонидович, но не более десяти минут.

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Сейчас вы будете спать. Потом мы повезем вас в Москву. Вот только еще не решили — на реанимобиле или на вертолете.

— Что?? — Лева невольно дернулся и застонал.

— Осторожнее, — крикнул хирург. — Никаких резких движений!

— Вас не удивляет, — присоединился терапевт, — что мы сюда прибыли на обычной партикулярной машине? А у вас ведь страховка не где-нибудь, а в «Руксе» — хороший международный уровень. И вот наша замечательная «Рукса» заявила, что дальше, чем на сто километров от Москвы, не ездит. Спорить с ними нам было некогда, и мы взяли руки в ноги. Но сейчас мы уже можем спокойно с ними поговорить. Если рианимобиль для них гонять дорого, пусть присылают вертолет.

— В этом нет необходимости.

— Нам лучше знать, есть в этом необходимость или нет. Пока ваше состояние неопасно, но ранение таково, что состояние это очень нестабильно.

— Средостение? — шепотом спросила Марья Ивановна, никто не заметил, как она пошла в спальню. — Мальчики, вы не объясните мне, что это такое?

— Объясню, — тут же отозвался терапевт, — подталкивая тетку к выходу. — Средостение — это место между сердцем, легкими, аортой и прочим… — раздалось за дверью.

— Все, я вам делаю укол, — сказал хирург. — На разговор со следователем у вас десять минут. Потом вы просто отрубитесь.

В спальню был призван Никсов. Следователь не стал тратить время на наводящие вопросы.

— Лев Леонидович, у меня к вам один вопрос. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Подозреваю. Но это именно подозрение и ничего больше. Понимаете, оно лишено здравого смысла. Артур искал убийцу в саду, даже в лес предлагал бежать, — он усмехнулся. — А я чувствую, что он находится рядом.

— Убийца?

— Ну, пока он никого не убил. Я говорю о том, кто меня ранил.

— Оружие нашли?

— Нет, только гильзу. Она у Артура. Заберите ее у него сегодня же.

— И кого же вы подозреваете?

— Это разговор длинный. Пока в двух словах. Я должен поведать вам странную историю, которая произошла с моей теткой. В меня здесь в деревне банный дом. Я сюда приезжаю в друзьями отдохнуть и расслабиться. Сегодня уже понедельник. Мы приехали в пятницу. Мылись, парились, выпивали. В бане нас было семь человек.

— Назовите всех.

— Я, моя секретарша Инна, мой друг Константин с женой Лидией, мой приятель Артур, художник Флор — он живет здесь все лето, и Игнат, он тоже художник.

— И как прошел банный вечер?

Никакой усмешки в голосе следователя нельзя было обнаружить, да и не позволил бы он себе про профессиональным и человеческим соображениям, но Левушка счел необходимым пояснить — что в бане они парились, а не развратничали.

— Две дамы мылись первыми. Мы здесь не придерживаемся финских обычаев. В сауне или в парилке сидим вместе, но в простынях. Но не об этом я хотел вам рассказать.

Левушка бегло пересказал историю с ночным незнакомцем и Марьей Ивановной.

— То есть вы хотите сказать, что свет в спальне сам зажегся и сам выключился?

— Именно. Это именно та спальня. Вчера выключатель починили на скорую руку. Но дело в том, что тетка совершенно не помнит лица убийцы. С перепугу она просто закрыла глаза. Кроме того свет очень быстро погас опять, что дало неизвестному возможность скрыться.

— Вы думаете, что неизвестный охотился за вами?

Левушка внимательно посмотрел на следователя, но оставил его вопрос без ответа.

— Я, как мог, успокоил тетю Машу, придумав для этого вполне правдоподобную историю. Все перепились, ночью была страшная гроза, тетка моя — трусиха, она во всем видит элемент мистики. Успокоить ее было не трудно.

— И как же вы ее успокоили?

— Артур первый раз у меня в гостях. Мы с ним приятельствуем. Он работает в некой фирме. Раньше у меня с этой фирмой были деловые отношения, теперь — никаких. Словом, я собираюсь взять Артура к себе на работу. Пить хочу. Спроси у эксулапов, можно мне попить?

В спальню борзо вбежали врачи, засуетились, потом остыли. Можно, пусть пьет, только немного. Можно минералку, но без газа. Обряд пития занял минуты три. Видно было, что Льву трудно глотать. Никсов подумал: «Хорошо бы в таком темпе до главного добраться. Как бы раньше времени клиент не отрубился». Как только за врачами закрылась дверь, Лева неглубоко вздохнул, перевел дух и продолжил:

— У Артура есть зажигалка в виде пистолета, которой он нас всех достал. Дурачился и пугал нас даже в бане… Но это не важно. В парилке мне стало плохо. Думаю, что просто перепил. Я мужикам сказал, мол, пойду, полежу. Отлеживаться я пошел в малый чуланчик при бане, там диван удобный. Никто не видел, куда я ушел. Костя был — в лоскуты. Правда, Артур, как я понимаю, вообще не пьянеет. Не исключено, что он сознательно не пил.

— У вас есть этому доказательства?

— Нет, только предположения. Как Костик волочил жену в дом, вам без меня расскажут. Я отлежался, вернулся в коллектив. Все на месте, Артура нет.

— Где он? — спрашиваю.

А Флор со смехом говорит:

— Получил ваш друг боевое ранение. Сейчас царапины лечит. Запомните, надо выяснить, кто Артура оцарапал — теткин кот или Лидия? И еще у нас есть труп около церкви.

«Уж не бредит ли он», — подумал Никсов озабоченно и даже руки поднял, призывая раненого к молчанию, мол, все, завтра поговорим.

— Не удивляйтесь, я в норме, — тут же отреагировал Лев — Подробности вам тетка расскажет. И еще я хочу, чтобы вы проверили, не Артур ли стрелял в меня сегодня ночью.

— Разве его не было на террасе?

— Был и принимал самое активное участие в разговоре. А потом — я не помню. Все передвигались по террасе, одни уходили, другие — входили, кто-то пил пиво, кто-то водки себе принес и закусывал в свое удовольствие. Потом тетя Маша стала организовывать чай. Тут все и произошло. Где в этот момент находился Артур, я понятия не имею. Действуйте. Не мне вас учить. Кто он — Артур Пальцев — вам Хазарский расскажет. Понимаете, я бы не поверил в этот бред, но Артур знает то, что ему знать не положено. Я еще удивился — откуда?

— Это касается вашего бизнеса?

— Именно. И еще советы дает. Он мне советует делать то, что я делать не хочу. А какого лешего? Все. Сил нет. Я отрубаюсь. Чего и вам советую.

— Я непременно сосну часок-другой, — согласился следователь, прикрывая за собой дверь.

12

Но пойти соснуть Никсову не удалось, потому что сразу по выходу из Левушкиной спальни он попал в руки Инны. От невозмутимой красавицы с томным взглядом ничего не осталось. Перед Никсовом предстало вконец измученное, зареванное, слегка хмельное существо.

— Я должна вам все рассказать… немедленно. Лучше вы узнаете это от меня, чем если бы стали собирать сведения по крохам. Что вам Лева сказал про шантаж?

— Шантаж? — переспросил Никсов. — Какой шантаж?

— Покойный меня шантажировал. Ну что вы на меня так смотрите? Я про Андрея говорю. Моего покойного мужа.

— Лев Леонидович ни про какого Андрея мне ничего не говорил.

— А о чем же вы тогда беседовали целых двадцать минут?

Никсов вздохнул, сел в кресло напротив Инны и сказал:

— Рассказывайте.

И она начала рассказывать. Начала, как водится, с конца, то есть так выстроила сюжет, что в нем присутствовали и тайна, и эффектная развязка. История с обнаружением трупа подле церкви была пересказана во всех подробностях. Далее шел отчет о том, как был потрясен Лева. И как же ему не быть потрясенным, если этот человек с пронзенным сердцем, подлец, шантажист, неудачник и негодяй, есть ни кто иной, как ее муж Андрей.

Далее она перешла к самой деликатной части своего повествования и в том же сбивчивом тоне, в том же темпе, с разбега, взятого в начале рассказа, поведала самое главное — страшную тайну ее жизни. Она все расскажет, только Никсов должен дать честное слово, он должен поклясться всем святым, что есть в его душе, что об этом Лева ничего не узнает. Никсов не стал клясться, но Инна этого и не заметила.

Сейчас многим ее тайна показалась бы делом обычным, а Иннин ужас — по меньшей мере наивным. Сколько их стоит у метро, на дорогах, в ресторанах и гостиницах — путан, бабочек, шлюшек дешевых и дорогих. Уже и общество готово признать, что этот ночной заработок обычен и приемлем, что красота и молодое тело такой же товар, как мозги, совесть и чувство долга. Голод ни тетка, еще не тем заставит заняться. Это тебе не ленинградская блокада и не война, когда ненависть к врагу и любовь к родине толкали людей на подвиги. Сейчас нам не до идеалов. Если у всего народа крыша поехала, если земля под ногами шевелится, а небо гремит и посылает молнии, то здесь действует один инстинкт — выжить, и лозунг — разбогатеть. А многие уже разбогатели, добыли себе сусальное счастье, и вокруг них все ликует, вертится, блестит мишурой, фейерверки в небе, как огненные змеи. Что же ей, бедной советской студентке — подыхать?

Далее следовал парад междометий. Ах, это ужасно! Она понимает, что вас, господин Никсов, ничем не удивишь, но вы послушайте! Нет, вы представьте, представьте… Она студентка четвертого курса, помочь некому. Родители в Сибири, сами копейки считают. Муж, неудачник, паскуда и подлец, тоже студент, и больше всего на свете хочет доучиться, получить диплом. Он перепробовал огромное количество левых заработков. Что он только не делал? Нанялся к каким-то азербайджанцам, пытался торговать. Но при его горячем нраве заработать у них было совершенно невозможно. Они тоже горячие парни. Муж растратил чьи-то деньги, подрался, попал в больницу. Вышел, репетиторствовал, но нигде не уживался. В одном месте хозяева, (слово-то какое чужое!) мало платили, в другом были откровенные сволочи. Работал грузчиком, но тоже подрался. И добро бы только его били, так нет, он в долгу не оставался. Удивительно, что он вообще не сел. В ту пору он был еще помешан на политике, шастал на какие-то демонстрации, чтобы защищать свободу. Сейчас она не может с достоверностью сказать, за кого, собственно он выступал — за Горбачева или Ельцина, за белых или за красных. Институт бросил, не до учебы ему было. И все у него виноваты, а он один в чем-то неведомом прав. Голодали, да… а вокруг полное равнодушие, словно знакомый ей мир заселили марсиане, монстры.

Инна без конца курила, от волнения захлебывалась дымом, с яростью гасила окурок в пепельнице и тут же закуривала новую сигарету.

Найти работу подруги помогли. Все-таки «иняз». Со знанием языка можно было рассчитывать на чистую клиентуру. В лучших гостиницах Москвы она была своим человеком. Зарабатывала очень прилично, но поначалу боялась засветиться, боялась не только французские духи купить, но даже одеться прилично. Однако не будешь на работу ходить абы в чем. Андрей смотрит на нее и говорит: «Откуда шуба? На какие шиши?» А она в ответ: «Родители помогли. Отец занялся кооперацией. Теперь у нас все будет». Муж очень приободрился, решил челночить. Долларовые купюры уже в руках держали, было на что товар покупать.

Но с челноками у Андрея тоже не заладилось. По какому-то дремучему делу он угодил в греческую тюрьму. Правда, не надолго, через четыре месяца уже выпустили. Она меж тем кончила институт и решила, что пора переходить в отряд приличных гражданок и завязывать с ночной профессией. Но не так от нее просто было отвязаться.

Вот здесь ее Андрей и застукал у гостиницы. Застукал и сразу все понял. Швейцара подкупил на ее же деньги, тот и сообщил — кто она и что. У нее и кличка была — Мэд, а если полностью — Madpie, что по-английски означает сорока. Так прозвали не из-за того, что она золото любила, и не за скороговорку. Хотя правда, если нервничала с клиентом, то начинала очень быстро говорить. Но ее кличка просто объясняется, по фамилии — Сорокина. Англичане и тем более японцы, выговорить ее фамилию были не в состоянии, отсюда и кличка появилась.

— Что вы на меня так смотрите? Фамилия в жизни человека играет очень большую роль. У вас тоже странная фамилия.

— Почему странная? Никсов.

— У вас в роду англичане были?

— Не знаю.

— Вы, наверное, думаете, что ваша фамилия от Ники: победный, так сказать. Может быть, даже кто-то вообразил, что вы — родня президенту Никсону. Дудки… Никс, чтоб вы знали — английский водяной. Тот самый — в тихом омуте и непроточной воде. Или как раз в проточной живут никсы, я забыла. О чем я, мама родная? В общем, я собиралась просить прощения, ждала разноса от мужа, но Андрей сказал, что я ни в чем не виновата, и прощать меня не за что.

Им надо было выжить, и она выжили. Инна нашла себе приличную работу, а Андрей, вопреки горячим заверениям, так и оставался безработным. То есть он без конца находился в поисках работы. Но он хотел ощущать себя мужчиной, а потому не хотел зарабатывать меньше жены. Они плохо жили. Любовь давно ушла. Вместе их связывала только привычка. Впрочем, это она так думала — про привычку, а Андрей свою выгоду уже понял. Потом он пошел работать в охрану.

В этот момент ей предложили перейти на новую работу — к Леве, и она согласилась. А дальше — счастье! Боже мой, как она влюбилась! Она в него влюбилась сразу, как только увидела. И не смотрите, что сейчас он обрюзг, полысел. Бизнесменская жизнь никого не красит. Это ведь сплошные нервы! А пять лет назад это был красавец. И главное, фантастически умен.

Вы бы знали, чего ей стоило скрыть роман от Андрея. Потом-то выяснилось, что он все знал. Вот чему этот вечный безработный, подлец и паскуда, выучился за последние годы, так это соглядатайству. Ей вообще кажется, что он знал каждый ее шаг. Лева сделал ей предложение, которое она с благодарностью приняла. Дело осталось за малым — развестись. Но не тут-то было. Андрей сказал, что никогда не даст ей развода. Еще он сказал, что браки совершаются на небесах, что жена — от Бога, и уж если небеса послали ему золотую рыбку, то он с ней никогда не расстанется. Милуйся со своим бизнесменом, сколько твоей душе угодно, вообще он в любовниках ее не ограничивает. Но за любовь она должна платить, и ни кому-нибудь, а своему законному супругу. А попробуешь бунтовать, он немедленно сообщит Левушке, что его возлюбленная — валютная проститутка.

— Надо было во всем сознаться Льву Леонидовичу, — строго сказал Никсов.

— Вы не знаете, какой наивный и чистый человек Лева, вы не знаете из какой он семьи. Отец его — серьезный человек, доктор наук, профессор, тогда он еще был жив. Мать у него, царство ей небесное, вся в работе, в электростанциях и гидротехнических сооружениях. Дома только и слушали: нижний бьеф, верхний бьеф… Уже не строили ни черта, а она все моталась по объектам, потом простыла и умерла в одночасье. Вот тебе и бьев! Кажется, от инсульта. Единственно в чем я могла сознаться, что замужем, и что муж не дает мне развода. А что делать? Подождать… Все как-нибудь устаканется.

Никсов смотрел на Инну тяжелым, недобрым взглядом.

— А как ваш благоверный сюда в деревню попал?

— Не знаю. Я уже говорила Левушке — не знаю.

— И зачем он приехал, вы тоже не знаете?

— Нет.

— Может быть, он ревновал? Если бы он в воскресенье вечером был жив, я бы решил, что это он стрелял в Льва Леонидовича.

— Такое предположение — полный абсурд! Зачем убивать курицу, которая несет для него золотые яйца?

— Ага… и мечет черную икру… Ладно, я понял. Закончим на этом разговор.

— Но я не договорила! Дело в том, что мы виделись с Андреем в ту ночь. Я умоляла его уехать.

— А он просил у вас денег.

— Как вы угадали?

— Загадка слишком проста. Вы дали?

— Дала. Но совсем незначительную сумму. Больше у меня просто не было.

Инна смотрела на сыщика умоляюще и все время норовила доверительно взять его за руку, мол, пойми и учти в своем расследовании.

— Идите спать, Инна. Вам нужно отдохнуть.

Никсов дождался, когда ее шаги стихнут, после чего сам вышел в коридор. Весь дом спал, только рядом с комнатой хозяина безмолвным истуканом, даже дыхания его не было слышно, торчал охранник. Очевидно, второй находится вне дома. Не с них же опрос снимать! Никсову очень хотелось поговорить с Хазарским, и чем быстрее, тем лучше. Пока люди находятся под непосредственным впечатлением от случившегося, они куда более откровенны и разговорчивы, чем спустя день-два после событий. Но Никсов даже приблизительно не знал, где искать Хазарского в большом доме.

Сыщик поднялся в отведенную ему комнату. Добрейшая Марья Ивановна улучила минуту в общей суете и загодя указала маршрут на второй этаж. Комната была узкой, с облицованной вагонкой стенами, косым потолком и широкой застекленной дверью на балкон. Конечно, Никсов вышел туда покурить.

В мире было сумрачно, зябко, туманно и только узкая розовая полоска в небе обещала скорый рассвет. Прямо под балконом стоял великолепный, мокрый от росы, кустище красной смородины. В предрассветной мгле было видно, как плотно он обвешан гроздьями ягод. Около куста важно разгуливала сорока.

— Мэгпай, значит, — пробормотал Никсов. — А ведь получается, голубушка, что ты своего мужа и убила. Иначе зачем было так нервничать и слезы лить?

14

Поспать он уже не мечтал, но хоть полежать на свежей простыне! День будет трудным. И все-таки он задремал, но, казалось, и пяти минут не проспал, как его разбудил низкий, неизвестно откуда идущий гул. В комнате было уже светло. Никсов схватил брюки и вышел на балкон. Гул возрастал, потом стал нестерпимым. Следователь буквально вывернул голову и к своему удивлению увидел в небе вертолет. Маленький, зеленый и легкий, как кузнечик, он завис над домом, потом метнулся в сторону и исчез из видимости. Басовитый гул его украсился невнятным чиханием и смолк.

— Батюшки, это к нам! — Никсов буквально скатился вниз по лестнице. В доме уже активно сновали люди, казалось, что их здесь многие десятки, все друг с другом сталкивались и никак не могли оббежать друг друга. В дверях стояла полностью одетая, и даже подкрашенная Инна и взывала неизвестно к кому:

— А меня возьмут? Как вы думаете, меня возьмут в вертолет?

Хазарский устремился к выходу, все бросились за ним. Вертолет сел на овальном лугу около церкви. На земле он уже не казался таким юрким и маленьким. Санитары с диковинного устройства носилками столкнулись со встречающими в саду, и все ходко побежали назад к дому. «И весь этот дурдом из-за одного подстреленного коммерсанта, — с внезапным раздражением подумал Никсов. — Добро бы рана была настоящая, а то ведь так… счастливый случай».

Перемещение раненого из дома в вертолет и сам их отлет уместились в очень короткий срок. Все было похоже на кадры американского фильма про пожары или природные катаклизмы. Усаженного на носилки Левушку, нельзя было понять, спит он или бодрствует, санитары волокли к вертолету бегом. Непонятно, куда все так торопились. За санитарами поспешали хирург и терапевт — врачи из личного Левушкиного арсенала. За ними бежала Марья Ивановна в бордовом махровом халате и коротких резиновых ботах.

— Так вы мне гарантируете, что все будет хорошо? — вопрошала она врачей. — Я могу надеяться?

— Можете, — отмахивался хирург, а терапевт вторил: — Надежда еще никому не повредила.

Хазарский тоже бежал. Инна бубнила ему в спину: «Я все равно полечу с Левой! И никто мне слова не скажет». Охранников вроде не было в толпе, но оказалось, что они прибыли к вертолету первыми. Артур стоял несколько в сторонке и отчаянно зевал со сна.

Никсов буквально не успел никому слова сказать, как дверь захлопнулась и «кузнечик взмыл в небо». На борт помимо Левы поднялись только врачи и охрана. На лице у Инны было такое выражение, словно она никак не могла понять, расплакаться ей или погодить.

— Куда повезли Льва Леонидовича? — спросил Никсов.

— В хорошее место, — отозвался Хазарский. — В ЦКБ, Центральную Клиническую больницу. Там Ельцина лечили.

— Мне надо с вами поговорить. Когда вы уезжаете?

— Вот с вами поговорю и поеду, — добродушно отозвался Хазарский. — Но лучше бы соснуть немного. Ведь семь утра. А я, знаете, так перенервничал. Слава Богу, через час Лева будет на больничной койке.

Разговор с Хазарским — юристом, адвокатом, мастером на все руки и доверенным лицом Левушки — состоялся уже белым днем. Никсов сразу взял быка за рога:

— Кто такой — этот Артур Пальцев, и какие у него отношения со Львом Леонидовичем?

Хазарский был бел лицом, бархатен глазами, темнобров. Иссиня-черный клок волос под нижней губой, которому надлежало исполнять роль эспаньолки, придавал всему его облику романтический, декадентский привкус. Видимо вопрос Никсова поставил его в тупик. Он эдак искоса посмотрел на следователя, задумчиво закусил нижнюю губу, о чем-то размышляя, а потом осклабился в вежливой улыбке.

— Я понимаю, — кивнул Никсов. — Вы хотите сказать, что не лучше ли спросить об этому самого Льва Леонидовича, когда проснется и будет в состоянии говорить. Но дело в том, что времени у нас не много — это раз. А два — и это главное, Лев Леонидович подозревает, что в него стрелял именно Артур.

Показной романтизм мигом слетел с собеседника. Он как-то разом на глазах поумнел и воскликнул с простонародной интонацией:

— Матерь Божья! Лева сам вам об этом сказал?

Никсов развел руками, мол, кто же еще.

— Раз сказал, значит, имеет основания, — твердо подытожил Хазарский и добавил деловито: — Знаете что? Пойдем-ка прогуляемся. В этом сплошь деревянном доме потрясающая акустика. Словно внутри органа сидишь, и каждая доска — струна. На кухне говоришь, а в угловой комнате наверху все слышно.

Они прошли через цветник и сад, обогнули банный дом и пошли по деревне к лесу. На зеленой траве млели от жары утки. У калитки крайней избы стояла и смотрела на них в упор каштановая корова с пестрым выменем и острыми рогами. Поравнявшись с ней, Хазарский вдруг набычился и крикнул: «Фу!» Корова отступила на шаг и принялась лениво махать хвостом, отгоняя оводов.

— Я их с детства боюсь, — сказал Хазарский. — Меня в детстве на даче корова бодала. Колхозная. Такая, вам скажу, была стерва! Я в Голландии был. Так там коровы — прямо тебе красотки! Нажрутся травы и лежат в лугах, морду копытом подпирают. А у нас — худые, агрессивные, любопытные — все им надо! Вот скажите, чего ради она среди бела дня домой приперлась?

— Так двенадцать часов. Наверное, доить пора, — с нескрываемым раздражением сказал Никсов и подумал: «Что-то не больно ты скорбишь по раненому другу, господин хороший. Балаболишь языком, время тянешь».

— Значит, мы про Пальцева, — на той же бодрой ноте продолжил Хазарский. — На первый взгляд Артуру совершенно не за чем стрелять в Леву. Совершенно.

— А на второй?

— И на второй тоже. Во всяком случае, из тех знаний, которыми я располагаю, ничего криминального не выкроишь.

«А это не твоя забота», — хотелось сказать Никсову. Ему не нравился Хазарский. Скользкий, как угорь… Он и сам с собой наверняка не любит быть откровенным. И какого черта они потащились в лес, а не на реку? Правда, плавок все равно нет. Ну и жара…

Тропинка привела их к заросшей дороге в лесу. Видно ей давно не пользовались. От прежней трудовой ее жизни остались две глубокие колеи. В них кое-где стояла вода. Колеи заросли не только крапивой, снытью и конским щавелем, тут и там высились молодые березки и осины. В сырых местах доверительно голубели ломкие, с длинными стеблями незабудки.

— Вы расскажите все, что знаете, — предложил Никсов, а потом я вам буду вопросы задавать.

Рассказ Хазарского был административно сух и точен.

— Артур Пальцев появился на горизонте примерно год назад или около того. Можно уточнить. По образованию Артур гуманитарий, какое-то время, еще мальчишкой был, работал в кино на ролях вторых режиссеров. Потом решил организовать собственное дело, а именно — создать банк. И создал, но прогорел. Это было примерно за год до августовского краха. Он об этом не любит распространяться. Насколько я знаю, банк у него оттяпала его же собственная крыша, то есть братки. Артур все бросил и ушел учиться. Сейчас он дипломированный менеджмекер. В этом качестве Лев и собирается взять его на работу в собственную фирму при полном обоюдном согласии. Женат, имеет ребенка — девочку. В настоящее время жена и дочь отдыхают в Анталии. Говорят, что Артур примерный семьянин.

— А где и кем этот примерный семьянин сейчас работает?

— Менеджером в «Моноруле».

— Что за «Моноруль»?

— Не «Моноруль», а «Монорул». Это фирма, довольно известная. Название составлено из первых слогов фамилий основателей. Было три основателя. Остался один — Норкин. Он выкупил дело у двух других учредителей. Чем именно занимается «Монорул» для вас важно?

— Он конкурирует с Львом Леонидовичем?

— Ни коим образом.

— А в чем Лев Леонидович видит свой интерес? Зачем ему Артур?

— Сейчас Лев собираемся организовать цех по производству мороженого. Для этих целей ему и нужен Артур. Помещение уже приобрели, там идет ремонт.

— Вот уж не думал, что Лев Леонидович занимается производством мороженого.

— Лев несет золотые яйца, которые хранит в разных корзинах.

«Про яйца я уже слышал», — подумал Никсов.

— Пальцев что-нибудь понимает в производстве мороженого?

— Судя по отзывам, у Пальцева светлая голова. Он прошел хорошую школу проб и ошибок. У него связи. Что такое менеджмент? Это — координация, руководство и управление, то есть принятие решений. Артур это умеет делать. Сейчас ему предстоит на Левины деньги подобрать команду и — вперед! На кой черт ему убивать будущего шефа?

— А может быть, он эти деньги растратил?

— Как он может их растратить, если они в банке лежат? — Хазарский недоуменно хмыкнул, очень уж непрофессиональные вопросы задавал следователь.

— А может быть Лев Леонидович что-нибудь не договаривает?

— Естественно, за пятнадцать минут всего не расскажешь.

— У вашей фирмы, то есть у Льва Леонидовича в настоящий момент есть какие-нибудь реальные неприятности?

— Да уж куда больше — летит с простреленной грудью, — криво усмехнулся Хазарский.

— Я говорю с неприятностях, которые могли бы предварять это событие.

— Одну минуточку! — Хазарский вдруг нырнул под куст и исчез из поля зрения. — В настоящее время неприятности такого рода есть даже у младенцев в колыбели, — донесся из лесной чащобы его голос. — И вообще, господин следователь, я шефа за просто так подставлять не буду, — через минуту он вернулся, странно озираясь. — Левка пока еще, слава Богу, жив и на щекотливые вопросы может ответить сам. А вам лучше с Артуром потолковать. Я думаю, что если он виноват, то сразу расколется. Он такой человек, знаете…

— Примитивный? Открытый?

— Нет. Он кажется общительным, но при том немногословен. Он внушает доверие. Хотя шут его знает… Я видел, как он однажды совершенно потек. Ну, то есть на нем просто лица не было. Он проигрался сильно…

— Где проигрался? — быстро спросил Никсов.

— Да в казино. Вначале выиграл, потом проиграл гораздо больше, чем мог себе позволить.

— Так он игрок?

— Я бы этого не сказал. Они все ходят в казино. Там замечательный бар. Все играют. Иногда по крупной. А с Артуром была какая-то история. Но об этом пусть вам Лева сам расскажет. Думаю, что в этой истории Лева Артура и выручил. Зачем же его убивать?

— И давно была эта история?

— Весной.

— А сейчас Артур ходит в казино?

— Ходит за компанию. Редко. А если играет, то по маленькой.

— Теперь деликатный вопрос… В каких отношения состоит Артур с Инной?

— Мне кажется, что они друг друга недолюбливают. Но внешне соблюдается полная корректность. Каждый из них зависит от Левы напрямую. Может быть это просто ревность. Инна вообще не жалует Левушкиных друзей. А впрочем, это только мои домыслы.

Оба поняли, что разговор, окончен. Никсов огляделся. Вокруг стеной стояли сосны с густым подлеском, ветки лощины переплелись над тропинкой, образовав зеленый коридор, в листве осторожно тренькала какая-то пичуга. Нет, Хазарский определенно не вызывал у него доверия. И как ловко вел разговор. Ни одного плохого слова про Пальцева не сказал, и тем не менее сдал его с потрохами.

— Куда это мы зашли? Уже давно пора было повернуть назад.

— Да мы по кругу идем. Неужели не заметили? — беспечно отозвался Хазарский. — Еще триста метров, и выйдем прямо к реке чуть выше косогора.

Только сейчас Никсов заметил в руках Хазарского тонкий полиэтиленовый пакет, до половины наполненный сыроежками и лисичками.

— А вы время зря не теряли, — проворчал он. — Теперь я понимаю, зачем вы меня в лес потащили. А то — акустика, орган…

Хазарский и не думал оправдываться. Он сунул руку в пакет, потряс им и достал со дна замшево-бежевый грибок, величиной не более спичечного коробка. Без всяких очков было видно, что это белый.

— Колосовики пошли, — с нежностью сказал Хазарский.

— Вы с Флором Журавским знакомы?

— А как же! Талантливый художник и хороший человек. Доит моего Левушку, как колхозную Буренку.

— Это в каком смысле?

— А в том смысле, что концептуальное искусство стоит в нашевремя больших бабок. А бабки и талант, если он не криминальный и не финансовый, две вещи несовместные, — с тем же веселым напором сказал Хазарский, а потом добавил: — Вы ведь сейчас к Флору пойдете? Я правильно понимаю? Уверен, он сейчас на угоре. Они там из соломы пытаются создавать вечное и нетленное искусство. Так вот, по этой тропочке все прямо и прямо…Выйдете к реке. Там косогор крутой, но преодолимый. Идите вверх по течению, и через пять минут попадете в объятия Журавского. А я поброжу здесь еще часок. В деревне, кроме как в лесу пастись, с моей точки зрения, делать совершенно нечего.

— У меня к вам просьба. Кроме Журавского я еще должен поговорить с Марьей Ивановной и, естественно с Артуром. Да, еще с местным опером надо увидеться. Это займет… — Никсов посмотрел на часы, — думаю, что к пяти часам управлюсь.

— Я понимаю. Вас волнует, как вы доберетесь до Москвы. Я предупрежу Артура, чтобы он вас дождался.

Никсов ходко пошел в указанном направлении. Когда, хватаясь руками за кусты, он спускался по крутому боку оврага к реке, то сказал себе, что Хазарскому, пожалуй, верить все-таки можно.

14

Спустя пятнадцать минут, как и было обещано, Никсов стоял уже на песчаном, заросшем лозняком пляже и, задрав голову рассматривал представившийся его взору косогор или угор, как называли его местные.

Угор имел две складки, два уступа, разделенных узкой длинной площадкой. На самом верху высился храм в окружении кладбищенских лип и вязов. Идущий от храма косой склон был оставлен в девственном состоянии, то есть был кучеряв от буйно растущих трав, цветов и бурьяна. Второй уступ являл глазу активную человеческую заботу. На площадке возвышался небольшой деревянный помост, от которого вниз по склону лучами стекали полосы ткани — мешковины или брезента.

Назначение брезента объяснялось просто. Вначале лучи от Ярила-солнца художники решили просто выкосить. Косцы поработали на славу, и в первую неделю новоявленные газоны вполне отвечали проекту. Лучи отчетливо выделялись на склоне и радовали глаз создателей. Косцам было щедро заплачено и деньгами, и водкой, но деревня роптала. Мол, если бы сплошняком косить, то заработок был бы в два раза больше и опять же — работа легче. Не понимали, простодушные, что ни корм скоту заготовляют, а творят высокое концептуальное искусство.

Но не успели отснять Ярилины лучи на пленку, как брызнули дожди. Это при такой-то жаре! Ново скошенная трава пошла в рост, лучи прямо на глазах стушевывались, желая слиться с окрестным пейзажем. На этот раз провели невиданной длины провод и стали работать электрической газонокосилкой. Лучи окрепли вновь и продержались в относительной целостности почти десять дней, а потом опять подросшая трава размыла границы. Тогда ее выкосили последний раз и закрыли тряпками. Предполагалось, что под мешковиной газон обретет золотистый, пожухлый цвет, вполне отвечающий изначальной идее.

Никсов нашел Флора под широким навесом, где складировались готовые соломенные фигуры. Рядом с навесом разместились золотистые снопы. Пока они стояли кучно и были прикрыты брезентом для защиты от ветра и дождя. Спасаясь под крышей от жары, Флор вместе темноволосым, серьезным юношей, ваяли огромную соломенную бабу. Она прозывалась Анна Скирдница. Рядом с ней лежали заготовки для Саввы Скирдника.

— Здравствуйте, я — следователь, а если хотите — сыщик Василий Данилович Никсов. А вы, как я понимаю — Флор. Простите, не знаю вашего имени отчества.

— Для простоты я могу обращаться к вам тоже без отчества, — хмуро сказал Флор. — Василий — и все разговоры. А этой мой помощник.

— Я понял. Игнат.

— Нет, Игнат на лесопилку поехал. А это — Эрик. Он сегодня утром приехал.

— Из Москвы?

— Да. В пятницу вечером уехал, а сегодня утром вернулся. Так что во время последних событий его здесь просто не было.

Никсов посмотрел на помощника. Молодой — да, но никак не юный, уж за тридцать лет точно перевалило. Смотрит настороженно. До чего же население нас ментов не любит! Ведь из-за одного такого косого взгляда этого Эрика можно подозревать. Чего, спрашивается, он коленкой дергает и морду воротит? А он, оказывается, просто милицию не любит.

— Я бы хотел поговорить с вами наедине, — сказал Никсов.

Эрик тут же повернулся к ним спиной, бросил Флору: «Я к плотникам» и стал подниматься по склону.

— И Сидоров-Сикорский… разве он не занимается вместе с вами творчеством? Его здесь нет?

— Он приболел. Диабет. Ему сегодня не до творчества… — в голосе Флора прозвучало откровенное раздражение.

— Вы простите меня. В вопросах искусства я совершеннейший профан. Но тоже хочется понять, в чем смысл вашей художественной акции. Насколько я понимаю, Лев Леонидович вас спонсирует?

— Смысл нашей акции, — сказал Флор, уткнувшись взглядом во что-то далекое на горизонте, настолько далекое, что и не разглядишь, — состоит в том, что мы хотим расширить границы искусства.

— А зачем их расширять-то? Почему просто не рисовать пейзажи, а заниматься акциями? Или, например, Сидоров-Сикорский — он ведь, говорят, замечательный скульптор. Зачем ваять не из мрамора, а из соломы?

Видно уже не раз слышал Флор подобные дилетантские вопросы, и надоели ему до чертиков. Он сделал постное лицо, принял позу мыслителя (не абы какого, а Роденовского) и заговорил менторским тоном. Его ответ здорово смахивал на лекцию в сельском клубе, которая с таким же правом могла быть посвящена ящуру, микробам на Марсе или различным способам лечения алкоголизма.

— Вас интересуют прекрасное человеческое тело? Авангардная живопись уже давно отказалась от воплощения в своих работах красоты. Красивое лицо и тело отданы рекламе. Вы телевизор смотрите? Вот там и ищите красоту. Авангардисты давно разъяли человека на детали, и каждый фрагмент вопит от боли и дискомфорта. Это не мои мысли. Это цитаты мудрецов от современного искусства.

— Понимаю…

— Да ничего вы не понимаете, — прорычал он уже натуральным, донельзя раздраженным тоном. — Если вам мои слова нужны для отчета, то извольте: мы пытаемся вернуть красоту через лубок. Иными словами, сохраняя смысловое поле, хотим при этом использовать все достижения электроники, как-то видео и компьютерной техники. Здесь в Верхнем Стане создается основа для будущих выставок в стиле, скажем, media-art.

— Ладно, согласен. Я про искусство разговор затеял из одной только цели — подлизаться к вам. Художники люди тонкие, деликатные, занятые. А мне на самом деле надо восстановить картину события, и отнюдь не живописную, а подлинную.

Флор рассмеялся. Мы не описали Василия Даниловича, как-то места не нашлось. Сейчас это сделать самое время. Возраст — перевалило за сорок, рост — средний, фигура неспортивная, но никакого тебе живота и лишнего жира. Никсов умел вызывать доверию у людей и знал об этом, но обычно это получалось не сразу, а после некоторой беседы. Он имел невыразительные глаза, неопределенного цвета слабые волосы, и нос чуть-чуть как бы и приплюснутый, и если всмотреться, то и кривоватый, но что удалось природе создать в его облике, который, прямо скажем, очень на любителя, так это губы. Хорошей формы был рот, такой, словно его резал сам древнегреческий Мирон или Пракситель. Изгибистые его губы создавали ощущение породы, нарядности. Как только Никсов начинал говорить, его рот словно гипнотизировал людей, и не хотелось перед ним хитрить, как-то само собой тянуло на откровенность.

Флор тут же нарисовал план террасы в доме Левушки: стол большой прямоугольный дубовый — посередине, стол круглый с креслами — в углу террасы. Круглая столешница украсилась жестяным бочонком с пивом, для убедительности Флор даже кран пририсовал — наливай, не хочу. Рядом с бочонком выстроились в каре пивные бутылки. Командовал пивом Артур, он то и дело подходил к круглому столу, наполнял чьи-то кружки. Терраса открытая, с короткой стороны — ступеньки в сад, по длинной стороне — дверь в дом. Лева сидел на торце стола лицом к выходу в сад, рядом с ним Инна. По длинной стороне стола сидели с одной стороны Сикорский с женой, а напротив — Флор, потом Харитонов и Светлана, все трое — спиной к темноте. Артур садился то рядом со Светланой, то с Раисой — женой Сикорского, а потом вообще за круглый стол пересел. Марья Ивановна все время ходила туда-сюда, в кухню и обратно. Какое-то время ее вообще на террасе не было, а потом появилась с подносом.

— А Игнат где сидел?

— Игната не было.

— Почему? Его не позвали?

— Нет, Лева всех звал. Просто к Анне Васильевне опять из Калуги племянница приехала. По-моему, Игнат крутит с ней амуры.

— Амуры так амуры, — вздохнул Никсов, вглядываясь в план.

— Алиби будете выяснять? — не сдержав ехидства, поинтересовался Флор.

— Буду. Как все сидели на террасе, когда Марья Ивановна появилась с подносом?

— Наверное, так и сидели, как я описал. Помню, Артур уходил в сад курить, я вместе с ним вышел, посидели на ступеньках, посмотрели на звезды.

— И что?

— Опять вернулись на террасу. Спор был. Всем было интересно. Потом… не помню. Пиво в бочке кончилось, Артур выставил все бутылки на общий стол. Да, Сикорский вышел из-за стола и ушел в дом. Насколько я понимаю, в туалет. Пиво на него всегда так действует.

— Вы не помните, когда именно прозвучал выстрел?

— Что-то около двенадцати. Нет, позднее. Я когда за фельдшером приехал, он ворчал, везите раненого сюда, мол, не могу дежурство оставить, мол, надо же придумать такое — в два часа ночи к больному волочить, — Флор умолк, а потом спросил осторожно: — Вы кого-нибудь подозреваете? Из нас?

— Почему — из вас? Здесь деревня. Каждый мог выстрелить.

— Нет, деревенские к этому не имеют отношение. Раньше у Бомбиста оружие было, но милиция отняла. Да и откуда бы они пистолет взяли?

— Сейчас пистолет раздобыть не штука. Кстати, у меня к вам просьба. Дайте телефон или расскажите, как добраться до местного оперуполномоченного. Как его фамилия?

— Зыкин. Он был здесь вчера, когда труп около церкви обнаружили, он его в морг увез. Записывайте номер телефона.

— Я знаю, — сказал Никсов, доставая записную книжку, — есть версия, что убийство совершили проезжие молодцы, недавно освобожденные по амнистии.

— Василий, сознаюсь вам, что в последнее я не верю. И еще скажу — я знаю убитого. Фамилия-имя его мне его не известны, но я с ним встречался. Зыкину я не признался в этом. Не до милиции мне сейчас. А вам скажу…

Никсов внимательно выслушал рассказ Флора про казино.

— А Лев Леонидович с ним точно не знаком?

— Точно. Во всяком случае, я так понял. Мы с Львом всего лишь соседи, а никак не закадычные друзья. Я, например, не могу вам сказать, были ли у него враги. Понятия не имею, какие у него проблемы, в смысле — трудности.

— И еще вопрос — последний. В тот вечер в казино Артура не было?

15

Купание принесло облегчение, но ненадолго. Пока добрался до дома, опять весь взмок. Зной, как в Сахаре. Воздух струится, и все предметы словно колеблются, меняя очертания. Скорей бы в тень!

Никсов поднялся по ступеням на террасу и замер. На торце длинного стола — вот он, на только что нарисованном Флором плане — закинув голову на спинку плетеного стула, сидела Марья Ивановна. Правильнее сказать — лежала, трупы не сидят. Приоткрытый рот ее был окровавлен, на щеке рдела роковая отметина — видимо рана, белый фартук на груди тоже в кровавых пятнах. Над несчастной кружили мухи. В голове вспыхнули слова Флора:

— А почему вы так уверены, что стреляли именно в Леву? В него попали, это точно. Но ведь мы можем предположить, что метились в другого человека.

Он тогда сказал:

— Для отвода глаз что ли? Начитались Честертона: спрятать бумаги среди бумаг, труп среди трупов… Сейчас так даже в детективах не пишут. Сейчас везде реальные бандиты и крутые пацаны. Им человека убить, что комара прихлопнуть…

Ну, эту-то за что? Чем могла так досадить кому-то безобидная тетушка? Чушь, конечно, но как говорится «факт на лице». Может быть, она слишком много знала? Что-то лишнее увидела, что-то ненужное подслушала…

На ватных ногах Никсов подошел к убитой. Фу, черт! Идиот! Как он не заметил рядом полной корзины вишен? На коленях у мнимой покойницы стояла миска с тонущими в соке вишневыми косточками, безжизненная рука сжимала металлическую шпильку. Никсов осторожно тронул пенсионерку за плечо. Она тут же открыла глаза, обвела террасу мутным взглядом:

— Что? С Левушкой плохо? Что вы меня трясете? Говорите наконец!

— С Львом Леонидовичем больше ничего плохого случиться не может, он в больнице, — Никсову было неловко, и он совершенно не знал, с чего начать разговор.

— Во сне видела какой-то ужас. Бегу куда-то, задыхаюсь, прячусь, а проснуться не могу. И все, как наяву. И вдруг — тыква. Огромная! А из тыквы — рука, и хвать меня за плечо. Вы не знаете, к чему во сне видеть тыкву?

— К изобилию, — с готовностью отозвался Никсов. — А ужасы во сне вполне объяснимы. Столько событий! Летние сны вообще бывают очень разнообразны.

— Что значит — летние?

— Это определение Демокрита — был такой мыслитель в Древней Греции. Может быть, помните? Он говорил: «В мире нет ничего, кроме атомов и пустоты».

— А что? Разумно. А летние сны?

— Демокрит считал, что от всех людей и предметов отлетают легчайшие оболочки. Он называл их эйделами. И во сне мы их улавливаем. Отсюда, кстати, идол, — Никсов воодушевился, а воодушевившись — успокоился, чувство неловкости прошло. — Идол — это оболочка, образ, а не сама вещь. Так вот, осенью и зимой слишком много ветров. Они перемешивают эйделы, и люди во сне видят черте-те что.

Марья Ивановна рассмеялась:

— Но сейчас лето. Правда, у нас в Стане иногда очень ветрено. — Она облизнула выпачканные соком пальцы. — Вы, наверное, думаете про меня — бесчувственная. Племянник в больнице лежит, а бесчувственная особа пошла вишню собирать. Но ведь пропадет — жалко!

— Вы не бесчувственная, вы хозяйственная, — с улыбкой сказал Никсов.

— Отвратительное занятие — выковыривать из вишен косточки. Я пробовала машинкой. Ничего не получилось. У моей машинки центровка испортилась. У Левушки любимое варенье — вишневое. А с косточками варить я не умею. Там какие-то тонкости с синильной кислотой. Да и невкусное оно — с косточками. Вы хотели со мной поговорить? Пошли на кухню. Я руки помою, а вас кофе напою. Да вы наверное и проголодаться успели. И вообще, вы завтракали? Я утром в саду, так что каждый завтракал самостоятельно.

Прошли на кухню. Как не странно, здесь было не жарко. Марья Ивановна умудрилась устроить в помещении сквозняк. В открытой форточке весело шуршали бумажные ленты. Никсов вспомнил свою бабушку. Она устраивала из газет такие же занавески от мух. Странно было видеть столь старомодное приспособление на этой комфортабельной кухне. И как бы услышав его мысли, Мария Ивановна пояснила:

— Горе наше: в июне — комары, в июле — мухи. И ведь нет на них никакой погибели. Если скот держат, значит, навоз. Да еще на краю деревни старая свиноферма. Она так и набита дерьмом! Пока ее деревня на дрова не растащит, а дерьмо землицей не присыпит, так и будем мучиться. Так о чем вы со мной хотите поговорить?

— Я хотел восстановить полную картину вечера: кто и где на террасе сидел, о чем говорил, когда куда уходил. Ну, и так далее…

— Понятное дело, — тут же отозвалась пенсионерка, разлила кофе по чашкам, уютно уселась напротив и сказала, — это не он.

— Кто — не он?

— Я знаю, Левушка вам все рассказал. Вы думаете, что если Артур ко мне ночью в спальню заходил, то значит, и в Левушку он стрелял?

— Ничего подобного я не утверждаю. Это вы говорите, что ночью в грозу в вашей спальне был именно Артур.

— Ничего я не говорю. И вообще — Артур не убийца. И тот, ночной злоумышленник — тоже не Артур. Да он на него и не похож вовсе.

— Опишите вашего ночного гостя.

— Я только одежду видела. Самого его я не помню.

— Хорошо. Но рост, например, подходит? Хотя бы примерно.

— Здесь любой рост подойдет. Здесь только карлик не подойдет. Он согнувшись надо мной стоял.

— Ну, хорошо. А комплекция? Худой — толстый?

— У нас здесь только один толстый был — Костя-Фольстаф. Но он жену-то не в состоянии был в руках удержать, не то что пистолет.

— А голос? Вы говорили, что он кричал.

— Голос тоже всем подходит. Мой, как вы говорите, ночной гость заорал так, словно его режут. Я думаю, когда людей режут, она все орут примерно одинаково. И вообще, Артур подштанники носит, а у того, с пистолетом был совсем другой стиль одежды.

— Но ведь дождь лил как из ведра. Насколько я понял, он был в плаще?

— В плаще, и рукава задрались. Это не Артур. Ворсик у него на коленях сидит. Если бы Ворсик его оцарапал, он бы нипочем к нему на колени не пошел.

Здесь Мария Ивановна лукавила, хоть и не хотела себе в этом признаться. Когда Ворсик избороздил ногу своей обидчице Анне Васильевне, он хоть и не сидел у нее на коленях, та вообще кошек никогда на руки не брала, но, выгнув дугой длинное тело и, вздыбив хвост, с удовольствием терся о ее ногу и нагло мурлыкал от удовольствия.

Но Марья Ивановна не хотела, чтобы потенциальной убийцей, чудовищем, замахнувшимся на любимого племянника, был ближайший его человек. Столь очевидная подлость и так близко — непереносимо! Так нагло влезть в их спокойный, сытый и ухоженный мир! Да и страшно, между прочим. Пусть убийцей будет кто-то из чужих.

— Почему вы думаете, что кот должен оцарапал именно руку? А почему не щеку?

— Мог, конечно, и щеку. Но не в этом дело. Здесь вопрос в психологии. Если бы Артур был убийцей, то есть у него в запасе было два пистолета, один в виде зажигалки, а другой настоящий, он бы утром непременно рассказал все, как было, только обратил бы ночное происшествие в шутку. Именно так, как придумал потом Левушка. Вы следите за моей мыслью?

— И очень внимательно.

— А Артур зачем-то рассказал байку про Лидию, которая оцарапала ему щеку. Это ведь стыдно друзьям говорить. Что такое он должен был сделать с этой женщиной в ночи, чтобы она царапаться начала?

— И о чем это говорит?

— Это говорит о том, что Артур вообще не знал, что у меня ночью в комнате был злоумышленник.

И так по кругу… Ах, как трудно было Никсову разговаривать с пенсионеркой! Она высказывала несколько догадок и каждой тут же активно противоречила., размышляя сама с собой. При всем этом старая дама вызывала у него уважение. Она была на удивление спокойна и рассудительна. Разве можно ее сравнить с этой психопаткой Инной?

А самообладание Марьи Ивановны объяснялось просто. Она настолько перенервничала в роковую, грозовую ночь, что все последующие события были для нее как бы размыты. Страх шел по нисходящей. С одной стороны она была уверена, что если какие-то негодяи вознамерились в Леву выстрелить, они бы все равно это сделали. А теперь ужасные ожидания кончились, рана, слава Богу, легкая, племянник жив, и одно это вселяло надежды. Хирурги определенно сказали — повезло. Как это хорошо, что создатель дал человеку шанс, сделав в грудной клетке это самое средостение.

— Я не понимаю вашей логики, — упорствовал следователь. — Насколько я понял, Артур человек неглупый. И у него в запасе было две истории, чтобы потом использовать ту, которая подойдет. Лев Леонидович сам подсказал ему, как выпутаться из ситуации.

— Ах, здесь все не так… Если он умный человек, то почему он не испугался, что я его узнаю?

— Испугался и уехал.

— Но он вернулся.

— Потому что обдумал все спокойно, вспомнил, что вы тогда со страху закрыли глаза. Может, он затем и вернулся, чтобы объяснить все в юмористических тонах, а Лев Леонидович его опередил, сам навязал версию с зажигалкой. Теперь он в обоих случаях чист. Даже если врач его осмотрит и точно скажет, что это кошачьи царапины, Артур заявит, что просто хотел досадить Лидии. Мало ли какие там у них отношения. И все, и не будем спорить. Вернемся к началу. В конце концов, нам гораздо важнее узнать того, кто стрелял, а не того, кого оцарапали. Попытайтесь восстановить картину вчерашнего вечера.

— А что ее восстанавливать? В момент выстрела Артура не было на террасе. Я это точно помню, потому что столкнулась с ним в дверях. Все так орали. Я побежала на кухню к аптечке. Конечно, я плохо соображала. Жгут ведь на такую рана не наложишь. Но любом случае нужны перекись и бинт. Уж что-что, а тугую повязку, пока врача не привезут, я наложить сумею. Так вот, я кинулась в дом, а Артур — мне навстречу.

— Как он выглядел?

— Взволнованным. Запыхался.

— Вот именно, запыхался. В окно в сад прыгать, а потом опять в дом, чтоб войти на террасу через дверь — запыхаешься.

— А может, он на втором этаже был. Артур, между прочим, как раз повязку Левушке наложил. И еще утешал всех. Говорил: «Сердце не задето. Если бы сердце было задето, Левы бы уже не было».

— Все, все… Не будем больше спорить. Каждый останется при своем мнении. Для меня главное — истина.

— А для меня, думаете, главное воздух поколыхать? — с вызовом спросила Марья Ивановна.

Никсов сам себе дивился. Он и не предполагал, что допросы вести так сложно. Он умел быть сдержанным и точно знал, что ни при каких обстоятельствах не стоит вступать в пререкания со свидетелями.

— У меня к вам еще очень важный вопрос, — сказал он вежливо, но беспрекословным тоном, чтоб никакого амикошонства. — Когда прозвучал выстрел? Хотя бы приблизительно.

— Зачем приблизительно. Выстрел прозвучал без двадцати трех минут первого.

— Откуда такая точность? — удивился Никсов.

— А надоели они мне все. Сколько нормальный человек может влить в себя пива? Я когда чашки собирала, думала — когда же они, наконец, уйдут? Понесла поднос и глянула на часы. Ужас! Без двадцати минут час. А с чашками до террасы мне идти как раз три минуты.

— У вас здесь мобильник есть? Замечательно. Значит, в случае необходимость я могу вам позвонить?

Дверь приоткрылась, и в кухню деликатно заглянул Хазарский..

— Как мои грибочки? Пожарили? — увидев Никсова, он сделал постное лицо. — Вынужден вас огорчить. Я не мог задержать Артура. Когда я вернулся из лесу, Инна и Артур уже уехали, каждый на своей машине. Так что возвращаться в Москву будете в моем обществе. Грибков поедим и поедем. Правда, я хотел бы напоследок обкупнуться. Вода теплая?

«Черт! Мысленно выругался Никсов. — Я же у Артура гильзу не забрал! Побеседовать можно и в Москве, но какого лешего предполагаемый убийца увез с собой вещественное доказательство?»

16

Зыкин приехал в Верхний Стан сам. Он выглядел очень обиженным. Нет, граждане дорогие, так не пойдет! Он был зол и не скрывал этого, хотя, если по-хорошему, ему впору было самому усовеститься. Не прими он лишнего, и находился бы в два часа ночи на своем боевом посту. Все прошляпил! Свою желчь он излил на негодника-фельдшера, который даже не удосужился оповестить милицию по всем правилам. После оказания помощи потерпевшему, Ветеринар завалился спать, а в больницу только и сообщил, что был на ночном вызове, а потому придет на работу после обеда.

Но слухи в Кашино быстро распространяются. Милиционер до службы не успел дойти, а ему уже было известно о втором происшествии в Верхнем Стане. Зыкина утешали: «Потерпевший жив. Вроде, и дальше будет жить». Это, конечно, приятно, но сам-то ты где был? Ведь это сугубо разные вещи — найти в крапиве безымянный труп, который порешили уголовники, и покушение на жизнь бизнесмена, почти олигарха, на которого вся округа возлагала большие надежды. Каждый знал, что Шелихов богатей, меценат, в Верхнем Стане художникам помогает, и не далек тот день, когда границы его влияния расползутся до самого Кашина.

И ведь предчувствовал он что-то такое-эдакое! Зыкин уверен был, что за первым происшествием непременно последует второе. Теперь главное, позаботиться, чтобы его не оттеснили от работы. Люди донесли, что в Верхнем Стане уже какой-то московский сыскарь вертится. Так надо сразу дать ему понять, что он, Зыкин, этого дела из своих рук не выпустит. Он его начал, ему и продолжать.

Но разговор с московским сыщиком с самого начала не задался. Познакомились. Зыкин первым делом спросил, где именно коллега служит, а когда выяснил, что в частном сыскном агентстве, то не смог скрыть разочарования.

— Стало быть, не в МУРе? И звания у вас нет?

— Бывает.

— Свидетелей-то опросили? — уже с безнадежной интонацией поинтересовался Зыкин.

— Опросил.

— Я бы тоже хотел с ними побеседовать.

— Боюсь, что поговорить со всеми вам не удастся. Часть из них уже уехала в Москву.

— Но я же настоятельно просил господина Шелихова задержаться в Верхнем Стане на два дня! — воскликнул молодой опер. — В связи с нахождением небезызвестного вам трупа. И получил согласие.

— Жизнь вносит свои коррективы. И потом, по закону задерживать их вы не имели права.

— То есть как — не имел права? Убийство же! Здесь все на подозрении.

— А если бы вы труп в городе нашли, то со всей улицы взяли подписку о невыезде? — голос Никсова был грустным, взгляд сочувствующим, и это было молодому оперу особенно обидно.

А московский сыскарь словно ничего и не заметил, продолжал вежливо отвечать на вопросы, вполне внятно и даже красочно обрисовал общую картину происшедшего.

— У вас есть версия? — поинтересовался Зыкин.

— Не шута у меня пока нет.

— А у меня есть. Я сомневаюсь, что неизвестного столкнули с крыши амнистированные уголовники. Зачем им это надо? И уверяю вас, труп в крапиве связан с покушением на господина Шелихова.

— Почему вы так думаете?

— А я в простые совпадения не верю.

— Зря…Вы этих амнистированных уголовников вместе с украденной машиной нашли?

— Когда бы я успел? — обиделся Зыкин. — Начальник мой в отпуске. Я здесь опер и следователь в одном лице. Но держусь в рамках правового поля. Пока только и успел написать, что протокол обнаружения трупа. Что вы усмехаетесь? Всего один день прошел и тот воскресный. Объявлен розыск. Ищем. Но работа следователя должна идти своим чередом. Голова то работает!

«Звенит она у тебя, милый мой, жужжит после попойки», — подумал Никсов. Он всей душой сочувствовал оперу, но тайны свои раскрывать вовсе не собирался. Молодым, решительным копытом опер начнет рыть землю, скомпрометирует и Артура, и Инну и самого Льва.

— Гильзу нашли?

— Нашли.

— Отдайте ее мне… — Зыкин хотел добавить — пожалуйста, но во время спохватился. Он не проситель какой-нибудь, он при исполнении.

— Зачем же я вам ее оставлю? Главные участники событий отбыли в Москву. Там и следствие будут вести..

— Значит, у вас все-таки есть версия? — быстро спросил опер. — Вы будете искать убийцу среди уехавших? А ведь не исключено, более того, весьма вероятно, что пистолет, из которого эта пуля выпущена, находится именно здесь.

«Он не так прост — этот румяный мальчик, — подумал Никсов, — и говорить с ним надо аккуратно. Но не признаешься, что упустил, дурак безмозглый, вещественное доказательство».

— Ну, хоть показать ее вы мне можете?

— Найденная гильза уже отправлена мной в Москву в лабораторию.

Зыкин аж крякнул от негодования. Все обиды и разочарования этого дня сконцентрировались в одной точке. Конечно, ему почудилась насмешка в вежливых отговорках московского сыскаря. Еще задевало полное отсутствие интереса к тому, чем располагал опер, а именно — к трупу в морге, а это, господа хорошие, вещь осязаемая, не то, что выстрел в ночи. Словом, обидно ему стало до слез, и он, прищурившись, чтоб не блестели проклятые, с напором сказал:

— Зря вы усмехаетесь. У нас тут лабораторий нет. А вы… конечно. Вы по грязи под ногтями найдете, где человека убили, по пыли в карманах определите его местожительство, а по микрочастицам с краски автомобиля на руках покойного вычислите не только марку машины, на которой труп везли, но и определите номерной знак транспортного средства… А мы тут только головой до всего доходим… и так, знаете, на пальцах…И еще работаем с населением. Оно нам пока доверяет, не то, что в столицах.

— Товарищ Зыкин… господин Зыкин… Я меньше всего хотел вас обидеть. Вас как зовут-то?

— Валера меня зовут, — продолжал опер с прежним напором. — А труп, который в морге лежит, тоже к вам в лабораторию отправить? Будете там определять, как он в крапиву попал? Ведь кто-то же его убил! А в Стане отродясь такой страсти не было! Значит, кому-то он сильно мешал. Вот чем сейчас надо интересоваться!

— Давайте договоримся, — примирительно сказал Никсов. — Вы работает с трупом. Он ваш. А выстрел на террасе — мой. Дальше — созвонимся.

На этом и расстались.

17

Зыкин не торопился уезжать из Верхнего Стана, решил походить по деревне, посмотреть окрест свежим взглядом, а может и с народом потолковать. Его неторопливость была вознаграждена.

По понедельникам в четыре часа в Стан приезжала торговая лавка и становилась на невидимой границе между деревней и поселком. Собственно «Лавка» — название условное. Так по старой памяти называли частный видавший виды «Москвич», до самого верха забитый продуктами. Тут тебе и сыр, и рыба, и сардельки всякие. Деревенские покупали мало, потому что денег не было, городские, потому что все из Москвы привезли, но тем и другим был нужен хлеб, черный и белый, цена за две буханки девять рублей. Кроме того продавец Сережа (бывший учитель) продавал всякую нужную в хозяйстве мелочевку: жвачки для детей, импортные шоколадки, дрожжи, соду и весь приклад для соления и маринования грибов, как-то перец горошком, гвоздику, уксус и прочее. А так как летом всегда ощущается нехватка сахара — все варенье варят, около лавки обычно выстраивалась очередь.

Зыкин пристроился в хвост якобы за жвачкой — от курева помогает. Его тут же стали подталкивать к продавцу, мол, проходите, мы помногу берем, но опер не захотел уступать народу в великодушии: «Нет, нет, я постою. Мне спешить некуда». Народ отнесся к этому благосклонно. Он им пару вопросов задал, они ему ответили, Федор подошел за пшенкой для курей, начался высказываться о последних событиях, за ним занял очередь озабоченный Флор. Туда-сюда, разговор и завязался.

Перво-наперво стали выяснять про угнанный «Запорожцем», он интересовал всех куда больше, чем труп в крапиве. Здесь Зыкин ничего нового сообщить не мог.

— А кто же стрелял-то? В Льва Леонидовича? Или те же амнистированные балуют?

— У Васильевны вчера с забора две литровые банки сперли. Она из выставила просушить, сунулась молоко наливать — их нет. Шалит уголовный элемент!

— Неужели за двумя урками вертолет прилетал?

Деревня беззлобно издевалась над родной милицией, но Зыкин решил не обижаться.

Подошел Петя-бомбист с пустыми пивными бутылками и, как бы между прочим, сказал, что он намедни, в пятницу еще, ходил на Черный ручей за маслятами, и показалось ему, что в землянке кто-то живет. Что-то там как бы дымком попахивает. Маслят он набрал много, но половина червивых, правда, говорушки пошли, а когда назад шел, то видел со спины мужика в черном. И вроде тот мужик был «не наш». Федор за это, конечно, не может ручаться, может и помстилось ему, но он голову готов дать под топор, что этой спины он раньше не видел.

Очередь горячо поддержала Федора. Ведь покойник, который с крыши упал, откуда-то же пришел. А если у него были какие-нибудь намерения по отношению к деревне, может, он в землянке и пожил чуток. И почему бы молодому оперу туда не наведаться? Незнакомец мог после себя следы оставить.

Землянку за Черным ручьем Зыкин хорошо знал. Была она вырыта в крутом боку оврага, заросшем кряжистым лесом с густым подлеском. Вокруг старого жилья валялись поваленные деревья. Место было глухое, тайное, если кто не знает про то строение, пройдет рядом и не заметит.

Смастерили землянку пятнадцать лет назад или около того двое влюбленных, деревенских Ромео и Джульетта. Прозвища влюбленных можно принять с некоторой натяжкой, потому что родители их отнюдь не враждовали и препятствовали горячей страсти только ввиду крайней молодости своих детей. Но не уберегли. Невеста под венец пошла с животом. Потом молодые уехали в Кашино, а родители, не долго думая, разметали свои дома на бревна, пометили те бревна цифрами и отбыли вслед за детьми, где и возвели жилища — поближе к внуку.

А землянка с дощатыми стенами, низким потолком, хилым столом и широким, грубой работы ложем, осталась, чтобы служить временным пристанищем случайным людям и бомжам. Страшные, обросшие, они ходили по деревне, искали работу, тащили все, что плохо лежит, устраивали всякие непотребства и драки. Деревня роптала. Зыкин выкурил бомжей, как ос, но нет-нет, да опять потянется над Черным ручьем дымок от чужого кострища.

Зыкин нашел совет деревни разумным. А почему не наведаться в глухое место, может и будет толк? На всякий случай он решил взять с собой понятого. Мало ли, может в землянке лежит второй труп. Правда, об этом можно только мечтать, но меры предосторожности здесь не излишни. Зыкин остановил свой выбор на Флоре, как человеке наиболее достойным доверия. Художник согласился.

Вначале шли молча, но Флор сам начал разговор.

— Я думаю, Валер, тебе в деревне не хором надо с народом говорить, а с каждым побеседовать. Отдельно.

— Побеседуем.

— Валер, здесь вот какая штука. Я тебе позавчера неправду сказал. И все по той же причине — народу вокруг было много. А дело — интимное. Я ведь знаю того, кто с крыши упал.

— Это как? Знал и молчал?

В голосе Зыкина слышалось такое потрясение, что Флор усовестился.

— Я, признаться, думал, что будет потом серьезный разговор с протоколом, все честь по чести. Не хотелось мне при всех про казино рассказывать. А тут этот нелепое и страшное происшествие с Левой.

— Казино, говоришь? В Москве? Там в карты играют? И кто же убитый?

Флор подробно и добросовестно рассказал про памятный вечер.

— Я вначале подумал, а не явился ли этот тип по мою душу — деньги назад требовать.

— Ты, значит, боялся, что я тебя подозревать начну? — недоумевал Зыкин. — Но я же не полный кретин!

— Не в этом дело, Валер. Просто я очень занят. Ты знаешь. До акции три недели осталось.

— Завтра в двенадцать ноль-ноль приедешь ко мне в участок и по всем правилам дашь свидетельские показания. Я должен что-то в дело подшивать? Нет, ты мне скажи, должен или нет? А Лев Леонидович убитого точно не знает?

— На этот счет я ничего сказать не могу.

Зыкин пришел в страшное волнение, даже березе, что опрометчиво подвернулась в данный момент, досталось кулаком в белый бок.

— Да не нервничай ты так! Насколько я понял — не знает.

— Тут же два дела, а не одно. Знай я про казино в воскресенье, я успел бы поговорить с потерпевшим. А теперь, где я его найду — Льва вашего Леонидовича? Трудно с вами дело иметь — с интеллигенцией. Никогда на вопрос прямо не ответите. «Насколько я знаю… боюсь, что нет….я думаю, можно предположить…» — передразнил он кого-то интеллигентного и крайне несимпатичного. — Тьфу!

За этими драматическими разговорами они и дошли до землянки. И ведь правы были деревенские советчики. Землянка была пуста, но прибрана. На столе, между прочим, хлебные крошки — ни птицы не склевали, ни мыши не подъели — недавно кто-то был. И вода в прокопченном чайнике была чистой, не стухла. На столе стоял чистый стакан. Если бы кто-нибудь из местных успел сюда заглянуть, то непременно бы стакан увел — нужнейшая же на рыбалке вещь! А тут стоит себе беспечно на самом видном месте. И между прочим захватан, замечательно видны отпечатки пальцев.

— Ну вот, теперь вам будет, что подшить в дело, — заметил Флор.

Зыкин посмотрел на него невидящим взглядом и ничего не ответил. Опер уже обследовал ближайшие окрестности, нашел мятую пачку из-под сигарет «LM», а около холодного кострища — порванный автобусный билет.

— Это уже кое-что, — восклицал он, ликуя.

— Билет старый. Слинял весь.

— Конечно, слинял. Гроза-то какая была! Под таким дождем что хочешь слиняет. Билет, между прочим, московский.

— Ну и что? Зря мы сюда потащились.

— Не скажи. Ты мне по дороге важную вещь сообщил. Такое на тебя настроение нашло. Мог и не расколоться. А главное, здесь точно кто-то был. Почему же не предположить, что убитый?

— Может здесь грибник какой-нибудь ночевал?

— Не смеши. Так прямо из Москвы человек поехал к нам тайно грибы собирать. Здесь нужный нам человек был, тот самый, который устраивает вокруг все эти козни. Ты сам-то подумай. Труп был пустой. Ничего при нем — ни денег, ни документов. Не бывает такого, чтобы человек куда-то поехал и ни копейки денег с собой не взял.

— Сигареты он выкурил, билеты бросил, — задумчиво заметил Флор.

— Во-от! А это что значит? Кто-то, перед тем, как с крыши сбросить, старательно его обыскал и все улики уничтожил.

— В этом есть логика, — согласился Флор. — Не сам же он, перед тем, как в крапиву прыгнуть, документы из кармана вынул и припрятал где-то. Валер, а ты в церкви лазил наверх? Ну, туда, откуда он упал?

— Да не успел я ничего. Ты же знаешь, в воскресенье я на банкет торопился.

— Так пойдем посмотрим, — сказал Флор с энтузиазмом, а сам подумал с опаской: «Не увлечься бы мне слишком расследованием. А то вся акция по боку».

Пришли в церковь, поднялись на верхотуру по опасным ступенькам. С той площадки, где размещались хоры, когда-то шла еще одна лестница — в купол. Теперь от нее остались только торчащие из стены металлические балки.

— Смотри-ка, следы…

В этой части церкви крыша хорошо сохранилась, и гроза только слегка подпортила важные улики. Все вокруг было запорошено пылью, на которой отчетливо выделялись отпечатки от двух пар ног. Обладатель одних носил кроссовки, другой предпочитал обувь с гладкой подошвой. Флора эти следы и удивили и одновременно развеселили. Надо же! Как в детективных романах. Он решил, что Зыкин, чего доброго, начнет играть в героев Купера или Конан-Дойля, тут же примется измерять эти следы сантиметром, чтобы попытаться по ним определить рост злоумышленника, его походку, характер и физическую силу, но Зыкин остался спокоен.

— Я тебе говорил, их двое было, — сказал он и без всякого уважения к столь важным криминальным уликам и предпринял попытку подняться в купол.

— Туда не надо, — крикнул Флор. — Сюда иди. По следам.

— Смотри, они подошли к пролому в стене. Дрались, видишь?

— Что это за пятна бурые?

— Кровь это, елки-палки. Наверное, преступник металлической трубой мужика в кроссовках по башке огрел, а потом, как мы и думали — обыскал.

— И вниз столкнул. Вон как пыль стерта, — Флор не заметил, как перешел на шепот. — Он его вначале за ноги тащил, а потом перекатывал, как рулон.

— А где труба?

— Может это и не труба была, а палка. Скорее всего, он ее тоже в крапиву выкинул.

Флор нашел пятна крови, зато Зыкин нашел фишку. Он, правда, не сразу понял, что это такое, но когда получил объяснения, очень обрадовался.

— Все сходится. Труп имеет прямое отношение к казино!

Флор никак не мог понять этой чистой радости. Что здесь ликовать, если про казино он сам оперу все рассказал? Потом-то понял. Найденная фишка подтверждала его, Флора, правдивость. Вот, значит, как, опер Валера? Меня с собой таскаешь, а сам во мне же и сомневаешься? Ну и черт с тобой!

— Давай церковь обыщем, — сказал Зыкин с энтузиазмом.

— Ты ищи, а мне работать пора.

— Нет уж, Флор. Вдруг я что-нибудь найду. Мне свидетели будут нужны.

— Какой я тебе свидетель, если ты моим словам не веришь.

— Доверяй, но проверяй. Работа у нас такая! — Зыкин был явно на подъеме.

Именно этот подъем и помог ему, в конце концов, обнаружить важнейшую улику. Что такое обыскивать развалины церкви? Кажется — все на виду, но ведь под каждой кучей векового мусора можно что-то спрятать. Следов, старых и новых, много, слишком много, весь пол утоптан самыми разнообразными подошвами. Это наверх любопытные не рискнули подняться — уж больно лестница ненадежна, а здесь — словно людской табун прошел.

Зыкин бегал по церкви, как гончая. И все всматривался, внюхивался, разгребал руками камни и вековую пыль. И, наконец, в правом пределе у стеночки, под фреской Николая Угодника, от которого только и остались, что верхняя часть лика и худая рука, удерживающая град, под рядком уложенными старыми кирпичами, он нашел ЭТО — хорошо смазанный, завернутый в тряпицу обрез.

Теперь было над чем подумать!

18

По дороге в Москву Никсов выведал у Хазарского все номера телефонов, какие только мог. И телефон Лидии записал, а также домашний и рабочий телефоны Артура. Когда сыщик начал интересоваться ближайшими сотрудникам Льва, Хазарский проворчал:

— Можете зайти ко мне на работу, я вам справочник фирмы дам.

— Справочник пока не надо. А нет ли у вас случайно домашнего адреса Артура?

— Случайно есть, — адвокат не пытался скрыть раздражение. — Он живет на Большой Ордынке. А прочее я вам скажу потом. Я за рулем. А ГАИ не любит, когда водитель все время листает записную книжку.

К Москве они подъезжали в полном молчании.

Прежде чем наведаться к Артуру, Никсов решил заехать в гараж за машиной. «Фольсфаген», очень немолодой, но надежный, принадлежал его конторе, но Никсов пользовался им настолько плотно, что все давно решили, что это транспортное средство — его собственность.

К Артуру ехать по всей логике следствия было рано. Разговор с подозреваемым надо вести во всеоружии, а Никсов знал до обидного мало. Но с другой стороны надо было немедленно выцарапывать важнейшую улику, и, кстати, выяснить, какого черта Артур увез гильзу с собой. Главное — не звонить. Если у Артура нет автоответчика, то он сам подойдет к телефону, и разговор может пойти совсем не в том направлении. Никсов так и решил — ехать на удачу. Повезет хорошо, нет — будем искать другие пути.

Повезло. Артур был дома. Он выглядел приветливым, но под пристальным взглядом сыщика занервничал вдруг. Царапины на щеке, подштукатуренные каким-то вязким кремом, проступили неожиданно ярко, и Никсов поспешно отвел взгляд.

— А мы так и не успели познакомиться, — сказал Артур, протягивая руку. — Проходите, пожалуйста.

— Поговорить бы надо, — Никсов прошел в комнату..

— Конечно, поговорим. Выпьете что-нибудь? Кофе, чай? Могу коньяку плеснуть.

— Да нет. Какие там коньяки.? Вы мне стреляную гильзу отдайте! Как вам вообще пришло в голову увезти ее с собой?

Артур обалдело посмотрел на Никсова, потом как-то по-женски всплеснул руками.

— Я забыл про нее совершенно! Боже мой, куда я ее дел? Она была в кармане шортов.

Артур заметался по дому, потом бросился в ванную комнату. Если все это — притворство, то сыграно было на самом высоком уровне. Сейчас он скажет что-нибудь вроде, мол, была домработница и унесла шорты в химчистку, но что он непременно, всеобязательно вернет улику следствию…

Но нет. Через минуту Артур вернулся в комнату с шортами в руках, на глазах сыщика вытащил из кармана свернутую бумажную салфетку и извлек из нее гильзу.

— Вот ваше сокровище. Получайте. И умоляю, простите.

— Простить то я прощу, но вы мне объясните, почему вы так внезапно уехали? Я хотел с вами еще в деревне побеседовать. Теперь вот гоняйся за вами по городу.

— Ну, не мог я вас предупредить о своем отъезде. В тот момент вы беседовали с кем-то другим. Позвонили с работы. Там ЧП. Полетел компьютер. А в нем договора и бухгалтерские расчеты по предприятию «А» за четыре прошедших месяца. Требовалось мое присутствие.

— Насколько я понимаю, этим занимается бухгалтерия.

— Но я у них управляющий, и без моей записной книжки многие цифры просто невозможно восстановить. Сейчас мне предстоит работать днем и ночью.

— Все-то у вас какие-то ЧП, — ворчливо сказал Никсов. — А с Лидией у вас что произошло? Почему она вас оцарапала? Ведь так и было? Это Лидия вам лицо разукрасила?

— Да не соображала она ничего. Если у нее в отключке бывают проблески сознания, она очень агрессивна.

— Какие у вас отношения с Лидией?

— Вы хотите узнать, не любовница ли она мне? Нет, — Артур говорил очень спокойно и уверенно, вопросы сыщика его не обижали и не удивляли. — Просто мы не раз пили вместе, и я успел изучить ее повадки. Когда я притащил Лидию в дом, на ней была совершенно мокрая и грязная простыня. Избавить ее от этой гадости надо было? Я попробовал ее развернуть, а она и вцепилась в меня, как бешеная кошка. Я плюнул и ушел, зачем воевать с безумной бабой?

— Курить можно?

— Конечно. Вот пепельница.

Никсов с удовольствием затянулся сигаретой и пожалел, что не согласился на кофе. Глаза совершенно слипались. Но кофе мог задать разговору нежелательный, вежливо-задушевный тон. Эдакий Вась-Вась. А Артур должен чувствовать дистанцию и понимать, что Никсов «при исполнении».

— Теперь вспомним, что произошло вечером на террасе? Кто по-вашему мог стрелять в Льва Леонидовича?

— Этого я не знаю. И фантазировать на эту тему не буду. Мы не настолько близки с Левой, чтоб я знал его врагов.

— Вы были на террасе во время выстрела?

Артур вдруг рассмеялся, вольготно откинулся в кресле, вытянул ноги.

— Меня не было во время выстрела. Я не видел, как все произошло.

— И где вы были?

— Уходил в дом, чтобы позвонить жене в Турцию.

— А не поздновато ли для звонка?

— У нас — поздновато, а в Анталии — в самый раз. Да и дешевле, знаете. И потом, я же не мог предположить, что именно в этот отрезок времени кто-то будет стрелять в Леву. Я все-таки плесну нам коньяка.

— Не надо. Я за рулем.

— Как знаете, — Артур налил себе коньяку, погрел рюмку руками, сделал, смакуя, несколько глотков, а потом сказал насмешливо: — Вы что, подозреваете меня что-ли?

Только тут Никсов заметил, что Артур слегка косит. Правый глаз чуть-чуть съехал с оси, и это придало лицу удивленное и обиженное выражение.

— Это ваша жена? — Никсов указал на стоящую на полке фотографию.

— Да. Надя. А это — моя дочь.

Милые домашние лица… Миловидная, с бровями вразлет Надя в серебряной рамочке, у дочки рамочка из карельской березы. Девочке на вид лет шесть-семь, похожа на мать. Да и дом был уютный, не скажешь — богатый, во всяком случае, мебель в ближайшие десять лет не меняли. Но, видно, семье и со старой мебелью хорошо здесь живется.

Совсем некстати вспомнилась собственная дочь. Аленке уже двенадцать. Нет, одиннадцать, двенадцать будет в декабре. «Америка, разлучница, та-та, та-та… «Пошлейшая песня, но для тех, кто понимает, слезы высекает подлинные.

Пожалуй, на сегодня хватит. Только надо помнить, что в деревне есть реальный труп, и что он сверзился с крыши в ту самую ночь, когда туда приехал Артур. Но про это пока беседовать рано. А опять Никсов обругал себя за суетливость и непрофессионализм — чудовищный! Так, братишка, ты никогда сыщиком не станешь. Как он забыл взять у опера Зыкина фотографию трупа в фас и в профиль? Завтра же надо будет позвонить в Кашино. Пусть пришлют фотографию по e-mail. Но есть ли у них там интернет?

Последние размышления совершенно испортили Никсову настроение, он даже не сразу понял, о чем Артур его спрашивает.

— Что? — переспросил Никсов.

— Вы не из милиции, да? Вы из частной конторы?

Правый глаз Артура занял правильное положение, косина исчезла. Похоже, что «игра глаз» возникает только в минуты большего напряжения.

— А почему вас это интересует?

— Будь вы из милиции, наша, как вы говорите, беседа, могла бы кончиться приводом в ментовку, — жестко усмехнулся Артур.

— Вас арестовывали когда-нибудь?

— Нет. Но был бы заказ…

— Мы еще побеседуем.

— Да уж не без этого, — задумчиво ответил Артур.

Он проводил гостя до двери. Видимо, разговор с сыщиком и озаботил его, и огорчил, глаза не косили, но сказать «до свиданья» он забыл.

19

Зато дома себе Никсов позволил… С рюмкой думать куда как легче. А мысль была такая: хоть он, Василий Никсов и дипломированный психолог (московский университет!), именно психологическая подкладка этого дела — Лев — Артур — выстрел — была ему совершенно непонятна. Не тянул Артур Пальцев на убийцу, ну, никак! И хоть опыт и здравый смысл говорил, что каждый, если его загоняют в угол, может стать убийцей, например, в целях обороны, если в наличии пистолет, молоток или оглобля, никакая, хотя бы приблизительно правдоподобная картинка не вырисовывалась.

И незрячему видно, что Артур пребывает не «в углу замкнутого пространства», а в центре его — собран, спокоен, раскован. Если и озаботился, то самую малость.

Никсов еще налил полрюмки водки, закусил копченой колбаской. Где-то у него еще были малосольные огурцы, он точно помнит. Сам на рынке покупал. Хорошо пошла…

Можно, конечно, вообразить какую-нибудь непомерного накала корысть, или ненависть — испепеляющую, или откровенную патологию. Но для подобных мечтаний не было материала. Не из чего кроить!

А это значит, что с утречка надо отправляться ко Льву в больницу, и пусть царь зверей внятно объясняет свои финансовые и человеческие трудности. И все. Еще чуть-чуть, и утро вечера мудренее…

Пока Никсов, воспользовавшись мудрой присказкой, видит сны, набросаем пунктиром некоторые факты его биографии. Хороший человек, отчего не набросать?

Родители — служащие, потомки репрессированных и сосланных. Школу окончил в Новосибирске. В университет поступил с третьего раза, уже после армии. Учился с интересом. Никсов никогда не хотел заниматься психотерапией. Его интересовала теория личности, динамика ее роста, а потому мечталось о работе с космонавтами. На худой конец можно посвятить себя эргономике — науке о правильной организации труда.

Машиностроительный завод Никсов выбрал сам, и, как выяснилось, неудачно. Комната психологической разгрузки, которой он стал заведовать, с тихой музыкой, ленивыми рыбами за стеклом и картинками из бересты, пуха и сухих листьев вызывали неимоверную скуку, а иногда и изжогу.

Здесь подоспели ельцинские времена, завод рухнул и пресловутая комната отправилась туда же — в тартарары. Никсов ни минуты не жалел об этом. Все, что в психологии было запрещено, теперь можно! Друзья-сокурсники подумывали о психоанализе, наиболее дерзкие говорили о частной практике. Никсов был скромнее. Он осел в педвузе, ассистентом. Иногда и лекции допускали читать. Занялся наукой, защитил кандидатскую от философии. Защититься по психологии было совершенно невозможно. Все бы ничего, если бы платили.

Жена не дождалась защиты диссертации. В разведенках она и месяца не проходила, вышла замуж за удачливого и укатила в Сан-Франциско.

Одному голодать, конечно, легче, но и это надоело. Надо было искать дельную службу. Кой-какие связи сохранились, и потому предложений о работе было много. Перечислять их не имеет смысла.

Правда, иногда бывали забавные предложения. Хозяин довольно известной частной психологической конторы — толстый, элегантный и хитрый, а также рябой, из-за чего был мысленно наречен Бородавочником — совершенно поразил Никсова. Контора, конечно, называлась институтом и носила непонятную, как шифр, кликуху. Новоиспеченному кандидату наук предложили заняться созданием психологических портретов известных политиков и депутатов. Дело шло к выборам, поэтому предложение выглядело очень актуальным.

— Поясните, — вежливо попросил Никсов.

И работодатель пояснил. Политика стоит рассматривать с двадцати точек зрения. Если подробнее, то количество точек можно увеличить. Сюда входит все: словесный портрет, фото и киноматериалы, полная служебная характеристика, отзывы людей, с кем он общался на работе и дома, его отношение к женщине, к родине, к животным… Ну, не мне вас учить.

— И что с этими портретами делать?

— Продавать, — невозмутимо ответил психолог.

— Кому?

— Кто купит.

— А если не купят?

— Можно дарить. Будем создавать парадные психологические портреты. Главное, надо придать им товарный вид.

«Парадный психологический портрет — это безумие!» — кричал Никсов внутренний голос, а внешний, связанный непосредственно с гортанью и голосовыми связками, невнятно мямлил:

— Я не очень понимаю… это же в некотором смысле, липа…

— Это новое дело. А новую идею, говоря компьютерным языков, надо «упаковать», вложить в нее такое содержание, чтоб покупали, с руками рвали.

Никсов возмутился не самому предложению, а количеству денежных знаков, которое Бородавочник предложил в качестве зарплаты. Черт подери! Растолкать всех локтями Бородавочник умеет, а придать идее товарный вид — мозгов не хватает. Вот он и разыскивает для этой работы бессловесных рабов от науки.

И тут как-то боком пришло еще одно предложение: идти работать в сыскное частное агентство на должность психолога-консультанта. Это было год назад. Никсов, помнится, очень развеселился.

— Агентство зарегистрировано, залицензировано, репутация безупречная. Ребята — во! — приятель выставил большой палец.

Вот тебе и динамика роста личности! Он стремился к идеалу, а тебе предлагают грести вспять. Придется встретиться с совершенно распотрошенными особями, с теми, что перцептивную информацию не глазами и ушами получают, а только задницей. Они же нормальному миру вообще не адекватны!

Но зато заманчиво! В этой подпольной, кровавой, подлой, криминальной жизни есть своя романтика. Вопрос решился очень прозаично. Сыскное агентство посулило такую зарплату, что Никсов вначале даже не понял, что потерял при переводе (доллары в рубли) нуль, а когда сообразил что к чему, то сразу сказал — да.

Никсов сразу вошел в курс дела и тут же понял, что работа в агентстве никак не соответствовала той, которую нарисовало ему воображение. Агентство носило ироничное название «Эго». Никсов вначале решил, что разыгрывают. Оказалось — нет, просто это аббревиатура начальных букв то ли фамилий, то ли имен учредителей. Зачем, спрашивается, серьезной фирме, словно породистой собаке, придумывать себе кличку из начальных букв имени родителей? Но спрашивать было некого.

«Эго» держалось на трех китах: слежке за неверными супругами, пусть это будет пункт один, сбору информации о положении дел в конкурирующей с заказчиком фирме — это два, и три — промышленном шпионаже. Естественно, в полезные знания входил и всяческого вида компромат — может понадобиться. Список и дальше дробился на литеры «а», «б», «в» и так далее.

Эти три кита, между которыми порхало «Эго», пребывали в крайне неустойчивом положении, потому что постоянно, хотя бы визуально, входили в противоречия с законом. Как собирать информацию, если тривиальная телефонная прослушка запрещена? Но прослушивали за милую душу, и подглядывали, и проникали с видеокамерой в тараканьи щели. Так, балансируя на вервии, и жили, и делали это не плохо.

Но Никсову такая жизнь не нравилась. Он с удивлением обнаружил, что в агентстве он по сути дела занимается той же самой работой, которую предлагал ему Бородавочник. Он должен был составлять те же самые виртуальные психологические портреты, но как бы отраженные в кривом зеркале. Портреты были не парадные, а самые что ни на есть паскудные. Приходилось в лупу рассматривать причинное место портретируемого (не настругал ли он где либо лишних детей), и как у него с первыми женами, и с любовницами? Компромат на объекта следовало отслеживать с детского сада и далее везде, проверке на вшивость подвергались также ближайшие родственники и друзья. Мерзкая работенка, что и говорить. Но случались интересные дела. Сыскари в агентстве были замечательные и ни раз подводили негодяев под суд. В такой работе Никсова непосредственное участие редко принимал, от него требовали только советы.

Вызов ночью с поручением ехать в немыслимую даль с невнятным указанием «разобраться на месте» был совершенно нетипичен. Надо сознаться, что Никсовым просто заткнули дыру. Дел, связанных с убийством, «Эго» не имело право брать. То есть, ни при каких условиях! И легально, и нелегально. Дорогу убойному отделу перебегать — себе дороже, потом не отмоешься.

Однако Лев Шелихов обратился именно в их агентство. Почему? А потому, что не доверял родной милиции. И еще потому, что уже обращался к услугам «Эго». Логично? Вроде бы да. А если обращался, то когда? Почему не знаю? А потому, что заказ был отработан до появления его, Никсова в агентстве. Ночью в спешке его просто не успели об этом предупредить. Следовательно, день надо было начать на родном рабочем месте, за родным компьютером.

Его догадка подтвердилась. Да, поступал заказ от Льва Шелихова — отработать некого Ивана Викентьевича Руладу. На него собирался компромат, который намеревались слить в прессу. Но до этого дело не дошло, потому что оный Рулада без какой либо помощи «Эго» отправился на нары, кажется, за подлог. Видно, не только Леве Шелихову хотелось его устранить. Судя по собранному материалу, Иван Векентьевич был порядочной дрянью, а также замечен в тесных связях с самым махровым криминалитетом.

Ай, да Левушка Шелихов, — удивился Никсов, — зачем ему эту Руладу топить?

И, понятное дело, трудился Рулада в фирме с загадочным названием «Монорул», которую сам организовал и украсил третьим слогом. А Никсов все голову ломал — что это за фамилия такая, которая начинается на «Рул». Кроме слов «рулетка» и «рулет» в голову ничего не шло, а тут, оказывается, целый музыкальный пассаж.

— А что сейчас происходит с этим Руладой? — поинтересовался Никсов у сослуживца.

— Шут его знает. Сидит.

— Сколько ему дали?

— Не помню. Думаю, не много. Порыскай в компьютере.

Никсов порыскал и выяснил, что в мае сего года Рулада вышел на свободу, обретается в Москве, в занятии бизнесом не замечен, нигде не служит, но живет безбедно.

Это было уже кое-что. Теперь можно было копать дальше. Никсов одного боялся, что его отстранят от сыскной работы и опять засадят за психологические портреты. Но верхнее начальство в лице очень деловой и толковой дамы пока молчало.

20

Хазарский был в офисе и не отказался от разговора, но разговор этот был столь туманным и расплывчатым, что ни за одну деталь уцепиться было невозможно. Хазарский был похож на копилку, доверху набитую монетами, но почему-то щель пробуксовала. По всем законам физики эти серебряные монетки должны были сыпаться, а они только позванивали, не желая оставлять нутро копилки… Никсову хотелось взять юриста за грудки и потрясти, что он в конце концов и сделал, предприняв попытку оскорбить и обидеть собеседника.

— Мне очень трудно работать с вами, — сказал он набычившись. — У меня есть твердая установка от вашего начальника. Мне было сказано, что вы мне будете во всем помогать. Но пока я помощи не вижу, а вижу, простите, самодовольного павлина. Не надо распускать передо мной хвост, он, яркий, меня не обманет. Я чувствую ваше сопротивление, и оно наводит меня на нехорошие мысли. Может быть вы заинтересованы в том, чтобы я не получил тех доказательства, на которые указывал Лев Леонидович.

— Да будет вам, — укоризненно протянул Хазарский. — Ни в коем случае. Я просто не хочу Леву подставлять.

— А в чем вы можете подставить Льва Леонидовича? Вы сами пригласили меня ехать с собой на место происшествия. Значит, вы знаете, что мое агентство уже работало на вас.

Хазарский активно кивал головой, но все как-то ежился и кусал губы.

— Вы видите, разговор этот совершенно конфиденциальный. Он останется между нами. Видите, у меня даже диктофона нет, и записей я не делаю.

— Сейчас диктофоны совершенно необязательно держать в руке, — вежливо улыбнулся Хазарский. — Ну ладно. Верю вам на слово. Расскажу… Дело в том, что в девяносто восьмом году после известной даты… Лева, между прочим, называет ее восемнадцатым брюмером. Остроумно, правда?

— При чем здесь французский календарь? Тем более, что брюмер, насколько я помню, октябрь, а не август.

— После восемнадцатого брюмера история Франции повернулась вокруг своей оси, и далее к власти пришел Наполеон. Не сразу, но вскоре.

— Да. Остроумно. Дальше.

— Так вот, после восемнадцатого августа Лева сделал большой заем. Он был вынужден это сделать, чтобы сохранить бизнес. Занимать в те поры было совершенно негде. Банки кредита не давали. Ну, вы помните. Но деньги нашлись. Посредником в этом деле стал тот самый человек, о котором вы мне толкуете.

— Рулада, — подсказал Никсов, ему показалось, что Хазарский опасается вслух упоминать эту фамилию, словно о черте толкует.

— Да, он.

— Он дал собственные деньги, из своей фирмы?

— Нет. Рулада и вся его компания сами были в долгах, как в шелках. Деньги получены были из некой мафиозной группировки. Кажется, Солнцевской, но я в этом не уверен. Вы понимаете, что об этом никто не должен знать. Лев Леонидович очень дорожит своей репутацией.

— Да будет вам. У нас столько чиновников в государстве на кормлении у этих самых группировок, и никто не смущается. А здесь — просто заем. Дальше.

— Заемная сумма была очень значительной и под очень большие проценты. Вы представляете, какие тогда брали проценты?

— Представляю, но с трудом.

— Естественно, сам Рулада получил от нас некоторые комиссионные. Но ему этого показалось мало. Он стал требовать пять процентов от той суммы, которую мы получили в долг. Наличными. Это была огромная сумма, а мы считали каждый доллар. Вы вникаете в суть вопроса? Двадцать процентов мы обязались заплатить бандитам, и еще этому хмырю пять! При этом он утверждал, что именно так они со Львом и договаривались.

— А они договаривались?

— Не знаю.

— Вы платить отказались?

— Да. И тогда Рулада прибегнул к шантажу. Нам ничего не оставалось, как начать собирать на него компромат. Мы обратились в ваше агентство.

— Вы собирались как-то использовать собранный материал?

— Нет, мы просто хотели, чтобы он у нас был, потому что это была единственная возможность предотвратить шантаж. И тут вдруг неожиданно Рулада сел. Процесс провели очень быстро, показательно быстро, зато срок дали меньше минимального. Очень может быть, что он сам себя посадил, чтоб не пойматься на чем-то более серьезном.

— В мае Рулада вышел на свободу. Он заявил о себе?

— Заявил. Он явился сюда в офис и потребовал у Левы свои проценты. Только теперь он их хотел брать не деньгами, а имуществом. Он захотел получить в собственность некий ресторан.

— А на каком основании он это просил?

— А на том же. Мол, ты Лев, сам обещал. Ресторан маленький, скорее — кафе, но он расположен в хорошем месте, и дает нам приличный доход. И потом, почему Лев должен отдавать свой ресторан? У них только пойди на поводу. Весь дом растащат по нитке!

— А долг браткам вы к этому времени уже отдали?

— Сполна. И проценты тоже. Базара нет, шеф.

— Лев Леонидович отказался отдавать свой ресторан. Так?

— Вы догадливы.

— А дальше что было?

— А что дальше? В больнице лежит с простреленной грудью.

— Та-ак… А скажите, господин Хазарский, а чем собственно Рулада шантажировал вашего шефа.

— А вот этого я не знаю, — твердо сказал Хазарский и вскинул руки, словно отпихивая от себя Никсова. — С этим, пожалуйста, к самому Леве. Здесь я ничего не могу. Это его личные дела, в которые он меня не посвящал и посвящать не собирается.

Вид у Хазарского был такой, что, мол, знал бы, все равно не сказал. Видно, это было что-то глубинное и личное.

Далее Никсов решил тут же, не отходя от кассы, поговорить с Инной. Истерический ночной разговор пока находился как бы вдалеке от главной проблемы, а не мешало бы секретаршу пораспрашивать о конкретных делах фирмы. Однако здесь его ждало разочарование.

— Инны Сергеевны в ближайшее время на работе не будет, — сказал первый же человек, к которому Никсов обратился с расспросами.

— А как мне ее найти?

— Никак, — осторожно заметил служащий.

— А… понял. Она, наверное, в больнице у Льва Леонидовича, — догадался Никсов.

— Если знаете, зачем спрашиваете?

Как видно, здесь умеют хранить производственные тайны. Надо ехать в больницу. Разговор с Львом сразу бы многое объяснил, но здесь Никсова ждала неудача. К больному Шелихову его не пустили. В регистратуре с ним вообще отказались говорить, даже привычного диагноза «состояние удовлетворительное» он не мог из них выдавить. А это значит, что имеет место быть «состояние средней тяжести», что нежелательно.

Но до лечащего врача Никсов достучался. Тот был сух и неприступен, надменен и при этом и неприлично патлат. Волосы густые, как канадский газон. Интересно, как он эдакую громоздкую шевелюру под белую шапку запихивает?

— В интересах следствия я должен увидеть больного Шелихова как можно быстрее.

— Скажите, пожалуйста!.. И как можно быстрее? Это совершенно исключено.

— Вы меня не пускаете, потому что я из частной конторы? Поймите, я веду дело Льва Леонидовича.

— Какие глупости вы говорили. Здесь уже были милиционеры. Их я тоже не пустил. Сейчас к нему нельзя. Вчера к нему даже с деловыми бумагами приходили, а сегодня — баста.

— У вас что — карантин?

— А вы надоедливый, — сказал в сердцах лечащий врач. — Какой к черту карантин? Просто больному стало хуже.

— Но ведь говорили, что рана неопасная?

Врач стал объясняться с Никсовым не из личной приязни, а потому что был уверен — не отвяжется. Настырный сыщик будет канючить под дверью, названивать врачам домой, портить нервы медперсоналу. Он решительно взъерошил волосы и сказал.

— Да, поначалу рана казалась неопасной, но уже томограф нас насторожил. И на следующий день мы получили подтверждение.

— Что такое томограф?

— Ну какая вам разница…Это послойный рентген, — обиженно продолжал врач. — Делается с помощью ядерно-магнитного резонанса. Дырочка-то небольшая была. Мы думали обойтись традиционным, консервативным лечением, и вдруг обнаружилось внутреннее кровотечение.

— И что же теперь? Когда я смогу его увидеть?

— Если обойдемся без операции, то в конце недели.

— А если с операцией, то через месяц, — обречено пробормотал Никсов.

— Знаете что, — врач заглянул в его удостоверение, — Василий Данилович. — Я вам позвоню. Оставьте ваш телефон. Лев Леонидович уже спрашивал про вас, — добавил он, говоря всем своим видом: а то бы стал я тут с вами разговоры разговаривать.

Никсов опять сел за руль. Что делать? Назаписывал телефонов на целую страницу, а выяснилось, что и разговаривать не с кем. К Лидии он поехал из разумного соображения — не пропадать же сыскному времени за зря. В дороге позвонил. Лидия была уже в курсе всех дел, потому не удивилась визиту сыщика.

Ну и что? Проговорили они без малого час. Три раза пили кофе. От текилы он отказался, но позволил себе пригубить какой-то очень хороший французский коньяк. Никсов быстро понял, что эта модная, лаковая женщина относится к тому типу людей, которые созданы для того, чтобы принимать восторги. Она была искренне убеждена, что вся мужская половина человечества, включая стариков и детей, влюбляется в нее сразу после знакомства и начинает сходить с ума, испытывать страсть, терять голову. Ну, и все такое. Описывать ее рекомендуется в терминах — «веки трепетали, грудь (очень тощенькая, между прочим) вздымалась, походка волнующая, жест — грациозный».

Полезные сведения Никсов мог черпануть только из следующей реплики:

— Наверное, все-таки это я его оцарапала. Утром проснулась, смотрю — ночью ноготь сломала, — она протянула ухоженную лапку с надкусанным ноготком среднего пальца, — а вот здесь, у косточки, было красное пятно. Еле отмыла. Очень может быть, что это чужая кровь. Артурова…Сама-то я не поранилась. Угощайтесь, — она пододвинула гостю бананы. — Очень неплохая закуска.

Бананы лежали на большом синем блюде. Два из них были наполовину очищены, один — со следами губной помады — надкусан. Вид этих полураздетых фруктов показался вдруг Никсову донельзя неприличным.

И еще она с удовольствием говорила про Инну. Странный женский треп, когда напрямую, вроде, не ругаешь человека, а как-то все получается, что сама Лидия во всем белом и модном, а предмет беседы — в рубище и по колено в дерьме. Но все можно простить одинокой скучающей женщине, тем более, если она повторила фразу, которую ненароком, а может быть сознательно, обронил Хазарский.

— Инка Артура не любит, я давно заметила. Не знаю почему. Скорей всего из-за того, что он ее не замечает. Она и так, и эдак, все желает быть центром внимания. А не получается…И какая женщина это простит?

21

Утром после завтрака вдруг зазвонил «плохой» мобильник. Марья Ивановна даже не сразу его нашла. Этот телефон плохо работал, и по нему уже давно никто не звонил, только заряжали на «всякий слцчай». О здоровье Левушки, три дня прошло с его ранения, сообщали по исправному хорошему телефону, который она всегда носила с собой в кармане фартука. А тут вдруг чужой непонятный звонок.

Марья Ивановна ужасно взволновалась, словно звонили с того света, но сразу успокоилась, услышав далекий, прерываемый сухим треском голос своей соседки Вероники. Викторовны. Вероника повторяла фразу несколько раз, все время прерывая ее позывными:

— Что? Не слышу! Маша! Не понимаю я ничего. Маша! Я тебя с таким трудом нашла. Ты должна приехать в Москву. За тобой приедет машина. В твоей квартире были чужие. Маша, ты меня узнаешь? Это Вероника!

— Узнаю. Здравствуй, дорогая. Что значит «чужие»? Говори помедленнее. Это плохой телефон. Слышимость отвратительная.

— Наш участковый — помнишь его? Саямов его фамилия. Так вот, Саямов считает, что ты обязательно должна приехать, потому что Галя не хочет у тебя жить, пока ты не проверишь, что именно пропало. Мы без тебя не поймем, что украли. Ты должна приехать.

— Да как же я приеду? Или за мной карету пришлют?

На этом связь прервалась. Марья Ивановна положила трубку в ящик стола и вернулась к газовой плите, на которой готовила уху Ворсику. Плотвичку, величиной с палец, принес вечером Федор, абориген по прозвищу Бомбист. В обмен за рыбу попросил стопку водки.

«Какие такие — «чужие», — размышляла Марья Ивановна. — И куда это она поедет и на чем? Если ее обворовали, значит, так тому и быть, потому что красть у нее совершенно нечего. Вот Галя — другое дело, у нее и шуба дорогая, и сапоги. Вероника всегда так. Вспыхнет, как порох, ничего толком не объяснит!»

Двухкомнатную крохотную квартиру за выездом Марья Ивановна получила в незапамятные времена. Тогда еще мама была жива, одной бы ей не по чем не дали. Многие годы отношения с Вероникой были чисто соседские, а подружились они в трудные времена при горбачевщине. Обе вместе талоны на продукты получали, вместе в очередях стояли. Потом Вероника сдала свою квартиру чеченской семье и вместе с мужем Желтковым и собакой Мусей уехала жить в свой загородный дом на Соколиную гору. Видеться они стали редко, но дружба их только укрепилась. Вероника и надоумила Марью Ивановну пустить к себе на постой хорошую девушку Галю. А тут как раз пенсионный возраст подошел, и Левушка предложил ей вести хозяйство в деревенском доме. Все складывалось замечательно.

Теперь подруги виделись только зимой. На три зимних месяца Марья Ивановна непременно приезжала в Москву. Вероника жила на даче безвылазно, не выгонять же ей чеченцев на мороз, и пережидала стужу на своем маленьком садовом участке. Но если уж наведывалась в столицу и задерживалась на день-два, то непременно останавливалась у Марьи Ивановны.

Много раз Марья Ивановна зазывала Веронику к себе на деревенское раздолье, подышать свежим сосновым воздухом, вдосталь наесться земляники, полюбоваться поймой широкой Угры. Вероника отговаривалась тем, что сосны на Соколиной горе не хуже, а пойма Москва-реки «тоже не дураком нарисована», но обе понимали, что Вероника обременена семьей, что Желткова оставлять одного нельзя, потому что он «и сам погибнет, и собаку погубит, и участок превратит в заросли сорняков».

— Но за границу-то ты выбираешься. Сама рассказывала, как летала в Италию.

— Летала. Всего-то на неделю. А что потом? Ты же знаешь эту страшную историю, когда я попала в лапы к бандитам?

Марья Ивановна знала. История была действительно ужасная. Из-за чужих тайн подруга попала в заложники и только чудом спаслась. Тот факт, что в пленении была виновата сама Вероника, как-то опускался.

Опасения Марьи Ивановны были напрасны. Как и обещала Вероника, к двум часам карета была подана. Приехал личный Левушкин шофер и сказал, что все пояснения Инна Сергеевна даст на месте.

— Так Инна тоже в курсе?

— А кто бы за вами машину послал? Она и распорядилась.

Собираться было мучительно. Не без внутреннего трепета Марья Ивановна отнесла Ворсика к Раисе, заставила весь багажник банками с вареньем (раз уж едет в Москву, надо пользоваться случаем), проверила в двух домах шпингалеты, заперла все двери — наружные и внутренние, и отбыла в столицу.

На московской квартире собрались все, кто имел к этому делу интерес: квартиросъемщица Галя — хорошая женщина и банковский работник, участковый милиционер Саямов и верная Вероника. Инны не было. Сказали, что она подойдет, но она так и не появилась.

— Машенька, хорошо, что ты прибыла. Мы здесь ничего не трогали. Да здесь и беспорядка особого не было. Галя уезжала в отпуск, а когда вернулась…Галя, расскажи, как ты вернулась.

— Я уезжала на месяц, — начала рассказывать та деловым бухгалтерским голосом, — а как только вошла в квартиру, сразу поняла — тут кто-то был. Вначале я решила, что сюда приезжали вы, Марья Ивановна, но потом выяснила, что — нет. От Инны я узнала о страшном происшествии, которое случилось на даче. Бедный Лев Леонидович!

— А здесь как раз я подвернулась, — вклинилась Вероника. — Ты должна посмотреть, что именно пропало.

— А что в доме — не так? — осторожно спросила Марья Ивановна. — Я ведь здесь давно не была.

— Да все не так. Стулья сдвинуты, кресло не на своем месте. И ваза… И в ящиках — не так. Тут кто-то рылся долго и старательно. И книги…

— Почему вы думаете, что долго? — с интересом спросил участковый Саямов.

— Потому что вор не хотел оставлять после себя беспорядок. Я же вижу. Он перебрал все белье, а потом аккуратно на место положил. Он, или она, словом, некто, все содержимое стенки по нитке перебрал.

Марья Ивановна посмотрела на стенку, как на давнего друга. Хорошее приобретение. Куплена в стародавние времена. Тогда еще муж был жив. Вместе ходили отмечаться, а потом она еще дежурила всю ночь. Утром документы на стенку оформляли по паспортам. Ей потом все завидовали. И правильно. Хорошая стенка — деревянные ручки, никакой тебе лепнины и дешевой позолоты. Все пристойно и строго.

— А что собственно украли? — поинтересовался Саямов.

— Вот, пусть она посмотрит.

Марья Ивановна открыла один ящик, другой. Все, вроде, на месте.

— А у меня украли четыреста баксов квартирных денег, — продолжала Галя. — Как раз плата за два месяца.

— Где они у вас лежали? — спросил участковый.

— В Дале. И ведь нашел, гаденыш!

— Это как понимать — «дале»? — Саямов был весь внимание.

— Словарь Даля, — быстро сказала Марья Ивановна, поднимаясь с места.

Она вспомнила и о своих долларах — две бумажки по сто, которые она хранила в Диккенсе на случай своего приезда в Москву. Она достала стремянку и стала один за другим перебирать зеленые тома. Помнится, она сунула деньги в «Давида Копперфильда», но не исключено, что в этом принимал участие «Домби и сын». И там нет, и тут нет. Значит надо перебирать все двадцать девять томов. Присутствующие внимательно следили за ее действиями, наконец, Вероника не выдержала:

— Маш, у тебя тоже деньги украли?

— Похоже на то.

— Я говорил, что здесь был кто-то свой, — твердо сказал Саямов. — Он знал, где деньги искать.

— Да ничего конкретного он не знал. Я сама толком не помню, где у меня лежали эти двести долларов. Просто сейчас каждый вор знает, что вся интеллигенция деньги хранит в книгах. Не на посудной же полке их держать.

— А я опять за свое. Вы живете на седьмом этаже. Шпингалеты все целые, балконная дверь закрыта. Стало быть, нарушитель попал в дом через дверь. Какую-никакую экспертизу я уже сделал. Не первый год в органах. Ваш замок не взламывали, а открыли родным ключом. Вы ключиков часом не теряли? — спросил он у Гали.

— Нет. Они всегда со мной. А дубликат у Марьи Ивановны в деревне.

— Значит, кто-то чужой вашими ключами на время завладел, слепок сделал и на место их положил.

— Полный абсурд, — не выдержала Марья Ивановна. — Такой сложный путь! И для чего? Откуда вор мог знать про мои деньги, если я сама про них забыла. Что, ему больше воровать не у кого?

— А может быть ты не в Диккенса их положила, а во Франса? — участливо поинтересовалась Вероника. — Они же одного цвета.

Марья Ивановна перевела взгляд на самую нижнюю полку, где стояли менее востребованные книги. Да, Франс… восьмитомник. В третьем томе обнаружилось старое письмо от Улдиса. Господи, когда это было? Целая вечность прошла. И тут как озарение — а не это ли искал неведомый вор? Рядом с Франсом стоял черно-белый альбом: «Дрезденская галерея». Толстый, пухлый, да еще подмоченный альбом, купленный по дешевке. Издание старое, еще тех времен, когда дрезденские шедевры считались нашей собственностью. Репродукции очень плохого качества, потому и заткнуты на нижнюю полку. Но зачем кому-то понадобились бумаги почти столетней давности? Они же ничего из себя не представляют. Так… пыль, прах. Бумаг на месте не было. Может украли, но не исключено, что она сама их выбросила или переложила в другое место. Трудно вспомнить, если ты сделала это десять… а может быть двадцать лет назад.

— Галя, милая, живите спокойно. Ничего серьезного у меня не украли. Двести долларов я как-нибудь переживу. А вы можете считать, что за два месяца вы мне заплатили.

— Это как это? — вмешалась Вероника. — Ты что, Маш, богаче всех?

— Давайте нашу потерю поделим пополам, — смущаясь, сказала Галя. — Тогда я буду вам должна триста.

Вероника недовольно фыркнула, они там, в банке, побольше получают, чем пенсионеры. Молодая, и уже такая меркантильная. Но Марья Ивановна уже кивала головой.

— И вот что, Галочка, из моих денег купи, пожалуйста, новый замок и позови слесаря, чтоб вставил. Ключи от дома как-нибудь переправишь мне с оказией.

— А я в свою очередь поспрашиваю население, — заверил Саянов, уходя. — Вдруг кто-нибудь заметил, какие неведомые гости к вам наведались. Преступников надо находить и наказывать.

Словосочетание «неведомые гости» вызвало у Марьи Ивановны безотчетный страх. Другой неведомый гость уже посетил ее на даче и в руке у него был пистолет.

— Да. Марья Ивановна, я забыла вам сказать, — обеспокоилась вдруг Галя. — Вам звонил…давно, сейчас посмотрю, у меня где-то записано, — она с ожесточением листала большую телефонную книжку. — Вот! Вам звонил Натан Григорьевич и передавал привет.

— Какой Натан Григорьевич?

— Ваш начальник отдела.

— Да он умер два года назад, — сказала Марья Ивановна испуганно.

— Этот не умер. Он вами очень интересовался. Говорил, что бывшие сотрудники решили отметить какую-то дату. Вас тоже хотели позвать. Я сказала, что вы в деревне.

— Когда был звонок?

— В июне. А теперь простите, я должна бежать в банк.

Глядя на помертвевшее лицо подруги, Вероника несколько деланно рассмеялась:

— Маш, это просто дурацкий розыгрыш. Ну их всех к черту. Давай кофе пить.

Обряд приготовления кофе, даже если вы пользуетесь растворимым продуктом, способствует усмирению разгулявшихся нервов. Когда были заданы все необходимые вопросы: «Тебе с молоком? Сколько ложек сахару? Может, хочешь сукразит? У меня израильский…Печенье будешь? Правда, ему, наверное, сто лет…» Марья Ивановна успокоилась и начала важный разговор.

— Верочка, у меня столько неприятных событий последнее время, что голова кругом идет. Может быть, поедешь со мной? Поживешь немного в деревне. Ну, хоть недельку. Тебя и туда привезут, и оттуда увезут. Я все устрою.

— А Желтков, а Муся! Куда я от них могу уехать?

Желтков, эгоист и собственник, всегда вызывал негодование Марьи Ивановны. Муся — пожилая особа неизвестной породы, скорее всего дворняга, вызывала сочувствие, но в данной ситуации ее тоже можно было отодвинуть на задний план.

— Понимаешь, Вероника, вокруг нашего дома происходит что-то загадочное. Мне стыдно сознаться, но я боюсь.

Но поговорить всласть им не удалось. Вероника вынуждена была прервать беседу на самом интересном месте, потому что электрички ходят редко, а на станции в условное время ее будет ждать Желтков, и он с ума сойдет, если она опоздает.

— В тебе позвоню, — пообещала Вероника. — Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы поехать с тобой в деревню. Но для этого необходимо провести серьезную воспитательную и психоаналитическую работу. На это уйдет не менее трех дней.

За три дня, проведенных в Москве, Марья Ивановна трижды пыталась посетить Левушку, но это ей не удалось. Инна клятвенно заверяла, что все хорошо, и он не плохо выглядит, но врачи считают, что все визиты пока надо отменить. Правда, удалось поговорить по телефону. Голос племянника звучал вполне бодро.

Из глянцевых журналов, до которых Галя была большая охотница, Марья Ивановна узнала, что некий англичанин Элтон Джон, по-видимому, очень богатый человек, решил зарегистрировать брак со своим другом Дэвидом Фернишем, что Гвинет Палтроу, прозванная Гви (как же, как же…видели ее по видеку, Левушка фильмы привозил), на самом деле скрытая эротоманка, и не один мужик не может находиться с ней рядом более шести недель, она выматывает его вусмерть. Больше всего поразило, что, оказывается, весь просвещенный мир озабочен тем, как обеспечить секс пожилым, дабы они не ощущали себя ущемленными. По телевизору ей сообщили, что в Польше наводнение, больше двадцати человек погибло, что вулкан Этна опять ожил и грозит многими бедами, что в Бангладеш, или где-то там, власть поменялась, что тоже плохо. А тут еще американцы, сволочи, не хотят латать озонную дыру, потому что это якобы вредит их экономике. Мир жил беспокойно, нервно, солнце палило как безумное. А может, это протуберанцы вызывают у людей повышенную охоту к вечному соитию и жестокости, и природа отзывается на солнечные вспышки привычным эхом?

Заглянула она и в гороскоп. Он ее не обрадовал. Скорпионам на ближайшее время ничего хорошего не обещали. «В середине недели избегайте авантюр — обстоятельства жизни поставят вас в такую сложную ситуацию, что мало не покажется. Отношения с близкими могут обостриться. Также не исключены поломки домашней электротехники. Не вздумайте ремонтировать ее сами. Иначе травмы вам не избежать». Благоприятный день был один, а неблагоприятных дней целых три. Зато этот единственный — благоприятный — был использован судьбой с толком. Вероника согласилась поехать в Верхний Стан.

22

На следующий день, когда Никсов размышлял, чем конкретно заняться и бодро набрасывал «План работы, связанной с покушением на жизнь господина Шелихова», он получил четкие указания заняться другим делом. Надо было немедленно ехать на одно крупное подмосковное предприятие «в помощь ребятам собрать некоторые данные», и почему-то там намечалась работа с тестами, то есть он должен был заниматься своими прямыми обязанностями.

— Но я же занят сейчас делами Шелихова, — попробовал заупрямиться Никсов.

Начальственную даму это ничуть не удивило.

— Я знаю, — сказала она, вежливо улыбаясь, — Лев Леонидович в больнице, продолжайте с ним работать. Его жизни ничего не угрожает, а объект, на который я вас посылаю — горячий. Помогите ребятам.

Так Никсов вылетел из сыскной деятельности на целую неделю. Единственное, что он за это время успел сделать — отвез гильзу в государственную гильзотеку на экспертизу. Добраться до гильзотеки помог бывший следователь, который трудился в их агентстве. Естественно, государственное предприятие не имело права делать эту экспертизу без уведомления милиции. Но не в гильзотеке, как и везде, знали, что деньги решают все — такова была общая, тоже государственная, установка. Сошлись на том, что Никсов получит копию с экспертизы, а сама гильза, вкупе с соответствующими документами, пойдет в МВД.

К концу недели, а именно в пятницу, экспертиза была готова. В бумаге сообщалось, что выстрел был произведен из пистолета марки «ТТ», сообщался также завод изготовитель. Кроме того, Никсов узнал, что данное оружие было похищено в девяносто четвертом году при убийстве милиционера. Прослеживался и дальнейший путь пистолета: им завладела преступная солнцевская группировка. Как оный «ТТ» попал в Верхний Стан, было совершенно не понятно. Профессионалы в милиции наверное, от счастья бы зашлись, что получили столько ценной информации, а Никсов совершенно не знал, что с этими ценными данными делать. Единственное, что он мог предположить — оружие было заказано в этой самой группировке и куплено с рук. Мало вероятно, что Артур Пальцев как-то связан с солнцевской группировкой. Хотя, шут его знает…

Хорошая новость была получена в субботу. Патлатый хирург не поленился позвонить Никсову домой. При этом не было сказано никаких вежливо-дежурных фраз, де, «больному стало лучше, мы можем позволить…», а коротко и ясно:

— Лев Леонидович хочет вас видеть.

Это звучало, как приказ, и Никсов с удовольствием этому приказу подчинился. В больнице ему вручили белый халат, заставили поменять уличную обувь на тряпочные тапки, после чего проводили до самой палаты клиента.

Лева выглядел, как и должен выглядеть человек после ранения в грудь: бледный, расслабленный. Эластичная кожа на лице слегка подвяла, выбрит чисто, а кажется, что щетина все равно видна. Рукава шелковой шоколадного цвета пижамы казались длинноватыми, и очень заметны были подросшие за неделю ногти. «Как на покойнике растут, — подумал Никсов. — Наверное, Инна рвется их подстричь, а он не дает». Но глаза у Левушки были спокойными, значит, дело пошло на поправку.

— Ваше самочувствие, наконец, признано удовлетворительным? — спросил Никсов.

— Их-то оно удовлетворяет, но меня нет. Что-то они со мной напутали. Я здесь у них вдруг перестал справлять малые дела. И пошла катавасия. Неприятное, знаете, ощущение. Меня опять на каталку и в томограф типа ЯМР.

Помолчали… Повздыхали…

— Вы меня вызывали, Лев Леонидович, как я понимаю, для важного разговора?

— Именно. У меня был Хазарский. Насколько понял, он в беседе с вами нагнал туману. А ведь не глупый человек. Но природа у него такая — недоговаривать и на любой вопрос отвечать уклончиво. Даже если у него спросить прогноз погоды, он что-нибудь да утаит.

Посмеялись. Никсов первый произнес фамилию — Рулада. Лев поморщился, как от горького, но повторил рассказ Хазарского про заем и про непомерные требования посредника.

— Вы умный человек. Вы спросили у Хазарского, чем Ваня Рулада меня шантажировал? — здесь Лев замялся, потер подбородок, раздумывая, как бы поделикатнее все изложить, а потом сказал решительно: — Я подставил своего клиента… Это было давно, в самом начале моей финансовой карьеры, то есть лет восемь назад. Если вам нужно будет, можно уточнить дату. Подставил по недомыслию. Клиент погиб. Застрелили его. Позднее я узнал, что он родственник Рулады. Словом, в руках Ванюши оказались бумаги покойного, доказывающие… Я не хочу об этом говорить, понимаете? Тогда мораль вообще была волчья!

— Можно подумать, что она сейчас человечья, — негромко заметил Никсов.

— Что?

— Да нет, я так… Продолжайте, Лев Леонидович.

— А что продолжать? Я уже все сказал. Формально — я по старому делу неподсуден, но если материалы попадут в прессу…Словом, очень нежелательно, очень…Как я теперь понимаю, он мне и деньги в долг достал именно потому, что хотел вытрясти приличную сумму. Привезли-то мне деньги наличными, в чемодане… Он как этот чемодан увидел! А теперь он требует уже не деньги, а ресторан. Какого лешего я ему должен отдавать ресторан, если сполна расплатился?

— Может он за родственника мстит?

— Ага… мстит. Он сам его и убрал через подставных лиц, только это недоказуемо.

— Насколько я понял из рассказа Хазарского, Рулада ссылается на ваше обещание: личное, на словах, не подтвержденное документально. Вы ему действительно обещали дать деньги?

— Обещал, — как-то кисло сказал Лева. — Но совсем не в том количестве, которое он от меня теперь требует.

— Жадный?

— Жадный, — согласился Лев и замолчал, ощутив явную двусмысленность сказанного. И он, и Никсов говорили, конечно, о Руладе, но как-то так получилось, что определение вполне склеивалось и самим Левой, что было обидно.

— Во всем этом есть своя логика, — согласился Никсов, — но зачем Руладе вас убивать?

— А меня никто не убил, — усмехнулся Лев. — Меня только предупредили. Артур, между прочим, замечательно стреляет.

— Но это чудо, что он попал именно в средостение. Насколько я понимаю из «ТТ» да еще ночью так подгадать вообще невозможно. Несколько миллиметров в сторону — и в сердце! Наверняка у вас есть еще доказательства, что это сделал именно Артур.

— Есть. И вполне обоснованные. Артур давно и хорошо знает Руладу. Более того, после развала банка именно Рулада взял его на работу в «Монорул». Но это было давно, и меня не касается. Зато очень задел недавний разговор. И где — в казино. Выбрал место! Подошел ко мне и вдруг ни с того, ни с сего говорит:

— Я давно хотел тебе сказать, вернее, предупредить — не связывайся с Руладой. Отдай ему долг. Отдай и забудь.

Я обозлился страшно. Ему-то какое дело? Все это просто возмутительно! Я его на работу беру, а он мне такие заявы делает. И тон такой… запанибрата. Я, естественно, спрашиваю:

— Тебя Рулада назначил посредником? У нас сейчас — стрелка что-ли?

А он:

— Не лезь в бутылку. Просто я знаю этого человека.

— Ты бесплатно пошел к Ване Руладе в адвокаты или за деньги?

А он мне так спокойно отвечает:

— Бесплатно. Я просто хочу объяснить, что Рулада — злобный и хитрый, он и перед убийством не остановится. Но вначале тебя будут пугать… Мы тогда сильно повздорили.

Лева откинулся на подушки, видно, разговор давался ему не просто. На лбу проступила испарина.

— Позвать сестру? — всполошился Никсов.

— Позовите. Пусть она нам чайку принесет.

— Может быть вам нехорошо? Отложим разговор?

— Нет, не отложим, — жестко сказал Лев. — Да у нас и разговора-то осталось на полстакана чая. Сидите на месте. Здесь кнопка вызова есть. Я все время про нее забываю. Такие кнопки есть в каждой больнице, только они там не звонят. А в этой клинике все работает.

Сестра появилась моментально. И так же моментально была исполнена просьба. Чай был подан в стаканах с подстаканниками, словно в фильме ретро, тут же на подносе стояла вазочка и печеньем и варенье в пиале. Лева с удовольствием потянулся к горячему чаю.

— Слушайте дальше… Разговор с Артуром случился где-то за полмесяца до выстрела или около того. Конечно, мы помирились. Артур умеет себя поставить. И здесь он так себя повел, что, затаи я обиду, в собственных глазах чувствовал бы себя дураком. Этого я, знаете ли, не переношу.

А тут в пятницу, ту самую, когда мы ехали в Верхний Стан — звонок от Рулады на мой мобильник. Я за рулем, трубку взяла Инна и сразу мне передала. Гнусный голос эдак тягуче говорит:

— Лев, узнаешь? А я тебе подарочек припас.

— Какой еще подарочек?

— Ты ведь сейчас в свою усадьбу направляешься?

Хотел бы я знать, откуда этот стервец знает мои маршруты? Но не буду же я его об этом спрашивать? Молчу и жду, какую гадость он мне дальше сообщит.

— В деревне и получишь. Что да как — на месте поймешь. А передаст тебе подарок человек из твоего окружения… ближайшего. Можно сказать — родственник. Когда узнаешь, удивишься. Ха-ха-ха…

Потом ту-ту-ту. И все.

Чай был допит. Надо было прощаться.

— И вот еще что, Василий, — сказал Лева доверительным тоном, — в зависимости оттого, что вы выясните, я и выстрою дальнейшую линию поведения. Надеюсь, вы разберетесь, что к чему.

— Я бы уже разобрался, — сказал Никсов, если бы меня пустили к вам во вторник.

— Пока следователю о своих подозрениях я ничего не сказал. А они в милиции в бой так и рвутся. Если что — звоните. По телефону мне разрешено разговаривать в любое время суток.

23

Дом Шелиховых опустел, но опер Зыкин не остудил своего азарта и продолжал наведываться в Верхний Стан — опрашивал свидетелей. Логично предположить, что именно «найденный в крапиве» замышлял убийство, но его прихлопнули. Кто же тогда на следующий день стрелял в господина Шелихова?! Если злоумышленник не из московских гостей (а их можно пока откинуть, потому что все уехали), то, значит, кто-то из местных шляется по деревне с пистолетом. Художников Зыкин тоже решил отнести к «местным». Если они здесь с апреля живут, то вроде бы и аборигены.

Трудно работать в сельской местности! В городе, если случится убийство, сразу создается опергруппа. Тут тебе и следователь прокуратуры, и оперуполномоченный, и участковый с экспертом-криминалистом. Во всяком случае, так его учили в школе милиции. А здесь он один во всех лицах. Младший чин — сержант Матвиенко, с него какой спрос? У него два года до пенсии. А районное начальство, как на грех, в отпуске. Но это ничего не значит. Работать можешь спустя рукава, но бумажки должны быть в порядке!

Флор говорит насмешливо — откуда в деревне пистолету взяться? Он человек новый, не знает всех деревенских подробностей, а Зыкин знает, наслышан. Особое подозрение опера вызывал Петька-бомбист, бывший тракторист, а сейчас просто пенсионер и сельский житель.

Свое звучное прозвище — Бомбист, Петр Петрович получил шесть лет назад, когда запустил в своих дружков боевой гранатой. Спросите — зачем? А не зачем, просто так, обида взыграла. Сидели в избе с Федором и корешем его из Кашино. Пили. Самогон был свой, да еще бутылку покупную кореш приволок. А потом дядя Петя вдруг обиделся и стал гнать гостей из дома. Причину обиды, сколько потом не выясняли, так и не выяснили. Точно помнили, что Петр вдруг ни с того, ни с сего сказал:

— Все, уходите, надоело мне с вами не об чем разговаривать!

А куда идти, если самогона на столе еще полбанки? Гости резонно ответили:

— Ты, Петька, остынь. Никуда мы не пойдем, а ты сядь и веди себя подобающе.

Петр окончательно осерчал, стал хватать каждого за грудки и пихать к двери. Но их-то двое, а он один. Обозлившись окончательно, Петька скрылся за занавеской, а выскочил оттуда, как партизан, с гранатой в руке:

— Вон отсюда! Мать-перемать!

Гости сразу поняли, что хозяин не шутит и стали пятиться к двери. Толкаясь, выбежали в мартовскую слякоть и полегли кто-куда. Петька потом говорил, что если б в запальчивости не сорвал с гранаты чеку, то непочем бы не бросил ее. А так — что же, самому подрываться?

Грохот был страшенный. Обиженный Федор, которого оглушило взрывом (чудо, что членовредительства не было!), заявил о происшествии милиционеру Матвиенко. Опер Зыкин тогда еще не приступил к своим обязанностям, потому что проходил обучение в среднем милицейском учреждении.

Производивший обыск Матвиенко обнаружил в доме Петра Петровича, считай, малый арсенал: шесть гранат, хорошо ношенный Калашников без боезаряда и некую деталь от пулемета времен гражданской войны. Откуда взялось богатство, Петрович не сказал, но все и так знали — от сына. Вообще, он внятно ответил только на один вопрос, когда Матвиенко возопил:

— На кой тебе это надо?

— На всякий случай.

Сын Петровича служил прапором в военной части километрах в шестидесяти от Верхнего Стана. Человеком он был самостоятельным и бережливым. В те поры он однажды явился в деревню на танке, заявив односельчанам, что боевая машина — его собственность. Танк потом стоял у родительского дома без малого полгода, пока не явились неизвестные штатские люди, очень смахивающие на бандитов, и не увели машину. Кроме собственного танка в деревне тогда появились и плащ-палатки, и неношеные солдатские формы и даже парашюты. Продавал прапор недорого. Деревня скупала — в хозяйстве все пригодится. Понятно, что гранаты и все прочее попали к Петровичу тем же путем.

А почему не предположить, что какой-нибудь завалящий пистолет не попал в реквизированный домашний арсенал, потому что хранился отдельно. Зыкин начал допрос по-простому. Есть, мол, дядь Петь, подозрение, что стрелял в господина Шелихова именно ты.

Бомбист не испугался:

— Это откуда же такое подозрение?

— А оттуда, что больше некому. И, между прочим, Анна Васильевна видела, как ты в сторону шелиховской дачи ночью шел.

— Вот уж и ерундовина с фиговиной. Я, если хочешь знать, к Линде шел.

— Шел, да не дошел.

— Ты откуда знаешь?

— А в деревне все знают!

Разговор был долгий. Сравнить его можно было с перетягиванием каната. Вначале опер призрачными намеками утягивал Бомбиста в сторону конкретных обвинений, потом сам Петрович, невразумительным, но твердым отказом, брал верх. Наконец, Петровичу все это надоело, и он крикнул в сердцах:

— Что ты мне здесь голову морочишь, если я сам видел, вот этими глазами, того, кто стрелял!

— Кто? — взревел Зыкин.

— Не угадал. Темно было. Я приметил только спину.

— Ты почему-то, дядь Петь, всех нужных людей только со спины видишь? Я тут бегаю, вынюхиваю, как бобик, ноги сбил до крови, а ты, старый пень, молчишь!

По-человечески Бомбиста можно было понять. Да, он действительно шел к Линде, но по дороге передумал. Во-первых, старую каргу не добудишься, а во-вторых, она, язвить ее, таксу повысила: днем одна, а ночью — другая. Уже по дороге Бомбист решил, что, пожалуй, дождется утра, а пока зайдет на террасу к веселой компании и попросит пивка горло смочить. Ведь разливанное море, пиво прямо из крана течет!

Обходя дом, Бомбист обнаружил, что окно в кухню открыто, а на подоконнике в ряд, как почетный караул, стоят бутылки — винные, иностранные, с этикетками. Попутал грех, взял, но тут же себе и объяснил, что никакое это не воровство. А плата за труд. Калитку Марье Ивановне чинил намедни? Чинил. Обещала на бутылку дать и забыла. Вот теперь будем считать, что в расчете.

Петрович только бутылкой разжился, как окно в соседней с кухней комнате засветилось. Кто-то там по телефону стал разговаривать. Бомбист затаился, решил переждать разговор, чтоб его за руку как мальчишку не поймали. А в этот момент ка-ак бабахнет! Он в кусты. Тут видит перед ним кто-то тоже на всех порах от дома убегает.

— Уж не помню, как до дома добрался, — кончил Бомбист свой рассказ. — А винцо оказалось сущей кислятиной. Продешевил я. Одна награда — бутылка хорошая, глиняная, с несмываемой этикетной. В ней что хочешь можно держать.

Рассказ Бомбиста был запротоколирован и заверен подписью. Единственным отступлением от истины было неупоминание украденной бутылки. Петрович уговорил Зыкина остановиться на первом варианте, мол, хотел пивка попросить, да не успел.

— А то, Валер, от людей стыдно. Я тебе ведь как на духу.

— Тебе не людей стыдиться надо, а самого себя. Ты знаешь, сколько такая бутылка стоит? Пять сотен, как копейка.

Совесть свидетеля опер последним заявлением не разбудил. Петрович в эту цифру просто не поверил. Если прозрачное, слабенькое вино может стоить такие деньги, то ведь это — конец света, конец России. Путает что-то опер.

Не менее ценные сведения были получены и от Федора, который ночью в воскресенье был на реке, и сам видел, как от берега отплыла лодка. Сидел в той лодке один человек, греб отчаянно.

— И видел ты его только со спины, — не скрывая сарказма уточнил опер.

— Почему со спины? Он лицом ко мне сидел, но лица его я не видел. И фигуры не видел, так только — очертание. Он ведь был далеко. На быстрине, где я гулял, на тот берег легко не переправишься.

На обычный вопль опера: «Почему раньше не сказал?» Федор замялся. А что смущаться, если и так ясно. Гулял он, видите ли, на быстрине! Не гулял он там, а ставил сеть или, скажем, другое народное приспособление — телевизор. И все для браконьерского лова рыбы. Но в опросный лист это не пошло. Сошлись на удочке. Сидел в час ночи, рыбачил… это Федор подписал безотказно.

И наконец — третий фактор, самый главный. Архитектор Харитонов вручил Зыкину найденную куртку — хлопчатобумажную, бежевую, испанского производства. В кармане куртки были обнаружены пятьсот тридцать два рубля денег и паспорт на имя Шульгина Андрея Константиновича. Фотография в паспорте прямо указывала, что это и был убитый.

Нашли куртку близнецы, но не сознались сразу, поскольку им категорически было запрещено плавать на тот берег. А она поплыли, и поднялись вверх по откосу. «Смотрим, а под сосной что-то блестит, — рассказывали близнецы. — А это была молния от куртки. Сосна большая, и корни прямо такие… голые. Кто-то куртку под эти корни сосны затолкал и землей присыпал».

Укушенный шершнем глаз Харитонова уже принял нормальный вид. Архитектор торопился в Москву и решительно отказался диктовать Зыкину свои показания. Но это опер ему простил, потому что на этот раз показания были подтверждены вещдоком. Показания он сам напишет, а подписать их и потом можно будет.

Зыкин держал куртку в руках, и душа у него пела. На хлопчатобумажной, бежевой, испанского производства верхней одежде следов крови обнаружено не было. А это значит, что куртка была снята с убитого до того, как он упал и напоролся на торчащий штырь. Зато следов пыли и грязи обнаружилось предостаточно. И какая вырисовывается картина бытия? Некто в церкви убил (а может быть только оглушил) вышеозначенного Шульгины, снял с него куртку и столкнул с кровли церкви. А куртку потом спрятал на другой стороне реки. Но на лодке-то он плыл в воскресенье, после того, как стрелял в господина Шелихова. Что же это он все плавает туда-сюда? Можно, конечно, предположить, что в воскресенье он эту куртку просто перепрятал с глаз долой, думая, что до того берега никто не доберется.

Зачем он спрятал куртку? Чтоб никто не узнал фамилию убитого. Но паспорт и деньги этот некто в куртке оставил. Зачем? Проще ведь паспорт уничтожить, чем под сосну прятать. Вывод один — либо очень торопился, либо боялся. А может быть и то и другое вместе.

Но главное — стрелял чужой. Теперь простор для поиска был действительно необъятный.

24

Возвращаясь из больницы, Никсов на Кутузовском проспекте попал в пробку. В первый момент он даже не огорчился, более того подумал — вот кстати! Можно никуда не торопиться и сделать, наконец, нужный звонок. Давно пора перемолвиться с деревенским опером, как его… Валерой. Да, да, Валерой Зыкиным из города Кашина. Про фотографию трупа можно забыть, пока она не нужна, но поговорить-то надо! Может быть, он там что-нибудь на месте и накопал.

Дозвонился он до опера только после получасовой, почти непрерывной работы. Слышимость была отвратительной. Даже простейшая задача — объяснить оперу, кто звонит — поначалу казалась невыполнимой. Но преодолел, доорался. Никсову даже показалось, что Зыкин обрадовался его звонку, потому что тут же стал давать информацию. Оказывается, он обследовал всю округу и нашел «стоянку». Чью — не уточнялось, надо полагать, это не была стоянка первобытного человека. Может, он амнистированных нашел вместе с похищенным «Запорожцем»?

— Их двое было, в церкви… Следов наследили! — продолжал надрываться Зыкин. — Потом подрались. Один другого убил, а после с крыши столкнул. Вскрытие подтверждает… Вскрытие, говорю…

«Это он про убитого Андрея Шульгина, — догадался Никсов. — Надо иметь совесть и немедленно сообщить оперу все данные по трупу».

Теперь пришла очередь Никсова драть голосовые связки:

— Валера! Я знаю фамилию убитого, — прокричал он в трубку. — Записывай. Ты записываешь?

Мобильник вдруг закряхтел, а сидящий в соседнем «жигуле» мужик высунулся по пояс из окна, с интересом прислушиваясь к разговору. Дамочка в синей «вольво», стоящей перед «жигулями», оторвалась от спиц — и в пробке времени не теряет — и вытаращила глаза на Никсова. Тот быстро закрыл окна. Лучше задохнуться, чем распространять секретную информацию на всю округу.

— Ты записываешь? — вернулся он к разговору с Зыкиным.

Нет, опер не записывал, он вообще не слышал Никсова. Далекий голос был слаб, как пульс умирающего.

— Я нашел объезд… в церкви, — каждое слово давалось мобильнику с трудом.

— Что? Какой объезд?

— Объезд в церкви захороненный.

— Повтори. Не понимаю ничего.

— Ну объезд, которым стрелять, — обиделась трубка. Затем очень внятно и важно она произнесла: — Это чувствительный фактор, — и звук исчез навсегда.

Все попытки еще раз достучаться до города Кашино ни к чему не привели.

Однако, это черт знает что! Уже час тут торчим! — обозлился Никсов. Машины стояли затылок в затылок, не было видно ни конца, ни края этого потока. А жарища… асфальт мягкий, как торф. Перед глазами возникла фантастическая картинка — а ну как все это машинное стадо впаяется в асфальт на вечные времена. А случись что — людям по крышам бежать? Одна радость — его «фольсваген» занимал крайнюю левую полосу, значит можно будет в экстремальной ситуации открыть дверцу и выпрыгнуть наружу. А пока можно просто выйти и размять ноги.

Инну за рулем красного «мерседеса» он увидел не сразу. Ее машина находилась метрах в пятнадцати от его собственной в другом потоке, они ехали в разных направлениях. Видимо, Инна направлялась в больницу к Леве. Недолго думая, Никсов направился к ее «мерседесу». Дверцу нельзя было открыть полностью, и ему стоило немалого труда просунуться в образовавшуюся щель.

— Здрасте!

Инна смотрела на него в немом изумлении.

— Как вы меня здесь нашли? — сказала она, наконец. — И что такое могло случиться, если вы отыскали меня в подобной ситуации?

— Ситуация сложная. У меня к вам несколько вопросов, — он позволил себе самую маленькую паузы и спросил — не резко, но внятно, так что каждое слово можно было оценивать на вес:

— Это вы его убили?

Инна так побледнела, что украшавшая ее косметика вдруг приобрела вид инородного тела. Помада на губах, тени на веках, розовые румяна словно отслоились и зависли рядом с лицом… На нее было жалко смотреть. Инна сразу поняла, о ком идет речь, но не стала выплевывать словесную шелуху, не крикнула истерично, мол, что вы себе позволяете? да как вы смеете? Она только затрясла головой, быстро повторяя:

— Нет, нет…

— Если кому-то выгодно убийство Шульгина, так это только вам. Во всяком случае, милиция сразу уцепится за эту версию. Я вам сейчас буду задавать вопросы, а вы отвечайте мне однозначно и по возможности просто. То есть без всяких выкрутасов. Это лучшее, что мы можем сейчас сделать в создавшейся ситуации.

Она перестала отрицательно трясти головой, сделала трубочкой губы, и осторожно выдохнула. На Никсова смотреть она избегала. Взгляд ее был сосредоточен на задке ближайшей машины, руки судорожно сжимали руль.

— Вы помните звонок по мобильнику, когда вы были в дороге? Ну, когда ехали в деревню?

— Помню, — голос покорный, словно в гипнотическом сиансе.

— Что вам сказали, когда вы взяли трубку?

— Я не помню. Что-то вроде — отдай трубку хозяину.

— То есть звонивший знал, что вы сидите рядом в машине?

— Он знал, что Лева рядом. Он сказал это очень уверенно.

— Вы узнали голос?

— Нет, но Лева сказал, что это Рулада.

— Вы знаете, о чем он говорил?

— Да, Лева мне рассказал.

— Вам говорил Лев Леонидович о своих подозрениях? Я имею ввиду Артура Пальцева.

— Говорил.

— И что вы по этому поводу думаете?

— Ничего. Я боюсь думать.

— За что вы недолюбливаете Артура? Это отметили и Хазарский, и Лидия…

— Лидия, — Инна с горечью усмехнулась, — она что хочешь отметит, только чтоб мне на мозоль наступить.

— Вы хотите сказать, что у вас нет неприязни к Артуру?

Никсов спрашивал наудачу, он не ждал ничего существенного от этого вопроса, а когда получил ответ, то внутренне ахнул.

— Этот недоносок, мой муж, раньше служил в банке Артура в охране, — бесцветным голосом сказала Инна, не понимая, что дает ключ ко всей истории.

«Горячо, — возопил Никсов, — наконец, я добрался до «горячо», — в подтверждение своей догадки разом до пяток вспотел. Он отер лоб и спросил по возможности спокойно и участливо:

— Вас это унижало?

— Разве в этом дело? — с горечью отозвалась Инна. — Чем сейчас человека можно унизить? Но когда вы в одной компании, и тебе дают понять, что муж твой — дурак и неудачник…

— Артур давал вам это понять?

— Я его боюсь — Пальцева.

— Как он узнал, что вы жена Андрея?

— Мы встретились как-то все вместе в казино — и Артур, и Андрей. Там все и обнаружилось. Левы при нашем разговоре не было. И я очень рада, что он его не слышал.

Задавать дальнейшие вопросы, это только разжижать уже полученные. Никсов кончил допрос так же внезапно, как начал.

— Спасибо Инна, что были со мной откровенны.

Он закрыл дверцу «мерса» и побрел к своей машине, увязая каблуками в асфальте, а в ушах его все еще слышался голос Инны: «Я боюсь… я боюсь»…

Теперь Никсов ощущал себя готовым к разговору с Пальцевым. Тот будет вертеться, изворачиваться, врать… но у Никсова есть, чем припереть его к стенке. Ух, слава тебе Господи! Вереница машин вдруг разом вздрогнула, загудела. Уже не раз предпринимались попытки движения — пофыркают моторами и опять встанут, но на этот раз, видимо, где-то далеко впереди рассосался затор, и машины, нерешительно, двинулись вперед.

25

— Я никому не желал зла. Я был хвалим отцом и любим матерью. Я не ловил рыб в водоеме Богов. Я не подсылал ни к кому убийц. Я чист. Я чист…

— Что это? — спросил Артур.

— Так заклинали в Древнем Египте.

— Образованный, — отчужденно отозвался Артур, и Никсов заметил, что он опять слегка косит.

Решающая встреча происходила в понедельник вечером на квартире Пальцева. Египтян Никсов вспомнил для разгону. По делу и красиво…Но переиграл немного. Он хотел произнести древнее заклинание непринужденно, как интеллигентный человек, вспомнивший к месту нужную цитату, а получилось назидательно и даже, пожалуй, манерно.

— Так вы думаете, что я не чист, а напротив — мутен? Окормлять меня приехали?

— Поговорить надо, Артур.

Окна в комнате были открыты, с улицы доносилась ненавязчивая музыка — вполне приемлемый для серьезного разговора фон. Сквознячок вдруг прилетал неизвестно откуда, шевелил податливую штору.

— Вы, конечно, не будете пить? Пиво есть, — Артур вопросительно посмотрел на Никсова. — Ну, как знаете. А я выпью. Устал, как мул на пахоте, и водки себе купил. Я ведь чувствую, что вы ходите вокруг меня кругами. Только не понимаю, чем я вам не угодил.

Он принес непочатую бутылку водки, стопарь с наклейкой городского импортного пейзажа, тонко нарезанный лимон на блюдце и открытую банку с оливками.

— К допросу готов, — сказал он с интонациями пионера у костра. — Наше здоровье!

«Зря ты бравируешь, дружок», — мысленно усмехнулся Никсов.

— Начнем издалека. Вы ведь продали свой банк?

— Формально — да, а фактически… надо судьбе спасибо сказать, что не посадили, и не подстрелили, как куропатку. Тогда у меня еще была иллюзия, что я пригоден для роли бизнесмена. Но хватило ума не переть вперед рогами, — Артур бросил оливку в рот. — Я сам выбрал, и выбрал — жизнь.

— Как-то вы очень уж красиво изъясняетесь. А можно и по-простому сказать, что денег за проданный банк не получили.

— Не получил, — согласился Артур. — Помните это время, когда на окружной на пятидесятом километре сплошняком стояли участки виртуальных миллионеров с недостроенными домам. И на каждом, как реклама зубной пасты, аршинный плакат: «Продается!» Так вот, мой недостроенный дом на многие десятки километров был единственным, который продавала не вдова. Этот наш капитализм, который хлынул, как вода в пробоины, многих потопил и сломал. По сути дела это была война. Пацаны эти — дурачки, которые хотели красиво жить, безграмотные, тупые, жадные — сколько их на кладбище червей кормит! Там же и банкиры лежат — вперемешку.

— Вы продали недостроенный дом и… — Никсов удержал паузу.

— Денег хватило как раз на то, чтобы внести плату за обучение и протянуть год, пока не нашел работу.

— Вам ее предложил Рулада?

— Вы знаете Руладу? Это серьезный человек. На работу меня взял он. Вначале разорил, а потом трудоустроил.

— Когда вы говорите — разорил, вы имеете в виду свой банк?

— Именно это я имею в виду. Я был слишком самонадеян. Вас интересуют детали?

— Нет. Мене интересуют ваши теперешние отношения с Руладой.

Артур удивленно наморщил лоб.

— Отношений никаких нет. Что с меня взять? Я служащий и им останусь до конца дней. Большое богатство для меня — ноша неподъемная.

Он еще налил себе водки, но пить не стал, видно весь этот ритуал был задуман для того, чтоб руки чем-то занять. С полки под столешницей — они сидели за журнальным столом — он достал пресловутую зажигалку-пистолет и закурил.

— Покажите — не выдержал Никсов. — Надо же, как похоже! Не отличишь. Иностранная?

— Наши умельцы сработали. Копия с «Макарова». У меня тут с Левой разговор был, — продолжал он. — Насколько я понял, у моего будущего шефа возникли некоторые проблемы с Руладой. А проблемы породили сомнения.

— Откуда вы про них узнали — про эти сомнения?

— Да Лев сам мне сказал, — ответил Артур беспечно. — Он имел неосторожность пообещать Руладе деньги. А я знаю, что за человек — Иван Вениаминыч. Он просто так накатывать не будет. Он проблемку подготовит. Дождется, пока ты сделаешь ошибку. Но уж если ошибка сделана, Рулада своего не упустит. Здесь он в своих правах, а потому считает себя чистым… как в вашем египетском заклинании, и уж если «он не ловил рыб в водоеме Богов», то стало быть имеет право даже на убийство.

«Ишь, как он ловко обозвал меня краснобаем! — подумал Никсов. — Не надо было начинать разговор с египтян!»

— И что вы сказали Льву Леонидовичу? Вы ведь, насколько я знаю, ему совет дали?

— Дал. Посоветовал, чтоб Лев не хорохорился, а рассчитаться с Руладой сполна.

— Как отнесся Лев Леонидович к вашему совету?

— Плохо отнесся. Я тут же пожалел, что этот разговор вообще состоялся. Понимаете, мы говорим на одном и том же профессиональном языке, читаем одни и те же книги, если вообще читаем, ходим вместе в казино, но между нами… — он улыбнулся, — слово» пропасть» вас не устроит, вы не любите, чтобы я говорил красиво, но другого слова я не подберу.

— Он — хозяин, а вы — служащий? Здесь — пропасть?

— Именно. И я сам выбрал место служащего, как более для себя комфортное.

— А вы откровенны…

— Я хочу, чтобы вы меня поняли.

Артур встал, подошел к окну и стал пристально всматриваться в ночь, словно ожидал от звезды в небе, зажженных фонарей или случайного прохожего какого-то знака. Фраза — «Вы меня подозреваете?» — на этот раз не была произнесена, но она все время порхала в воздухе, как бесшумная сова с ворохом вопросительных слов в клюве: «что? где? когда?»

Разговор шел совсем не так, как выстроил его Никсов. Артур все время опережал его на один ход. Никсов только собирался задать свой коронный вопрос, а хозяин дома уже давал на него ответ. Или здесь родные стены помогают? Ладно, все это только разгон перед стартом. Следует переходить к главной части разговора.

Версия Никсова, и главный его козырь, была следующий: Пальцев и Шульгин (муж Инны) получили от Рулады задание — припугнуть Льва. Скорее всего стрелять должен был именно Шульгин, а Артур предназначался для страховки. Встреча подельников состоялась в церкви. Что-то они не поделили, подрались. Буйный характер Андрея известен. На этот раз ему не повезло. Артур сбросил труп Шульгина с крыши…Но теперь он сам должен был выстрелить в Левушку Шелихова — напугать, как и было договорено.

Дальше — баня. Хозяин раньше других ушел спать. Артур резонно предположил, что Лев отправился в собственную спальню. Он проникает туда с Лидией на руках. Но произошло непредвиденное. Вместо Левушки Артур видит в кровати престарелую тетку, на защиту которой бросается кот. Отсюда — оцарапанная щека.

Огорченный неудачей Артур утром уезжает в Москву. Но от Рулады так просто не отвяжешься. Артур вынужден вернуться в деревню. Вот собственно и все. Логично? Вполне…

Теперь надо задать четкий вопрос: «Почему вы не сказали мне, что муж Инны служил у вас в охране?» Нет, так, пожалуй, спрашивать не стоит. Пальцев ответит: «Потому что вы меня не спрашивали?», и будет прав. Похоже, что опять надо начинать издалека.

— Когда мы беседовали первый раз, вы знали, что около церкви в деревни нашли труп?

— Знал, конечно. Об этом тогда все в деревне говорили. Что вы на меня так смотрите? Жалко человека, упал с крыши. Но если по каждому убиенному в России горевать, то надо посыпать голову пеплом и идти в пустынь акриды жрать.

— Он не просто упал. Его предварительно убили.

Артур вскинул глаза на Никсова, но ничего не сказал.

— А какие у вас отношения с Инной?

— Инной? Вы говорите о Левиной секретарше? Хорошие. Она практически Левина жена. Ей бы только развод получить. Но это, я вам скажу, тяжелое занятие. Ее муженек впился в нее, как клещ. Впрочем, чужая душа потемки. Зачем-то же они держаться друг за друга.

— Откуда вы знаете Андрея?

— Какого Андрея?

— Шульгина.

— Ах, этого? Вы говорите про Инниного мужа? Вы правы, его зовут Андрей. Он у меня в банке в охране работал. Охранник он был неплохой, а человек — странный. По-моему, Инна огорчилась, когда мы вдруг встретились в казино. Представлять друг друга было не надо.

— А Лева был знаком с Инниным мужем?

— Не знаю. Во всяком случае, я их не знакомил. Я вообще не болтлив, с вами вот только разговорился. Но мне кажется, Инна ждала от меня подвоха. Я часто ловил на себе ее взгляд — настороженный, вопрошающий. Встретимся с ней глазами, она не отвернется, а тут же придумает какой-нибудь пустой вопрос.

— Например?

— Ну… не знаю. Где галстук покупал? Или попросит сигарету. Или скажет, что вечером обещали похолодание. Или безучастным, совершенно мертвым голосом поинтересуется, как я отношусь к Киркорову.

— А вы что?

— Отвечу. И сигарету дам. Она меня как будто дразнила. Ждала, когда я сам нападу на нее, и уже тогда она начнет защищаться.

— А в чем странность ее мужа?

— В чем странность? Идиот. Не клинический, конечно. И никак не герой Достоевского. Наверное, он раньше нормальным был, если его выбрала такая женщина, как Инна. А потом у него крыша поехала. Он очень хотел разбогатеть.

— Какая же здесь клиника? Обычное дело.

— Вот именно. Шульгин хотел любым способом заработать первоначальный капитал, и решил, что самое лучшее для него стать киллером. Он все время ходил в тир и даже брал частные уроки у какого-то известного спортсмена.

— И в этом я тоже не вижу странности.

— Странно то, что я об этом знаю. Вы не находите?. Киллерство — профессия тайная, как разведка. А этот болван у всех и каждого в банке спрашивал, как выйти на нужных людей. Он даже у «крыши», моей «крыши» — бандюков, спрашивал, где принимают к киллеры.

— А Рулада Шульгина знал?

— Рулада знал всех моих сотрудников.

«Это не он», — сказал себе Никсов. Версия рассыпалась на глазах. Можно, конечно, предположить, что Артур дьявольски умен, что он все просчитал и теперь ведет свою игру. Но не похоже. И главное, его никто не загонял в угол. И как Рулада мог заставить его стрелять, если он и так все у Артура отобрал?

Но жалко было сдавать позиции. И Никсов задал последний, ключевой вопрос.

— Вам знакомо имя убитого?

— Которого с крыши столкнули? Нет.

— А это между прочим ваш знакомец Шульгин.

Артур крякнул и со смаком выпил давно налитую рюмку водки. Видно и его проняло. И глядя, как тот морщиться, обсасывая дольку лимона, Никсов вдруг понял, что до этого не понимал. Опер Зыкин орал ему по телефону вовсе не про «объезд», а про обрез. Никсову даже показалось, что он опять слышит далекий голос: «Обрез, из которого стреляют». А это значит, что хотя бы половина его версии выглядит вполне правдоподобно.

Можно было подумать, что Артур подслушал его мысли.

— А с чего бы Шульгина понесло в Верхний Стан? Вам не приходило в голову, что Рулада мог дать ему задание? На серьезное дело он этого дурака не пошлет, а попугать Левушку — самое милое дело. Да еще как пикантно! Потом можно будет шантажировать Инну: «Твой мужик в твоего любовника стрелял! Уболтай Льва, уговори отдать долг, а то я всех выведу на чистую воду, и ты в два дня расчет получишь». Мне это кажется вполне вероятным.

— Мне тоже. Но кто второй?

— Вы думали — я? Но поверьте, я на эту роль никак не тяну. И потом, зачем мне это надо?

Вот именно. На кой тебе это надо? Левушка взял тебя на работу, и зарплату дал приличную. Зачем тебе его пугать? И Лидия поломанный коготок предъявила. Значит, в Марью Ивановну целился кто-то другой. Кто?

Никсов встал, подошел к окну. Что Артур там рассматривал так пристально, словно подсказку искал? Ничего особенного. Обычная улица: наискосок небольшая площадка перед бывшим универмагом, который, как водится сейчас, отзывается на какую-то собачью кликуху, обозначенную на входе латиницей. К универмагу прислонилось кирпичное, суровой архитектуры здание. Верхние этажи в нем безмолвствовали и хранили темноту, а нижний призывно горел разноцветными огнями. Оттуда же поступала музыка, которая весь вечер мешала сосредоточиться. Ресторация обильно и весело кормила своих клиентов.

Никсов приехал к Артуру сразу после работы, не заходя домой. По дороге он вспомнил, что не ужинал, но предчувствие близкой удачи, жаркий охотничий азарт намертво отшибли у него аппетит. А сейчас, поняв, что дичь была подсадная, а выстрел — холостой, он вдруг почувствовал лютый голод. И каково ему было смотреть на жрущих и пьющих за стеклами людей в веселой ресторации?

— Слушайте, у вас кроме лимона и оливок в доме что-нибудь есть?

Артур рассмеялся.

— Могу предложить пельмени под названием «Домашние», хотя каждая собака в городе знает, что их лепят на конвеере. Может, и водки выпьем? Поедете на городском транспорте. Могу пригласить вас остаться ночевать. Ведь если вы пищу из рук берете, значит — «я чист, я чист»?

26

— Ну вот, мы наконец дома, и я могу описать тебе наши события во всех подробностях. Здесь творятся страшные дела!

Но Вероника не хотела ужасаться, не врубалась, как теперь говорят, а потому поминутно перебивала Марью Ивановну и, чуть подсюсюкивая, словно испуганного ребенка успокаивала, говорила:

— Ну, будет, будет. Все позади. Твой племенник жив и ему больше ничего не угрожает.

— Но ему стало хуже! — защищала свои страхи Марья Ивановна.

— Это бывает. Но он лежит в лучшей больнице Москвы! Как я могу его жалеть? Ты мне лучше дом покажи. Это же дворец времен Алексея Михайловича, это Коломенское — Архангельское! И такая красота вокруг! Ты знаешь мою хибару на Соколиной горе. Тоже не худшее место, но мои богатые соседи гнушаются строить из бревен и бруса. Там используют гранит, мрамор, туф, ракушечник и черта в ступе. А здесь все так первозданно! Я тоже здесь… первозданная!

Они приехали в Верхний Стан вечером. Освободившись от повседневных обязанностей, как то, готовки, стирки и препирательств с мужем, забыв про зависть, которая время от времени залезала в сердце, как комар в ухо, устраивая там чрезмерный, мучительный грохот (ведь среди новых русских живем!), Вероника почувствовала себя в деревне истинно свободной и как-то, знаете, не по возрасту легкой. С неуемной прыткостью она сновала с первого этажа на второй, не поленилась обследовать также чердак и подвал, и, конечно, банный дом, и гараж, как же без гаража… И только выкатившаяся из-за церкви рыжая луна, зримо возвестившая о наступлении ночи, помешала ей немедленно бежать за калитку, чтобы осматривать прочие окрестности.

Чай на террасе с пирогами и вареньем, традиционный дачный чай из самовара (правда, электрического), свет неяркой лампы (имитация керосиновой), над которой суетилась мошкара, остудил ее пыл и настроил на неторопливый, лирический лад.

— Я с того вечера первый раз чай на террасе пью, — сказала Марья Ивановна. — Я ведь трусиха.

— Глупости. Как хорошо, как тихо… И дельфиниум этот — роскошный…

— Цвета перванш, как глициния.

Дельфиниумы были гордостью сада. В грозовую ночь порывы ветра сломали многие кусты, и Марья Ивановна расставила сиреневые, белые и синие султаны по всему дому. Высоких ваз не хватило, и самый большой букет она поставила на кухне в бидон. Потом спасу не было от осыпающихся лепестков. Они были в варенье, в книгах, в корзине с вязаньем, в чашках и плошках. Вернувшись из Москвы, Марья Петровна смела разноцветные лепестки со всех столешниц, выбросила останки соцветий, а на голубые в бидоне — рука не поднялась. И этот дельфиниум поредел, но обилие воды помогло букету сохранить хрупкую красоту. Марья Ивановна вынесла его на террасу, чтоб мусору в доме было меньше.

— Ну вот, когда теперь все вокруг так таинственно, — шепотом произнесла Вероника, — рассказывай свои страшилки.

Ночное приключение, когда кот встал на защиту хозяйки, не столько озадачило, сколько рассмешило Веронику, но история с выстрелом была воспринята серьезно. Тут было и сочувствие, и удивление, и гнев, только резюме показалось Марье Ивановне сомнительным:

— Знаешь, Маша, я тебе завидую. Ощущение опасности — это прекрасно. Я сейчас в таком возрасте, что очень легко стать неподвижной, как колода. У нас ведь все уже случилось, мы все пережили. А зачем мне эта, так называемая, мудрость? Кофты вязать, посматривать на мир через очки и всех успокаивать: и это, мол, пройдет? Я не хочу, чтоб все проходило. Опасность заставляет кровь бежать быстрее. Здесь уже появляется совсем другое отношение к жизни.

Марья Ивановна хотела сказать: «Побыла бы ты на моем месте» и осеклась. Вероника успела хлебнуть опасности и умела с ней бороться. Надо же, за шестьдесят женщине, а решилась на побег.

— Знаешь, Верунь, а у меня все не так. От ощущения опасности я поминутно бегаю в туалет. Почему-то от страха мочевой пузырь у меня наполняется с невиданной быстротой. Но сознаюсь тебе, я пыталась играть в детектива. Целый день пялилась на руки людей, искала царапины.

— Нашла?

— На руках были разнообразные травмы, и даже царапины были, но не Ворсиковы. Я его руку, то есть, лапу, знаю. Ты не представляешь, сколько людей в сельской местности по тем или иным причинам имеют на руках травмы! И только горожане носят бинты. Например, у Левушки была рука забинтована — обжегся в бане.

— А другие?

— По-разному. Харитонов, это сосед наш, явился вечером в гости с завязанным шарфом глазом. Говорит — шершень тяпнул. Я усомнилась. Думаю, а вдруг это тебе мой Ворсик глаз царапнул. Подкатила к этому Харитонову, говорю, давайте я вам глаз чаем промою. Говорят — очень помогает. А Харитонов — ни в какую. Я, мол, не привык, в таком виде показываться перед дамой. Уговорила таки. Ну, я тебе скажу! Ну и рожа! Правда, шершень. Федора, есть у нас тут колоритная фигура, борец со змеями, цапнула за палец гадюка. Он руку тряпкой завязал, а палец сунул в стакан с водкой, и так целый день проходил. Мужики с ума посходили: зачем людей дразнишь. Не можешь выпить, так дома с водкой в стакане сиди. А он важно так говорит: «Эту водку пить нельзя, В ней змеиный яд». Вечером не утерпел и выпил за милую душу. И даже поноса не было.

Посмеялись.

— Еще у нашего главного художника Флора есть молодые подмастерья. Одного я видела всего пару раз, а другой — Игнат, вообще в перчатках ходит. Какая-то у него сложная фирма экземы. Если у тебя экзема, то зачем ты работаешь с соломой?

— А что он с ней делает? Жнет?

— Они здесь все жнецы и на дуде игрецы. Завтра увидишь. Тебе понравится.

— Пошли спать…

— Ты иди, а я уберу со стола. Сороки таскают все, что могут поднять: зубные щетки, чайные ложки, конфеты в фантиках. Мыло унести не могут, так все его клювом продырявят… Ненавижу сорок!

Вероника собрала чашки на поднос и двинулась к двери, как вдруг остановилась, развернувшись всем корпусом.

— Что? — Марья Ивановна подняла на нее удивленный взгляд.

— Это ты щелкнула?

— Нет.

— А что тогда? Ты разве не слушала?

— Чем я могу щелкать? Разве что вставными зубами…

— Звук был короткий и резкий. Знаешь, как будто металлическая прищепка кляцнула, — Вероника подошла к перилам и долго всматривалась в темноту. Вид у нее был такой, что только поднос, полный фарфора, мешал ей немедленно броситься в сад в поисках неизвестно чего. Марья Ивановна проследила за ее взглядом. Деревья зашумели вдруг, зашуршали кусты, прогнулись полосатые, декоративные травы у дорожки.

— Ветер…А щелкать в саду может какая-нибудь птаха. Здесь есть синицы, зорянки, есть пеночки-трещотки.

— Пеночка-трещотка не может щелкнуть один раз и смолкнуть. Плохой был щелчок. Ладно, пойдем спать.

На следующий день никаких разговоров на тему «что бы это могло быть» не возникало. Ясное утро отмело все страхи и подозрения. Вероника опять чувствовала себя помолодевшей, нацепила какой-то шелковый хитон цвета бордо, шляпу с полями, в нарядную сумку сунула купальник, словом полностью экипировала себя для сельских красот.

Наибольшее впечатление на нее произвел, конечно, угор. Марья Ивановна, которая давно сюда не заглядывала, тоже осматривалась с интересом. Соломенные скульптуры и снопы уже не стояли кучно, а расползлись по склону, каждый своим строем, и только Анна Скирдица пребывала пока под навесом. Там же сидел Сидоров-Сикорский, толстый, потный, всем недовольный, и рисовал эскиз некого панно или плаката, которого надлежало воплотить в жизнь в самое ближайшее время. Молодые художники при появлении гостей тут же ушли, прихватив с собой ведра и кисти. Здесь творили такое искусство, когда на каждый мазок уходило по стакану краски. Аборигены — Федор и Петя-Бомбист — рыли ямы под слеги, а вернее сказать — длиннющие хлысты, к которым собирались крепить отбеленные, льняные полотнища, символизирующее что-то исконно народное — мудрость, кротость, радость, трудолюбие — без грамотного объяснения не понять.

Но Веронике было достаточно нескольких слов, чтобы схватить самую сущность. Кроме того, ей куда больше хотелось самой поговорить, чем слушать.

— Ах, как у вас чудесно! Я и не представляла, что такое возможно. Искусство, которое не продается! Я это принимаю всем сердцем. Ведь нельзя купить этот дивный склон, останки церкви, вот эту реку и все ваши скульптуры. Вы знаете, я ездила в позапрошлом году в Италию и видела там дивные строения! Старинные базилики в Риме, Колизей, триумфальная арка Септимия Севера… Их тоже нельзя продать. Они стоят там вечно.

— Наши скульптуры не будут стоять вечно, — ворчливо сказал Флор. — Зимой они пойдут на подстилки скоту.

Симдоров-Сикорский постарался загладить откровенную насмешку Флора и принялся объяснять саму суть их акции. Праздник, можно сказать — вернисаж, назначен на двадцать восьмое августа, то есть в день Анны Пророчицы, а также Анны Скирдницы и Саввы Скирдника. Как известно в эту пору идет вывоз снопов, и хлеб складывается в кладовые.

День этот выбран очень точно, потому что уже двадцать девятого августа подпирает Иоанн Предтеча или Иоанн Постный, который окончательно закрывает лето и как бы открывает осень, подводя итоги летней страде, о чем и говорит пословица «Иван Постный пришел, лето красное увел».

Марья Ивановна слушала вполуха. Она смотрела на уходящий вниз склон. Река блестела, трепетала, играла, как панцирь огромной рыбины. Солнце слепило глаза, и нельзя было угадать, кто именно мчится вниз по склону. Бежит, не разбирая дороги…

Вот в сторону полетело ведро, он поднял руки. И тут эта стремительно удаляющаяся фигура со вскинутыми, словно в экстазе руками, а может быть в приветствии кому-то невидимому, оживила в памяти совсем другую картину, и словно занавес раздвинулся, чтоб показать ей сцену из давно прожитого.

Солнечный день на юге. Жарко. И кажется, что далекое море — теплое. Но это обман. В начале мая здесь никто не купается. Можно было зайти в соседний санаторий и за малую плату спуститься вниз на фуникулере. На худой конец в том же санатории, что раскинулся на берегу дикой долины, вернее оврага, можно было идти на пляж по хорошим асфальтированным, затененным растительностью дорожкам. Но Улдису втемяшилось в голову бежать к морю именно по дну дикого заросшего цветущим дроком и маками оврага. И он рванул по откосу вниз. Потом вот также взмахнул руками и, не оборачиваясь, крикнул:

— Ну что же ты? Догоняй…

Что ей оставалось? Она тоже побежала вниз.

И так все бежала, бежала, пока не заметила с грустью, что время давно уже выцвело, продырявилось, моль его сгрызла, и не заштопать его и не перелицевать.

27

— Ты спрашиваешь, что у меня украли? Мираж, пустоту, память, сувенир, который ничего не стоит.

— Расскажи.

И она рассказала.

Это было так давно, что Марья Ивановна забыла и начало, и конец этой истории. Сколько ей тогда было, когда она поехала по горящей путевке в Сочи? Меньше тридцати, это точно. Был конец апреля. Что там только не цвело в весеннюю пору! Больше всего потрясла глициния цвета «перванш», (Марье Ивановне очень нравились эти новые слова — глициния и перванш), азалия кавказская — желтая и азалия индийская — красная. И не только в дендрарии бушевала красота, а на всех городских газонах, во всех парках. Пальмы поражали своим разнообразием и декоративностью — не город, а бесконечный ресторан.

Каждый день Марья Ивановна (а хотите — просто Машенька) ходила и в водолечебницу, и тренажерный зал, и на массаж (хотя что там массажировать-то — в двадцать восемь лет?) и даже дышала в какую-то трубку, врачи толковали про астматический компонент — последствия затянувшегося бронхита.

В холле около водолечебницы было всегда холодно, потому что в потолке имела место быть лакуна — овальная дыра. Машенька недоумевала — а как же зимой, если пойдет снег? Но всем прочим холл ей очень нравился. Там был мраморный пол, узорчатые чугунные стулья, вдоль стен зеленели папоротники, а прямо под дырой размещался то ли фонтан, то ли аквариум, в котором зябли золотые рыбки. Около этого фонтана она познакомилась с Улдисом.

Он был красив, застенчив, носил белую панаму, а щеки его горели таким ярким румянцем, что Машенька озаботилась — уж не туберкулез ли у него? Через два дня румянец исчез. Никакого туберкулеза у Улдиса не было, просто обгорел на солнце, но в свои тридцать с небольшим лет он любил и умел лечиться.

Улдис приехал из Риги и был чистокровным латышом, о чем говорил не без гордости. Нельзя сказать, чтобы их роман был бурным. Взявшись за руки, они ходили на море, вместе ездили в экскурсии в Мацесту и Красную поляну, танцевали, конечно. Улдис много знал. Например, он рассказал Марье Ивановне, что лакмус получают из ягеля, что первые печатные книги назывались «инкунабулы» (переводится как «колыбель»), и что крокодилы, подобно птицам, строят для своих яиц гнезда., но ни о чем он не говорил так подробно и вдохновенно, как о болезнях… И не обязательно — собственных, хоть у него их было пруд-пруди, а о том, как люди болеют и как вылечиваются. Целовались, на то и курорт.

Срок пребывания в санатории у Марьи Ивановны кончался раньше чем у него на неделю. Перед отъездом твердо договорились встретиться, обменялись адресами, телефонами. Улдис сказал, что в сочинскую медицину не верит, а в московскую верит, и попросил взять ему талончики в платной поликлинике к самым разным специалистам, мол, приедет в Москву и разом всех врачей обойдет.

Не обманул, приехал. Остановился у Марьи Ивановны и сразу начал делать обход по врачам. На третий день он сказал, что любит ее без памяти, но жениться сразу не может, потому что уже женат. Но дело за малым. Он получит развод, и они будут счастливы.

Бракоразводный процесс длился полгода, и все это время Улдис мотался между двумя столицами. Говорил, что ездит в Москву в командировку, Марья Ивановна проверяла, и правда — в командировку, на переквалификацию. Живут вместе чин-чином, вдруг сорвется с места и опять к жене — разводиться. Возвращался он оттуда взвинченный до предела. В Риге Улдис умолял, грозил и, как говорится, в ногах валялся, а жена, знай, твердила свое «нет». Марья Ивановна уже по собственной инициативе брала талончики к врачам и никогда не ошибалась, потому что «почки ни к черту, печень опять дала сбой, и вообще я обезвожен, как после дизентерии». Этот сумбурный период жизни Марья Ивановна пережила вполне безболезненно, потому что не верила в счастливый исход и смотрела на все как бы со стороны. Вернулся из Риги — хорошо, исчез бы навсегда — тоже пережила бы, потому что в жизни еще не то бывает.

А тут и счастье подоспело. Улдис развелся, и они поженились. Работу он нашел без труда. Марья Ивановна прописала его на своей площади.

Счастье было трудным. С удивлением для себя Марья Ивановна узнала, что в Риге у Улдиса остался двухгодовалый сын.

— Что же ты мне об этом раньше не сообщил?

— А что бы это изменило? Ты чудная, дивная, добрая. У тебя глаза ангела! Ты не знаешь, как важна в жизни доброта. Русалка моя, фея. Я не могу без тебя!

Приятно слушать такие слова, но Марья Ивановна недоумевала — что он в ней нашел? Кожа хорошая, ничего не скажешь, а так… Лицо — самое обычное, фигура — «такие сейчас не носят», бюст великоват и ноги слишком крепенькие.

И при чем здесь — «русалка»? Знай она, что у Улдиса полноценная семья, может быть, и не бегала бы по поликлиникам, не стояла в очередях, доставая дефицитные талоны. Представляя брошенку и мать-одиночку, Марья Ивановна поначалу угрызалась совестью.

— Покажи мне фотографию жены, — просила она Улдиса.

— У меня нет ее фотографии. Я с ней порвал навсегда.

— Тогда сына покажи…

Неохотно, но показывал. На одной фотографии был изображен младенец в кружевных пеленках, на другой — худенький мальчик уже на ножках, ручка тянется к другой руке, обладательница которой отрезана. Мальчик не вызывал никаких родственных чувств: просто чей-то ребенок, как вырезка из журнала.

Зато рижская жена, вызывала чувства, и это было отнюдь не сочувствием. Она была особой страстной, изобретательной и сделала все, чтобы жизнь молодых поменяла медовый вкус на полынный. Проводить мефистофельскую работу на расстоянии тысячи с гаком километров было трудно, но мстительница использовала телефон, телеграф, почту, однажды с оказией послала гадюку в банке. Посыльный и не подозревал, что везет. На банке было написано черной краской: «душа Марии Шелиховой». Правда, потом оказалось, что это не гадюка, а уж, но страху было предостаточно.

Каждое напоминание о себе бывшей жены, стоило Улдису ухудшения здоровья. Надо сказать, что Машеньке скоро надоели вечные разговоры о болезнях. Это в старости интересно обсуждать давление, камни в почках и бессонницу, а в тридцать лет ты начинаешь сомневаться — а так ли уж болен муж? Вероятнее всего это просто мнительность и плохой характер.

Но у нее хватило ума и такта не высказать эти сомнения вслух, тем более, что через два года совместной жизни Улдиса не стало. Прободение язвы. Не спасли. О! Улдис был проницательный человек, он чувствовал сомнения жены. Как-то в шутку он сказал:

— Мне рассказывали, что в Риме есть могила с памятником, на котором написано: «Я же говорил вам, что я болен». Если что — мне, пожалуйста, такую же надпись.

Милый, милый Улдис. Столько лет прошло, а она помнит о нем только хорошее. Но мало осталось воспоминаний. Она послала в Ригу уведомление о смерти мужа. Рижская жена (как ее звали-то?) сочинила ответ на десяти страницах. Добропорядочная Марья Ивановна, хоть и мука это была мучительная, дочитала письмо до конца. Общая мысль послания (эпитеты и оскорбления опустим) была следующая: ты, курортная шлюха, отравила моего мужа, чтоб завладеть его богатством.

А какое у него было богатство? Смешно. Все добро Улдиса уместилось в одном чемодане. Правда, были кой-какие ювелирные изделия, старинные — от матери остались.

— Это очень дорогие вещи, — сказал он тогда со значением. — Только бы найти достойного покупателя. На вырученные деньги однокомнатную квартиру можно купить.

— Зачем нам квартира? Разве тебе здесь плохо?

— Тогда машину купим. Или дачу строить начнем.

Не собрались они ни продать, ни построить, зато в трудное время, когда Гайдар цены отпустил, Марья Иванов направилась с кольцом в ломбард. Там ей сказали: «Какой сапфир, дама? Вы что — смеетесь? Это…» И назвали совсем другой камень, его название она забыла. Дали очень незначительную сумму. И хорошо! Она потом это кольцо благополучно выкупила. Еще от Улдиса осталась брошь с бриллиантами. Судя по их размеру — с малую горошину — это никакие не алмазы, а стразы. Только очень хорошего качества. Солнце в этих мнимых алмазах так и играет, посылая разноцветные снопики.

Еще от Уолдиса остались документы, уложенные в черный пакет от фотобумаги. Смысл их для Марьи Ивановны был туманен. Написано на глянцевой бумаге с водяными знаками, язык — чужой, разобраться можно только в датах. Одна бумага была помечена тридцать четвертым годом, а другая вообще писалась в прошлом веке. Помниться, обнаружив черный пакет в ящике, Марья Ивановна спросила у Улдиса:

— Что это?

Он рассмеялся.

— Воспоминания. Эти бумаги ничего не значат.

— Зачем же ты их хранишь?

— В память о маме. Это документы, подтверждающие право собственности на дом, в котором я родился. Сейчас в этом доме военкомат. Можно их выбросить.

Можно, но ведь не выбросил. И Марья Ивановна после смерти мужа тоже не отнесла их в помойное ведро. Свернутые вчетверо, глянцевые бумаги, обмахрились слегка на сгибах, но все равно остались красивыми и загадочными, как дореволюционные фотографии. Пусть полежат… в память об Улдисе.

28

Деревня окрестила Веронику «блаженной». Она сама ходила за парным молоком к Анне Васильевне, тут же пробовала пузырчатую пенку, закатывала глаза и говорила:

— Ах, чудо какое! Нет на свете ничего вкуснее!

Еще Вероника играла с гусями, когда те, вытянув шеи и яростно шипя, пытались ущипнуть ее за худую лодыжку, о чем-то беседовала с коровой, гладила ей бок, приговаривая: «Замшевая моя…» У Зорьки был такой вид, словно ей сообщили наконец какую-то главную тайну.

— Маша! Милая Маша, я чувствую себя молодой язычницей, — восклицала она за обедом. — Сегодня вечером мы пойдем на угор встречать восход луны.

Молодого восторга Веронике хватило ровно на два дня. Говорят, душа не стареет, и это истинная правда. В мыслях ты и в восемьдесят лет все объемлешь. Так, кажется, вышел бы спозаранку и пошел, и пошел… Но вместилище души — тело, тебя от безумства-то и уводит, потому что радикулит и артрит, а еще глаза слабые и печень ни к черту. Поэтому ни на какой угор они не пошли, вечернюю прогулку совершили между грядок, собирая укроп и огурцы к ужину, а вечер, как все приличные люди, провели перед телевизором.

Иностранные сериалы уже давно не смотрели — обрыдло. Мексиканско-бразильские утомляли однообразием — все вертится вокруг незаконных, украденных, потерянных, или в коме забытых детей — сколько можно? А в американских всегда кого-то беспощадно били. И еще надлежало любить главного героя — сильного, гордого и… как бы это по деликатней: не скажешь, что совсем дебил, но вообще-то все равно одноклеточный. Обычно его не били. Он сам всех бил.

В наших сериалах тоже били, и если отрепетированное до винтика американские тумаки как-то смахивали на балет, то русское битье было откровенно лютым, настоящим и страшным. Русские сериалы высыпали в телевизор разом, как картошку в суп. Они шли по всем каналам одновременно, рассказывали примерно об одном и том же, и везде играли одни и те же актеры.

Вероника жаловалась:

— Я помню в юности с работы прихожу и еще в коридоре Желткова спрашиваю: «Даль жив, Васильев жив?» и каждый понимает, что речь идет о «Варианте Омега». А сейчас как?

Сейчас было трудно. Сядешь в условный час перед телевизором, нажмешь кнопку и недоумеваешь: она же только что беременная была! Что же она в койку к чужому мужику лезет? Всмотришься, а она уже без пуза. Вчера еще было два месяца до родов, и уже родила. Так быстро в сериалах дела не делаются. И потом, куда она ребенка дела?

Вот и сейчас шел тот же разговор:

— Мань, да это другой сериал!

— Как же другой? Смотри — Абдулов. Он главный бандит. Но положительный. И главный отрицательный герой тот же. Он с помощью интриг, подлости и убийства отнимает у детей банкира деньги.

— Да этот главный отрицательный в четырех сериалах одну и ту же роль играет. И везде он негодяй, и везде отнимает деньги. Переключай на другой канал.

Вероника оказалась права. Вышли с трудом на нужный сериал, но Марья Ивановна все не могла успокоиться.

— Я знаешь, Вер, кого я не понимаю? Актеров. Положим, режиссеры не могут отследить, что все вокруг снимают один и тот же фильм, но актер то должен соображать?

— Как говорит мой Желтков, они люди искусства, они любят только деньги.

На всякий случай сверились с телепрограммой — все правильно. Хорошо…незатейливым ручейком тек привычный сюжет, Марья Ивановна вязала, Вероника раскладывала пасьянс. И актриса та же самая играет роковушку. Страшненькая… дочка известного кинодеятеля — вылитый отец, прикрой ей волосы — ну, просто одно лицо! Удивительно, что на женщину-вамп никого покрасивее не нашлось. А негодяй все-тот же…

— Я где-то читала, — сказала Вероника, что в войну из Свердловска, туда киностудия была эвакуирована, слали в Москву телеграммы: «Вышлите актера лицом Масохи».

— Какой — масохи?

— Ни какой, а какого? Был такой актер — Масоха, он вредителей играл. Как — не помнишь? В «Большой жизни» с Алейниковым….Так и наш негодяй. Бедный, несчастный… ведь хороший актер, а стал «лицом Масохи».

Так бы и дожурчал этот вечер до конца, если бы Марья Ивановна вдруг не сказала с испугом:

— Слушай, ты Ворсика вечером кормила?

— Нет.

— Где же он?

— Гуляет. Придет.

— К ужину он никогда не опаздывает. Ты форточку не закрывала?

Марья Ивановна подошла к окну. И форточка была открыта, и приставленная к подоконнику доска на месте. По этой доске Ворсик и забирался на окно. Она не поленилась, прошла на кухню и посмотрела блюдце, в которое сама положила мюсли с изюмом и орехами и молока плеснула. Пусть полакомиться кот, он это любил. Элитная еда стояла нетронутой.

— Ой, беда моя! — не выдержала Марья Ивановна. — Похоже, опять надо на свинарню тащиться. Наверняка он там.

— Как ушел, так и придет.

— Ага, придет, и ко мне под бок ляжет. В тот раз я его еле отмыла. После свинарника он не кот, а кусок дерьма…. Свинячьего. Это такое амбре, я тебе скажу!

— Как же ты раньше с котом управлялась?

— А раньше он на свиноферму не ходил. Я когда в Москву по твоему вызову уехала, Ворсика оставила у Раисы. Есть тут у нас одна, жена скульптора. Она женщина не плохая, но к кошкам совершенно равнодушна, за Ворсиком не следила. Он и повадился крутить романы с деревенскими красотками.

— Да сейчас август, какие романы?

— Ой, здесь все к романам всегда готовы. Ты посиди тут, а я быстренько на свиноферму сбегаю. Надо отучить его от этого безобразия.

— Темно же совсем!

— Я фонарик возьму. И резиновые сапоги надену. Там крыша течет, грязь немыслимая.

— Я с тобой пойду. — сказала Вероника, — Прогуляюсь заодно. Надоело мне смотреть, как все эти масохи ради золота готовы друг у друга печень выесть. Мне тоже нужно сапоги?

— Да нет. Ты около двери постоишь.

Подруги неторопливо прошли по деревне. Свинарник, о котором ранее было говорено, находился метрах в трехстах от последнего дома. Это была отчужденная, страшная земля. Вонища начиналась сразу за околицей. Вероятно, именно запах защищал ферму от полного уничтожения. Все, что можно было снять и унести с наружной части, уже унесли, а забираться внутрь здания, чтобы пилить на вынос осклизлые, деревянные балки, пока не решались. Видно не было еще крайне нужды, чтобы тащить в хозяйство эти пахучие деревяшки.

Темнота стояла полная. Казалось, что в это отхожее место даже луна не светит. Однако справедливость ради скажем, что луна просто зашла за тучу, а густая тень образовывалась огромным старым тополем, который, не гнушаясь запахом, рос у входа.

— Жди меня здесь, — уверенно сказала Марья Ивановна, шагнув в темный проем, но тут же замерла на месте. — Вер, послушай, по-моему кто-то мяучит?

— Не просто мяучит, а вопит. Здесь твой Ворсик.

— Кыс, кыс, кыс, — закричала Марья Ивановна, углубляясь в темноту.

Луч фонарика бродил по грязным бетонным стенам, натыкался на заляпанный навозом сломанные перегородки. Она шла осторожно, пол был скользким. Удивительно, но здесь даже в жару не просыхало. Все знают, что плохой запах усугубляет чувство страха, но у Марьи Ивановны он усугублял только злость. «Вредное животное, думала она про кота, — нашел место, где развлекаться! Вернемся домой — выпорю!»

Она шла по звуку и в конце концов добрела до дальнего конца свинарника. Мяуканье шло сверху. Свет фонаря взметнулся, и глазам ее предстало страшное зрелище. В сумке, которая раньше называлась авоськой и представляла из себя сеть, приспособленную для ношения клади, у самого потолка висело сокровище ее, любимый Ворсик. Сетка была подвешена на косо торчащую балку. Ячейки сетки были крупными, поэтому лапы Ворсика выпрастались наружу, кот был похож на белку-летягу, которая вдруг задержалась в полете. При виде хозяйки Ворсик начал отчаянно дергаться. Авоська принялась раскачиваться, но что-то не давало ей соскользнуть с угрожающе наклоненной балки.

Марья Ивановна в ужасе огляделась. Как же ей достать кота. Мысль, что можно кого-то позвать на помощь, ей просто не пришла в голову. Луч фонаря заметался беспомощно, но вдруг наткнулся на странное сооружение. Кто-то не поленился притащить в свинарник высокие козлы, которыми пользуются маляры. А может быть, козлы давно стояли здесь и использовались всем деревенским сообществом, чтоб сподручнее разрушать ферму. К козлам была прислонена доска, а сверху их лежал длинный фанерный щит, упирающийся одним концом в стену. Очевидно, негодяй, который обрек на муку ее кота, лез к балке именно по этому сооружению.

У Марьи Ивановны хватило ума попробовать доску на крепость. Она была широкой, чья-то разумная рука набила на нее планки, чтоб нога не скользила. Она поползла по доске на четвереньках, на козлах благополучно встала на две конечности. Теперь только встать одной ногой на щит и можно будет дотянуться до авоськи. Щит выглядел надежным, видимо в стене был выем или пара крюков, которые удерживали его в состоянии устойчивости.

Дальше все произошло одномоментно. Ворсику каким-то чудом удалось прорвать сеть, и он вывалился из нее, как баскетбольный мяч. А Марья Ивановна, так и не вступив на щит, потеряла равновесие и с грохотом упала на бетонный пол. И что самое удивительно, косая балка, на которой висела авоська, тоже вылезла из своего гнезда и рухнула рядом с поверженной пенсионеркой.

Очевидно, она закричала, потому что, как только очнулась, увидела склоненную над собой Веронику. Фонарь валялся рядом, удивительно, но он не разбился. Луч стелился по земле и освещал Ворсика, который сидел рядом с хозяйкой и яростно себя вылизывал.

— Машка, дура старая, куда тебя понесло? — жалобно причитала Вероника. — Очнись, где болит?

— Нога, — сказала Марья Ивановна. — Больно ужасно!

— При чем здесь нога? Ты же сознание потеряла.

— Как потеряла, так и нашла, — она ощупала голову. — Ой, шишка. Видно, я затылком стукнулась. Я совсем разбита. Где Ворсик?

— Здесь твое сокровище.

— Убийцы, вандалы, садисты…

— Встать можешь?

— Попробую…

Держась за Веронику, Марья Ивановна попыталась встать, но тут же осела на грязный, бетонный пол.

— Не могу стоять. Иди к людям, позови кого-нибудь.

— Нет уж, я тебя в этом отстойнике не брошу. Здесь же задохнуться можно. Дай я тебя хоть до травки доволоку.

Удивительно, но Веронике удалось вытащить беспомощное тело за пределы свинарника, только до травки она не дотянула. Прислонила подругу к тополиному стволу и перевела дух.

— Куда идти-то?

— В первом доме Петька-Бомбист живет. Его и зови. Он не откажет. Ты только не спрашивай прямо, где, мол, Бомбист? А то с тебя станется. Его Петр Петрович зовут.

А дальше Петя-Бомбист нес Марью Ивановну на руках. Она была дамой плотного телосложения, поэтому он не единыжды укладывал ее на землю, чтоб отдышаться. Но доволок таки до дому.

— Только на диван не клади, я вся в навозе. У порога меня оставь! — стенала Марья Ивановна, но Петр Петрович не послушался, донес, куда приказала Вероника. Его тут же снабдили бутылкой водки, пивом и всяческой снедью на закуску. Бомбист удалился в самом праздничном настроении — надо же, какая удача подвалила! Так бы каждый день ломанных старух таскать!

— Вначале надо сорвать с тебя эти зловонные тряпки, — сказала Вероника, как только Бомбист ушел..

— Вначале Ворсика вымой.

Но кот, на удивление, оказался чистым. Попахивал, конечно, но была ясно — на этот раз ему не удалось совершить любимый экскурс по злачным ландшафтам свинарника. Похоже, несчастного полонили на чистой территории, а уже потом подвесили на муку.

— Бедный Ворсик! Вандалы, убийцы! Это же такая травма для психики, — опять принялась возмущаться Марья Ивановна, но Вероника прервала ее жестким вопросом.

— У вас тут скорая помощь есть?

— А зачем ему скорая помощь? Он же цел.

— Не Ворсику, а тебе, горе мое.

— Какая там скорая… Флора надо попросить, он довезет до больницы.

На утро Флор повез дам в Кашино. Марью Ивановну осмотрели, ощупали, просветили рентгеном. Диагноз был суровым — перелом щиколотки. Тут же был наложен гипс. Больная рвалась домой, но ее и слушать не стали.

— Хоть неделю, но полежать у нас необходимо. У вас на голове ушиб, возможно, сотрясение мозга. И на теле множественные травмы.

— Синяки что-ли?

Врач не стала уточнять, только еще решительней поджала губы:

— Вам необходим покой и наблюдение.

Марья Ивановна поняла, что спорить бесполезно. Будь она обычной пациенткой, ей бы наверняка прописали домашний режим. Но она была теткой уважаемого человека, больница ждала от этого уважаемого денежной помощи, а здесь предоставлялась реальная возможность перекинуть мостик… Словом, лежите, дама, и не рыпайтесь!

— Верочка, милая, только не уезжай в Москву, — взмолилась Марья Ивановна на прощанье. — Побудь с Ворсиком. Через три дня я точно буду дома.

— Машенька, я волнуйся. Я тебя не оставлю. Вот разберусь в этом деле, тогда и уеду.

— В каком деле? Не понимаю я ничего.

— А тебе и не надо понимать.

На этом они и расстались.

29

Машина ломается всегда не ко времени, но чтоб сейчас, в разгар работы, когда капризная удача сама стала играть в поддавки! В просторечии это называется «стуканул движок». Зыкин шибанул ногой по лысой шине и с грохотом захлопнул дверцу. УАЗик выглядел сейчас особенно старым, битым и пыльным. Поломанный двигатель казался предателем.

— Ишь, хвост поджал! — опер погрозил машине, а потом перевел суровый взор на мастера: — Когда почините?

Тот сочувствующе хохотнул. Уже был произведен предварительный осмотр, результаты были неутешительны. Очень не хотелось возиться с этой рухлядью. Кроме того, всяк знает, что с милиции деньгами не разживешься. Но с опером выгоднее дружить, чем враждовать, поэтому мастер ритуально просклоняв: «запчастей нет… запчасти с других машин снимаем… а ваша, извиняюсь, машина — сама готовая запчасть», пообещал дня через три (если клапана не загнулись), а вероятнее — через четыре, вдохнуть в уазик жизнь.

Перебился бы Зыкин без машины, такое не раз бывало, но вечером позвонили из Верхнего Стана с настоятельной просьбой прибыть туда и как можно быстрее. Звонила родственница Марьи Ивановны Шелиховой, а может подруга, не в этом суть. А суть в том, что эта самая Вероника якобы имела на руках неоспоримые улики. И в чем, вы думаете, она уличала белый свет? В том, что гражданка Шелихова попала в больницу неспроста, и что все это было подстроено.

— Что — подстроено? — негодовал по телефону Зыкин. — Понятное дело — подстроено. Небось, ее кот немерено цыплят передушил. Вот тебе и вся подстройка!

— Кот здесь совершенно не при чем, — сказала настырная подруга. — Нам необходимо встретиться. Завтра я вас жду.

Это хорошо, что она ждет. Зыкин и сам решил наведаться в Верхний Стан, только горячки пороть не хотел. Вот починят машину, тогда другое дело. А тут вдруг подумал — а почему бы ему не дойти до Стана пешком? Мы уже рассказывали о своеобразном расположении деревни — на машине от Кашино до Стана — тридцать километров, ногами через лес — восемь. Диктовал расстояние мост. Река здесь делала петлю. А пешком по лесным дорогам идти — самое милое дело. Через реку можно и вплавь перебраться.

— Куда ты пойдешь по жаре? — воспротивилась жена. — Возьми мой велосипед. Он старый, но надежный. Шины только подкачать.

— Дорогу объясни подробно. Как бы я в лесу с этим велосипедом не заплутался. А то придется эту железку на себе тащить.

Жена с удовольствием принялась объяснять своему неместному мужу предстоящий маршрут. Сразу от новой бензоколонки — налево по шоссе, дойдешь до барака, ну, где раньше валенки валяли, а теперь — придорожное кафе «Лебедь»…. Так вот от него сразу полем и в лес. Там дорога торная, раньше та дорога широкая была, потому что по ней лес возили, а сейчас заросла. Дойдешь до лесничихи, а там — спросишь.

— Какой еще лесничихи?

— Бабки нашей медсестры Сони. Лесничиху зовут бабка Павла. Соня живет у нее летом и каждый день на работу ездит на велосипеде. Но дом лесничихи стоит не у самой дороги. Немного вглубь леса надо пройти. Направо. Найдешь!

— Сколько до этой лесничихи?

— От «Лебедя», наверное, километра три — не больше. Но вообще, зря ты это, Валер, затеял. Останови любой самосвал на шоссе, он тебя до Стана за спасибо довезет, а назад домой художники подбросят.

Но Зыкин не отступился от первоначальной затеи. И чем больше он ее обдумывал, тем больше она ему нравилась. Ему даже казалось, что все словно нарочно кем-то подстроено в интересах дела, чтоб он прошел пешком тот самый путь, который сделал неведомый злоумышленник, переправившись ночью через Угру. Конечно, он из Стана лыжи в Кашино навострил, куда же еще? Если б он в Чапаевку пошел или, скажем, в Малинки, то зачем ему на тот берег переправляться глубокой ночью? Можно предположить, что он реку переплыл и помчался лесом неведомо куда, только бы подальше от места преступления убежать. Но это мало вероятно..

Зыкин поднялся на чердак, достал велосипед, повертел его так и эдак и решил идти пешком. Велосипед доверия не вызывал, старый, больной-несмазанный и, похоже, восьмерит.

До «Лебедя» его ребята из шино-монтажа подкинули, широкое поле он миновал бегом, а по заросшей лесной дороге уже пошел неторопливым шагом. Вокруг — красота и великолепие. Птицы поют, насекомые жужжат, издали выводок подосиновиков видел. До бывшего лесничества дошел в два счета, ноги сами несли дальше, но торная дорога вдруг оборвалась, превратившись в веер тропинок. Слева стеной стояли вековые сосны, справа — развернулась неширокая просека — по ней он и пошел.

Дом лесничихи — пятистенка с худой крышей, прогоревшей трубой, но с крепкими кирпичным фундаментом и резными наличниками, стоял под старыми дородными вязами. На незатененном клочке земли раскинулся маленький огородик. На просеке среди невыкорчеванных пней бродила коза с колокольчиком на шее. На двери в дом висел увесистый замок.

Зыкин вдруг обозлился на себя и на весь мир. Ему уже казалось, что затея, казавшейся разумной, обернулась пустой тратой времени. Оперативник фигов! Зачем его сюда занесло? Где искать старую Павлу, которая указала бы дорогу?

Вдруг неприметная, облезлая дверца курятника отворилась, и появилась согбенная старуха в ситцевом платке и цветном, испачканном сажей переднике. Чистая баба-Яга! Она пощелкала вставными челюстями, потом спросила без видимого интереса:

— Ты кто будешь-то?

— Здрасте, баба Павлина. Я дорогу в Верхний Стан хотел спросить. Чтоб покороче.

— Что? Громче говори-то! Откуда знаешь, как меня зовут? Ты чей сын-то?

— Я не сын. Я муж, — Зыкин назвал фамилию жены.

— А… знаю. Она с моей Сонькой работает. И матушку ее знаю. Пойдем…

Она подошла к двери, достала спрятанный за притолокой ключ.

— Я за малиной ходила. Мы двери отродясь не запирали, а сейчас балуют люди. Заходи…

— Что же буду заходить? Мне только дорогу узнать.

— Ко мне даже грибники заходят. Молочка попьешь.

«Всего-то три километра от советского капитализма, и уже в дом зовут, — подумал опер, входя за старухой в дом. — а с другой стороны — просто ошалела бабка от одиночества, с каждым рада поговорить».

Изба как изба, кухонька тесная, маленькое окошко с Ванькой-мокрым на подоконнике, закопченное устье русской печи, с которым безуспешно боролась побелка, занавеска в выцветших васильках, крытый изрезанной клеенкой стол, над ним — темный лик Николая-Угодника. Икона была украшена алыми, бумажными цветами.

— Козье, — старуха пододвинула чашку с молоком и села напротив, подперев щеку огромной, клещеобразной, коричневой, от сплошной «гречки», рукой.

— Я твою Зинку вот такой помню, — клешня поднялась чуть выше колен. — Привет ей передай. Дети-то у вас есть?

— Мальчик.

— В Верхний Стан идешь? Сейчас этой дорогой не ходит никто. Все по мосту норовят, по гладкому шоссе. Я в Верхний Стан тоже скоро по мосту поеду.

— А зачем вам в Верхний Стан? — насторожился Зыкин.

— Что ж меня, по бурелому волочить? А место там высокое, сухой песок. Самое милое дело лежать, — Зыкин понял, что она говорит про кладбище.

— И церковь там хорошая, — продолжала старуха, — только разрушили ее люди. Зверье! А когда починят — неизвестно. Уж пора бы. Говорят там теперь капище мастрычат. Это в наше-то время, ой, ой, грехи наши тяжкие!

— Какое капище? — потрясенно спросил Зыкин, он и не подозревал, что эта ветхая бабка может знать такие слова.

— Языческое, вот какое. К Соньке моей все велосипедист ездит. Оттуда, из Стана. Он и рассказывал. На это капище, говорит, жуткие деньги тратят. А ведь можно было бы их на починку храма пустить. Так я говорю или нет?

— Нет, бабушка Павлина, не так. Никакого капища там не строят. Там идет подготовка к массовому крестьянскому празднику. Называется — акция. Но об этом сейчас спорить не будем. Ты мне лучше объясни, про какого ты велосипедиста толкуешь?

— Так их тех, кто капище строит. Сонька, срамница, меня не стесняется. Ночью его принимает. Я в избе, а сами на терраске гули-гули. При живом-то муже! Он на заработки уехал.

— Как зовут велосипедиста?

— Сонька беспутная! Ты ее характер знаешь? Ох, и ведьма-баба, ох, и вредна. И все деньги считает. Думаешь, зачем она у меня живет? Хочет на свое имя эту избу переписать. Чтоб, когда я помру, она, мол, наследница. А изба — лесхозовская. Меня здесь терпят за заслуги мужа моего покойного, царство ему небесное, — она перекрестилась, — сорок лет в лесхозе оттрубил. А на кой им Сонька? Да лесхоз лучше дом на бревна растащит, чем Соньке его подарит.

Зыкин уже понял, что старуха не так уж плохо слышит, но играет в глухоту, чтобы не отвечать на никчемные с ее точки зрения вопросы.

— И часто к вам этот велосипедист ездит?

— Да не считала я.

— И все ночью?

— Так днями-то он своим капищем занимается.

Если поразмыслить, то картинка получалась оч-чень любопытная! Зыкина от возбуждения стало легко познабливать. Вот что значит охотничий азарт!

— Капищем, значит. Как его зовут-то, баба Павлина?

— Что ты привязался — как зовут, как зовут! Я почем знаю, как его зовут. Будет мне Сонька имена своих вертунов называть. Я что — милиция?

«А побаивается Соньки бабуся», — с ехидцей подумал Зыкин, поняв, что имени добыть ему не удастся.

— Ну, а выглядит он как?

— Самостоятельный такой, красивый. Но неулыбчивый, и еще жадный. Такой же, как Сонька. Хоть бы подарочек когда привез. На шоколадку можешь раскошелиться, если я его в своем дому терплю? Да и Соньку он не больно подарками балует. Сам-то ее пользует, а отдачи нет. И ведь опять же… простыни за ним постирай, рубашки постирай! Лечиться очень любит.

— Что же он лечит?

— Да все. Чуть что — пошел причитать. То руку себе поранил — прижигай йодом, то колено разбил — примочки делай. Травы цвели, так он весь соплями изошел. И все-то она его лечит! Они и познакомились в больнице. Как пойдет чихать! Если ты наш сенокос не воспринимаешь, то зачем тебе здесь жить? Поезжай к себе в город. Там камни, кирпич, трава слабая — хорошо…Попил молоко-то? — вдруг спросила она строго, повинуясь внутреннему, только ей ведомому счетчику, который точно указывает, когда начинать, а когда кончать разговор.

— По этой дороге иди, — указала старуха на тропинку, ныряющую под низкие еловые ветви. — Главное, влево не забирай. А то на болото попадешь. Раньше там бабы клюкву собирали, а сейчас, поди, и пересохло все. Но зачем тебе среди кочек плутать? Выбирай правую тропку и через час-другой к реке и выйдешь.

Зыкин сунул руку в карман. По счастью карамельки, с помощью которых он боролся за чистый быт, были на месте.

— Вот, бабушка Павлина, вам подарочек, — он высыпал горсть упакованных в разноцветную фольгу, чуть подтаявших от жары карамелек в подставленный подол.

Тропинка прерывалась рытвинами, в иных стояла вода, и на глиняной почве ясно прослеживался след от велосипеда. Не обманула старуха. Он прошел почти километр, прежде чем встал столбом и буквально ударил себя по лбу: «Куда иду? Зачем? С травмированным котом разбираться? Ему надо в больницу поспешать, и с Сонькой беседу вести. Уж она-то имя своего хахаля помнит! А когда имя на руках будет, тогда можно и дальше будет кумекать».

Услышанное от бабки Павлины не просто подтверждало его подозрения, но как бы замыкало круг, придавая предыдущим выводам смысл и правдоподобность. А это что значит? Вторые следы, оставленные в церкви на верхотуре, вполне могли принадлежать не чужаку, как он раньше думал, и именно этому самому велосипедисту. Спихнул гражданина Шульгина с крыши и бегом на реку в лодку, а на том берегу припрятан где-нибудь в кустах велосипед. Только непонятно, зачем он опять в деревню вернулся? Почему не боится, что его заподозрят? И главное — на кой ему стрелять в гражданина Шелихова? Даже если предположить, что он киллер заказной, то ведь эти ребята так себя не ведут. Странный убийца, ничего не скажешь! Улик против него маловато, и доказать его участие в деле будет нелегко.

Зыкин пошел назад в Кашино.

30

Вернувшись из больницы, куда уложили несчастную Машу, Вероника, выпив чашку кофе и, плеснув молока душевно травмированному Ворсику, который таким отнюдь не выглядел, пошла на прогулку. Расскажи она кому-нибудь из деревенских о пункте своего назначения, они нашли бы ее желание по меньшей мере странным. Она шла в свинарник.

События прошлого вечера с точки зрения обывателя выглядели совершенно естественными. Сколько раз мы видели (или слышали), как несчастных котов пришибают, изничтожают и топят за их подвиги. И есть за что! Характер у этих особей зачастую совершенно непереносимый. Сама Вероника была собачницей, и должного сочувствия коты у нее не вызывали. Да Маша и сама рассказывала о подвигах Ворсика — настоящий хулиган.

За этим следует большое «но». Если бы Ворсика просто пришибли — нет вопросов. Но кота не убили, а подвесили в сумке к потолку? Чтоб помучился? Но вся деревня знает, что Маша не даст коту умереть. Она будет его искать именно на свиноферме, куда он повадился по своим сексуальным делам. Естественный вывод — Машу хотели туда заманить.

Дальше… Можем предположить, что подвесили Ворсика в назиданье: мол, если ты, Марья Ивановна, за своей тварью следить не будешь, в следующий раз найдешь кошачий труп. Вполне резонно и логично. И ведь даже снаряд для восхождения к потолку построили.

Все до безобразия логично, поэтому Вероника должна была сознаться, что сама не знает, что ищет. Просто ей хотелось посмотреть место неравной Машиной битвы за справедливость при дневном свете.

Днем разрушенная ферма выглядела еще отвратительнее. Только, как не странно, воняло меньше. Может быть утренние сквозняки продули брошенное помещение, а скорее всего зрительные впечатлениия несколько притупляли обоняние.

Пришла, осмотрелась. Грязь, гадость, навоз, разруха. Деревянные козлы стояли на месте, доска повалилась на пол. И еще она заметила некоторую деталь, которая наводила на размышления. Эта деталь как бы подсказывала, что не только ради нравоучения подвесили Ворсика, и что у человека, который это сделал, были далеко идущие планы.

После похода в свинарник Вероника и позвонила оперу Зыкину. Она хотела не только поделиться своими подозрениями, ей надо было нарисовать Зыкину всю картину преступления. Предыдущий опыт подсказывал, если влип в историю, то чем быстрей ты поставишь в известность милицию, тем лучше. Они там, конечно, тугодумы, у них работы сверх головы, но если заявление написано, то в соответствии с этой бумажкой милиционеры будут трудить мозги. А уж если ты сам создашь ситуацию, из которой выпутаться невозможно, то они, люди в форме, тебя спасут.

Она прождала опера до трех часов. Он не приехал. Глупец, тебе же хуже! Будем действовать самостоятельно. После обеда, надев шляпу с полями, которая более напоминала зонт, чем головной убор и, перекинув через плечо матерчатую легкую сумку, Вероника пошла гулять в другую сторону — на угор.

Второй поход имел куда более серьезные намерения, чем первый. На всякий случай она сочинила себе «легенду». Если придется врать, глядя человеку прямо в глаза, рассказ ее должен звучать правдоподобно.

Вначале она удостоверилась, что художники будут работать на угоре до самого вечера без каких-бы то ни было перерывов. Они воздвигали на деревянном помосте Анну-Скирдницу, здесь все были при деле. Теперь у нее были развязаны руки.

Молодые художники Игнат и Эрик жили во времянке в отдельных комнатах. Каждое помещение — четыре квадратных метра, не больше — имело жесткий топчан, подобие стола, сооруженное из коробок, и стул, плотно завешанный одеждой. Достоинство этих клеток с точки зрения Вероники состояло в том, что они были маленькими, потому обыск в них было делать легко.

Она искала разумные улики. Наивно думать, что где-нибудь здесь обретается черный пакет из-под фотобумаги. У добра молодца наверняка достало мозгов не везти украденные бумаги с собой. Но паспорта у них есть? Вряд ли подозреваемый решился явиться в Стан под красивой фамилией Крауклис. Наверняка он взял фамилию матери, или жены, или еще что-нибудь придумал. Но дату рождения он не мог поменять! Должны же у них быть какие-нибудь документы, подтверждающие, что один из художников родился тридцать два года назад в Риге. Ничего, пусто. Вероника уже мечтала хоть что-нибудь найти, какую-нибудь безделицу, позволившую связать ее хозяина с латвийской столицей. Она обследовала каждый метр площади, перелистала книги, не погнушалась порыться в чемоданах, но кроме початой банки «Шпротов», которая стояла в кухне на засыпанном крошками столе, ничего латвийского не обнаружила.

Но уходить с голыми руками тоже не хотелось, поэтому у каждого из обыскиваемых она взяла по маленькой безделице — на память, а также, чтоб иметь отпечатки пальцев. Она вышла на воздух, возблагодарив судьбу, что «легенда» не понадобилась. Художники могли и не поверить, что вчера она забыла на их крыльце книгу — модный детектив, а теперь решила выяснить, не взяли ли они книгу по ошибке. А ей так хочется читать, там такой захватывающий сюжет, и прочая, прочая… для дурака сойдет, а умный может и обозлиться. А наш рижанин шутить не любит. Опомниться не успеешь, как загремишь вслед за подругой в кашинскую больницу, а то и в морг.

Она согласна, на счет рижанина — это только ее предположения. Но ведь все связывается, стыкуется, умещается в рамки! Хорошая придумалась игра, ее стоит продолжать. Объясним сразу, почему называем логические выкладки Вероники — игрой. Да потому, что она сама их так называла.

Приоткроем завесу, назовем вещи своими именами. У бедной Вероники на старости лет появилась тайна, которой она очень стеснялась — неодолимое стремление украсть. Люди называют это клептоманией. Вероника была умна, добра и самокритична. Она поняла, что это болезнь. Прочитанные по данному вопросу книги подсказали, что главное в болезни ни воровство, а ощущение опасности. И она стала придумывать себе опасность повсеместно. И в Верхний Стан она полетела на крыльях за опасностью. А то бросила бы она собаку, цветы и Желткова ради призрачных деревенских красот. Как бы не так!

Именно поддерживая правила игры, Вероника на следующий день пошла на угор, убедиться, что ее обыск во времянке остался незамеченным. Мало ли… В окно могли увидеть, а теперь спросят — что это вы делали в моей комнате? А она скажет: «Я вчера вечером забыла у вас на крылечке детектив… Дверь была не заперта…» Ну и так далее.

Но на угоре было пусто — ни рабочих, ни художников, все ушли купаться. Анна-Скирдница гордо обозревала глиняными очами-блюдцами далекие окрестности. Про фигуру Скирдницы не скажешь — красиво, но впечатляет. Другое дело кони, бежавшие вниз по склону. В них был истинно народный, с дымкинской игрушки скопированный абрис. Увидев лошадей первый раз, Вероника спросила Флора:

— Как вы не боитесь ставить их на угор? Ветер может просто сдуть ваших коняшек. Ведь они такие легкие!

Флор ответил — вовсе нет! Еще он сказал — если ураган, то конечно. Но ураган и дома сносит, а их фигуры — и лошади, и бабы, и, конечно, Анна-Скирдница — сделаны с использованием тяжелой основы. Иногда это дерево — бревно или поленце, иногда мешок с камнями. Когда делали ноги лошадям, то солому наматывали на деревянные палки, которые были заострены на конце, так что веселых лошадок накалывали на склон, как бабочек в гербарии.

Ребячество, конечно, но Веронике стукнуло в голову проверить слова Флора. Оглянувшись по сторонам, не наблюдает ли за ней кто-нибудь (жест, который с недавних времен стал привычным), она обхватила крайнюю лошадку за тулово и слегка приподняла. Острые копытца без усилия вышли из земли. Так же аккуратно она поставила жеребеночка на место. Смешной, хвост, как опахало. И у этого хвост веером, а выражение мордочки другое, этот конь явно глуповат. Она поднималась по склону, рассматривая соломенную конницу. А эта лошадка явно девица. Хвост ее заплетен в косу, и животик явно выпирает, как у беременной. Она рассмеялась и дернула за соломенную косу. И оторвала. Надо же, так легко дернула, а хвост вылез из своего гнезда.

Вероника обргала себя последними словами. Ненормальная, честное слово! Устроить конское побоище! Нехорошо, если Флор что-нибудь заметит. Интересно, как хвост крепится к тулову? В основании хвоста — сплетенная петля, значит, внутри жеребенка есть какой-нибудь крючок. Нервно смеясь, она засунула руку в лошадиный круп. Похоже, в качестве основы для этой коняшки использовали камни. А вот он — крючок! Она потянула его на себя, крючок без малейших усилий вылез из жеребенка наружу, и Вероника увидела, что на ее указательном пальце висит пистолет.

Надо иметь железные нервы, чтобы не заорать при такой находке. Вероника и заорала. Она сбросила пистолет с пальца, как ядовитого жука, попятилась от него, споткнулась и плотно с размаху уселась на землю. Это была уже не игра. Пистолет — это реальность и адреналин разливанный. Выброшенный в избытке адреналин и подсказал ей правильное решение: надо сматываться, и как можно быстрее.

Она схватила пистолет, — тяжеленький и, надо сознаться, красивый — рукоятка с пластмассовой сетчатой накладкой, в центре рукоятки звезда в круге. Она никогда не держала пистолет в руках, и здесь с трудом сдержалась от желания нажать на курок. Но хватит на сегодня глупостей. Вероника аккуратно опустила оружие в сумку, та сразу перекосилась от тяжести опасного предмета. На плече сумку нести нельзя — это ясно. Люди по очертаниям предмета могут догадаться, что она несет.

Но это не главное, сумку можно домой и под мышкой принести, главное, чтоб убийца ничего не заметил. Что именно убийца спрятал в лошади пистолет, она не сомневалась. Вероника распустила косу веером и кое-как, букетом, засунула ее в конскую задницу. Пусть теперь поищет сое оружие в соломенном табуне!

Вернувшись в домой, она позвонила в Москву секретарше Инне, с которой Маша вчера беседовала. Секретарша сообщила телефон сыщика, который занимался Левушкиным делом, и в десять часов вечера Василий Данилович Никсов уже сидел на кухне в деревенском доме и пил с Вероникой чай.

31

На этот раз Зыкин дурака не валял, а тут же нашел машину, чтобы ехать в Верхний Стан. Сыщик московский соизволил явиться на место преступления! Гусь! По телефону он, вишь, беседовать будет. Ладно, потолкуем, глядя глаза в глаза. Посмотрим, много ли он там накопал — в столицах. Встречи с Никсовым Зыкин не боялся, он был ей даже рад, потому что у него на руках реальные результаты. А что там сыщик нашел — это еще надо посмотреть.

В доме Шелихова он ожидал чего угодно, но то, что перед ним выложат на кухонный стол пистолет, было полнейшей неожиданностью. Зависть — проклятая штука! Так и царапнула по нервам, как нож по стеклу.

— Где нашли? — резко спросил он Никсова.

Но сыщику не нужны были чужие лавры.

— Пистолет нашла Вероника Викторовна. Случайно.

Зыкин воззрился на пожилую даму в немом изумлении, а потом только и нашелся, что буркнуть:

— Что значит — случайно?

Вероника опустила рассказ о том, как искала «разумные улики» в комнатенках художников, а начала сразу с угора. Рассказывала она очень живо, но в ногах все время путалась трагическая фраза: «И в этот момент я почувствовала…». Никак не удавалось поставить точку. Никсов спас положение, перебив рассказчицу вопросом:

— Я не понимаю, почему он спрятал пистолет таким экзотическим способом?

Вот здесь уже Зыкин мог распустить хвост:

— А куда его спрятать? Никакой экзотики! В городе просто — в реку кинул и все дела. Здесь же бросать пистолет в реку крайне рискованно. Я в прошлом году блесну упустил — финскую, дорогую. И что вы думаете? Нашли! Здесь ведь люди промышляют на реке, сети ставят, хоть это и противозаконно, а дачники с масками плавают.

— Можно и не в реке. Можно пойти в лес и закопать.

— Ага… пойдешь в лес с лопатой, а каждый в окне подумает — куда это он пошел? Что это он собирается прятать? Или клад нашел? Я согласен, что и это место — в соломенном коне, ненадежно, но видно он торопился очень.

Вероника слушала мужчин с уважительным видом, в нужных местах кивала, а потом не выдержала.

— Я другого не понимаю. Зачем он вообще спрятал пистолет? Или думал, что он ему больше не понадобиться?

Опер взял в руки оружие, осмотрел. Отпечатков пальцев полно, но скорей всего принадлежат они Веронике. Наконец, изрек:

— Лопух он, этот убийца.

— Почему?

— Сейчас объясню. Это — «ТТ». Со времен Великой Отечественно войны — самый распространенный пистолет. А также — любимое оружие киллеров, — видно было, что оперу неприятно давать пояснения такого сорта какой-то бабке из Москвы — не ее ума это дело, но если старушенции так повезло, что она пистолет нашла, приходится жертвовать своим мужским достоинством.

Никсов к проблемам пола и возраста относился проще. Видимо, он не видел никакого ущерба для себя в разговоре с Вероникой, а потому сказал вполне доброжелательно:

— Если это тот самый пистолет, из которого стреляли в Льва Леонидовича, то могу поделиться его историей.

— Ишь ты, — проворчал Зыкин. — Докопались, значит. Да если б у меня гильза была, я бы еще не до того докопался.

Мужчина обменялись быстрыми взглядами. Никсов безмолвно заметил: «Пить надо меньше, оперуполномоченный. Тогда и поспел бы к месту преступления». А Зыкин так же безмолвно отвечал: «А тебе какое дело, хлыщ московский….!» (дальше непереводимая игра слов).

— Мальчики, перестаньте препираться! Почему убийца не мог больше воспользоваться пистолетом?

Слово опять взял Зыкин:

— Самый распространенный недостаток «ТТ» в том, что на третьем или на четвертом выстреле пуля может застрять в затворной раме. Поэтому этот пистолет и снят с производства.

Дальше руки опера произвели изящное, быстрое движение, вначале он вынул обойму, потом снял верхнюю раму, из-за чего обнажилась белая пружина, безобидная, как в безмене.

— Диагноз точен, — сказал Зыкин, красуясь перед Вероникой. — Пуля застряла в затворной раме, и пистолет дал осечку. Хозяин пистолета — непрофессионал. Может быть, он даже в армии не служил, если у него не хватило ума разобрать пистолет.

Вероника смотрела на оружие заворожено. Опер высыпал перед ней пули — семь штук. Она разлеглись веером — тяжеленькие, на каждой аккуратный алый ободок, не пластмасса дешевая, а подлинное, вечное! Вероника и не подозревала в себе такого подобострастного уважения к оружию. Пули были нарядными и харизматическими, как четки. Их так и тянуло перебирать.

— Может, расскажите о ваших успехах в Москве? — спросил опер Никсова — неторопливо, с достоинством. — Что вам удалось выяснить?

— Со временем я расскажу вам об этом во всех подробностях, а сейчас я связан служебной тайной. К счастью мне удалось доказать, что подозреваемый невиновен.

— Стоило из-за этого заниматься сыском! — усмехнулся Зыкин. — И кто же его подозревал, этого самого — невиновного?

— Клиент. То есть, Лев Леонидович. Я должен был отработать все версии. Но не об этом сейчас нужно говорить, Валера, — добавил Никсов примирительно. — Нам вот что нужно понять. Веронике Викторовне удалось заглянуть внутрь событий. Насколько я понимаю, она перевернула все с ног на голову. Мы искали совсем не то и не там.

— Я не знаю, что вы искали и где, — Зыкин постарался впрыснуть в свои слова все скопившееся ехидство, — но я уже нашел. Осталось только руку протянуть и схватить убийцу за шиворот. Да и улик следует поднабрать, чтобы он ни от чего отпереться не смог.

— Поздравляю. Вы знаете имя убийцы?

— Об имени разговор пойдет дальше. Пока это только догадка. Самое главное — нет мотива преступления. Эти Флоровы помошники мне сразу были подозрительны. Один говорит — у меня паспорт на прописке в Москве, вот, мол, членский билет союза. А у второго вообще никакой бумаги. Мои документы, говорит, в ОВИРе, я себе заграничный паспорт оформляю. Затем, де, и в Москву ездил. А я точно установил — врет! Он к Соньке-медичке на велосипеде ездит. Любовь у них. Для всех он в Москву уехал, а он тут, рядом. Сделает в Стане черное дело и бегом на реку. А на той стороне в кустах — велосипед. Правда, ночью на велосипеде трудно ехать по узкой лесной тропочке.

— Нашли кому сочувствовать, — Вероника оторвалась от игры с пулями.

— Одного не могу понять — зачем ему все это надо? Шульгина убил, в господина Шелихова стрелял. Можно предположить, что его наняли. Но таких лопухов в киллеры не берут!

— Сколько пуль в «ТТ»? — спросила вдруг Вероника.

— Восемь, я что?

— Можно я на курок нажму?

Она щелкнула курком, вслушалась, потом опять щелкнула…

— Я поняла, где у него произошла осечка. Я помню этот звук. В прищепках ведь тоже есть пружина.

Зыкин обиженно вернул патроны в обойму, собрал пистолет. Вот и показывай старухам боевое оружие. Плетут невесть что!

— Он спрятал пистолет за негодностью, но не оставил своей затеи. — продолжала Вероника, обращаясь к Никсову. — Я вам говорила, он подпилил бревно в свинарнике. Если бы кот не вырвался наружу сам, а Маша не упала раньше времени, подпиленное бревно ударило ей прямо по лбу — верная смерть!

Зыкин смотрел на Веронику, как на сумасшедшую.

— И сейчас он попробует еще раз. Благо у него свой человек в больнице… Вставайте! — уже кричала Вероника. — Мы должны немедленно ехать спасать Машу. — И повернувшись к Зыкину, глядя в его чистые, удивленные глаза, она проорала на той же ноте. — Что вы на меня уставились? Неужели вы до сих пор не поняли, что вся эта охота велась на Машу, а ваш олегарх, над которым вы все здесь трясетесь, пятая нога у коровы — и не более того.

32

Он ненавидел эту женщину. Она отняла у него детство, отрочество, юность, счастье, надежду — она отняла у него отца. Правда, надо сознаться, что образ конкретного отца в сознании был мутен. Он его совершенно не помнил, и если бы не мать, вообще бы без него обошелся. Но мать, добросовестная жрица на алтаре разрушенной семьи, создала миф и на протяжении всей жизни украшала его все новыми и новыми подробностями.

Уже став взрослым, он заподозрил, что картины раннего детства, разукрашенные присутствием отца, были чистым сочинительством, наивным пересказом деталей, подсмотренных на телеэкране. Вот отец — большой и прекрасный — берет ребенка на руки, подбрасывает высоко к потолку и ловит его сильными руками, оба хохочут. Или — отец сажает его перед собой на мотоцикл, и они мчатся по лесной дороге, в глазах — счастье. Где он — мотоцикл? У них с матерью сроду не было никакого мотоцикла. Или — они вдвоем, отец и сын, взявшись за руки, бредут по кромке моря и беседуют о чем-то важном. О чем они могли беседовать, если отец бросил сына, когда тому было два года?

Мифический отец не имел ничего общего с узкоплечим и, кажется, застенчивым человеком, чей образ предъявляли старые черно-белые фотографии. Таким он его и любил. Да что говорить, человеку трудно без отца и в два года и в тридцать два.

Он рос болезненным, впечатлительным и скрытным мальчиком. Мать вынуждена была в неполных три года отдать его в детский сад. Но ходил он туда редко — то ветрянка, то корь, а уж простудам вообще не было счета. Мать не знала, что сын тайком ест снег, даже летом его можно найти в холодильнике. Пусть болит горло, главное — не ходить в детский сад. Туда за всеми детьми приходит отцы, и только он — второсортный, безотцовщина. Это было неправдой, почти треть детсадовский детей имела ополовиненные семьи, но, видно, другие дети так подробно не всматриваются в жизнь.

Отец оформил алименты, как и полагалось по советским законам. Смехотворная сумма больше раздражала мать, чем радовала. Но через два года и этот ручеек пресекся. Мать была совершенно искренне уверена, что «та женщина» свела отца в могилу. Как? Много есть вариантов, например, отравила. Со временем мать совершенно поверила в свою придумку и иногда искренне горевала, что не поехала своевременно в Москву, чтобы «вывести Марью на чистую воду».

— Мама, зачем ей убивать отца?

У нее на все был ответ:

— Чтоб драгоценности присвоить.

Ведь это только так считалось, что отец «оставил им все». А что такое это «все»? Жалкая квартира с дешевыми обоями, поломанной мебелью, разбитой раковиной в ванне и куском пыльного ковра. Так прямо ножницами и отрезали половинку! Другая, наверное, и по сей день в военкомате лежит. Все эти вещи — пыль, прах, а семейные украшения с драгоценными камнями были реальной ценностью.

Ему было наплевать на эти драгоценности, они тоже казались ему придумкой, но была, была некая реальность в материнском мифотворчестве. В любое время он мог поехать на окраину города и убедиться — вот он, стоит! Этой реальностью был дом, в котором отец родился. Он был построен семьей Крауклис в конце девятнадцатого века. За строгий стиль и нездешнее изящество дом и по сию пору зовут «Лондон».

Дом изуродовали, конечно. Советы умели это делать, не прилагая никаких усилий. Но густой плющ по фасаду и круглое окно на лестничной площадке второго этажа казались подлинными. Окно было украшено волнистым, голубоватым витражом, в косом росчерке которого угадывалась летящая чайка.

Отец родился в комнате на первом этаже, куда можно было попасть только с черного хода. Вся прочая площадь принадлежала конторе по сбыту. Это учреждение худо-бедно терпело старых домовладельцев, но когда дом превратился в военкомат, Крауклисов выселили без зазрения совести, предоставив им квартиру в новом районе.

Но он знал из рассказов матери, а она в свою очередь от отца, весь внутренний ландшафт «Лондона», и Эрик, засыпая, часто мысленно бродил по своему «родовому замку». Начинал он всегда с кухни. Садился за стол, крытый синей клетчатой скатертью, и начинал осмотр: медная посуда, связки синего лука и пучки сухих пахучих трав на стенах, на полках фаянсовые пузатые банки, на которых немецким готическим шрифтом написаны названия круп. Оглядев кухню (каждый раз он находил в ней новые детали!), поднимался на второй этаж, проходил мимо круглого окна с чайкой и попадал в столовую. Здесь — камин с синим кафелем (на нем сцены охоты) и резные дубовые буфеты. Вдоль стола — шеренги стульев с высокими резными спинками, украшенным сверху шишками ананаса. Один из таких стульев и сейчас в их обиходе, но как он жалок — весь рассохся и шишка давно отлетела. Кабинет… сюда обязательно надо заглянуть. Золотые корешки книг блестят в темноте, как оклады русских икон. А на полу лежит их ковер, только целый, не разрезанный, краски его ярки и ворс не стерся.

У матери в отношении потерянной собственности не было никаких романтических воспоминаний. Просто жалко было, что Крауклисы ничего не сохранили. У иных и по сию пору на взморье собственные особнячки — скромные, прибранные, с газонами и розами, а у них — все прахом. Огромная ферма (на нее, кстати, и документы целы!) сгорела в войну, земля ушла в колхоз, а городской дом отобрали, потому что слишком хорош был. Хорошо еще, не дознались, что дядя Улдиса в войну был легионером и сражался на стороне немцев. Погиб, наверное, если от него никаких вестей.

И, кажется, чем далекая Марья была виновата в бедах не только малеькой семьи, но всего клана Крауклисов? Но она была русской, и этим все было сказано. Во время длинного бракоразводного процесса, когда отец мотался между Москвой и Ригой, мать узнала и адрес разлучницы, и где работает, с кем дружит и какая родня в наличии. Мать даже раздобыла ключ от ее московской квартиры — вынуть связку из кармана неверного мужа и заказать дубликаты — это ли проблема?

Он с детства хорошо рисовал, а потому учиться поехал в Москву в училище имени «1905 года» и успешно его окончил. Его привязанностью и любовью стали, как не странно, ни рисунок, и не живопись, а мелкая пластика. Говорили, что у него золотые руки.

В революционные годы перестройки, когда Латвия боролась за самостоятельность, он оставался в Москве, потому что был влюблен. Женился, прожили вместе — не важно сколько — мало, потом развелись. В результате развода он стал обладателем комнаты в коммуналке на Пресне.

Мать звала домой. Когда он приехал в Ригу, то очутился совсем в другом государстве. Латыши обрели самостоятельность, народ ликовал! Те, с которыми сосуществовали многие годы, теперь назывались оккупантами. Мать уговаривала навсегда бросить постылую Москву и остаться жить на земле предков. Пока он размышлял — в России работа, друзья, какое-никакое, но жилье — мать оформила ему второе гражданство. Она очень повеселела, мир уже не казался ей столь враждебным. Но в одном все осталось без изменений — ненависть к далекой Марье. Она тоже была оккупанткой.

Ненависть матери подкрепилась общим настроением. Народ стал поговаривать, что скоро будут возвращать незаконно отчужденную Советами собственность — будь то земля, или ферма, или дом. Только тут она выяснила, что покойный муж, кроме семейных драгоценностей, увез в Россию документы на «Лондон».

— Не понимаю, зачем они ему в Москве? Неужели только для того, чтоб досадить мне?

Эрик понимал. Видимо, у отца к тоже было особое отношение к «Лондону». Бумаги на дом были последним вещественным доказательством его присутствия в комнате с черным ходом. Они помогали отцу мечтать и разгуливать по тому же маршруту — от кухни до кабинета.

— Ты должен пойти к Марье и потребовать у нее бумаги. Когда ты едешь в Москву? Пойди к ней и объясни все, как есть. Она чудовище, я понимаю, но бумаги на дом не имеют для нее никакой цены. По хорошему, мы имеем право и на драгоценности, но она их не отдаст… Но бумаги…

И так по кругу. Матери казалось, что она многие годы прожила забыв пароль, эдакий «сезам, откройся», а сейчас вспомнила, и поэтому обрела власть над событиями.

И все-таки она его уговорила. Приехав в Москву, Эрик поперся, как дурак, по известному адресу. Он не представлял, как будет разговаривать с этой женщиной. Может быть, он вообще не скажет ни слова. Главным было — посмотреть на нее — ненавистную и притягательную одновременно. Но затея сорвалась, на его звонок в дверь никто не вышел.

Спускаясь по лестнице вниз, он столкнулся с плотной, краснощекой особой с потной шеей. Она, задыхаясь, несла сумку полную овощей и разговаривала сама с собой: «Я ему дала семьдесят тысяч… а он мне… нет, не так надо считать». Не поднимая глаз на Эрика, она обтекла его, обдала жарким духом и полезла дальше вверх. Дойдя до двери, той самой, в которую он только что звонил, она поставила сумку на пол и стала орудовать ключом, опять что-то бормоча под нос.

Мать называла ее обольстительницей, разлучницей, и воображение рисовало что-то элегантное, роковое, с египетскими длинными глазами и гибким телом. Время меняет облик, но не настолько же! Даже мать, а она уже было больна (тогда они еще не знали, что у нее рак), выглядела гораздо моложе и привлекательнее. И ради этого чудовища — нелепого, старого и сумасшедшего — отец изуродовал всем жизнь? Уже не ненависть, а брезгливость перехватила дыхание. Он, топоча по лестнице, рванул вниз.

Мать сгорела быстрее, чем предсказывали врачи. Она знала, что умирает. Ее предсмертное желание, а если хотите, навязчивая идея, была: «Ты должен любым способом вернуть собственность семьи Крауклис — дом и ферму. От фермы остался один сарай — пусть он станет твоим. К сараю тоже полагаются земля. А дом стоит бесхозный. Советский военкомат ликвидировали. Я узнавала. Нужны только документы, а там хороший адвокат поможет доказать твои права.»

С адвокатом он встретился спустя несколько месяцев после смерти матери. Полгода — такой срок он назначил себе в знак траура. Видимо, он был все-таки больше похож на отца, чем на мать. Она умела говорить: «Немедленно!» — и делала это, а образ отца — сильный, большой человек, подразумевал в себе некоторую неторопливость.

Встреча с адвокатом не обнадежила.

— Покажите докуметны…Ага… это ферма. А дом?… По какому он, говорите, адресу.

— Документов на дом у меня пока нет. Но будут. А сейчас я хотел прояснить для себя этот вопрос. Так сказать, принципиально.

— А что тут решать? Имея на руках необходимые бумаги, я смогу доказать в судебном порядке наличие наследственной массы. Но ведь ваш отец был женат. Супруга его жива?

— Насколько мне известно — да, и умирать не собирается.

— Должен вам заметить, что его супруга вашего батюшки, также как и вы, является наследницей. Причем она получает большую часть.

— Дома?

— Всей наследственной массы. Как вы будете с ней все делить?

— Речь идет не о ней, а обо мне. Я ношу фамилию матери, но легко доказать, что мой отец — Улдис Крауклис. Да, у него была жена, но она русская, она живет в Москве и является подданной другого государства. Я думаю, судейские будут на моей стороне.

— Сейчас не время об этом говорить, — сказал адвокат. — Если бы вы полгода назад ко мне обратились, тогда другое дело.

— А сейчас чем плохо?

— Тем, что умники в Брюсселе рассматривают, так называемое, нарушение прав русскоязычных в Латвии, и если европейский суд примет решение в пользу потерпевших, то Латвия будет обвинена в нарушении прав человека. А нам это надо?

— Нам это не надо, — повторил с той же интонацией Эрик.

— Вы понимаете, в чем тонкость вопроса? Сейчас в Риге не захотят ответить московской наследнице отказом. Она одинока?

— Насколько мне известно — да. Детей и близких родственников у нее нет.

— Вот если бы она умерла, тогда другое дело. Тогда бы все решилось само собой.

Адвокат не имел в виду ничего предосудительного. Он просто приводил пример из своей практики. Но Эрик понял его буквально. Адвокат дал совет, и он им воспользовался. Теперь осталось только детально продумать план и осуществить его.

33

Первое, что пришло в голову — нанять киллера. Но Эрик был беден. Все сбережения ушли на похороны матери. Ведь это сейчас стоит безумные деньги — похоронить человека. А убить — еще дороже. Были мысли, продать что-нибудь из старинной материнской мебели, но все эти комоды-столики пребывали в таком состоянии, что их пришлось бы спустить за бесценок. А чем потом обставлять «Лондон»? Нет, деньги надо искать в Москве.

В казино Эрик и раньше захаживал. Еще в студенчестве он не плохо играл в покер и в преферанс, и в смутные времена решил обновить старую привычку. Играл он по маленькой, но странное дело, выходило баш на баш. Только выиграет приличную сумму, через три дня также незаметно ее и спустит.

В казино понимаешь, что Москва не такой уж большой город. Здесь он их всех увидел: и благодушного балагура с цепким взглядом — Льва Шелихова, и его замороженную Инну, словно взятую напрокат из музея восковых фигур. Но это было потом, когда он все про них узнал. Главное, в казино нашелся человека, согласный выполнить роль киллера. Он-то Эрику Инну и показал, вот, мол, неверная жена со своим хахалем. Прикончил бы его своими руками. Да пока резона нет. В том, что Андрей хоть и косвенно, но имеет отношение к Марье, Эрику виделся особый завиток, эдакий шикарный и насмешливый росчерк судьбы. Мол, все вы, негодяи, одним мирром мазаны.

На вид Андрей Шульгин был вполне надежным человеком. Но жадным. Может Эрик и не прав, считая, что Андрея жаба душит. В конце концов, киллерствовать — не самая легкая профессия. Просто у Эрика не было таких денег. Шульгин запросил вначале две, потом снизил сумму до полторы тысячи баксов, а дальше уперся, как бык. Эрик решил на нем не зацикливаться. Мало ли, может он кого-нибудь подешевле найдет.

Но прежде, чем искать киллера, необходимо было добыть документы на дом — свидетельство на право собственности семьи Крауклис. Если он их не достанет (Марья могла выбросить документы за полной ненадобностью, могла их сжечь), все остальное — полная бессмыслица. Если он не найдет старинного свидетельства, то Марья Шелихова, как это не прискорбно, имеет право жить дальше.

Перед отъездом в Москву он хорошо подготовился. Старые материнские записки (когда-то она писала жалобы и в местком, и в портком по месту работы разлучницы) утверждали, что заведующего отделом, в котором Марья проработала всю жизнь, звали Натан Григорьевич. От его имени он и решил говорить. Марья вначале не поймет, кто ей звонит, а он и напомнит: «Как же так, Машенька… Не хорошо забывать старых друзей…» Марья скажет, что не узнает его голос, а он, как волк из сказки, объяснит, что перенес операцию на гортань. Слово за слово, и он выведает планы Марьи на лето.

Но к телефону подошла не Марья, а ее жилица Галя — очень разговорчивая особа. Эффект с Натаном Григорьевичем сработал как нельзя лучше. Текст по ходу дела был подредактирован: «Старые сослуживцы…та-та-та… решили собраться… А где Машенька?»

А вот где — на реке Угре в Калужской области в замечательной деревне под названием Верхний Стан. И далее полный набор сведений о племяннике Левушке.

— А когда Марья Ивановна будет в Москве?

— Этого я не могу вам сказать. Есть надежда, что она приедет летом в июле, когда я сама уеду в отпуск. Но точно ничего утверждать не могу.

— А вы куда уезжаете?

— В Крым. У меня путевка с десятого июля.

Могло ли прийти ему в голову, что дотошная бухгалтерша Галя не только не выкинет из головы имя неведомого Натана Григорьевича, но даже внесет его в книгу, чтобы потом ее сообщение, как недостающий пазл, легло в общую картину бытия, которую вознамериться составлять Вероника?

Знать где падать, соломки бы подстелил. Эрик повесил трубку с ощущением, что попал не в двух зайцев, а в трех. Да что там — в трех! Он в стадо зайцев пальнул дробью и всех уложил наповал. О такой удаче он не мог и мечтать.

Про деревню Верхний Стан Эрик уже слышал от приятелей-художников. Там Флор Журавский творил свое крестьянское, экологически чистое концептуальное пространство, словом, какую-то хрень. Говорили, что он зовет братьев по цеху потрудиться во славу некоммерческого искусства. Заработок — минимальный, но зато — жилье, еда и чистый воздух в избытке.

Возможность находиться рядом с Марьей и самому наблюдать за ее поступками взволновала и обрадовала Эрика. Ему казалось, что судьба — неприветливая дама в сером хитоне — сама протягивает ему руку, чтобы вытащить из болота неопределенности. Ты, дескать, держись покрепче, а я помогу. Игната он знал еще по училищу, он Эрика и порекомендовал Журавскому.

В деревне он видел Марью только издали. Она уже не казалась столь безобразной и ужасной, как при первой встрече на лестничной площадке, и даже брезгливости к ней он не испытывал. Взамен прежним страстям пришло спокойное, отстраненное чувство — эта старуха уже отжила свое, скоро она уйдет из жизни, и переживать по этому поводу не стоит.

Жизнь в Верхнем Стане была интересной, но опасность подловила Эрика с неожиданной стороны: аллергия замучила. И попробуй, объясни людям, чего ради ты здесь торчишь, если у тебя сенная лихорадка? Но оказалось, что у Игната от тесного общения с соломой обострился псориаз. Если напарник с такой болезнью страдает во имя искусства, то Эрику сам Бог велел. Оба художника были у деревенских вечным предметом шуток, но подозрения не вызывали.

Приходилось то и дело таскаться в Кашино в поликлинику. Здесь Эрик и познакомился с милейшей женщиной — медсестрой Соней. Вернее сказать — она сама с ним познакомилась и поняла, что этот мужчина ей подходит.

Сославшись на болезнь, Эрик поехал в середине июля в Москву. Он уже точно знал, что квартира Марьи стоит бесхозной. Пресловутая Галя отбыла в отпуск. Значит, он сможет проникнуть туда и выкрасть документы на «Лондон».

Операция с выемкой документов прошла блестяще. Удивительное это существо — Марья Ивановна! За двадцать лет не удосужиться поменять замок! Дубликат с отцовского ключа сработал безотказно. Эрик знал, что в квартире ему можно не торопиться. Ему не хотелось, чтобы следы его пребывания в доме были заметны, поэтому поиск велся предельно аккуратно.

Через три часа работы он нашел черный пакет из-под фотографий. Найдя «Свидетельство на право собственности», он разволновался. Ну вот — все и решено! Ведя обыск, он обнаружил в книгах доллары. Пока не нашел документов, ему и в голову не приходило взять их. Он не вор! Но став обладателем черного пакета с ценной начинкой, Эрик со всей очевидностью понял, что просто обязан взять эти деньги. Они пойдут на дело! Маловато для киллера, но четыреста баксов у него на это дело уже было накоплено.

И тут ему в первый раз пришла в голову мысль — а зачем ему, собственно, киллер, если он все сможет сделать сам? Марья находится в пределах досягаемости, деревня — не город, где все сидят под замком, а вечерами на улицы не выходят. Спустить курок — не велика работа. А шестьсот баксов, эта как раз та сумма, за которую ему предлагали пистолет. Месяц назад он его не взял, денег не было. А теперь есть!

В этот же день он позвонил по некому номеру. Цена на «Макарова» оставалась прежней. Товар обещали достать через неделю. И черт его дернул заглянуть вечером в казино! Там он на Шульгина и напоролся. Оказалось, что тот помнит про старый заказ и готов хоть завтра пристрелить любого — только укажи. Ах, как жалел в эту минуту Эрик, что назвал в свое время Шульгину фамилию жертвы.

— Что ты все — нет да нет? — накатывал Шульгин. — Говорю, я согласен скостить цену. У меня будет дельце в тех краях, где ты сейчас живешь.

— Откуда ты знаешь, где я живу? — вознегодовал Эрик.

— Да вот уж знаю. Так что жди. Скоро встретимся.

Из казино Эрик с позором бежал. И надо же тому случиться, что этот Андрей Шульгин, действительно пожаловал в Верхний Стан. Где он там остановился, неизвестно, но вечером отловил Эрика на реке и, испуганно озираясь, сказал, что им надо встретиться и поговорить.

— Не о чем нам говорить.

— Есть о чем. Часов в двенадцать с копейками жду тебя у входа в церковь.

— Я вообще сегодня уезжаю в Москву, — Эрик действительно должен был ехать за обещанным пистолетом.

— Очень хорошо. Поезжай, куда хочешь, только предварительно обсудим одно дельце. Не придешь — тебе же хуже. Я на тебя управу найду!

Это была та самая грозовая ночь с пятницы на субботу. Эрик еще накануне объявил Флору, что должен на пару дней смотаться в столицу. Тот не возражал. В конце концов, и художники имеют право на воскресный отдых. Флор даже предложил Эрику подвести его до кашинского автобуса, но тот отказался. Он благополучно дойдет до шоссе, а там проголосует.

Но Эрик не пошел на шоссе. Угроза Шульгина не давала ему покоя. Он решил, что разговора не избежать. В Москву можно поехать и завтра, а сегодня он переночует у Сонечки. На другом берегу реки в кустах у него хранился велосипед. Соня сама дала ему его для ночных поездок.

Сидя на кладбище на лавочке в ожидании Шульгина, Эрик издали видел, как подъехал к банному дому джип. Спустя некоторое время к бане подрулила еще одна иномарка. Еще сколько-то там натикало, и Эрик услышал голоса. Он обошел церковь и увидел, что Андрей разговаривает с какой-то женщиной. Подошел поближе — Инна. Кажется, она плакала. Эрик спрятался за угол, а когда выглянул — ни Инны, ни Андрея. Странная способность была у человека. Он исчезал внезапно, словно растворялся в темноте. Меж тем банный дом ожил, все окна его празднично сияли, как у теплохода на реке.

А погода портилась на глазах. Откуда-то взялся ветер, и уже забарабанили по листьям первые капли. Послать бы этого Андрея к черту, тем более, что в назначенный срок его у церкви не оказалось.

Андрей появился, когда гроза была в полном разгаре, и начал разговор с того самого места, на котором кончил его в казино. Общая мысль была такой: «Я убью старушенцию, о которой было говорено, и даже возьму за это меньшую плату, но деньги за работу я должен получить сегодня же. А если ты, вонючка, отказываешься от моих условий, то я заявлю о твоих намерениях куда следует. Себя не пожалею, а тебя в тюрьму упеку!»

— Я все разузнал, старуха в доме одна, спит на первом этаже. Все в бане. И художники твои там моются. У них там дым коромыслом! Никто ничего не заметит. Сделаю все в самом чистом виде. Только вначале деньги мне отдашь.

— У меня их нет.

— А мы сейчас за ними сходим. Ты ведь из тех, которые тайники любит. Я правильно понимаю?

Он был под хмельком. Не скажешь — пьян, у Андрея бы хватило ума не идти на дело в подпитии, но грамм пятьдесят-сто для храбрости все-таки принял. И главное, он был ужасно возбужден, иначе никогда бы у Эрика не хватило сил и уменья трахнуть его в разгар драки железякой по голове. Шульгин отрубился сразу. Эрик не сразу принялся обыскивать поверженного врага. Вначале постоял рядом, привел в порядок сердце — оно стучало, как бешенное, обдумал ситуацию. Если он его убил, а похоже на то, лучше труп пусть будет безымянным. В одном кармане куртки у Шульгина были документы, деньги, ключи, носовой платок — полно барахла, а в другом — только пистолет. Эрик стащил с убитого куртку, туго ее свернул и спрятал запазуху. После этого подтащил Шульгина к пролому в стене и спихнул его вниз.

Эрик так никогда и не узнал, какие на самом деле планы бродили в голове у Андрея. Может быть, рассказывать об этих планах следовало в другом месте, подробно освещая запутанные отношения бандита Рулады и умного Льва Шелихова, но автор не уверен, что ему представиться такая возможность. Поэтому скажем кратко: Рулада нанял Андрея, чтоб тот припугнул Левушку. Куда хочешь стреляй — в руку, в ногу, без разницы, но надо, чтоб сквалыга-банкир понял, что угроза не была пустой болтовней.

Шульгину Эрик позарез был нужен. В руку, в ногу, но все равно выстрел. Каждый знает, что убийство, совершенное киллерами, никогда не раскрываются. Но вдруг на этот раз будет не так! Вдруг найдется настырный опер, который ухватит верную нитку и примется разматывать клубок. До сердцевины они клубок не размотают, нитка порвется как раз на нем — на Андрее Шульгине.

Вот тогда и можно будет пустить ментов по ложному следу. Если у этого хлюпика Эрика была необходимость пристрелить старушку, то у него вполне могли быть критические отношения и с ее племянником Левушкой. Эрика во всем и обвинят. Вот такую себе придумал Шульгин подстраховку. А лишние деньги никому не помешают. Правда, дальнейшие события выглядели как бы в тумане, деталей не рассмотришь, но общая догадка дышала правдой.

35

Эрик выбежал из церкви, дождь стоял стеной. Он зачем-то бросился к реке, но встал столбом. Неожиданная мысль парализовала ноги. А мысль эта была — а почему не расправиться с Марьей немедленно? Оружие у него уже есть. Он пристрелит Марью, а пистолет потом бросит рядом с покойным Шульгиным. Надо только, как учат все учебники по криминалистике, собственные отпечатки стереть, а Андреевы пальцы — отпечатать. За этим дело не станет, времени у него более, чем достаточно.

Он вернулся домой во времянку без опасения встретить там Игната., поскольку знал, что тот в бане. Надел дождевик, шляпу с полями, прихватил черный шарф, чтоб прикрыть нижнюю часть лица. От кого он собирался прятаться, Эрик не думал, не до того было. Он шел на убийство и одевался так, как требовал кинематографический этикет. Пистолет он положил в карман. Никак не мог сообразить, куда деть куртку убитого с документами. Потом решил, что во времянке ее никак нельзя оставлять, а потому вынес из дому и спрятал под ближайшим кустом.

Мысль о том, что он полчаса назад убил человека, его не волновала, но он ужасно трусил идти к Марье. Никакие рассуждения на тему: «Кто я? Тварь дрожащая? И так далее…» его не мучили. Он просто боялся, что застукают, поднимется гвалт, крик, ему придется давать какие-то объяснения. Это казалось фальшивым и стыдным, как неприличный сон.

Дальше произошла глупейшая история. Мало того, что кто-то явился в комнату и зажег свет, так еще этот оборотень — немыслимой величины кот, располосовал ему руку от локтя до запястья. Свет к счастью тут же погас. Эрик сам не помнил, как выбежал из дому. Удивительно, что в этом, близком к истерике состоянии он не бросил по дороге пистолет. Более того, он сходу нашел куст, под которым спрятал куртку Андрея, и схоронил ее уже на другом берегу реки под корнями сосны. В карман куртки он предварительно засунул пистолет, не нести же его в дом к лесничихе.

Велосипед в придорожной канаве, он обычно прикрывал его лапником, тоже нашелся сразу. «Не нервничай! — приказывал он себе. — Ничего страшного не произошло. Этот псих Андрей сам виноват. В конце концов, ты только оборонялся. А относительно Марьи — имеется твердое алиби. Ты в Москве, с этим не поспоришь!»

Соня не удивилась, не задала лишних вопросов. С ее точки зрения четыре часа ночи — вполне подходящее время для визитов. Он же не в шахматы пришел с ней играть. Однако рана на руке привела ее в ужас:

— Кто тебя так? Рысь? Вроде в наших лесах, их нет?

Эрик не нашелся, что ответить. Промолчал многозначительно. Рану обработали йодом, потом какой-то мазью. На утро у Эрика поднялась температура. Соня преданно ухаживала за ним целый день, а после обеда уехала на велосипеде на ночное дежурство. Соню не надо было предупреждать, чтобы она держала язык за зубами по поводу присутствия Эрика в доме лесничихи. Соня скрывала их роман даже от подруг.

С дежурства она вернулась в воскресенье с большим опозданием и ворохом новостей:

— У вас в Верхнем Стане двое амнистированных какого-то мужика пришили. Его сегодня в наш морг привезли. Говорят, он с церковной крыши сорвался и на металлический штырь напоролся.

— Какие еще амнистированные? — не понял Эрик.

Соня с удовольствием рассказала все, что знала по этому поводу. Загадочных убийств в их районе давно не случалось, так только, драки по пьяному делу или мужик бабу до крови изобьет. А здесь происшествие, как в столице.

— Ужас какой! — вполне искренне воскликнул Эрик — Страшно из дому выходить.

— А ты и не выходи, — ласково заметила Соня.

— Нет. Пойду. Я давно должен в Москве быть. У меня там дела. Я только тебя хотел дождаться.

— Да куда же ты поедешь? На кашинский автобус ты уже опоздал. Где ты в воскресенье попутку найдешь?

Они долго перепирались, обсуждая, опоздает Эрик на последнюю калужскую электричку или нет. В конце концов он настоял на своем. Перед отъездом спросил, нет ли у Сони рубахи с длинными рукавами, а то с расцарапанной рукой на люди показаться стыдно. Нашлась рубаха, белая, мужнина.

Эрик не поехал в Калугу. Он решил, что в Верхнем Стане сама собой сложилась весьма любопытная ситуация. Неизвестный труп… неведомые амнистированные… И если появится в деревне неизвестно кем убитая безобидная старуха, то и ее смерть будут валить на чужаков. Можно будет пустить слух, что здесь орудует секта. Кому придет в голову заподозрить в убийстве Эрика?

Пробираясь на велосипеде по сумеречному лесу, эту дорогу он уже наизусть знал, Эрик не обдумывал, когда и как произведет роковой выстрел. Главное, взять пистолет из тайника, а там жизнь сама подскажет! И она подсказала. Вот они, все как на ладони сидят на террасе и пиво пьют. Одной Марье не сидится. Кажется, уселась на удобном месте, но опять встала и ушла в дом. Но у Эрика хватило терпения дождаться нужного момента. Марья появилась с подносом и стала, как вкопанная. Только какого черта эта ледяная Инна ее заслоняет? Он тщательно прицелился. Пистолет сработал как надо, грохнул на всю вселенную. Последнее, что Эрик слышал, покидая свой пост, был отчаянный вопль Марьи. Попал!

— Ну что? Опоздал на электричку? А ведь я тебя предупреждала! — отчитывала Соня Эрика, когда он опять поднял ее в четыре часа ночи. — Экий ты неуемный. Все тебе больше всех надо!

— Зато я дозвонился до Москвы. Мое присутствие там в ближайшее время уже не понадобиться, — сочинял на ходу Эрик оправдание.

Со стороны, когда пытаешься анализировать поступки Эрика, он представляется полным кретином. Что он мечется туда-сюда, как заяц, потерявший собственный след? В драке он оглушил Андрея, потом сбросил его с крыши. Но уж не такая в церкви большая высота, чтоб он убился на смерть. А все последующее поведение Эрик строил именно на том, что Шульгин мертв. Ну ладно, в первый раз случай помог. Но с Марьей-то откуда такая уверенность? Выстрелить в человека и попасть, вовсе не означает убить его. Он не профессионал, у него нет оптического прицела. Если у тебя два раза не получилось человека убить — отступись! Зачем надо было заманивать Марью в свинарник? Но у Эрика словно мозги заклинило. Он уже не думал, что по деревне ходят люди и все примечают. Во всяком случае, когда он в воскресенье ночью переплывал в лодке реку, его точно видели, он даже голоса слышал. А когда кота ловил, за ним наблюдали близнецы. Ну и шут с ними, он тоже про их подвиги может порассказать.

Но про кота — это потом. Пока у нас понедельник, Эрик опять едет на велосипеде в сторону Верхнего Стана и размышляет — в лодке ли ему переправляться на тот берег или вплавь. Настроение у него отличное, это оно у него потом испортилось.

Добравшись вплавь до Стана и, узнав, какой «шухер» произвел здесь его выстрел, он чуть не разрыдался от огорчения. Старая ведьма опять жива! И что ему теперь делать? Бежать в Москву он боялся. На тех, которые бегут, подозрение падает в первую очередь. Но и оставаться в Верхнем Стане было нельзя. Вдруг Марья его узнает, вдруг свяжет образ ночного гостя с едва знакомым художником? И тут же он уговаривал себя: «Вряд ли. Если бы узнала, то об этом бы уже знала вся деревня!» Одет он был, как на маскараде. Кроме того, он точно помнит, что Марья закрыла глаза, а потом свет вообще погас. По деревне шатается московский сыщик, со всеми он уже беседовал, а Эрика словно бы и не заметил. Значит, он вне подозрений.

Вероника была права, определив ночной звук в саду — словно прищепка щелкнула — как осечку. Проклятый пистолет заклинило. Он понял, что пуля застряла в раме, но разбирать пистолет побоялся. Ну и прах с ним! Если надо будет, он еще раз съездит в Москву и выкупит обещанный «Макаров». Он сунул пистолет вместе с каменные внутренности лошади и успокоился. Когда обнаружат в соломе страшную находку, он будет уже далеко.

Зато какое удовольствие он испытал, отлавливая ненавистного кота. Я тебе еще раз царапну руку, гад! Бедный Ворсик получил удар по голове и в авоську был засунут в бессознательном состоянии. Это он уже потом в свинарнике очухался и принялся блажить на весь свет. А конструкцию Эрик рассчитал волне грамотно. Марья должна была дотянуться до авоськи и потянуть ее на себя. Тогда балка ударила бы ее точно по темечку, и старуха бы своих костей не собрала. А она упала раньше времени. Мерзкий кот (надо было покрепче сумку найти!) — вырвался на волю и второй раз спас жизнь хозяйке.

32

Мы оставили наших героев на кудрявой фразе Вероники. С нее и начнем эту главу:

— Неужели вы до сих пор не поняли, что вся эта охота велась на Машу, а ваш олигарх, над которым вы все здесь трясетесь, пятая нога у коровы — и не более того. Поехали в больницу!

Эта словесная фигура повергла опера Зыкина в шок. Московская самоуверенная старуха, видите ли, больше всех понимает! Никуда он ехать не собирался, а наоборот — врос в стул и потребовал объяснений.

— Но Машина жизнь в опасности! — не унималась прыткая бабушка.

— Как я понимаю, в больнице в вашу подругу никто стрелять не будет, потому что не из чего. Правильно мыслю? Стало быть, по вашему размышлению, ее будет травить. Так позвоните! Мобильником вы ее наверняка снабдили.

Никсов нашел это предложение разумным. Вероника вцепилась в телефонную трубку, как в волшебную палочку.

— Маша, ты? Мы сейчас за тобой приедем. И помни! Не принимай никаких лекарств, никаких уколов. Не задавай глупых вопросов. Это очень серьезно, Маш! Он ненормальный, он не остановится.

— Вероника, о ком ты говоришь?

— Не кричи! Тебе нельзя волноваться! Я тебе потом все расскажу.

— Кто — он? — возопила Мария Ивановна.

— Фигурант, — Вероника отключилась.

— Ничего не скажешь. Успокоили подругу, — хмыкнул Зыкин.

— О деле будем говорить, или как? — парировала Вероника.

Наконец можно было приступить с рассказу. Никсов активно помогал. Выражение лица у опера было скептическое.

— Значит, вы утверждаете, что преступник стрелял не в господина Шелихова, а в его тетку?

— Да, утверждаю.

— Но ведь он почти в сердце попал. Фельдшер говорит, что всего на полсантиметра, а может и того меньше, промахнулся! И то потому, что у господина Шелихова сердце смещено! Очень меткий выстрел! А вы говорите, он в Марью Ивановну стрелял. Не бывает так!

— Но вы же сами говорили, что преступник — лопух!

— Мало ли чего я говорил!

По мере приближения к финалу Зыкин все больше суровел, мрачнел, потом он вообще сунул карамельку в рот, отвернулся от рассказчицы и стал смотреть в окно. Его жгла обида. Столько всего знать, и ничегошеньки не рассказать ему — главному по раскрытия преступления. Одно утешало — улыбчивый сыщик из столицы тоже ничего не понял и греб совсем в другом направлении.

— Его надо брать, — твердо сказал Зыкин — Вы поезжайте в Кашино в больницу, а я пойду на угор. Там сейчас у художников работа в самом разгаре, убийца наверняка с ними.

— А ордер на арест у вас есть? — поинтересовалась Вероника. Ей тоже очень хотелось пойти на задержание. Такое она только по телевизору видела.

— Сейчас выпишу, — отозвался опер. — У вас найдется чистый лист бумаги?

— Но ордер должен выписать прокурор, — деликатно подсказал Никсов.

— Ага… Где это я его найду? Он в отпуске. Прямых улик у меня маловато. Но пистолет нашли? Нашли. На нем отпечатки пальцев.

— На подозрении у нас двое. Так? — спросил Никсов.

— А вы руки на предмет царапин не проверяли? — поинтересовался Зыкин.

— Проверишь у них, — проворчала Вероника. — Один всегда в перчатках, другой в рубахе с длинными рукавами.

— Тогда обоих и возьму. На месте разберемся.

— Противозаконно… — промямлил Никсов, складывая свои красивые губы в улыбку.

— А если убийца сбежит? Если уйдет, как щука, на глубину? Вы мне дадите чистый лист бумаги или нет?

На составление ордера ушло еще десять минут. Никсов давал бестолковые советы, старая курица смотрела через плечо и шептала в ухо: «В этом слове у вас орфографическая ошибка. Вы же ордер будете в дело подшивать. Это же неприлично — с ошибками». Только третий вариант всех удовлетворил.

Все! Я пошел на задержание, — к восхищению Вероники опер вынул из кармана наручники. — Жаль, только одна пара с собой. Но если что, Флор поможет.

— Я бы в таком деле рассчитывать на Флора не стал, — сказал Никсов. — Он за своих художников грудью встанет. Мы с вами пойдем.

На угоре Зыкин повел себя как собака на гоне, трижды обежал навес, потом стал метаться среди соломенных фигур. Мужики плели из ивы декоративные изгороди. Опер через эти плетенки перепрыгивал, словно на спортивной дистанции.

— Здравствуйте, Валера, — окликнул его Флор. — Кого вы ищите?

— Второго… Эрика вашего.

— Так он уехал.

— Куда? Когда?

— Меня здесь не было. Я в район ездил.

— А кто был?

— Я был, — борясь с одышкой, подошел Сидоров-Сикорский. — Часа полтора назад здесь появилась молодая дама… из местных.

— Сонька из больницы, — подсказал Игнат, он уже был рядом, вырос, как из-под земли. — Она сказала, что у Эрика какая-то неприятность приключилась. Звонили из Москвы. Кажется, мать заболела. Он только деньги взял и…

— Вранье, — прошипела Вероника.

— Вы беседовали с Соней? — спросил Никсов у Зыкина.. — Что вы ей сказали?

Зыкин только рукой махнул и, свирепо глядя Игнату в глаза, спросил вкрадчиво:

— Почему из Москвы позвонили именно Соне?

Игнат пожал плечами, мол, мало ли какие у них отношения.

Зыкин уже бежал вверх по склону, Вероника, держась за сердце, семенила за ним. У Никсова хватило ума задать художникам последний вопрос:

— На чем Эрик поехал?

— Он не поехал, а побежал. Соня уговаривала его на тот берег переплыть, у них там велосипеды. А Эрик сказал: «Нет, это слишком долго!» и побежал к шоссе, чтобы там поймать попутку.

Никсов догнал опера только около дома.

— Заводите вашу красавицу. Поехали! — крикнул Зыкин.

— Где же мы будем искать Эрика?

— На станции. Где же еще?

— Я тоже еду. И не спорьте! — просипела чуть живая Вероника.

Погоня, господа, погоня! Никсов гнал машину на предельной скорости, а опер не закрывая рта ругался. Все у него были виноваты, но больше всех доставалось Веронике:

— Если бы вы, дамочка, не давали мне дурацких советов и препятствовали моему желанию арестовывать преступника, то он бы сидел у меня уже здесь, вот на этом самом месте.

— Но вы же не знали, кого из двоих арестовывать?

— Знал. Да я еще раньше догадался. У Игната отношения с племянницей вашей… ну как ее, у которой корова?

— Анна Васильевна.

— Вот-вот… Раз у него в деревне баба есть, не будет он по ночным дорогам к Соньке ездить. Он что — многостаночник? И потом в пятницу он со всеми вместе в бане мылся.

Тут уместно сообщить, что Зыкин с медсестрой Соней не о чем поговорить не успел, потому что не застал ее в поликлинике. Предположения Вероники о том, что Эрик посвятил Соню в свои планы, тоже были ошибочными. Он все хотел сделать сам.

А дело обстояло так. Вернувшись из поликлиники в избушку на курьих ножках, как называла внучка прозвала пятистенку, Соня увидела на столе карамельки в вазочке.

— Откуда?

— Гость был, — сказала старуха.

Слово за слово, и выяснили, что это за гость приходил. И все-то он вопросы задавал, а старая бабка ему отвечала.

— Что ему надо-то было? Про Эрика, говоришь, спрашивал? И что ты ему говорила?

Тут бабушка струхнула, вид у внучки был очень рассерженный.

— Что ему говорить, если он и так все знает.

Что именно может знать опер, Соня уточнять не стала, но, как говорится, призадумалась, и решила на всякий случай Эрика предупредить. Уж больно странные события происходят в Верхнем Стане!

Эрика взяли на стоянке такси около станции Калуга II, когда тот уговаривал таксиста везти его в Москву. Таксист канючил, мол, у него бензин на исходе (тоже мне — проблема!) и запаски нет, а потом заломил такую цену, что сам смутился. Тут опер Эрика и прихватил. Браслеты только звякнули на узких запястьях. Никсов заголил арестованному руку. Царапины поджили, но все четыре розовые дорожки от когтей просматривались хорошо.

— Он! — сказала Вероника. — Точно, он.

Эпилог

Не в традициях жанра писать эпилоги. Убийца найден, его накажут — что же еще? Но к героям привыкают не только читатели, но и автор. Кто знает, встретится ли он с ними опять?

Лева Шелихов был вполне удовлетворен результатом расследования. С агентством «Эго» он расплатился по самой высокой таксе и заверил, что будет и дальше пользоваться его услугами. Отношения Льва Леонидовича с Руладой пока так и остались непроясненными. Но это уже совсем другая история.

«Запорожец» нашли и вернули владельцу. В чужих руках машина не пострадала, потому что все, что в ней можно было изуродовать — было изуродовано еще до похищения. Пасечник и раньше, если ехал куда в дождь, зонт брал — протекала крыша-то, а щели в полу такие, что видно, как земля между колес бежит. Кряхтит машина, а едет. А что еще нужно от средства передвижения? Амнистированных не нашли, они как в землю канули. Вся деревня была за них рада.

Как выяснило следствие, найденный Зыкиным вещдок, а именно обрез, схороненный в церкви, арестованному не принадлежал. Зыкин съездил в Верхний Стан и предупредил всех, что завтра с утра приедет «на поголовное снятие отпечатков пальцев». Опер еще до машины не дошел, когда Петька-Бомбист догнал его и повинился. Бомбист расчитывал, что если сам во всем сознается, то ему немедленно вернут его собственность. А опер развел такую баланду! «Не имеешь право, это огнестрельное оружие, будешь отвечать по закону…» В общем, дело замяли, обрез не вернули. «Тьфу на вас и еще раз тьфу!» — так отреагировал Бомбист на самоуправство властей.

Марья Ивановна давно дома, ждет не дождется, когда снимут гипс. А пока она нашла способ передвигаться без костылей. Берешь табуретку, ставишь колено загипсованной конечности, а здоровой ногой делаешь шаг. Потом, стоя на здоровой ноге, двигаешь табуретку… и так далее. Получается очень ловко, и подмышки не болят.

Верная Вероника все еще пребывает в Верхнем Стане, хотя Желтков, отчаявшись заполучить жену назад, шлет ей угрожающие телеграммы: «Гортензия вянет что делать» или «Ты забыла меня печень».

— Опять экономит на букве «у», на запятых и вопросительных знаках, — ворчит Вероника. — Наверное на телеграфе решили, что его тексты — шпионский пароль. А про гортензию — врет. Просто цветы желтеют. Скоро осень…

Она так и не созналась никому, что похитила в интересах следствия две безделушки. В комнате Эрика ей приглянулась маленькая, керамическая фигурка быка. У Игната она разжилась металлическим стаканчиком. «Это не воровство, — уговаривала она себя. — На глянцевых боках этих штучек замечательно видны отпечатки пальцев. И не моя вина, что Зыкину эти вещи теперь не понадобились».

Мы уже говорили, что при задержании Эрик никакого сопротивления не оказал, но в отделении милиции от всех обвинений отказался. Допрос вел сам Зыкин, поскольку следователь был в отпуске. Потом, перед лицом очевидного, Эрик сознался, что действительно подрался в церкви с гражданином Шульгиным Андреем, но вовсе не убивал его. Гражданин Шульгин сам оступился и упал вниз. А что касаемо гражданки Марьи Шелиховой — не видел, не знаю, в московской квартире ее не был — словом, полный отказ.

Тогда Зыкин решил устроить очную ставку. Что он ждал от этой встречи, он и сам не знал, но как выяснилось — рассчитал правильно. Марью Ивановну привез в отделение уазик. Она категорически отказалась пользоваться костылями и вползла в кабинет Зыкина с табуреткой, о которой уже было рассказано.

Эрик как увидел Марью, так и вскочил со стула, затрясся весь. Потом закричал: «Ненавижу!» и разрыдался. После этого допросы потекли как по писанному. Эрик во всем сознался.

А Марья Ивановна потеряла покой. Днем она была тихая, задумчивая, подолгу сидела, уронив руки в передник и глядя на далекий пейзаж, а ночью никак не могла уснуть:

— Знаешь, Верунь, я как его в милиции увидела, передо мной словно вся жизнь прошла. Объясни, как я сразу не угадала в этом мальчике сына Улдиса? Он так похож на отца!

— Он не мальчик. Он взрослый, злобный мужик. И он хотел тебя убить.

— Я ведь могла отослать в Ригу эти документы? Я просто не знала, что они им нужны. Мне не пришло это в голову. Попроси он у меня эти бумаги, я отдала бы их с радостью. А теперь — такая беда! Его нужно защитить. У меня есть брошка с брильянтами. Она принадлежит его отцу. Если найти хорошего адвоката…

— Спи, глупая старуха, — злилась Вероника. — Тебя ничему не учит жизнь. — Она уходила из спальни и выключала свет.

Тогда Марья Ивановна молча плакала в темноте. Вдоль кровати, растянувшись, как старая горжетка лежал, верный Ворсик. Ему можно жаловаться, он не осудит.

— Он сказал — ненавижу! А я бы могла его любить. Боже мой… Как грустно. Но если найти хорошего адвоката…

Акция всеобщего благоденствия в честь Анны Пророчицы, Анны-Скирдницы, а также Саввы — Скирдиника состоялась во время. Как она прошла, сказать не можем, поскольку там не были, но, наверное, хорошо. У Флора всегда все получается хорошо, а экологически чистое некоммерческое искусство сейчас в большой цене.

Content

Нина Матвеевна Соротокина
Летний детектив

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

14

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

35

32

Эпилог