Карен Ли Стрит

Эдгар Аллан По и Лондонский Монстр

Памяти моей матери Элен Страттон и моего отца Сэмюэля Шоу Стрита

Границы между жизнью и смертью нечто неопределенное и смутное.

Кто скажет, где кончается одна и начинается другая?

Эдгар Аллан По. «Преждевременное погребение»[1]

Леди! Вам расскажу я о Монстре – о том,

Кто для гнусной потехи вас колет ножом.

Попадетесь ему, дорогая соседка,

И на вашем бедре вмиг он вырежет метку.

«Представляем Монстра». Собрание стихов, опубликованное в июле 1790 г.

Вот леди в ужасе бегут, несутся, точно ветер.

Увы! Вотще их прыть, вотще! Призыв на помощь тщетен!

Злодей столь ловок, столь его изменчивы личины…

«Вотще ловить его, вотще!» – должны признать мужчины.

Да, не сыскать нам на него нигде управы,

Сей Монстр кровавый, леди, он – сам Дьявол!

«Монстр рядом». Сатирическая гравюра. 29 мая 1790 г.

Karen Lee Street

EDGAR ALLAN POE AND THE LONDON MONSTER

Печатается с разрешения литературных агентств A.M. Heath и Andrew Nurnberg.

Copyright © Karen Lee Street 2016

© Старков Д.А., перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

От автора

Сюжет этой книги частично основан на реальных событиях. «Лондонский Монстр» действительно терроризировал лондонских дам в 1788–1790 годах, распоров одежду и проколов или порезав ягодицы и бедра более пятидесяти жертв. Многие из них быстро предали огласке унижение, которому подверглись, и злодей приобрел репутацию охотника за привлекательными, хорошо одетыми дамами. В 1790 году нападения Монстра участились, и лондонцев охватила массовая истерия. Мужчины собирались в отряды и патрулировали улицы по вечерам, надевая значки с надписью «Я не Монстр». О Монстре писали стихи и пьесы. Газеты публиковали дерзкие карикатуры, изображающие женщин, пытающихся защитить свои филейные части от ужасного получеловека с помощью медных кастрюль. Описания Монстра расходились между собой настолько, что некоторые журналисты того времени предполагали, будто виновников происходящего несколько или в нападениях замешан актер с талантом к изменению внешности.

Награда в сотню фунтов, назначенная Джоном Джулиусом Ангерштейном за поимку Монстра и доказательство его вины, привела к тому, что в качестве Монстра был арестован некий молодой валлиец. В первый раз обвиняемый предстал перед судом 8 июля 1790 года за «нападения, совершенные в публичном месте с целью разорвать, разрезать, сжечь или иным образом испортить одежду», что являлось тяжким преступлением, караемым смертной казнью или каторгой. Он был признан виновным, но добился повторного судебного разбирательства, состоявшегося 13 декабря 1790 года. Он вновь был признан виновным, но в малозначительном преступлении – «жестоких неспровоцированных нападениях», и приговорен к шести годам заключения в Ньюгейтской тюрьме. Скорее всего, это была судебная ошибка, так как против подсудимого не было никаких прямых улик.

Впервые я наткнулась на дело Монстра в книге Джона Эштона «Былые времена: социальная жизнь в конце XVIII века»[2], работая над идеей, которая позже легла в основу продолжения этого романа. Не помню, что побудило меня соединить Эдгара Аллана По с Монстром – возможно, странность этих преступлений и тот факт, что бабушка и дедушка писателя по материнской линии были актерами лондонских театров в конце XVIII века. О них сохранилось мало информации, и версия, будто они и были таинственным Монстром, как минимум правдоподобна. Я остановилась на мести как мотиве этих необычных преступлений. Отсюда выросли их бурные взаимоотношения, а каждое выдуманное мной письмо из их переписки соотносится с реальным преступлением, совершенным Лондонским Монстром.

В детективном романе с Эдгаром По в качестве главного героя трудно было бы обойтись без Огюста Дюпена – детектива, придуманного писателем. Я решила сделать Дюпена старым другом По, допустив, что По – тот самый анонимный повествователь в новеллах о Дюпене и что эти истории основаны на реальных преступлениях. Кроме того, я использовала более тридцати рассказов, поэм и эссе писателя, создав еще одну загадку, решить которую предстоит читателю.

Пролог

Филадельфия, декабрь 1840 г

Дрожащее пламя свечи с трепетом и миганием воскресило его. Он светился фиалковым цветом и мог бы показаться красивым, не будь его взгляд таким неотступным.

«Я сберегу тебя и тех, кого ты любишь. Я твой амулет, твой оберег против прошлого и талисман на будущее»… Эти его обещания гипнотизировали так же, как и взгляд.

Я поддел одну доску, потом вторую и лихорадочно трудился над третьей, устраивая тайник под полом. Отсюда она, шкатулка красного дерева со старыми письмами и светящимся аметистовым шариком внутри, не сможет преследовать меня.

«Я сберегу тебя. Слушай внимательно и делай, как я говорю»…

Непрекращающийся шепот раздражал, неестественно обострял чувства, но настоящее сумасшествие не овладело мной. Я был совершенно в здравом уме. И, тем не менее, мои пальцы медленно тянулись к ларцу, точно паучьи лапы, несмотря на охвативший меня ужас. Один лишь раз! Последний! Потом я опущу крышку, запру замок и схороню свое наследие.

«Я сберегу тебя и тех, кого ты любишь»…

И вот он у меня на ладони – мой амулет, мой талисман – злобный всевидящий фиалково-синий глаз, ее глаз, которому я не могу противиться. Если бы он мог рассказать обо всем – обо всех жестокостях, что наблюдал, как спокойно он мог бы поведать эту историю!

Бери-стрит, 27, Лондон

4 часа, 5 марта 1788 г., среда

Дорогой мой муж!

Слышали ли вы о необычайном событии близ театра «Роялти» с участием вашей дражайшей подруги мисс Коул? Сплетники и остряки всецело заняты им, и я чувствую, что вынуждена взяться за перо, пока эта восхитительная проделка еще свежа в моей памяти.

Было около полудня. Только что закончились утренние репетиции, и мисс Коул шла по Нок-Фергюс, заполненной нищими, пропитанными джином шлюхами, а также прачками, занятыми более честной работой. Мисс Коул, рожденная для Роуп-уок и ее окрестностей, выглядела здесь совершенно неуместно, поскольку была одета в бело-зеленый полосатый тафтяной жакет и платье из оливково-зеленого шелка, украшенное оборками в два ряда. Платье не было завидно модным, но, перешитое умелой рукой, издали могло казаться таковым. На ткани выступали несводимые пятна, а возраст наряда был очевиден при более внимательном изучении (что, впрочем, можно сказать и о самой мисс Коул). Но уличные бродяги оказались впечатлены и громко восхищались ее платьем, не будучи в силах опознать в нем костюм мисс Кейт Хардкасл на последнем представлении «Унижения паче гордости»[3]. Как забавно со стороны мисс Коул было вывернуть роль наизнанку и придать себе вид настоящей леди с помощью платья, позаимствованного в костюмерной!

Но я отклоняюсь от моей истории. Когда мисс Коул повернула с Нок-Фергюс на Кэннон-стрит, она заметила нахального вида джентльмена, идущего в нескольких шагах за ней. Это был со вкусом одетый молодой человек, в красивом бледно-голубом пальто, шейном платке, полосатом жилете, ловко сидящих бриджах и белых шелковых чулках. На нем был черный сюртук, придававший массивности его фигуре, и башмаки на пряжках с каблуками, сильно увеличивающими его рост. Его слегка напудренные волосы были модно завиты по бокам и заплетены в косичку сзади. Какой замечательный представитель мужского пола! Однако поля его круглой бобровой шляпы были низко опущены, скрывая черты лица. От одного этого наблюдения более сообразительная особа могла бы затрепетать в предчувствии беды, но увы, этого не скажешь о вашей подруге. Похоже, ей доставлял удовольствие предполагаемый интерес молодого джентльмена, и она любезно замедлила шаг, приближаясь к своей ветхой гостинице. Только когда он оказался сбоку, она заметила стиснутый в его руке клинок.

Злодей подскочил к ней, высоко занеся лезвие. Раз, два! Он ударил ее сбоку, раз и другой. Нож разрезал зеленый шелк, как шип раздирает лепестки цветов, тело под ним расселось, словно спелый персик. Нападающий был зачарован появлением красных пятен на зеленой ткани, пока испуганный визг жертвы не пробудил его от этого, и тогда молодой человек пустился наутек, а мисс Коул неуклюже плюхнулась в обморок.

Какое незабываемое зрелище! Ей повезло сохранить хотя бы жизнь, но не достоинство. Намерения нападавшего остались загадкой, но я, признаться, удовлетворена его действиями. Можно сказать, я отомщена, ведь мисс Коул нанесла мне несмываемое оскорбление, столь откровенно показав свои намерения относительно вас вчера вечером, после того, как опустился занавес по окончании спектакля. Вину свою она усугубила сегодня утром, явившись на утренние репетиции с большим опозданием и спросив меня во всеуслышание, не поправились ли вы. Мне пришлось прибегнуть к импровизации и объяснить ваше отсутствие несвежим мясным пирогом, который приковал вас к постели со вчерашнего вечера и вредоносное влияние которого полностью вывело из строя как ваш ум, так и тело. (Мастерски исполненный намек, не правда ли?) Ваша подруга ухмыльнулась, прекрасно зная, что дома вы не ночевали, но мистер Льюис как будто удовлетворился моими вынужденными отговорками, так что ваша должность в театре пока остается за вами.

Посмотрим теперь, сможет ли бесстрашная мисс Коул со своими поврежденными ягодицами доковылять до Гудмен-Филдс на сегодняшний спектакль, или рана вынудит её пожертвовать своей единственной незабываемой репликой в пользу дублерши, как она любит называть мою ассистентку. Если она все же предпримет опасное путешествие к «Роялти», то, без сомнения, поведает вам о сумасшедшем монстре, напавшем на нее, и в качестве доказательства покажет свои поврежденные места. Интересно, в каком темном углу она замышляет сделать это? Достойные женщины могут лишь надеяться, что раны на ее заднице поставят, наконец, эту заносчивую шлюху на место.

Но хватит об этом. Я слышу, наша дочь плачет, а – господь свидетель – она видит миссис Бартлет много чаще, чем родную мать. После того, как я успокою ее, мне нужно успеть в театр и верить, что вы будете там, в абсолютно трезвом уме и с еще одной сказкой о том, где вы провели такую длинную сегодняшнюю ночь, наготове.

Всецело преданная вам,

ваша жена Элизабет.

Бери-стрит, 27, Лондон

8 часов, 6 марта 1788 г., среда

Моя дорогая супруга!

Не могу отрицать, что письмо, найденное мной этим утром в кармане ночной рубашки, поразило меня, но вы выглядели столь спокойной во сне – вполне заслуженном после вашего триумфа на сцене вчера вечером – что я не посмел будить вас. Я решил, что будет лучше оставить это письмо на подушке, чтобы оно приветствовало вас по пробуждении, так как у меня назначена встреча с Чарльзом Дибденом по поводу роли в его новой опере в «Лицеуме». Это могло бы значительно улучшить наше положение, и я уверен, вы не будете недовольны тем, что я покидаю вас, не обсудив вопросы, затронутые в вашем послании.

Во-первых, я должен оправдаться. Вы совершенно не так поняли меня! Моя дружба с мисс Коул – не более чем дружба. Почему вы полагаете, что я мог бы найти другую женщину, более притягательную, чем вы? Весь Лондон аплодирует вашим талантам – вашему голосу, вашей способности вдохнуть жизнь в любую роль. Почему ваш муж должен думать о вас хуже, чем публика? Вы продолжаете сомневаться во мне, но, как сказал мистер Бельвиль капитану Бельвилю, человек, желающий стать благородным, уже является таковым. Мисс Коул прибегает к моему опыту время от времени, это правда. Она хочет сделать себе имя на сцене и считает, что я могу ей помочь. В конце концов, я знаю наизусть все самые известные пьесы, моим голосом восхищаются. Не такая уж большая жертва с моей стороны обучить ее одной или двум песенкам, а ничего более между нами нет.

Но мне интересно, откуда вы узнали о нападении на эту леди? Вы описали все так точно! Конечно, вы знаете, что мисс Коул пришла в театр вчера на вечернее представление, так как очень опасалась кары за позаимствованное платье. Да, она зашила прореху и свела пятна крови с ткани, но не смогла свести следы надругательства со своего сердца. Негодяй был не меньше шести футов ростом, крепкого телосложения, а его клинок был просто ужасен, как сказала мисс Коул. Она уж думала, что погибла, когда увидела лезвие. Ничего другого она не имела в виду, показывая свою рану. Нападавший был страшен! Рана по меньшей мере восьми дюймов в длину, и мисс Коул была так взволнована, что обычного аптечного бальзама оказалось недостаточно, чтобы ее успокоить. Злодей все время вспоминается ей, когда она пытается забыться сном.

И, когда Вы встанете после Вашего сна, я буду дома, и мы сможем обсудить этот предмет более подробно. Надеюсь, у меня будут хорошие новости о нашем будущем.

Восхищающийся вашим талантом,

ваш муж Генри.

На борту «Ариэля», следующего из Филадельфии в Лондон, июнь 1840 г

Тонкий, зеленоватый лучик света, струившегося на лицо, выманил меня из небытия. Пахло чем-то неприятным – аромат серы пополам с благоуханием гнили. Я попытался встать, но не смог и пошевелиться: волглая ткань прижимала локти к бокам плотно… точно саван! Страх вонзился в мозг, точно клюв прожорливой чайки – мертв! Мертв и погребен на дне морском! Пока тьма толкала мою сопротивляющуюся душу в пропасть, вокруг поднялся ужасный грохот – громче, громче, громче. И, когда тени почти утащили меня, я понял, что звук, раздающийся у меня в ушах, – это трепет моего собственного сердца и я еще не сдался на милость могильных червей.

Но ужас не отступил: я, очевидно из-за какой-то чудовищной ошибки, был погребен заживо. Родившийся в груди вопль не мог найти выхода, пока я сражался с каталептическим оцепенением, сковавшим меня, так как сам воздух превратился в пыль – зловещая мысль, поселившаяся у меня в сознании. А что, если не было никакой ошибки? Что, если это убийство? Движимый нечеловеческой энергией, я выпрямился и охнул от окружавшего меня подобия жизни. Глаза медленно привыкали к полумраку, и я увидел, что запутался в простынях, промокших насквозь от моего собственного пота. Комната, где я находился, пребывала в полном беспорядке, на ночном столике теснились бутылки. Постепенно я узнал каюту, которую занимал на борту судна, направляющегося в Лондон. Лихорадка, естественная или воображаемая, свалила меня, и я понятия не имел, как долго пробыл здесь взаперти. Выпутавшись из простыней, я спустил ноги на пол, а когда встал, видение испарилось, словно масло с раскаленной сковороды.

* * *

Когда я проснулся снова, то лежал лицом на прохладной столешнице, окруженный листами бумаги. Страх немедленно охватил меня снова – письма из шкатулки красного дерева! Неужели кто-то вломился в мою каюту? Я поднес к глазам ближайший лист и, когда зрение прояснилось, успокоился. Он не принадлежал к той странной переписке, которая послужила причиной моего путешествия в Лондон. Бумага оказалась новая, почерк скачущий, чернила разбрызганы и смазаны чьей-то небрежной рукой. Шатаясь, я добрался до кувшина на умывальнике, моля бога, чтобы там осталась вода, сколь угодно затхлая, иначе мне конец. К счастью, в кувшине обнаружился чистейший эликсир, который я немедленно и проглотил, не заботясь о том, что жидкость могла быть отравлена или набрана прямо из моря: глотка моя так же воспалилась от жажды, как ум – от пережитого кошмара. Когда кувшин опустел, я рухнул обратно на кровать и огляделся вокруг более внимательно. Каюта выглядела точно логово сумасшедшего – мое имущество было раскидано по полу, одежда истоптана и перепачкана. Я обратил свой взор на батарею бутылок – определенно, они и стали причиной того, что я видел вокруг – и, почувствовав настоятельную необходимость в успокоении, дотянулся трясущейся рукой до ближайшей из них. Это оказалась большая бутыль того рома, что больше всего любят самые матерые морские волки, и в ней оставалось всего на палец содержимого. Рядом стоял ее поверженный двойник – опустевшая бутыль настойки опия и пустой аптечный пузырек без этикетки. Когда я поднес бутыль с ромом к губам, от его густого запаха мой желудок забурлил, словно волны, терзавшие меня качкой, и я проклял демона, который в очередной раз взял меня под свою опеку.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я, скорчившись, сидел в своей каюте, пытаясь накопить достаточно сил, чтобы почистить одежду, и мужества, чтобы покинуть этот склеп. Но где же взять храбрости для встречи с попутчиками, если у меня нет ни малейшего понятия о том, что я говорил или делал, пока был в запое? После вечеров в питейных заведениях вроде «Кривой клюки», «Порхай-резвись» или «Забубенной головы» кто-нибудь из друзей всегда спасал меня от катастрофы и препровождал домой. Но на борту «Ариэля» такого друга со мной не было.

Легкий стук прервал мои нездоровые размышления, и дверь открылась, чтобы явить мне ангела, окруженного сиянием.

– Наконец-то вы снова с нами. Мы беспокоились за вас, мистер По.

Небесное создание приближалось, и я сжался – не ждать же мне было милосердия Господа? Она подошла ближе, и я увидел в ее руках поднос с кувшином и тарелкой с хлебом. Она поставила свою ношу на стол, взгляд ее скользнул по пустым бутылкам, и меня охватил стыд.

– Неплохо вы провели время. Но мы с мужем намерены излечить вас.

Она подняла над кувшином руку, и несколько сверкающих капель упало в сосуд, точно божественный дождь.

– Выпейте как можно больше воды и попытайтесь съесть немного хлеба. Вашу рубашку и костюм я отдала в чистку, и сделаю то же с тем, что сейчас на вас, если вы будете так добры переодеться в чистое. Муж вскоре придет проверить ваше самочувствие.

С этими словами мой ангел-хранитель растворился в сиянии, исходящем от двери.

Я не чувствовал голода, но смог съесть весь хлеб, макая кусочек за кусочком в чашку с водой. Во время еды я пытался вспомнить, что произошло до моего заточения в каюте, но, помимо посадки на корабль и кошмарного недомогания, в памяти моей не обнаружилось ничего. Покончив с хлебом и водой, я всмотрелся в зеркало, дабы оценить повреждения, и отскочил – на меня глядел призрак со впалыми щеками и лихорадочно горящими глазами. Волосы нечесаны, губы запеклись, кожа землистого оттенка… Одеяние его было безобразно – измятые брюки и расстегнутая сероватая рубашка с дырой по шву. Мое тяжелое дыхание ускорилось от страха, когда я вспомнил о медальоне, и пальцы по-паучьи поползли по вороту рубашки. Наконец я нащупал медальон, затерявшийся в складках материи, и открыл его, чтобы посмотреть на портрет внутри. Кроткая улыбка моей матери приветствовала меня, но я не обрел в ней утешения, а лишь предостережение.

Из соображений благопристойности, я запер двери в каюту и принялся снимать перепачканное платье. Стыд сокрушал меня – насколько же отталкивающим должен был я показаться моему серафиму! Умывшись остатками воды, я извлек из чемодана последнюю чистую смену одежды, привел себя в возможно более приличный вид, расправил скисшее постельное белье, собрал разбросанные бумаги и привел в порядок мои вещи.

Снаружи дернули ручку двери.

– Мистер По! Вы здесь? – спросили из-за двери с явным беспокойством.

Засим послышался женский голос, более мягкий:

– Мистер По? У меня ваша вычищенная одежда и чистое постельное белье.

Это была она, мой ангел-хранитель. Я распахнул перед ней дверь, но первым внутрь ворвался тучный бородатый мужчина.

– По! Рад, что вы очнулись. Дайте-ка на вас посмотреть, – он толкнул меня в кресло. – Дорогая, будьте любезны – свет.

Мой светловолосый ангел зажег свечу и поднес ее к моему лицу. Даже этот слабенький огонек подействовал, как жало, вонзившееся мне в череп. Я попытался сосредоточиться на красоте ангела, но мой палач наклонился, чтобы изучить мои зрачки, а потом бесцеремонно дернул вниз мою челюсть и уставился мне в рот.

– Хм, – протянул он, с той же бесцеремонностью захлопнув мой рот. – Больше никаких походов к этим насквозь пропитанным ромом морякам за «лекарством», сэр. В следующий раз оно будет для вас смертельно.

Сие предостережение он подчеркнул сбивающим с толку смешком.

– Вам лучше послушаться мужа, мистер По. Одиночество не одолеть при помощи бутылки.

– В самом деле. Если вас опять одолеет морская болезнь, обязательно приходите ко мне.

Я кивнул, но отвлекся на его жену, которая занялась уборкой белья с моей кровати, и покраснел, увидев в ее руках мокрые зловонные простыни.

– Пожалуйста, не утруждайтесь! – полушепотом взмолился я, но голос изменил мне.

– Не беспокойтесь.

Она встряхнула свежее белье. Простыни заколыхалось, как парус при нежнейшем бризе, и опустились на койку.

– Юнга отнесет грязные в прачечную.

Моя нянька направила свой взор на меня. Ее глаза, большие и выразительные, были оттенены золотыми локонами, обрамлявшими ее лицо.

– Мы оставим вас пока, мистер По, но надеемся увидеться за ужином в шесть часов.

Доктор вытащил свои карманные часы и щелкнул крышкой.

– Это через час. И слушайтесь мою жену. Она очень толковая сиделка. До скорой встречи, сэр.

С этими словами они оставили меня одного. Я подошел к чемодану и достал спрятанную в нем шкатулку красного дерева. Биение моего сердца вновь участилось, когда я увидел торчащий в ее замке ключ, но, подняв крышку, успокоился: пачка писем все так же лежала внутри, перевязанная зеленой ленточкой. Тогда я обратил внимание на бумаги, собранные с полу. Среди них была страничка, написанная аккуратным ровным почерком:

Рю Дюно, 33, в пригороде Сен-Жермен, Париж

6 апреля 1840 г.

Мой дорогой По!

Ваше письмо, столь нарочито неясное, вполне преуспело в том, чтобы завладеть моим воображением. Amicis semper fidelis[4], а поскольку я считаю себя вашим другом, то почту за честь помочь вам в вашем расследовании. Тем более что ваша просьба пришлась очень кстати, так как у меня есть дела в Лондоне.

Как вы и предлагаете, я буду ждать вас 1 июля в «Аристократической гостинице Брауна» по адресу Довер-стрит, 23, и с нетерпением ожидаю узнать подробности той странной тайны, на которую вы намекнули.

Ваш покорный слуга

Огюст Дюпен.

Нетвердой рукой я отложил в сторону письмо Дюпена и собрал другие испятнанные кляксами и измятые листы. И вот что я, погружаясь в оцепенение, прочел:

«Ариэль», 13 июня 1840 г.

Дорогая Сисси, драгоценная моя жена!

Пишу в каюте, на борту корабля, направляющегося прямиком в ад. Прошло меньше недели с тех пор, как мы отчалили, но я боюсь, что больше не выдержу этой бесконечной качки. Мое здоровье ухудшается с каждым днем, и невозможно утвердить себя в земном мире, не будучи окруженным ничем иным, кроме воды – каждый бесконечный день, и еще один, и еще. Вода эта не плещется спокойно, но бурлит, и кипит, и угрожает полностью поглотить нас. Постоянно боясь утонуть, я более всего страшусь потерять тебя, моя дорогая, мой якорь спасения. Потому что я солгал тебе. Я сказал, что еду в Лондон по литературным делам, а ведь на самом деле я хочу раскрыть ужасную тайну – тайну, пятнающую мой род. Если эта таинственная шкатулка с письмами – не чья-то злая шутка, и если мое наследие действительно столь постыдно и омерзительно, боюсь, твоя любовь и весь источаемый ею свет погаснет, как угасает падающая звезда в водах океана, окружающих меня. И если я потеряю эту чистейшую истинную любовь, тогда и сам я буду уничтожен.

Снаружи бушует шторм, внутри же бушуют чувства. Они рвут паруса и саму основу моего существования. Как безрассуден я был, когда оставил семью в поисках ответов на вопросы из прошлого, унаследованные мною по крови, хотя и не по делам. Я должен доказать, что все это ложь! Ведь слова на бумаге могут лгать, если автор лжив.

Но знай, дорогая Сисси, что мои чувства истинны. Я заключу их в бутылку и брошу в истязающие меня волны, чтобы они перенесли ее на много миль, туда, где море превращается в реку Скулкилл. Ее токи донесут бутылку до самой Филадельфии, пока она не найдет тебя, гуляющую вдоль берега, где мы обычно вместе гуляли по вечерам. И когда ты поймаешь эту бутылку и вынешь ее содержимое, ты узнаешь, Сисси, любовь моя, что Эдди до сих пор думает о тебе, даже на самом дне моря.

Остаюсь навеки преданный тебе,

твой пропащий мальчишка.

Письмо, стиснутое в трясущихся пальцах, оглушило меня. Его мог написать только я, но я не помнил, как и когда сделал это. Снова мой злополучный двойник, призрак, время от времени овладевающий мной, насмеялся надо мной! Я обещал Сисси полностью воздержаться от спиртного, и, хотя не помнил, как нарушил клятву, вокруг меня было более чем достаточно доказательств, что она нарушена. Ничьи глаза, кроме моих, не должны были видеть это письмо. Я собрал страницы, запихал их в карман и покинул каюту, намереваясь выкинуть письмо в море.

В кают-компании было пусто, и я проскользнул на палубу незамеченным. Корабль несся и брыкался, как необъезженная лошадь. Мучимый головокружением, я пробрался на корму. Вдруг ноги подогнулись подо мной. Я уцепился за поручни, но слишком поздно. Я рухнул на палубу, и все вокруг окутала тьма.

Сверху раздался голос:

– Мистер По! – Чьи-то сильные руки подхватили меня под мышки и поставили на ноги. – Да, все еще не моряк… Позвольте, я помогу вам добраться до кают-компании.

Мускулистый доктор обнял меня за плечи и поволок вперед. Недовольный его вмешательством, я тем не менее почувствовал немалое облегчение от того, что был избавлен от дальнейших унижений: спутники, обнаружив меня без чувств на палубе, могли бы решить, что я пал жертвой алкоголя.

– Ах, вот и мистер По, – раздался сладкозвучный голос прелестной супруги доктора. – Мы очень рады, что вы присоединитесь к нам за ужином, но будьте осторожны в такой коварный вечер.

Она взяла меня под руку с другой стороны, и эти двое добрых самаритян повели меня в обеденный зал.

Кают-компания была залита светом свечей, и, когда мы вошли, на меня уставились трое незнакомцев. Выражения их лиц варьировались от умеренно приветливого до откровенно враждебного – хотя, возможно, мне это лишь почудилось.

– Мистер По снова с нами, – объявил доктор.

– Мы уже заметили, доктор Уоллис. Вполне ли вы поправились, мистер По?

Вопрос прозвучал, словно обвинение. Задал его тощий и бледный человек, почти лысый, если не считать двух параллельных прядей, зачесанных на темя, буравивший меня тусклыми глазками. Он был одет в темное, как и я, и держался ханжески.

– Пока еще слаб, мистер Эсквит, – вмешалась жена доктора. – Наш общий долг – помочь мистеру По на пути к выздоровлению.

Мистер Эсквит прищурился и фыркнул:

– Только тот, кто противостоит посланцам сатаны, проследует путем жизни к небесным вратам!

– И наша обязанность – помогать попутчикам на этом пути, – ответила она.

– Истинно так. И всепрощение – дар Господа, – провозгласила женщина средних лет с волосами того же цвета, что и ее серебристо-серое платье. – Мы рады, что вы снова в силах преломить хлеб с нами, мистер По.

– Благодарю вас, мадам. Я ценю вашу сердечную поддержку.

Нервно улыбнувшись своим сотрапезникам, я отметил, что еще один человек пока не высказался относительно моего появления. Это был невысокий мужчина атлетического сложения, в возрасте, вероятно, около тридцати лет, с рыжими волосами и усами, одетый в кричаще-зеленый сюртук, желтый шейный платок и щегольские брюки в широкую ярко-зеленую полоску. Его можно было бы счесть симпатичным, если бы не высокомерие на лице и безвкусный костюм. Он оторвал надменный взгляд зеленых глаз от жены доктора и посмотрел на меня, словно кот, преследующий раненую птичку.

– О, По. Мы действительно счастливы видеть вас снова на ногах. Это гораздо более подобает человеку вашего положения.

Казалось, от его громкого, точно со сцены, голоса кают-компания дрогнула. Выговор же был знаком мне по детским воспоминаниям – мужчина явно был из Вирджинии или откуда-то еще южнее.

– Мистер По, садитесь же. Еду скоро принесут – по крайней мере, мы на это надеемся. Обычно они чертовски медлят с ужином.

Доктор указал на скамью передо мной и, когда я уселся, занял место справа от меня. Его жена изящно поместилась слева.

– Вам выпала честь иметь сиделкой миссис Уоллис. Я даже позавидовал вашему пошатнувшемуся здоровью.

Последние два слова человек в вульгарном зеленом сюртуке произнес с тщательно отмеренной – едва-едва остававшейся в рамках приличия – долей иронии. Миссис Уоллис покраснела. Я ожидал отпора со стороны ее мужа, но он был поглощен разжиганием сигары и, по-видимому, не обратил внимания на слова проходимца.

– И пожалуйста, примите к сведению, что я ничуть не оскорблен вашим критическим отзывом на мое жалкое бумагомарание, – продолжал тот. – Было очень познавательно ознакомиться с мнением профессионального редактора.

Я было почувствовал жар, поднимающийся от шеи к лицу, но меня спасло от конфуза прибытие двух молодых людей, несущих суп, мясо и хлеб.

– Прошу вас, мистер Мэкки, – мягко прервала его жена доктора. – Еда на столе. Настало время для приятной беседы.

Мистер Мэкки кивнул в знак того, что вынужден согласиться с ней, но, вновь встретившись с ним взглядом, я увидел, что глаза его холодны, будто лед. Жалкое бумагомарание… Это были его собственные слова или мои? У меня не сохранилось никаких воспоминаний о нем и тем более – о его произведениях. Наживать себе врага, когда ты заперт на судне посреди океана, по меньшей мере неблагоразумно… Ароматы блюд и запах только что зажженной сигары мистера Уоллиса и без того скверно действовали на мой желудок, а от возникших опасений неприятные ощущения еще усилились.

– Ограничьтесь супом, мистер По, – посоветовал доктор Уоллис из облака дыма. – Вряд ли ваш желудок уже готов принять мясо.

Миссис Уоллис наполнила тарелку крепким бульоном и поставила ее передо мной. Я сумел съесть несколько ложек, но его дразнящий аромат смешивался с дымом сигары и запахом мяса и картофеля, а корабль нырнул вниз и вновь взлетел кверху. Влияние всего этого на мои чувства было немедленным и катастрофическим. Кое-как выбравшись со своего места, я поднялся на ноги и ринулся прочь из кают-компании, не дожидаясь, пока еще пуще опозорюсь перед окружающими. Гулкий хохот безвкусно одетого человека преследовал меня, пока я не выбрался на свежий воздух и не добрался до борта, где и изверг содержимое желудка – к счастью, без свидетелей. Когда волны дурноты оставили меня, я глубоко вдохнул ночной воздух. Как я присоединюсь к моим попутчикам после столь возмутительного бегства? И тут я вспомнил о письме. Я достал листки из кармана и поспешил швырнуть в алчущую бездну, пока мне опять не помешали. Исписанные страницы унеслись во мрак. Как бы хотелось мне, чтобы и мое унижение улетело вместе с ними!

Наконец я отвернулся от бушующих вод, и страх снова охватил меня при виде тени, мелькнувшей на палубе и спрятавшейся в темноте. Не явился ли за мной невзлюбивший меня писатель, чтоб защитить свое творчество каким-нибудь подлым образом? Я стоял в оцепенении, страх крался мурашками вверх и вниз по спине при каждом скрипе и стоне корабля. Да, в столь обессиленном состоянии столкновение определенно не пошло бы мне на пользу.

Но из мрака в очередной раз появились мои спасители – доктор Уоллис с женой.

– Весьма неразумно бродить по кораблю одному в темноте, мистер По, – сказал доктор. – На палубе опасно, здесь слишком скользко от морской воды. Пойдемте, мы проводим вас.

Мои новые друзья взяли меня под руки, отвели в каюту и пожелали спокойной ночи.

Если я надеялся, что уединение поможет мне справиться с моим позором, я ошибался. Среди отсвета свечей и ползучих теней мое самоистязание только усугубилось. В конце концов я взял в руки перо и написал письмо возлюбленной жене, описав дух товарищества среди пассажиров, солнечную погоду и безмятежное море; не забыл упомянуть и о новых рассказах и стихах, которые я написал, проводя время с пользой. Потом я запечатал это порождение буйной фантазии сургучом и оставил его на секретере до тех пор, когда его можно будет отправить домой, в Филадельфию.

Бери-стрит, 27, Лондон

Утро 19 марта 1788 г., среда

Дражайший мой Генри!

Утром я была рада обнаружить вас дома, и, видимо, в полном благополучии, хотя и чрезмерно выпившим накануне, судя по тягости вашего сна. Наша тесная компания была очень озабочена тем, что накануне вы не смогли прибыть в харчевню после вечернего представления. Все время ужина мы ждали вас, но тщетно!

Мисс Коул была заметно раздражена тем, что видела вас за продолжительной беседой с миссис Райт и ее младшей сестрой, мисс Пирс, до сих пор ищущей жертву, за которую ухитрилась бы выскочить замуж. Сестры эти посещают наш театр регулярно, но мисс Коул клялась и божилась, что миссис Райт строит коварные планы на предмет кого-то из «Роялти». Более того, она твердо уверена, что эта леди добивалась именно вашего внимания.

Я, признаться, никак не могла припомнить, кто такая эта миссис Райт, и мисс Коул удостоила меня описанием: «Сама тоща, как мокрая кошка, ножищи – как у слона, а лицо рябое и вытянуто, точно лошадиная морда». Сей экскурс в мир животных мне ничем не помог. Тогда Энни добавила, что данная леди была одета в желтое и синее, а на шее носила ожерелье из крупных голубых камней, оправленных – по крайней мере с виду – в золото. Я тут же поняла, о ком речь. Наряд этой леди отличался отталкивающим сочетанием лазурно-голубого с канареечно-желтым, а уж три ленты по канту, кружевные манжеты и ворот вкупе со старомодным красным поясом делали его просто вульгарным.

Продолжительность вашего флирта с миссис Райт отметил и мистер Бланшар: пока миссис Райт потчевала вас увлекательными историями о канцелярской лавке ее покойного супруга, в которой она проводит вечера, обслуживая покупателей, ее незамужняя сестрица снизошла до светской беседы с ним. Как жаль, что ваш увлекательный разговор состоялся в мое отсутствие!

Кроме этого, мистер Бланшар спас меня от невыносимого конфуза. Если бы не его любезность, мне пришлось бы признаться перед всеми собравшимися, что у меня в кармане не хватит денег, чтобы расплатиться за ужин. Разумеется, я заверила его, что завтра же вы возместите его расходы полностью. Уверена, вас не затруднит сочинить для мистера Бланшара впечатляющую историю, объясняющую ваше отсутствие за ужином, а также позаботиться о том, чтобы достоинство мое не пострадало.

Ваша законная жена

Элизабет.

Бери-стрит, 27, Лондон

21 марта 1788 г., пятница

Дорогая моя Элизабет!

Пожалуйста, простите мне задержку с ответом, но я только сейчас обнаружил ваше письмо – на полке, под бутылкой джина. Если бы не жажда, я мог бы вовсе не найти его!

Во первых строках моего письма выражаю глубочайшее сожаление о том, что не смог сопровождать вас в харчевню во вторник вечером. Но страхи прочь! – ваша репутация нимало не пострадала в глазах мистера Бланшара. Он был весьма расстроен моим рассказом о том, как у выхода из театра ко мне в карман залез вор. Когда же я крикнул: «Держи его!», тот отвесил мне такую затрещину, что я был совершенно оглушен и, опасаясь рухнуть без чувств посреди улицы, поспешил направиться домой. Кроме того, мистер Бланшар любезно согласился принять возмещение стоимости вашего ужина после того, как в театре нашем выдадут жалованье.

Что же касается миссис Райт, я вновь ранен ядовитым языком сплетни! Но я – не леди Снируэл[5], я выше того, чтоб отвечать поклепом на поклеп. Уж не знаю, чьего внимания добивалась миссис Райт во вторник вечером, но вчера на исходе дня ей действительно было оказано самое пристальное внимание. Сия волнующая драма разворачивалась таким образом.

Закрыв свою канцелярскую лавку, миссис Райт прошлась по Уотлинг-стрит и только свернула на Боу-лейн, как вдруг что-то резко шаркнуло по ее заду, больно оцарапав ягодицы. Она громко вскрикнула, и тут, обогнав ее, вдаль по Боу-лейн пронесся человек в красных бриджах, черном сюртуке и высокой треуголке с кокардой. Бежал преступник дьявольски быстро, да вдобавок громко хохотал на бегу. От страха и боли у миссис Райт закружилась голова, и она рухнула наземь. С трудом удалось ей вернуться в лавку, чтобы прийти в себя. Там, к великому своему огорчению, она обнаружила на своем платье – том самом, лазурно-голубом и канареечно-желтом, которое вам так не понравилось – огромный порез сзади. Более того, зад ее пострадал не меньше, чем платье! После всего этого она совершенно не в состоянии успокоиться.

Особенно смущает меня невероятное сходство сего надругательства над миссис Райт с нападением на мисс Коул. Удар ножом сзади поперек окороков, загубленное платье и опасность загубленной репутации! И не странно ли, что перед нападениями обе женщины посещали театр «Роялти»? Все это внушает мне тревогу о вашей безопасности, дорогая. Ведь эти буйные эскапады имели место при свете дня, были беспричинны и совершенно необъяснимы: ни одну из пострадавших леди не ограбили. Пожалуйста, будьте как можно осторожнее, отправляясь по делам.

С заботой о вас,

Генри.

Ливерпуль, затем Лондон, 1 июля 1840 г., среда

Более трех недель на море привели меня на грань безумия, но я пережил остаток путешествия, не потакая больше моей пагубной слабости. Каждый день я писал Сисси и Мадди, моей теще, довольно сентиментальные описания моего путешествия. Я обещал жене провести время с пользой, написав несколько рассказов, и даже пытался найти вдохновение среди окружавшего меня однообразия, но, записав начала нескольких морских авантюр и пиратских историй, в результате которых очередной корабль отправляется на дно океана вместе с командой, отправил эти поделки в водяную могилу.

И вот на рассвете «Ариэль» вошел в ливерпульский порт! У меня сразу стало легче на душе. Наконец-то! Я могу предать забвению мои грехи и стать Эдгаром По – писателем, критиком и ученым. Человек, обитавший в моей каюте, остается в прошлом. Я задумался о том, что прибытие в другую страну дает человеку шанс изменить свою жизнь. Можно изменить характер, исправить ошибки и начать все сначала, нужно лишь достаточно решимости! Эта мысль поразила меня. Я поклялся вернуться к ней, когда буду в не столь тревожном настроении. А для начала следовало найти вокзал и сесть на поезд до Лондона, не попавшись в руки тех сомнительных личностей, что часто посещают ливерпульские злачные места и проводят дни и ночи, бродя по улицам и переулкам в поисках честного гражданина, которого они могли бы надуть. Они одинаковы в каждом порту – по крайней мере, это следовало из множества историй, слышанных мной в тавернах неподалеку от филадельфийских доков.

Итак, ранним утром я и мои попутчики сошли на берег и направились на ливерпульскую станцию Лайм-стрит, где сердечно распрощались друг с другом. Мистер и миссис Уоллис оставались в Ливерпуле у родственников. Мистер Эсквит направлялся в Манчестер – читать лекцию о моральной пользе трезвости, а мисс Николсон ехала в Престон навестить свою престарелую мать. Мистер Мэкки же собирался в Лондон на «роскошное театральное представление собственного произведения». То ли написанную им пьесу должны были ставить в каком-нибудь маленьком театре, то ли он убедил невинную богатую девицу выйти за него замуж – я не стал расспрашивать. Оба мы проследовали к лондонскому поезду, но не предполагали более встречаться и сели в разные вагоны.

Купе оказалось довольно комфортабельным. Устроившись, я начал размышлять о назначенной встрече с шевалье Огюстом Дюпеном в гостинице Брауна. Я познакомился с ним в 1832 году, когда жил в Париже. Местом нашей встречи оказалась библиотека на рю Монмартр, где мы разыскивали один и тот же редкий томик стихов, «Тамерлан и другие поэмы», и это совпадение вызвало длительную беседу о наших интересах, в которой выяснилось, что мы оба разделяем страсть к загадкам, головоломкам и тайным знакам. Спустя некоторое время Дюпен предложил мне пожить у него, что я и принял с благодарностью, так как деньги подходили к концу. Дюпен, по-видимому, тоже был в стесненных обстоятельствах, но запущенность его дома не отражала состояния его ума – он был великим эрудитом и мыслителем, перед которым не могла устоять ни одна загадка. Редко выпадал мне случай провести вечер столь же интеллектуально, как в беседе с Дюпеном, обсуждая его обширную библиотеку или исследуя ночной город. Эта разделенная симпатия придавала мне уверенности, что вместе мы сможем ответить на все вопросы, терзавшие меня с тех пор, как новая жена моего отца прислала мне письма в шкатулке красного дерева и сообщила, что это мое наследство.

Постепенно мой неугомонный ум успокаивался под действием усыпляющего вида из окна вагона – бесконечные зеленые поля, сумрачные леса и небо в облаках – пока эти картины не исчезли и я не погрузился в беспокойную дрему. Не знаю, сколько времени прошло, но, когда я открыл глаза, было совершенно темно, и мне показалось, что в купе кто-то есть. И тут в непроглядной тьме блеснули два безумных фиалковых глаза! Мое тело окаменело. Женщина с бледной кожей и угольно-черными вьющимися волосами возникла из мрака и двинулась ко мне, скользя так бесшумно, словно она была частью самой ночи. В руке она держала бокал. Когда она оказалась передо мной, три или четыре капли рубиновой жидкости упали в него, будто капли бриллиантовой крови, и она поднесла зловещий сосуд к моим губам, вынудив испить сию чашу. Затем она придвинулась еще ближе, и ее волосы – чернее, чем вороново крыло – обволокли меня и потащили – глубже и глубже – в удушливый мрак…

* * *

Свисток паровоза и собственный жуткий вой встряхнули и разбудили меня, как раз когда мы въехали на Юстонский вокзал. Я вышел в призрачный, освещенный газом мир и быстро добрался до наемного экипажа, наказав вознице отвезти меня в гостиницу Брауна. Мы неслись по улицам Лондона со сверхъестественной скоростью, копыта лошади грохотали по мостовой, точно поступь самого дьявола. Иногда я сомневался, пройдет ли экипаж узенькой улочкой, не опрокинемся ли мы, заворачивая за угол на полном ходу. Из-за копоти, покрывавшей окна, и тщетных попыток сохранить достоинство, трясясь на ненадежном сиденье, города я почти не разглядел. К тому времени, как повозка остановилась, я так запыхался, будто все это время бежал наперегонки.

От усталости после долгого путешествия и последствий морской болезни меня пошатывало, словно пьяного, но атмосфера гостиницы заметно улучшила мое состояние. Безраздельное господство Англии в искусстве внутренней отделки было наглядно представлено уже в фойе. Здесь не было крикливой роскоши, столь обычной для Америки, где задает тон аристократия доллара. Настоящей английской знати не пристало вульгарно выставлять напоказ свои богатства.

Портье, усатый лысеющий человек лет, вероятно, тридцати пяти, но выглядящий на добрый десяток лет старше, был расторопен и учтив, несмотря на смущение, которое я не смог скрыть, увидев недельный счет за наши с Дюпеном номера. Номера в гостинице бронировал не я, а агент, занимавшийся и покупкой билета на «Ариэль», и их стоимость оказалась столь поразительной, что, не пригласи я своего прославленного друга помочь в моем расследовании, наверняка отправился бы искать жилье подешевле. Но оконфузить его предложением перебраться в гостиницу попроще я, безусловно, не мог. К тому же, нужно ведь хоть раз в жизни насладиться изысканным комфортом, которого я был лишен с тех пор, как мои приемные родители почти что выжили меня из дома!

– Мы уверены, что ваши апартаменты полностью удовлетворят любые ваши потребности. Если же потребуется что-либо еще, не стесняйтесь спрашивать, – сказал портье, передавая мне ключ от номера восемь.

– Неплохо бы сигар.

– Мы взяли на себя смелость доставить их загодя, сэр.

– И еще, я хотел бы оставить записку для шевалье Дюпена, который также остановился у вас.

– Он оставил записку для вас.

Портье подал мне сложенный лист бумаги. Я немедленно сломал печать и развернул его.

Дорогой сэр!

Не встретиться ли нам за ужином сегодня? В десять часов, номер двенадцать.

С почтением,

Огюст Дюпен.

Да, Дюпен безупречно подготовился к моему приезду! Я отправился к себе в номер, чтобы освежиться перед ужином, и, открыв дверь, с удовольствием обнаружил, что комнаты обставлены с большим вкусом. Аргандова лампа с матовым стеклом излучала спокойный свет, а саксонский ковер оказался добрых полдюйма в толщину. Два окна с глубокими проемами, отделанными парчой, выходили на Довер-стрит и были занавешены шторами из темно-малинового шелка с золотой бахромой. Над камином висел очаровательный пейзаж; рядом расположились диван и два стула розового дерева, обитые малиновым шелком, расшитым золотыми цветами. Возле одного стула стоял восьмиугольный мраморный столик с высоким канделябром на нем. Будь у меня достаточно средств обустроить семейное гнездо в соответствии со своим вкусом, именно такой я предпочел бы видеть свою библиотеку, место для размышлений, исследований и творчества.

Пока я распаковывал чемодан и готовился к ужину, уютная обстановка номера значительно подняла мне настроение. В десять часов я подошел к номеру двенадцать со шкатулкой красного дерева под мышкой и постучал.

– Войдите.

Я вошел в номер Дюпена. Он поднялся с большого кресла, приветствуя меня, и я замер на месте. Наше сходство оказалось поразительным – я словно увидел самого себя в зеркале. Оба мы были одного возраста – тридцать один год, одинакового роста и телосложения. Даже наша одежда была похожа, Дюпен, по обыкновению, был с головы до ног в черном, будто сама ночь, и я предпочитал одеваться так же.

– По! Рад снова видеть вас.

– И я рад вас видеть, Дюпен.

Я шагнул вперед, готовясь пожать ему руку, но он склонил голову и плечи в церемонном поклоне. Я запнулся и неуклюже ответил тем же. От счастья видеть моего друга после столь долгой разлуки я совсем забыл о его неприязни к выражениям дружбы.

– Садитесь, пожалуйста.

Он кивнул на кресло напротив своего и подошел к столику у стены, где стоял графин с вином. Я сел и поставил шкатулку рядом с креслом, так как мраморный столик был весь уставлен блюдами, прикрытыми крышками, которые, впрочем, не могли воспрепятствовать изысканным ароматам нашего ужина вырваться на волю. Дюпен подал мне бокал вина, вернулся в свое кресло и пристально взглянул на меня, ожидая, когда я заговорю. Мы словно вновь оказались в его библиотеке, чтобы обсудить какую-нибудь интеллектуальную головоломку или загадочную историю, преподнесенную ему префектом парижской полиции – как будто и не было тех восьми лет, что минули со времен нашей последней встречи.

– Ваше здоровье.

Я поднял бокал, Дюпен отсалютовал бокалом мне в ответ. Пока мы потягивали вино, я рассматривал своего товарища. При благородной осанке, унаследованной от знатных предков, Дюпен обладал высоким лбом интеллектуала, но не отличался крепостью сложения. Я с удовлетворением отметил, что цвет его обычно бледного лица улучшился, а взгляд больших серых глаз был жив и ясен. К сожалению, о моем виде нельзя было сказать того же.

– Надеюсь, ваше путешествие было сносным, – сказал он, будто читая мои мысли.

– Более или менее…

– Отель выше всяких похвал. Я должен…

– Я счастлив, что вы нашли его подходящим, – ответил я, прерывая благодарности друга, чтобы не смущать нас обоих.

Финансовые обстоятельства Дюпена ненамного улучшились со времени нашей последней встречи, и я, естественно, предложил оплатить наше расследование. Тем более что бедность, в которую ввергло меня бессердечие приемного отца, была удачно, хотя и временно, смягчена круглой суммой, полученной мною от богатой английской дамы по имени Хелен Лоддиджс за редактирование любительского орнитологического исследования, посвященного редким птицам Центральной и Южной Америки. Тот факт, что моя благодетельница проживала в Лондоне, послужил оправданием этой поездки в глазах жены. В конце концов, я ведь действительно намеревался посетить мисс Лоддиджс, и посему на моей совести не лежало бремя обмана.

– Вы оказываете мне большую услугу, Дюпен, и я рад, что «Аристократическая гостиница Брауна» оправдывает свое название, предоставив нам такие славные номера.

К счастью, его номер был так же хорош, как мой, с добавлением нескольких больших севрских ваз с живыми цветами, которые почему-то не пахли.

– Может быть, вас это удивит, но я не нахожу в убранстве никаких изъянов, – добавил я.

Дюпен улыбнулся. Он хорошо знал мои взгляды на меблировку.

– Да, это весьма удивительно. Но мне интересно, были ли у вас причины – за исключением образцовой обстановки – выбрать именно эту гостиницу.

– Признаться, я ничего не знаю о ней, кроме того, что сказано в рекламном объявлении, которое я послал вам вместе с письмом.

Он достал из кармана сюртука изящный буклет и передал его мне. Я и без того хорошо помнил его, но перечел снова, поскольку Дюпен, очевидно, ожидал этого. Бумага была плотной, отменного качества, на обложке имелся выполненный чернилами набросок здания, а внутри текст, написанный почерком настолько каллиграфическим, что его можно было принять за типографскую печать.

«Аристократическая гостиница Брауна»,

Довер-стрит, 23, Мэйфер, Лондон.

Расположена рядом с Грин-парком,

театрами и многими историческими

достопримечательностями Лондона,

а также лавками, постоянными покупательницами коих

являются самые изысканные леди Лондона.

Наша гостиница для благородных джентльменов

меблирована по высочайшим стандартам,

с сугубым вниманием к удобствам тех,

кто почтит ее своим вниманием.

Чаевые включены в счет. Собственная кухня.

Владелец – мистер Джеймс Браун,

бывший камердинер лорда Байрона.

– Необычная реклама, – заметил Дюпен. – Как она к вам попала?

– Я получил ее вместе с билетом на «Ариэль». Мой агент взял на себя смелость заказать мне номер в гостинице и по моей просьбе заказал еще один.

Дюпен забрал буклет и спрятал его в карман.

– Теперь давайте посмотрим, так ли хороша их кухня, как обстановка.

Он снял серебряные крышки с блюд, на которых обнаружился ужин, состоявший из жареного цыпленка с морковью и картофелем. В животе у меня заурчало. Дюпен быстро разложил еду по тарелкам. Вооружившись столовыми приборами, мы не произнесли больше ни слова. Когда мы насытились и убрали посуду на кухонный поднос, Дюпен налил нам коньяку и обрезал кончики двух сигар.

– Надеюсь, вы найдете их более чем удовлетворительными.

Дюпен прикурил от серной спички и подал огонь мне. Раскурив сигару, я затянулся ароматным дымом.

– Отлично!

– «Нью Уорд» славится высоким качеством.

Его слова словно превращались в дым, а потом – вновь в слова. Несколько минут мы наслаждались сигарами молча, но безмолвие Дюпена порождало тревогу – для него духовные удовольствия всегда стояли выше телесных. Я переставил шкатулку красного дерева на мраморный столик.

– Благодарю вас за то, что согласились мне помочь, хотя я предоставил вам так мало информации о том, что привело меня в Лондон.

– Польщен, что вы не усомнились в моей готовности помочь, – ответил Дюпен. – И мне очень любопытно узнать больше о вашей исторической головоломке.

Я кивнул на шкатулку:

– Как вы уже догадались, это имеет прямое отношение к моей загадке.

– Конечно.

– Боюсь, к сути моей проблемы придется идти окольным путем, чтобы уж точно посвятить вас во все подробности.

На лице Дюпена появился намек на улыбку.

– Вы знаете меня. Лучше полагать, что важны все детали, чем обратное, иначе легко можно упустить нечто, лежащее на поверхности.

Перед тем, как начать рассказ, я сделал добрый глоток коньяка.

– Не помню, говорил ли я вам, что моя мать родилась здесь, в Лондоне. Еще будучи ребенком, она эмигрировала в Бостон со своей матерью. Та была актрисой и дебютировала на театральной сцене вскоре после приезда на новую родину. Моя дорогая мама тоже выросла замечательной актрисой и в свое время встретилась с отцом, который также хотел играть в театре. Таланта у него было немного, и он ее бросил – вероятно, из зависти, оставив одну без гроша с тремя маленькими детьми. Она делала все возможное, чтобы прокормить нас, но слабое здоровье ввергло ее в еще более отчаянную нужду, и она умерла в Ричмонде, штат Вирджиния, когда мне не было еще и трех лет.

Я сделал паузу, чтобы затянуться сигарой. Вместе с дымом в грудь хлынула волна привычной меланхолии. Дюпен также затянулся табачным дымом, не отводя от меня пристального взгляда.

– К счастью, у матери было много друзей, которые ей помогали, и нас, троих ее детей, приняли к себе три семьи. Я считаю, что мне повезло больше всех, так как мои приемные родители, Джон и Фрэнсис Аллан, не только взяли меня в свой дом в Ричмонде, но и обращались как с родным сыном, настаивая, чтобы я называл их мамой и папой. Я жил обеспеченно – можно сказать, в полной идиллии. Но в шесть лет эта идиллия была прервана нашим переездом в Лондон. Мы прожили здесь пять лет, однако предприятие отца оказалось убыточным, а здоровье мамы начало портиться. Даже возвращение в ее любимый Ричмонд не спасло ее, и она преждевременно покинула этот мир, оставив в моем сердце глубокую рану. Ее муж не страдал так сильно, и с неподобающей поспешностью женился снова, что привело к страшной ссоре между нами.

Дюпен принял изложение моего прошлого кивком, попыхивая сигарой. Мои отношения с приемным отцом были враждебными, когда я жил в Париже, но сверх этого Дюпен мало что знал о них.

– Когда здоровье папы внезапно пошатнулось, его новая жена не сообщила мне, что он при смерти, и возможность примирения была упущена. Я приехал в Ричмонд на похороны, но был принят как посторонний. Не стыжусь признаться, что я ожидал стать наследником большого состояния.

– Разумное ожидание, учитывая прочность уз, связывавших вас с приемной матерью, и долгие годы, прожитые с приемным отцом.

Я энергично кивнул, благодаря Дюпена за понимание моей точки зрения.

– Однако новоявленная миссис Аллан заняла позицию, противоположную той, что занимала покойная жена мистера Аллана, – продолжил Дюпен, – и полагала, что унаследовать состояние мистера Аллана должны только ее дети.

– Что в высшей степени бесчестно!

Я почувствовал, что краснею от гнева, и глотнул коньяку, чтобы успокоиться.

Дюпен поднял брови.

– Конечно. Но честь редко являет себя там, где речь идет об имуществе. Ребенок может вполне полагаться на родительское наследство, если имеет на него право по рождению, но даже тогда его вполне может украсть кукушка, ждущая у гнезда.

– Мама и папа растили меня, как будто я их единственный сын. Жестоко было отказываться от меня после смерти мамы – она не позволила бы исключить меня из завещания. Я хотел указать на это его вдове после похорон, но эта невоспитанная женщина полностью пренебрегла моим присутствием в Ричмонде.

Дюпен выпустил клуб дыма, придавший ему довольно зловещий вид, но голос его звучал, как всегда, ровно:

– Гнев вполне естественен, если ваше наследство украдено соперником с моральными принципами обыкновенного вора, однако важно планировать ответный удар с наибольшей осторожностью. La vengeance se mange très-bien froide[6]. Редко торжествует над неприятелем тот, кто разгорячен гневом – в конце концов побеждает тот, чья голова холодна.

– Не беспокойтесь. Я не собираюсь возвращаться в Ричмонд и мстить этой «миссис Аллан», поскольку слишком ценю свою свободу. Есть нечто более насущное. В этом-то мне и требуется ваша помощь.

Дюпен кивнул на шкатулку красного дерева:

– Нечто, объединяющее вдову вашего приемного отца, ваше наследство, Лондон и это?

– Именно. Представьте себе мое изумление, когда в конце февраля этого года я получил большую посылку от миссис Аллан, а при ней письмо, в котором сообщалось, что она посылает мне некоторые предметы, которые являются моими по праву рождения. Эти слова внушили мне надежду, что она наконец-то решила поступить со мной по чести, но надежда рухнула, когда я открыл посылку и обнаружил внутри это.

Я указал на обсуждаемый предмет. Плоская крышка шкатулки была увенчана квадратной латунной ручкой, на передней стенке имелась латунная пластина с замочной скважиной в форме сердца, из которой торчал ключ, украшенный красной кисточкой. Я наклонился и открыл шкатулку. Внутри она была отделана кожей малинового цвета, на дне лежала стопка писем, перевязанная зеленой ленточкой. Я выложил письма на мраморную столешницу.

– Здесь семь писем, написанных больше полувека назад двумя разными почерками и свидетельствующих о некоей скандальной череде событий. – Я невольно понизил голос, хотя услышать нас было некому. – Похоже, что я унаследовал улики, относящиеся к нескольким злодейским нападениям, совершенным в Лондоне в тысяча семьсот восемьдесят восьмом году.

Дюпен продолжал попыхивать сигарой. Выражение его лица осталось неизменным.

– Вы говорите, двумя разными почерками?

Я кивнул.

– Да. Принадлежащими Элизабет и Генри Арнольдам.

Дюпен оценивающе рассматривал стопку писем. Дым сигары вился вокруг него, словно таинственный туман.

– Что же вам известно об Элизабет и Генри Арнольдах? – спросил он, устремив на меня взгляд готового к прыжку кота.

– Немногое, – осторожно ответил я. – Только то, что удалось узнать из этой переписки. Они были мужем и женой и играли в лондонских театрах.

Глаза Дюпена слегка сузились.

– Крайне странно, что этот ларец и письма вам отправили с таким необъяснимым запозданием, если это действительно было завещано вам приемным отцом. Там не было записки от него?

– Нет. Только письмо от миссис Аллан.

– Оно еще у вас?

– Да, но я не догадался прихватить его с собой.

– Я хотел бы его увидеть.

Дюпен пробежался пальцами по краю шкатулки и склонился, чтобы заглянуть внутрь.

– Довольно большое вместилище для столь незначительного груза, – пробормотал он, прежде чем усесться обратно и сделать глоток коньяку.

Я пожалел, что выпил свой бокал так быстро, но не хотел выглядеть чревоугодником, попросив еще один.

– Позвольте мне говорить прямо, Дюпен, – сказал я. – Я считаю, что эти письма – подделка, изготовленная злокозненной миссис Аллан, чтобы я терзался предположениями, будто имею какое-то отношение к описываемому в них скандалу. – Из груди моей вырвался вздох. – Одно дело – лишить ребенка наследства, и совсем другое – обременить его таким странным достоянием. Да, моему приемному отцу была известна моя страсть к загадкам, но он никогда не пытался поощрять во мне интеллектуальные наклонности. Не верится, что это было отправлено мне по его воле.

– И вы думаете, что вдова Джона Аллана хочет причинить вам боль, послав вам шкатулку с поддельными письмами?

Дюпен стряхнул пепел с сигары и затянулся ею, пока она не вспыхнула багровым, точно глаз демона, завораживающий и злой. Я действительно был уверен в этом, но, сформулированная Дюпеном, эта мысль прозвучала крайне глупо.

– Прочтите письма, и вы увидите, что я имею в виду.

Дым сигар и ароматизированных свечей в канделябре начал угнетать меня. Накатила нестерпимая слабость.

– Благодарю вас за ужин, но я ужасно устал. Не продолжим ли мы завтра, например, в одиннадцать?

– Конечно, – ответил Дюпен, не сводя с меня глаз. – Оставьте письма у меня, я хотел бы прочесть их.

* * *

Оказавшись снова у себя, я постарался успокоиться, написав письмо Сисси, но не смог сказать ей ничего такого, что не взволновало бы ее. В окна начал стучать сильный дождь, и меня пробрал озноб. Чувствуя себя вконец расстроенным, я лег в постель, но сон ускользал от меня. В воздухе распространился холод, и с замиранием сердца я почувствовал чье-то присутствие в комнате. Нечто, явившееся ко мне, источало смертоносные мистические испарения, они становились все гуще и ярче, точно вспышка молнии, пойманная и застывшая в грозовых тучах. Потом в голубом тумане показался светящийся красный глаз – одинокий огненный глаз, гипнотизирующий и полностью подавляющий волю. Простыни опутали меня, словно щупальца какого-то сверхъестественного существа, и, пытаясь вдохнуть, я гадал, увижу ли когда-нибудь опять мою дорогую жену. Погружение в ничто оказалось бесконечным, но вдруг чары рассеялись сами собой, и глаза мои распахнулись…

Со смущением и облегчением я обнаружил, что уже утро.

Бери-стрит, 27, Лондон

8 мая 1788 г.

Генри!

Я ожидала, что накануне вечером мы встретимся в Вестминстерской школе красноречия, как договаривались, но надежды мои пропали втуне. Интересно, сумели ли вы обеспечить наше участие в летних гастролях, как обещали? Если наше финансовое положение не переменится к лучшему, то что же будет с нашей дочерью? Вы, безусловно, понимаете, что я не могу снова просить о помощи отца. Тот факт, что у него новая жена, отнюдь не помог в моих стараниях утихомирить его.

Тема дискуссии вчера вечером была такой: «Правдив ли известный афоризм, гласящий, что в семейных отношениях нет середины, но брак всегда есть высшее счастье или горчайшее горе». Помня о плачевном состоянии наших личных отношений, нахожу эту тему весьма кстати. Интересно было бы услышать вашу точку зрения на сей предмет. Мнения же собравшихся разделились. Многие утверждали, что нормальный брак и есть нечто среднее между счастьем и горем, что глупо искать в брачном союзе совершенного счастья, поскольку людям свойственно ошибаться: слишком часто ими руководит не рассудок, но чувства. И «горчайшего горя» в браке также терпеть нельзя, несмотря даже на то, что развод – это низость. Это последнее утверждение и породило больше всего споров. Некоторые из собравшихся объявили, что муж и жена не имеют права рвать узы брака, заключенного перед лицом Господа; неважно, сходятся ли они характерами и в радость ли им их союз.

Жаркий спор, последовавший за этим, напомнил мне апрельскую дискуссию в Каучмейкерз-холле. Обсуждали, как вы, возможно, помните, что более разрушительно для семейного счастья – ревность мужа или непостоянство жены. Тема была предложена женщиной, написавшей роман под названием «Прекрасная неверность», и собравшиеся сошлись на том, что непостоянство жены гораздо разрушительнее. Я тогда предложила расширить тему обсуждения, включив в нее также изменников-мужей и ревнивиц-жен. Но, как вы наверняка помните, миссис Мэри Смит, приятельница моей юности, выгодно вышедшая замуж за доктора Уильяма Смита, заявила, что именно ревность жен толкает на измены мужей, и потому вопрос не стоит обсуждения.

Миссис Смит присутствовала и на вчерашней дискуссии, и незначительность ее вклада в оную ясно показала, что ее интеллект с тех пор нисколько не развился. Она унизила меня перед своими безмозглыми спутницами и разиней-муженьком, во всеуслышанье отметив ваше отсутствие. Мало этого, затем она с фальшивым сочувствием сказала, что темы, подобные сегодняшней, способны обсуждать прилюдно только пары, чей брак прочен.

Мне до сих пор больно от этого унижения и от того, что вы нарушили свое обещание. Надеюсь видеть вас сегодня вечером в театре.

Ваша жена

Элизабет.

Бери-стрит, 27, Лондон

13 мая 1788 г.

Дорогая Элизабет!

Когда муж с женой вынуждены проводить столь много времени порознь, это и впрямь может сказываться на браке не самым лучшим образом. Я искренне сожалею о том, что не смог быть с вами в Школе красноречия, как уговорились, поскольку прекрасно знаю, как цените вы любую возможность показать свое превосходное образование. Но мое отсутствие дома в последние несколько дней было неизбежным: все это время я неотступно добивался для нас ангажемента на летний сезон, в чем, благодарение Господу, преуспел. Не могу пока что поделиться с вами всеми подробностями, но, вероятнее всего, ближайшие несколько месяцев, а может, и больше, мы с вами проведем в Маргитском королевском театре. Надеюсь, новость эта хоть немного смягчит ваше сердце. А мой дальнейший рассказ о том, какое бесчестье постигло миссис Смит вечером после той дискуссии в Школе красноречия, быть может, даже заставит вас улыбнуться.

Она направлялась на дружеское суаре к своей подруге, и, по ее словам, на Флит-стрит к ней привязался вульгарного вида человек в синем пальто и шляпе-треуголке – среднего роста, с узкой разбойничьей физиономией и неописуемо уродливыми ногами. Особенно странным ей показался голос – весьма высокий и дрожащий, – которым он отпускал возмутительные замечания на ее счет. Миссис Смит сделала вид, что не обращает на него внимания, и ускорила шаг. Но озорник проследовал за ней до самого дома на Джонсонс-корт, куда она направлялась. Там она отчаянно заколотила в дверь, а преследователь вскочил на крыльцо рядом с ней, полоснул ее ножом под левой грудью, а затем – по левому бедру. Проделав все это с отменным хладнокровием, негодяй злорадно наблюдал, как миссис Смит без чувств оседает наземь, и пустился прочь лишь после того, как дверь наконец-то открылась.

Друзья миссис Смит помогли ей пройти внутрь. Рана на ее бедре оказалась пустяковой, так что кровь удалось остановить при помощи бальзама. Корсет защитил грудь миссис Смит, но платье было безнадежно испорчено оружием негодяя – по ее словам, ланцетом или перочинным ножом. Испорченное платье особенно опечалило миссис Смит, так как, если верить ее словам, было очень дорогим «полонезом» из привозного хлопка, расписанного вручную. Она требовала немедленно догнать и арестовать мерзавца, изуродовавшего ее туалет и задницу (наверняка – именно в таком порядке), однако подруги упросили ее не поднимать шума ради ее же собственной репутации. Однако странно, что впоследствии они же обсуждали сие происшествие вполне открыто. Добрый доктор Смит встревожен состоянием хрупких нервов супруги и, будучи человеком осторожным, хочет собрать побольше информации, прежде чем обвинять в этом нападении кого-либо определенного. С большим интересом буду наблюдать за его расследованием.

Кроме того, вы интересовались моим мнением относительно брака – должен ли он непременно быть либо высшим счастьем либо горчайшим горем. Похоже, что я не принадлежу к «людям толпы», так как не нахожу в крайностях ничего дурного – напротив, я полагаю, что именно крайности придают жизни остроту. Нам, творениям театра, разнообразие сильных чувств и острых ощущений только на пользу – как бы мы могли играть без них наши роли? Думаю, вы, моя дорогая, прекрасно понимаете это.

Ваш Генри.

Бери-стрит, 27, Лондон

26 мая 1788 г.

Дорогой Генри!

Слышали ли вы? Вчера подверглась нападению не одна женщина, а две! И обе – примерно в одно и то же время, что совершенно сбивает с толку. Вероятнее всего, здесь замешаны уже два злодея, и один из этих негодников подражает другому. Интересно, из каких побуждений – от восхищения проделками первого или в силу собственной эксцентричности?

Из этих двух жертв мне лучше всего знакома миссис Чиппендейл, горничная виконтессы Молден. К тому же, она доводится сестрой певицы миссис Дэйвнетт, она-то и познакомила нас однажды в театре. Должна заметить, эта миссис Чиппендейл отличается весьма спесивым нравом: она уверена, что положение ее хозяйки выгодно оттеняет и ее собственную репутацию. Да, положение миссис Чиппендейл требует знания тончайших нюансов этикета, однако ей отнюдь не помешали бы еще несколько уроков хороших манер.

У миссис Дэйвнетт с миссис Чиппендейл в обычае навещать по воскресеньям свою престарелую мать, но по окончании визита они прекращают демонстрировать сестринскую привязанность и идут каждая своей дорогой. Так было и на этот раз. Вскоре после того, как они расстались, миссис Чиппендейл столкнулась с каким-то негодником, объявившим, что ее платье настолько вызывающе, что явно принадлежит леди с дурной репутацией. А одета она была в кричаще яркий туалет – розовый шелк с орнаментом из пурпурных розанчиков между пурпурными полосами, пурпурные розы, вышитые вокруг декольте, и целые водопады рюшей на манжетах. Прекрасный весенний ансамбль для юной девицы, вышедшей на полуденную прогулку с поклонником, но не для женщины таких лет, в одиночестве и на закате дня. Разбойник напал на нее на Сент-Джеймс-плейс и вначале сделал ей несколько сальных предложений (за достоверность чего я, впрочем, не поручусь). Затем он вынул нож и одним махом располосовал розовый шелк платья, обнажив хлопчатобумажную нижнюю юбку. Еще один взмах ножом – и дорогой шелк разрезан вновь, на сей раз поперек ягодиц миссис Чиппендейл, отчего и платье и ягодицы сильно пострадали. Возможно, миссис Чиппендейл проявит хоть немного щедрости и отдаст это платье сестре для сцены, раз уж в высшем обществе в нем теперь даже горничной не показаться?

О втором нападении мне известно куда меньше. По слухам, приблизительно в то же время, как миссис Чиппендейл встретила своего недруга, на Джермин-стрит привязались к некоей весьма симпатичной служанке. По ее словам, нападавший был высок, крепок и одет в офицерскую форму. Больше в ее рассказе не было ничего примечательного, кроме одного: разбойник будто бы восклицал: «Подчинись капитану Бельвилю!» и «Я вправе требовать любви!» Как нам с вами, а также любому, знакомому с пьесой миссис Брук «Розина», известно, на самом деле в тексте сказано: «Позволь мне удалиться, брат, и издали узнать, как я могу исправить те ошибки, к которым юный пыл с дурным примером вкупе привели. Вернусь я не иначе, как достойным признанья твоего! Достойным твоей, как брата, требовать любви!»

Согласитесь, цитата весьма к месту. Как и наш скорый переезд в Маргит. Скорее бы эти грубые выходки остались далеко позади!

Ваша жена

Элизабет.

Лондон, 2 июля 1840 г., четверг

Несмотря на ночные муки, мое первое утро в Лондоне началось вполне удовлетворительно. Обильный завтрак был подан в номер в девять часов, как я и просил, вместе с номером «Морнинг кроникл». Я просмотрел газету, попивая отличный английский чай и поедая сосиску, тост и яйцо, что благотворно повлияло на мое состояние.

На странице криминальной хроники нашлось несколько заметок, которые могли бы вдохновить меня на рассказ-другой. Меня заинтриговала история Эдварда Оксфорда, которого должны были судить за государственную измену в Олд-Бейли шестого июля. Он, восемнадцатилетний трактирный слуга, разрядил два пистолета в королеву Викторию, когда та ехала с принцем Альбертом в открытой коляске десятого июня – таким образом юноша протестовал против того, что страной правит женщина. А необыкновенная история преступника, отправленного в Новый Южный Уэльс за кражу трех льняных носовых платков, просто-таки поразила мое воображение. Недавно он вернулся в Англию богатым человеком и купил особняк недалеко от мест, где родился, к неудовольствию некоторых знатных особ. Никаких объяснений относительно неожиданной милости судьбы и его возвращения в родные места дано не было. Совершил ли он более прибыльное преступление? Или с ним подружилась удача, позволившая ему найти золото, или опалы, или другие ценные ископаемые? А может, он заключил сделку с дьяволом или какой-нибудь еще нечистью, населяющей пустыни этой далекой колонии? Я решил приберечь эту историю для дальнейшего изучения.

Пролистав остальные страницы газеты, я не нашел более ничего интересного, пока не добрался до раздела объявлений на последней странице.

Первого июля из Филадельфии в Ливерпуль прибыл пакетбот «Ариэль», имея на борту мистера Эдгара А. По, знаменитого американского автора и критика. Мистер По немедленно отправился поездом в Лондон, где остановился в «Аристократический гостинице Брауна». Во время своего пребывания он публично прочтет свои последние рассказы и лекцию об искусстве литературной критики. На этих страницах мы сообщим о месте и времени этого долгожданного литературного вечера.

Прочтя это, я исполнился признательности. Да, главным поводом моего путешествия была тайна шкатулки с письмами, но я стремился в Лондон, дом моего детства, еще по двум причинам. Я написал письмо автору, чьим произведением восхищался, когда рецензировал его для «Сазерн литерери мессенджер» и – совсем недавно – для «Бэртонс джентльменс мэгэзин», человеку, чей последний труд, «Николас Никльби», был самым лучшим, достойным наивысшей похвалы.

В его романах я почувствовал родственную душу и выразил надежду, что в распорядке мистера Чарльза Диккенса найдется время для встречи со мной. К письму я приложил копию моего сборника «Гротески и арабески» и откровенно объяснил, что хотел найти издателя в Англии и счел бы себя навечно в долгу за помощь. Вдобавок, если бы представилась возможность устроить для лондонской публики публичные чтения моих рассказов или прочесть лекцию об искусстве композиции или о литературной критике, я с радостью сделал бы это. По объявлению в газете, которое, определенно, поместил мистер Диккенс, было ясно, что этот благородный человек помог мне весьма осторожно и деликатно. Теперь следовало ожидать от мистера Диккенса сообщения с подробностями о предстоящей лекции.

Допив чай, я встал из-за стола в воодушевлении. Теперь можно было написать ежедневное письмо Сисси, совершить прогулку в Грин-парк и вернуться задолго до одиннадцати, чтобы приготовиться ко встрече с Дюпеном. Возможно, к этому времени меня уже будет поджидать письмо от мистера Диккенса.

* * *

Прогулка в Грин-парке оживила меня, но по возвращении в гостиницу надежды на письмо от мистера Диккенса рухнули. Прихватив из номера письмо миссис Аллан, я направился к Дюпену. Когда мой друг открыл дверь, меня встретил упоительный аромат кофе.

– Я надеюсь, вы как следует отдохнули, По. Кофе здесь очень хорош – весьма бодрит. Налить вам чашечку?

– Да, пожалуйста. И вот письмо от миссис Аллан, как вы просили.

– Прекрасно.

Дюпен положил его поверх остальных писем, аккуратно сложенных на восьмиугольном столике рядом с ларцом. Мы уселись в кресла и несколько минут потягивали кофе. Дюпен молчал. Многие нашли бы его длительное задумчивое молчание нервирующим, но я успел привыкнуть к его эксцентричным манерам.

– Первый вопрос, на который вы хотели бы получить ответ: не являются ли письма подделкой, – наконец сказал он, неотрывно, словно зачарованный, глядя в чашку с кофе.

– Да, мне кажется, с этого и надо начать.

– Точнее, вы хотели бы знать, в самом ли деле упомянутые преступления совершены и подлинны ли подписи.

– Действительно. Все в этих письмах для меня загадка. В Филадельфии я предпринял некоторые изыскания, но не нашел ничего относящегося к делу. Вероятно, доискаться до правды можно только в Лондоне, где эти преступления предположительно и были совершены.

Дюпен кивнул.

– Как вы знаете, когда мы жили в Париже, я посвятил много времени изучению науки графологии по исследованию Камилло Бальдо, в коем он неопровержимо доказывает, что ни один человек не пишет тем же почерком, что и другой, и что по почерку можно с определенностью судить о характере и даже настроении.

– Ваши научные занятия очень интересны. Признаться, я и сам немного разбираюсь в этом.

– Очень хорошо. Я хотел бы провести эксперимент, если вы не против.

– Конечно, я совершенно не против, – ответил я.

Дюпен ушел в другую комнату, вскоре вернулся с переносным бюро и поставил его на стол передо мной. Это было весьма изящное изделие из черного дерева, инкрустированного пластинками из черепахового панциря и латуни. Он поднял верхнюю крышку. Под ней оказалось отделение из красного дерева, содержавшее почтовую бумагу, две чернильницы, песочницу, перья и другие письменные принадлежности. Передняя панель откидывалась, превращаясь в обитую кожей поверхность для письма. Дюпен положил на нее лист превосходной бумаги – плотной, но мягкой, с золотым обрезом.

– Сделайте одолжение: распишитесь, пожалуйста, здесь, как обычно расписываетесь, и поставьте сегодняшнее число.

Когда я закончил, он сказал:

– А теперь напишите, пожалуйста, имена Элизабет Арнольд и Генри Арнольд и год – тысяча семьсот восемьдесят восьмой.

Когда я выполнил и эту задачу, Дюпен положил рядом с надписями, только что мною сделанными, два письма из шкатулки и записку миссис Аллан и тщательно изучил все четыре листа.

– Интересный, очень интересный случай. Посмотрите на «Э» и «А» в вашей подписи. А теперь сравните их с «Э» и «А» в подписи Элизабет Арнольд.

Дюпен поднял обе страницы, приблизив одну к другой.

– Видите, как велико сходство между вашими буквами и теми, что написаны Элизабет Арнольд?

Я почувствовал, что краснею.

– Сэр, уж не хотите ли вы сказать, что это я – настоящий автор писем Элизабет Арнольд?

Моя растерянность откровенно позабавила Дюпена.

– Не спешите с выводами. Я всего лишь указываю на некоторое сходство стиля, – ответил он, указывая на написанные мной имена. – Здесь мы видим, что ваша рука сильно отличается от настоящих подписей. Кроме того, даже для неопытного глаза очевидно, что бумага этих писем гораздо старше, чем та, на которой написано ваше письмо ко мне.

– Но возраст бумаги не гарантирует подлинности писем, – возразил я.

– Не гарантирует, но давайте изучим письма более внимательно, – предложил Дюпен, демонстрируя мое письмо к нему. – Наука графология позволит нам узнать многое о характере автора по его или ее почерку. Бумага, на которой вы писали, отменного качества, печать красного цвета. Это свидетельствует о вкусе автора. Почерк очень разборчивый, пунктуация безупречна. Строчки исключительно ровные, интервал между ними везде одинаков. Никаких излишних украшательств – чувствуется обдуманная точность письма, сплав твердости и грации, присущих людям ученым.

Я хотел было протестовать против этой незаслуженной лести, но Дюпен лишь отмахнулся, призывая к молчанию.

– Теперь посмотрим на письмо Элизабет Арнольд. Бумага хорошая, печать маленькая, из зеленого воска, без оттиска. Здесь почерк совсем другой. Буквы крупные, отчетливые, выведены элегантно, но не вычурно. Ни единой помарки, и автор скрупулезно соблюдает отступы. Диакритика над «и кратким» представляет собой энергичный штрих, утончающийся к концу и изогнутый, словно хвост кометы. Но, хотя письмо написано неплохо поставленной рукой, строки неровны. Можно предположить, что писали в отчаянной спешке. Тон письма властный, но в то же время достаточно женственный. Явно чувствуется немалая сила и дух.

– А письмо Генри Арнольда?

– Совершенно другой характер. Письмо имеет оттенок нахальства и свидетельствует об уме без определенной цели, беспокойном и деятельном. Буквы жирные, большие, размашистые и часто искаженные в неуместной погоне за эффектом, но неразборчивыми их не назовешь. Много помарок; буквы, выходящие за края строки вверх или вниз, слишком длинны. Практически ни одна буква не написана одинаково дважды, наклон все время меняется. Слова то идут ровно, то клонятся вправо, то сползают в обратную сторону. Сила нажима тоже постоянно меняется – иногда линия легка и тонка, иногда излишне жирна. Не требуется большой фантазии, чтобы представить себе автора – человека неограниченных амбиций, часто подверженного сомнениям и депрессии, с более чем смутным идеалом прекрасного.

Памятуя о содержании писем, я не слишком удивился такому истолкованию.

– А теперь нам нужно рассмотреть записку миссис Аллан.

Дюпен взял сложенный листок и развернул его. Изучив его, он нахмурился.

– Вы говорите, эта записка была приложена к шкатулке с письмами?

– Да, именно так.

– Вы точно знаете, что ее написала миссис Аллан, или просто так полагаете?

– Естественно, я должен так полагать!

Дюпен нахмурился еще сильнее, поэтому я пояснил:

– Я ни разу не получал писем от папиной жены, так как она никогда не снисходила до того, чтобы ответить мне. По поводу наследства я общался с ее адвокатом.

Дюпен кивнул, на лице его отразилось удовлетворение.

– Но почему вы спрашиваете об этом? Вы подозреваете, что эта записка не от миссис Аллан?

– А вы?

Дюпен затянулся сигарой и посмотрел на меня так пристально, что я почувствовал себя словно в суде.

– Нет, с какой стати? Неужели почерк показывает, что его написал кто-то другой? И что он говорит о характере миссис Аллан? – быстро спросил я, пока Дюпен не прервал меня своим вопросом.

Он снова пробежал письмо глазами.

– Автор вложил много старания в это письмо. Буквы правильны, не забыто ни единое двоеточие над «Ё», пунктуация предельно точна, и во всем видно единообразие. Это означает методический твердый характер и постоянство в стремлениях. Во всем чувствуется властность, а штрихи, выступающие вверх и вниз, заострены, что говорит о мстительности. Украшений немного – по-видимому, они заранее обдуманы и исполнены четко, как будто автор сознательно создавал для окружающего мира тщательно слепленную напоказ маску. Бумага очень хорошая, печать – золотая, что усиливает впечатление нарочитости. Почерк в целом выглядит приятно, но он не женский, в нем слишком много силы при отсутствии присущей женщинам утонченности.

– Должен сказать, что это очень точное описание миссис Аллан. Я поражен, насколько полно вы постигли ее характер с помощью такого короткого текста.

Дюпен слегка прищурился, но ничего не сказал, снова изучая каждое письмо, прежде чем положить его обратно на стол.

– Мы также должны подумать о сходстве элементов почерков – вашего и Элизабет Арнольд. Что нам может здесь открыться?

Дюпен вглядывался в мое лицо, как будто это был образец почерка на листе бумаги.

Мне ужасно захотелось избавиться от дальнейших вопросов.

– Простите, но мне внезапно стало дурно. Пожалуй, нужно лечь в постель или выйти на воздух.

Дюпен аккуратно выровнял лежавшую перед ним стопку писем.

– Я бы посоветовал свежий воздух, – сказал он. – Возможно, вам стоило бы навестить места, где вы часто бывали в юности, связанные с более счастливыми временами. Слишком часто люди оказываются в плену своих собственных черных мыслей, а слишком много размышлений в одиночестве ведет к безумию.

Волосы зашевелились у меня на голове от этих нелицеприятных слов, но он продолжал, прежде чем я успел что-либо сказать:

– Ваше общество в Париже спасло меня от самого себя, По. Тогда я не хотел признаваться в этом даже самому себе, но сейчас – знаю. Уверен, вы позволите мне отплатить вам тем же. Тогда вы были откровенны со мной, и я надеюсь, впредь всегда окажете мне честь вашим чистосердечием.

Не придумав подходящего ответа, я просто кивнул.

– Сегодня мне есть над чем поразмыслить, – Дюпен чуть улыбнулся. – Не могли бы мы снова встретиться вечером, на свежую голову? Допустим, в восемь, в кофейне «Смирна» на Сент-Джеймс-стрит?

– Прекрасно. Спасибо вам, Дюпен.

Он пожал плечами, отмахнувшись от моей благодарности.

– Могу я пока оставить письма у себя? Мне хотелось бы изучить детали преступлений.

– Конечно.

Я покинул номер Дюпена, уже зная, куда сегодня лежит мой путь. Я собирался прогуляться в Блумсбери, где папа снимал жилье больше двадцати лет назад. Мне давно хотелось снова навестить те места.

* * *

Этим утром за стойкой стоял человек средних лет, безукоризненно одетый, но мрачный с виду. В мечтательности своей я полагал, что ноги сами принесут меня к дому моего детства, однако спросил у него дорогу и поинтересовался магазинами, где я мог бы приобрести какие-нибудь очаровательные безделушки для жены и тещи. Портье оказался левшой и, орудуя пером, неуклюже изгибал локоть, чтобы не размазать чернила по бумаге, но весьма изящно вычертил для меня план и отметил на нем нескольких торговцев дамскими украшениями.

Я вышел из «Аристократической гостиницы Брауна» с планом в руках, опираясь на зонтик, как на трость, и пошел по Довер-стрит на Пикадилли и далее – через Берлингтонский пассаж, где обнаружился целый ряд прекрасных лавок. Особенно пленили меня витрины, изобретательно демонстрирующие достоинства продаваемого товара. У шляпника, например, в витрине стояли весы со шляпой на них, показывавшие, сколь она легка, и стеклянный шар с водой, внутри которого находилась еще одна шляпа, чтобы покупатели могли оценить ее чудесную водостойкость. Но на Оксфорд-стрит я увидел витрину, от которой у меня захватило дух. Разновозрастная компания – три джентльмена, четыре леди и трое детей, – одетые в элегантное траурное платье, торжественно стояли перед богато убранным гробом, украшенным венком из фарфоровых лилий. Иллюзия этой tableau vivant[7] рассеялась лишь с появлением меж восковых фигур оформителя, принявшегося поправлять их похоронное облачение – черные лайковые перчатки, скромные шляпы, ожерелья из черного агата. Я поспешил уйти, чтобы избавиться от охватившего меня уныния. Присмотреть подарки можно было и по пути обратно в гостиницу.

Мое настроение улучшилось, когда я подошел к Хай-Холборн. Здесь было весьма оживленно: угольщики катили тачки с углем, девушки несли на головах корзины с овощами и зеленью на продажу, мужчины спешили к месту работы, женщины покупали нужное по хозяйству в лавках. Молочница с коромыслом на плечах кричала: «Молоко!» каждому, кто попадался ей на пути, без всякой системы и тем более – успеха в продаже своего товара. Отчетливый стук копыт по булыжнику смешивался с грохотом колес, и крики извозчиков усиливали суматоху и без того оживленной улицы. По мостовой расхаживали два человека с лопатами, собиравшие навоз, оставляемый в огромных количествах упряжными лошадьми. На тротуарах и перед магазинами была разбросана солома, впитывающая последствия ночного дождя, грязь и прочие менее приятные субстанции, но она не смягчала едкую, точно от тухлого мяса, вонь, а лишь усиливала ее до последней степени. Вскоре я пожалел, что не смочил свой носовой платок кельнской водой.

Свернув на Саутгэмптон-роу, я быстро нашел номер сорок семь. Это был наш первый дом в Лондоне, довольно уютное место, где я провел несколько приятных месяцев с мамой и ее сестрой Нэнси, пока меня не отправили в закрытую школу в Челси. Дом выглядел довольно опрятно, но ничем не выделялся среди прочих – обычный кирпичный фасад, как и у соседних домов. Мне помнилась гораздо более впечатляющая архитектура, но юность обычно преувеличивает масштаб явлений. Захотелось постучаться и спросить, нельзя ли осмотреть дом, но я решил не поддаваться глупой прихоти. Вместо этого я вернулся к дому под номером 39 – довольно большому особняку, который папа снимал в течение нашего последнего года в Лондоне. Хотя это было более комфортабельное жилье, мало радости выпало мне во время моего короткого пребывания в его стенах из-за несчастья с моей дорогой мамой… Тут, точно в знак сочувствия к моим воспоминаниям, начал накрапывать дождь, и я раскрыл зонтик. Как ни соблазнительна была мысль о возвращении в тихий уютный номер «Аристократической гостиницы Брауна», вначале я решил навестить Рассел-сквер – парк, где часто бывал с тетей Нэнси. Она присматривала за мной, когда я возвращался домой из школы на каникулы или выходные, и, как и я, в хорошую погоду всегда стремилась покинуть пределы нашего дома в Блумсбери.

Выйдя на Рассел-сквер, я вошел в парк через вход, возле которого стояла любопытная статуя, очаровывавшая меня в детстве. Фрэнсис Рассел, пятый герцог Бедфордский, положил одну руку на плуг, а в другой сжимал початки кукурузы. Внизу, на пьедестале, была изображена овца в компании четырех херувимов, символизирующих времена года и совершенно раздетых, за исключением тепло укутанной Зимы. Статуя запомнилась мне поэтической, проникнутой самим духом земледелия, но теперь я нашел ее аляповатой и даже немного отталкивающей. Продолжая свои исследования, я прошел вдоль подковообразной дорожки под липами и, к немалому своему удовольствию, обнаружил, что Рассел-сквер все тот же, что запомнился мне, – тщательно спланирован и густо усажен прелестными цветами и кустарником. Нет, не совсем как английские сады, которыми так восхищалась моя мама, но выглядел он благородно и приятно для глаз. Правда, из-за непогоды в парке не было тех красивых, хорошо одетых леди, которые прогуливались по дорожкам, когда я был маленьким, отчего это место оказалось не столь живописным.

Я решил отдохнуть на скамейке в крытой беседке, увитой плющом, но обнаружил внутри оборванку с ребенком, закутанным в платок. При виде этого зрелища меня охватил необъяснимый ужас. Стряхнув нервозность, я поставил зонтик и хотел достать кошелек, чтобы дать бедной женщине несколько монет для ее ребенка. Внезапно голова моя взорвалась болью, земля накренилась, и я провалился в полное безмолвие.

* * *

Сколько прошло времени, прежде чем я пришел в себя? Я не мог определить это даже приблизительно. Когда мир вновь возник передо мной из мрака, я увидел смотрящие на меня голубые глаза и почувствовал щекой сырую землю. Голова болезненно пульсировала. Кто-то потянул меня за сюртук и запустил руку в карман моих брюк. Что за издевательство? Я брыкнул ногой и услышал вскрик. Когда я с трудом принял вертикальное положение, рядом со мной на земле сидел маленький мальчишка. Его мать, явно в испуге, энергично удалялась прочь по дорожке. Услышав позади чей-то топот, я оглянулся и увидел ее сообщницу, удирающую в противоположном направлении. Еще одна женщина! Маленькая и быстроногая вероломная воришка скрылась. Схватившись за грудь, я обнаружил, что медальон все еще при мне. Не было лишь кошелька, содержимое которого я хотел отдать женщине с ребенком, но получил в награду за свои благие намерения головную боль и чувство глубокой обиды.

– Ступай к матери, – сказал я маленькому созданию. – Иди прочь, да поживее, не то поколочу!

С этими словами я пригрозил мальчишке зонтиком, и он удрал так быстро, как только позволяли его худые башмаки.

Я поднялся на ноги. Неприятные ощущения от мокрой одежды и дополнительные неудобства от пульсирующей боли в голове окончательно привели меня в чувство. Пока я, как мог, чистился носовым платком, я обнаружил крайне странную вещь – в петлицу моего сюртука была воткнута бутоньерка из фиалок, сделанных из пурпурного и зеленого бархата так искусно, что на первый взгляд они казались живыми. Я совершенно точно помнил, что ничего подобного у меня раньше не было, и единственное объяснение загадочного появления бутоньерки состояло в том, что нападавшие прицепили ее к моему сюртуку.

Эта мысль вызвала во мне такое отвращение, что я выбросил бутоньерку, словно в ней затаилась ползучая зараза. Меня охватили дурные предчувствия, и, как я ни пытался забыть об одичавших нищенках, они преследовали меня всю дорогу к гостинице. В них было нечто очень знакомое. Я вспоминал нападение опять и опять, торопливо шагая по лондонским улицам, – мой ум был как ящик со многими запертыми отделениями, а секреты внутри них обнаруживаются, если подобрать правильный ключ. Я был полон решимости отыскать этот ключ. Фиалковая бутоньерка бередила память, пока я не вспомнил, при каких обстоятельствах впервые столкнулся с этими невинными с виду бархатными цветами.

* * *

– Ты получишь отличное образование, мой мальчик, это я тебе обещаю. И мы будем тобой гордиться, правда, Эдди?

– Я постараюсь, папа.

Это был день собеседования для поступления в закрытую школу Дюбур в Челси. Школой заведовали две сестры – две мисс Дюбур, – их брат был счетоводом в компании моего отца. Собеседование с двумя леди прошло прекрасно. Обе они объявили меня «восхитительным ребенком», поэтому папа решил повести маму, тетю Нэнси и меня на праздничный ленч куда-нибудь неподалеку. Едва отойдя от школы, мы наткнулись на странную личность – изможденного оборванного человека, у которого на голове было несколько шляп и, похоже, вся его одежда была тоже на нем, а поверх всего – рваный военный мундир. Одной руки у него не было, а длинная борода совсем пожелтела – от адского серного дыма, как мне тогда показалось. Перед ним стоял замечательный деревянный кораблик, а рядом лежала старая шляпа. Проходя мимо, тетя Нэнси поспешно бросила в нее несколько мелких монеток.

– Вы купили мне кораблик? – в восхищении закричал я.

Тетя густо покраснела.

– Ч-шшш, – прошептала она, схватила меня за руку и ловко повела прочь.

В конце концов я вывернулся из ее хватки и встал перед ней.

– Почему вы заплатили за кораблик, но так и оставили его там стоять?

– Я не платила ему за кораблик, Эдди. Я дала ему немного денег на еду.

– Зачем давать ему деньги? Он же взрослый!

– Это называется филантропия, – сказала мама. – Мы должны быть милосердны к страждущим. А этот человек сражался за свою родину и потерял руку в бою.

Говоря все это, она тревожно косилась на папу и была в полнейшем смятении.

– И он вполне это заслужил, – отозвался папа. – Он ведь воевал против нас.

Я был слегка озадачен.

– Но откуда ты знаешь? Ведь мы с ним не говорили.

Тетя Нэнси раздраженно вздохнула:

– Как много вопросов! С ума сойти можно.

– Ну расскажите же!

Я взял ее за руку, и маму тоже, и улыбнулся обеим.

– Нам не нужно было с ним говорить, чтобы узнать его историю, – объяснил папа. – Его деревянный кораблик говорит о том, что он был моряком, а рваный мундир с пустым рукавом означает, что он участвовал в битвах. Однорукий моряк в военном флоте ни к чему, поэтому ему приходится искать другие средства к существованию либо просить милостыню.

Война – жестокая вещь, Эдди, особенно война против братского народа. Надеюсь, ты никогда ее не увидишь.

Я кивнул, хотя сам надеялся как раз на обратное. Война представлялась мне замечательным приключением, особенно битвы на море со свистящими вокруг ядрами, пылающими парусами пиратских кораблей и сокровищами, тонущими в море. И тут передо мной открылась поразительная картина. Возле какого-то мрачного здания мы увидели толпу людей в мундирах – морских и армейских. Мундиры их были потрепаны, и сами их хозяева пребывали в состоянии не менее плачевном – у большинства не было руки или ноги. Пока я глядел на военных, в голове моей возникла пугающая мысль.

– Папа! Снова будет война? Они опять пойдут с нами воевать?!

У меня не было никаких воспоминаний о войне 1812 года, но я слышал, как мой приемный отец горячо обсуждал ее влияние на бизнес.

Папа от души рассмеялся.

– Если эти снова придут к нам с войной, сражение выйдет недолгим!

Я кивнул, сделав вид, что все понял, но заметил, как мама недовольно нахмурилась.

– Перестань же, Джон, – сказала она, схватив меня за руку. – Это Королевский военный госпиталь, а эти несчастные были тяжело ранены в войну. Они многим пожертвовали для своей страны, и пришли сюда получить пенсию за свою службу.

Этого я не понял.

– Но ведь за жертвы не платят. Жертвы приносят добровольно.

Мама нахмурилась еще больше, а папа взревел от смеха, что повергло меня в замешательство, так как я надеялся поразить их обоих своей не по годам обширной эрудицией.

– Мальчик вырастет отличным бизнесменом, это точно! Образование, несомненно, пойдет ему на пользу!

Он хлопнул себя по бедрам и снова рассмеялся.

Мне было приятно, что отец мной гордится, и я таращился на оборванцев, совершенно не представляя себе, сколь плачевно их положение в жизни. Позже, поселившись в школе Дюбур, я привык к виду попрошаек – мужчин и женщин – на улицах Челси и даже начал узнавать некоторых, сидевших изо дня в день на одном и том же месте со своими историями, написанными на выставленных перед ними картонках или нацарапанными мелом прямо на мостовой. Особенно отметил я одну женщину, сидевшую каждый день недалеко от школы, с корзинкой бутоньерок из искусственных цветов и протянутой для милостыни рукой. Иногда при ней был младенец, завернутый в платок, а порой на ее коленях сидел ребенок постарше. Запомнилась она мне оттого, что я не мог вообразить, как женщина могла служить в солдатах, а потом превратиться в нищенку, и совершенно не понимал, что же символизируют эти цветы, кроме, может быть, памяти павших на поле боя. Со стыдом вспоминал я теперь, как презирал этих несчастных, вслед за своим предприимчивым папой полагая их негодяями и бездельниками.

В конце концов судьба наказала меня за спесь. Был канун Рождества, я был возбужден и очень рад вернуться домой. Чтобы дать маме передышку, тете Нэнси велели отвести меня в игрушечную лавку «Ноев ковчег» в Хай-Холборн. Мы замечательно провели время и возвращались домой, на Саутгэмптон-роу, уже в потемках. Подходя к дому, я заметил фигуру, скрючившуюся у входа, и рядом с ней корзинку с искусственными цветами – это была та самая нищенка, которая часто сидела недалеко от школы. В руках она держала изящную бутоньерку из искусственных фиалок.

– Эй, милый. Поди сюда, возьми одну для мамы. Скоро Рождество!

Я посмотрел на тетю, но она была занята разговором с каким-то человеком – тот, видимо, спрашивал дорогу. Женщина тепло улыбнулась мне. Она была гораздо старше мамы, по возрасту ближе к папиной матери.

– Приколет она ее на платье или в волосы и будет выглядеть чудесно!

Я решил, что бутоньерка будет хорошим подарком для мамы – она была красивая и выглядела бы на ней очень хорошо.

– Сколько я должен заплатить? – спросил я.

– Как тебя зовут, сынок? – спросила она в ответ.

– Эдди.

Она кивнула.

– Мне говорили, что твоя мама – великая актриса, Эдди.

Комплимент возымел на меня желаемое действие.

– Да. Но она умерла, когда я был совсем маленький.

Она улыбнулась.

– Но ты-то жив, и твоя новая семья, должно быть, очень богата.

Я согласно кивнул и добавил:

– Но мне не дают много карманных денег, и я надеюсь, что бутоньерка не очень дорогая.

Нищенка рассмеялась.

– Конечно нет! Для тебя – совсем недорого.

Она подала мне букетик пурпурных бархатных фиалок, и тут к нам подошла тетя Нэнси.

– Это для мамы, – гордо сказал я. – Подарок на Рождество.

Тетя нахмурилась, но мое восхищение помешало ей заставить меня отдать бутоньерку обратно.

– Сколько? – спросила она нищенку.

– Пенни, – перебила нищенка прежде, чем я вмешался. – Нигде в Лондоне вы не найдете бутоньерок лучше.

Тетя Нэнси вздохнула и выудила монетку из кошелька, а после затащила меня в дом.

Позже на той же неделе тете Нэнси велели отвести меня в Рассел-сквер, и там я заставил ее играть со мной в мяч, пока она совсем не измучилась. Она отошла купить нам жареных каштанов у разносчика, стоявшего с лотком в полусотне ярдов от нас. Я же продолжал игру, подбрасывая мяч как можно выше и тут же пускаясь бегом, чтобы поймать его. Вдруг я заметил, что к тете подошел какой-то малыш и подергал ее за платье. Я нашел это бесцеремонным и был еще сильнее возмущен, увидев, как тетя дала ему пакетик каштанов. Но я не успел выразить свое детское возмущение вслух – земля вдруг исчезла у меня из-под ног, и я обнаружил, что меня быстро тащит через парк какой-то бродяга, лица которого я не мог видеть. Рот мне заткнули грязным носовым платком, не дававшим кричать от злости и страха. Я ничего не видел, кроме мелькавшей земли под ногами моего похитителя, обутыми в разбитые грязные башмаки из коричневой кожи – мужские башмаки на женщине с ногами, как у пахотной лошади. От ее заплатанного платья тоже воняло, словно от лошади – пот, месяцами пропитывавший его, пах, точно испарения от навозной кучи в жаркий день. Таща меня прочь, женщина хрипела от натуги. Первоначальное потрясение начало проходить, и я забился в ее необычно сильных руках.

– Тихо, щенок, – скомандовала она, но я брыкался и извивался, словно пойманная рыба, пока наконец мы оба не шлепнулись на землю.

Я вскочил на ноги, выплюнул изо рта гадкий платок и бросился назад – прямиком в объятия тети Нэнси.

– Держи ее! – завопила она, видя, что нищенка и ребенок бегут к выходу. – Держи!

Но нищенка и ребенок избежали поимки. Я прильнул к Нэнси, обессиленный пережитым. Она была очень бледна, и я чувствовал, как она дрожит.

– Ты не должен говорить родителям об этом, – сказала тетя. – Мама ужасно расстроится.

Однако дома мои страхи рассеялись, и, не удержавшись, я похвастался своей смелостью в противоборстве с похитительницей. Впрочем, мой рассказ возымел совсем не тот эффект, на какой я рассчитывал: мама упала в обморок, а тетя Нэнси тут же разрыдалась.

– Это была та самая нищенка, что сидела у наших дверей всю неделю, – всхлипнула она.

– И около школы еще до Рождества, – добавил я.

Все трое молча уставились на меня.

– Около школы? Ты совершенно уверен? – строго спросил папа.

Я кивнул.

– Она там продавала цветы почти каждый день.

Мама опять начала плакать, и я очень быстро пожалел, что не послушался тетю.

– Ступай в свою комнату, Эдди, – распорядился папа.

– Но, папа, я же не виноват!

– Сейчас же, – неумолимо прибавил он.

День или два прошли в приглушенных разговорах и слезах. Порешили на том, что сразу после вакаций я отправлюсь в другую школу, за городом.

– Там ты будешь в безопасности от этой черни, – прошептала мама, целуя меня в лоб. – Я не перенесу, если с тобой случится что-нибудь плохое, милый мой.

– Я тоже, если что-то случится с тобой, – шепнул я в ответ.

Вскоре меня отослали от моей дорогой мамы, чтобы ни одна гнусная торговка цветами в Лондоне не могла угрожать мне.

Куперз-Армз, Роуз-стрит, Ковент-Гарден

12 апреля 1784 г.

Роза моя, маргаритка моя, моя колумбина!

Глядя на каждый цветок, я о вас лишь одной вспоминаю![8] И думаю: отчего же прислал я вам незабудки, чтоб вы не забыли меня? И розмарин – для памятливости[9]. Молю, любимая! Иль ты меня забыла? Да если б я попробовал открыть все, что таится в сердце, я ходил бы с душою нараспашку, и глупцы ее бы мне в два счета расклевали, а от вас нет ни словечка с самого четверга. Ужель я только тень, комедиант, паясничавший полчаса на сцене и тут же позабытый?[10] Ужель я вами больше не любим?

Под рукою вашего отца мы – все равно что под злосчастной звездой, как сказано в «Ромео и Джульетте»[11]. Суббота – вот день, чтоб взять свою судьбу в собственные руки. Посему готовьтесь радостно к уходу: идем мы не в изгнанье – на свободу![12] Отец ваш вас простит, когда вы вернетесь в законном браке со мной. Какой отец откажет в счастье своей единственной дочери?

В ожидании вашего ответа и поцелуя,

Генри.

Аппер-Брук-стрит, 20, Мейфэр

13 апреля 1784 г.

Генри, милый!

Как я могла забыть вас? Неужели вы считаете меня столь непостоянной? Мое сердце принадлежит лишь вам одному. Только, пожалуйста, не вспоминайте Джульетту, Дездемону и Офелию, думая обо мне! Умоляю, держитесь лишь одной из пьес Барда – о любви и со счастливым концом. Что вы скажете о «Сне в Иванову ночь»? Сюжет ее отражает нашу историю, точно зеркало. Воистину: нередко я читал и слышал предания об истинной любви: она нигде не протекала мирно[13].

Последние несколько дней я пыталась убедить отца, что я в свои шестнадцать уже не дитя – которое он, к тому же, намерен выдать замуж за мужчину двадцатью годами старше, уже похоронившего первую жену. Брак должен заключаться по любви, однако отец наверняка прибег бы к закону афинскому[14], будь у него такая возможность. Его совершенно не заботит то, что я не испытываю к этому банкиру никаких чувств. Он печется лишь о деньгах и положении – и угрожает за непокорность его воле лишить меня и того и другого.

Будет ли любовь ваша прежней, когда вы останетесь всем, что есть у меня во всем свете? Жду вашего письма.

Ваша

Элизабет.

Куперз-Армз,

Роуз-стрит, Ковент-Гарден

14 апреля 1784 г.

Любовь моя!

Нет, одной пьесы совершенно недостаточно, чтобы раскрыть перед вами мои помыслы. И если бы, чтоб убедить вас стать моей, пришлось мне обокрасть Шекспира до последней строчки, я сделал бы это не задумываясь!

Не верь, что солнце ясно, что звезды – рой огней, что правда лгать не властна, но верь любви моей![15] Да, отец ваш в самом деле мог бы найти вам супруга много лучшего, если счастье в браке – это прибыль[16]. Но кто кошелек украл – украл пустяк: он служит мне, тебе, служил он многим. Но кто похитит честь у человека – последним нищим сделает его, не став при этом ни на грош богаче[17]. Да, я не богат, но – не все то злато, что блестит[18]. Любовь к вам – вот бесценный клад, сокровище моего сердца[19]. А если представить отца вашего в роли Эгея, то вы, выходит, Гермия, а я – Лизандр[20]. (Согласно сюжету «Сна в Иванову ночь».) У меня есть бездетная тетушка, живущая в деревушке под названием Гретна-Грин[21]. Позвольте, я отвезу вас навестить ее. Со временем отец ваш простит нас. Не может же родной отец навсегда отречься от единственной дочери!

Ваш и только ваш

Генри.

Лондон, 2 июля 1840 г., четверг

Было шесть часов, когда я прибыл обратно в гостиницу. Портье приветствовал меня неизменной улыбкой, несмотря на мой плачевный вид. Он вежливо кивнул в ответ на просьбу приготовить мне горячую ванну и достал из-под стойки небольшой пакет.

– Получено вскоре после вашего ухода, сэр.

Мое сердце подпрыгнуло в предвкушении – письмо от мистера Диккенса! Но, приглядевшись, я усомнился, так как пакет, очевидно, был слишком велик для одного письма. Быть может, мистер Диккенс почтил меня своей книгой? В конце концов, я послал ему полное собрание своих новелл! Или, может быть, он вернул мне мой сборник с достаточно жесткими отзывами? В растрепанных чувствах я унес пакет к себе в номер.

Здесь обнаружилось, что письма вовсе не от мистера Диккенса. Правду сказать, личность отправителя осталась загадкой, поскольку никакой записки к пакету не прилагалось, и тем более пугающим показалось мне его содержимое. Внутри было четырнадцать старых писем, поделенных на две стопки, и каждая была перевязана зеленой, с виду совершенно новой лентой. Я развязал первую пачку из трех писем и мгновенно узнал почерки Элизабет и Генри Арнольд. Письма были датированы 1784 годом – старше, чем те, что у меня уже имелись. Едва начав читать, я остолбенел от изумления. Покончив с этими тремя письмами, я развязал ленту, стягивавшую вторую стопку, и взглянул на первые несколько страниц. Ими оказались весьма странная валентинка и два письма с описанием еще одного нападения. Мне сделалось дурно. Зрение помутилось так, что я едва различал строки третьего письма. От ступора я очнулся лишь благодаря стуку в дверь и голосу горничной, сообщившей, что ванна готова. Я поблагодарил девушку за своевременное появление и поспешил в ванную комнату, с облегчением удалившись от грязных историй, которые могли содержаться в остальных письмах.

Но, когда я погрузился в горячую воду, смятение вновь затуманило мой ум. Если автором этой ужасной мистификации вправду является миссис Аллан, вдова моего приемного отца, как она может знать, что я в Лондоне и остановился в «Аристократической гостинице Брауна»? Кровоподтеки, полученные мной во время нападения, болезненно заныли, и я погрузился глубже в ванну, но почувствовал, как моих ребер снова коснулся носок башмака. На меня упала тень, я с ужасом увидел лицо склонившегося надо мной уличного постреленка и почувствовал чьи-то руки, давящие на грудь. Голова погрузилась под воду, вода попала в рот, и я отчаянно забился. Мне удалось принять сидячее положение; тяжелое дыхание отдавалось эхом от облицованных плиткой стен ванной комнаты, и я сидел в ванне, скорчившись, сжавшись от страха, пока остывшая вода не привела меня в себя. Я понял, что, если не потороплюсь, то опоздаю на встречу с Дюпеном, и это породит новые вопросы, на которые мне совершенно не хотелось отвечать.

* * *

Менее получаса спустя мы с Дюпеном сидели в кофейне «Смирна» у витрины, выходившей на Сент-Джеймс-стрит. Взгляд мой был устремлен на окружающий мир, но ум занимало лишь то, что случилось со мной за этот день. Однако я ничего не сказал Дюпену – сам не знаю почему. Вместо этого я ждал, когда он изложит выводы, к которым пришел при дальнейшем изучении писем. Дюпен же курил сигару, и было непонятно, смотрит ли он в окно или взгляд его отвлечен клубящимся дымом. С тех пор как мы поздоровались, он не сказал ни слова. Такое поведение не было чем-то необычным: если Дюпену не хотелось говорить, он попросту молчал, мало заботясь о принятых в обществе приличиях, но на этот раз что-то было не так. Его молчание не было ни дружеским, ни отвлеченным – в нем чувствовался оттенок враждебности.

Чтобы отвлечься от настроений Дюпена и собственных страхов, я попытался сосредоточиться на людях, толкавшихся снаружи. Там были женщины всех видов: прекрасные весенней красотой; немолодые, но молодящиеся – густо накрашенные и увешанные драгоценностями; были и вовсе девочки, одетые не по возрасту, кокетливые и лукавые. По улице прогуливались уверенные в себе солидные мужчины и пьяницы в видавшей виды одежде, двигавшиеся нетвердой походкой. Все профессии смешались здесь – от искусного ремесленника до простого рабочего.

– Если вы достаточно внимательны, легко заметить, как толпа делится на разные кланы, – заговорил Дюпен, нарушив, наконец, молчание и указывая кончиком сигары на группку, ввалившуюся в кофейню. – Клерки, – пояснил он. – Низшего разбора.

Я изучил молодых джентльменов в тесных сюртуках, начищенных до блеска ботинках и с сильно напомаженными волосами. В эту игру мы часто играли в Париже – Дюпен высказывал загадочное наблюдение, а я пытался отгадать, какой дедуктивный процесс привел его к этому заключению – неизбежно оказывавшемуся верным.

– А вот эти, – продолжил Дюпен, – старшие клерки, служащие в солидных фирмах.

Те, кого Дюпен заклеймил младшими клерками, имели надменные манеры, а одежда их была писком моды полтора года назад. Старшие клерки были одеты менее броско: удобно скроенные коричневые или черные панталоны, белые галстуки, жилеты и солидная обувь.

– Я вижу разницу в платье этих людей, одни одеты слишком кричаще, а другие гораздо скромнее и солиднее, но не могу догадаться, почему вы назвали их клерками.

Дюпен выпустил клуб дыма, добавив налета на оконное стекло, и указал пальцем на старших клерков.

– Все эти люди слегка лысоваты. Их строгую одежду мы уже отметили. Все они носят часы на коротких золотых цепочках. Вид, к которому они стремятся – это респектабельность.

Это было невозможно отрицать.

– Видите, как у них всех странно отогнуто правое ухо? – продолжал он.

– В самом деле…

– Это из-за привычки закладывать за него перо.

Теория Дюпена выглядела не хуже любой другой, объясняющей асимметрию ушей клерков.

Дюпен меж тем показал на крикливо одетого человека с излишне честным лицом.

– А вон тот человек не принадлежит ни к тем, ни к другим. Ему куда привычнее работать в одиночку. Взгляните, как широки его манжеты.

– Карманник?

– Совершенно верно. Он быстро определяет род занятий и темперамент жертвы и с первого взгляда понимает, стоит ли игра свеч.

В этот момент нам подали две большие миски мясной похлебки и хлеб. От его аромата у меня подвело живот, и я набросился на свой обед с неприличной поспешностью. Дюпен же, не торопясь, потушил сигару и приступил к еде с явной опаской. Некоторое время он перебирал содержимое миски ложкой, но пробовать не решался.

– Уверяю вас, это блюдо вполне съедобно – я ведь ем и до сих пор жив.

Дюпен кивнул в ответ, вновь опустил ложку в миску, еще раз пристально пригляделся к похлебке и, наконец, осторожно попробовал. На лице его немедленно отразилось сдержанное отвращение. Отодвинув миску, он сделал глоток вина и снова поднял взгляд на меня.

– Похоже, что Арнольды – не плод фантазии миссис Аллан, – сказал он, закуривая новую сигару. – Они действительно существовали. Я нашел доказательства их тайного бракосочетания.

При этих словах я поперхнулся.

– Но откуда вы это узнали? – пролепетал я, когда кашель унялся.

Меня охватила странная смесь чувств, возглавляемых негодованием. Неужели Дюпен читал письма из пакета, полученного мной сегодня? Не он ли сам и прислал их? Я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться и изгнать прочь иррациональные подозрения.

Дюпен достал из кармана лист бумаги и придвинул его ко мне.

– Я нашел это объявление в «Морнинг Пост», просматривая коллекцию газет Берни в Британском музее, и взял на себя смелость сделать копию.

Я развернул лист и увидел мелкий четкий почерк Дюпена.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Мисс Элизабет Смит, шестнадцатилетняя дочь Уильяма Смита, в субботу семнадцатого апреля 1784 года сбежала из дома своего отца в Мэйфере с мистером Генри Арнольдом, двадцати трех лет, направившись в Гретна-Грин. Подробности таковы: семья Смитов планировала вечер развлечений в Воксхолл-гарденс, но мисс Смит внезапно сделалось дурно, и она осталась дома с прислуживающей ей горничной. Однако нездоровье мисс Смит оказалось хитрой уловкой, так как они с горничной незаметно выбрались из дома и были встречены мистером Арнольдом. Почтовая карета умчала их в ночь, и до утра ее исчезновение не было обнаружено. Мистер Смит весьма рассержен побегом своей дочери. Он был против свадьбы, так как мистер Арнольд, в прошлом – лакей, в настоящее время «служит при театре». Мистер Смит же нашел это занятие неподобающим для мужа своей дочери. Он запретил мисс Смит любые контакты с мистером Арнольдом, но упрямая и импульсивная юная леди продолжала встречаться с ним втайне. Вместе они задумали ослушаться отца и бежать в Гретна-Грин. Говорят, что мистер Смит весьма уязвлен поступком дочери и навряд ли признает этот необдуманный брак.

Я почувствовал, что лицо мое запылало от внезапного прилива крови.

– Вы уверены, что оно подлинное?

– Вполне уверен, – спокойно ответил Дюпен. – У меня нет причин обманывать вас.

– Я говорил о другом.

Дюпен поднял брови. Ясно было, что он разглядел намек на недоверие на моем лице.

– Дюпен, простите, если я кажусь не в себе, но мои нервы совершенно расстроены. Сегодня днем, когда я гулял по Рассел-сквер, на меня напали. Эти старые ведьмы оглушили меня и исчезли вместе с кошельком, который я собирался отдать им как милостыню.

– Печально слышать. К сожалению, нищие зачастую не ограничиваются милостыней.

– Но это было не простое ограбление. Произошло нечто очень странное…

Я сомневался, стоит ли говорить о бутоньерке, но Дюпен смотрел на меня с ожиданием.

– Похоже, грабители воткнули в петлицу моего сюртука бутоньерку из искусственных фиалок. Должен сказать, это тревожит меня куда больше, чем само ограбление.

Дюпен нахмурился.

– Крайне странный знак. Это, определенно, неспроста, но что же он означает? Могу я взглянуть на эту бутоньерку?

– Боюсь, она внушала мне такое отвращение, что я выкинул ее.

– Глупо, очень глупо. Эта улика могла привести нас к более серьезному преступлению, – со злостью сказал Дюпен.

Его лицо исказилось гневом, на мой взгляд, несоразмерным ситуации.

– Фиалки, – пробормотал он про себя перед тем, как опять посмотреть на меня. – Имеют ли фиалки какое-то особое значение для вас, о котором мне стоит знать?

– Возможно. После нападения я вспомнил происшествие из моего детства, настолько неприятное, что мне запрещали говорить о нем дома. С тех пор я успел забыть о нем – до сегодняшнего утра.

– Продолжайте.

По мере того, как я рассказывал о попытке похищения, предпринятой торговкой искусственными цветами, Дюпен хмурился все сильнее.

– Невероятно, – сухо сказал он, выслушав мою повесть до конца. – И удивительно, что вы не рассказали мне об ограблении сразу же.

– Это еще не все, – признался я, спеша высказать все сразу. – Когда я вернулся в гостиницу, меня ждали эти письма.

Я подал Дюпену меньшую стопку писем.

– Я прочел эти три. Кажется, они имеют отношение к тому, что вы мне только что сообщили.

Сдержанный гнев Дюпена сменился глубокой сосредоточенностью. Он развернул первое письмо и быстро его прочел.

– Тысяча семьсот восемьдесят четвертый год… Как интересно.

– Интересно? Я бы сказал, поразительно!

Дюпен наклонил голову.

– Сделано специально, чтобы так и казалось.

– Простите, Дюпен, но я не успеваю за вашей мыслью.

Он снисходительно отмахнулся, просматривая следующие два письма.

– А остальные? – спросил он, кивнув на другую стопку у меня в руках.

– Я просмотрел несколько – очень похожи на те, что нашлись в шкатулке. Не думаю, что хочу читать остальные.

Я положил вторую пачку на стол перед ним.

– Но вы должны.

Я замотал головой.

– Лучше вы прочтите их первый. Я в замешательстве от сегодняшних откровений и не смогу прийти к сколько-нибудь разумным выводам.

Дюпен согласно кивнул.

– Я полагаю, к этим письмам не прилагалось записки от миссис Аллан?

Я отрицательно качнул головой.

– В таком случае мы должны заключить, что и первую записку писала не она.

– Должны? Но она могла нанять кого-нибудь, чтобы он доставил мне эти письма.

– Зачем? Почему бы просто не отправить вам письма все сразу? Шкатулка красного дерева достаточно вместительна для этого.

– Она вполне может истерзать меня до смерти!

Дюпен опять нахмурился.

– Определенно, кто-то пытается заставить вас терзаться, но я полагаю, это не миссис Аллан. По вашему описанию маловероятно, чтобы у нее хватило стратегического мышления на такой сложный план. Раз миссис Аллан сохранила за собой все имущество вашего приемного отца, зачем ей брать на себя труд мучить вас письмами?

– Убедить меня, что во мне дурная кровь! И что поэтому она была права, убедив папу лишить меня наследства!

Дюпен откинулся в кресле и снова зажег сигару. По выражению лиц клерков, расположившихся вокруг нас, я понял, что последние слова прокричал.

– Кстати, можем ли мы с определенностью утверждать, что Элизабет и Генри Арнольды были вашими кровными бабушкой и дедушкой? – сказал он, выпустив клуб дыма.

Я почувствовал, как лицо мне заливает краска стыда.

– Вы знали об этой истории, – сказал он, не отрывая от меня взгляда, – но решили не открывать мне все факты. Интересно почему.

Я отвел взгляд и посмотрел в окно. Вечер уже угас, и улицу заливал яркий свет фонарей. Толпа также изменилась – теперь в ней преобладали более неприглядные типы. Свет как бы привел отдельные лица в фокус, хотя бы и только на мгновение, и в это мгновение я почувствовал, что постиг историю каждого, попавшего в этот ослепительный переливающийся блеск, что у меня появилась поразительная, как у Дюпена, способность узнавать самые глубокие человеческие тайны.

– По?

– Вы изучили эти письма. Вот вам легко ли было бы признать, что те, кто якобы написал их, были родителями вашей любимой матери?

Дюпен посмотрел на меня оценивающе.

– Вы правильно употребили здесь слово «якобы». Мы только начинаем наше расследование и не можем с уверенностью утверждать, что письма написаны Арнольдами. Но мы не продвинемся дальше, если будем обманывать друг друга. Мы должны быть правдивы друг с другом, иначе нет никаких резонов расследовать этот случай вдвоем. Вы забыли, мой друг, как хорошо я вас знаю.

Безусловно, он был прав, но я не смог заставить себя признать это вслух, и просто кивнул.

– Теперь мы можем согласиться относительно следующих фактов: Элизабет и Генри Арнольды существовали на самом деле и не являются плодом воображения некоего мистификатора, но, возможно, таковым являются их письма. Они были вашими кровными бабушкой и дедушкой, и они дважды сочетались браком в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году.

– Дважды?

– Да. Сначала они вместе сбежали семнадцатого апреля, а потом поженились в приходской церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер. Я скопировал объявление из «Морнинг Пост» – их свадьба состоялась восемнадцатого мая тысяча семьсот восемьдесят четвертого года.

Я лишь взглянул на бумагу, так как не сомневался, что Дюпен скопировал объявление в точности.

– Но почему? – буркнул я.

– Вы упускаете очевидное, лежащее прямо у вас под носом. Элизабет Смит и Генри Арнольд сбежали в Гретна-Грин. Вышел скандал. Мистер Смит же был человеком с солидным доходом и высоким положением в обществе. Для его репутации оказалось бы менее болезненно, если бы сбежавшая пара после тайного бракосочетания обвенчалась в церкви. Тогда брак выглядел бы заключенным с его одобрения, и скандал бы угас. Конечно, это не помешало мистеру Смиту лишить дочь наследства.

Объяснение Дюпена звучало правдоподобно.

– И тогда моя бабушка, лишенная поддержки своего отца, начала ненадежную карьеру театральной актрисы, и такой же жизнью жила моя мать в Америке. Я дважды проклят невзгодами нужды, раз моей бабушке тоже было отказано в роскоши, которую я мог бы унаследовать.

Дюпен пожал плечами.

– Похоже, ваша бабушка предпочла деньгам любовь. Был ли это достойный или глупый выбор, пока не ясно, но вас мог бы утешить ее идеализм.

– Однако вы думаете, что мой дедушка не был столь же идеалистичен? – спросил я, как только эта мысль пришла мне в голову.

Дюпен опять пожал плечами.

– Определенно, его почерк не свидетельствует об идеализме, и в финансовом смысле он выгадал бы от этого брака много больше, чем она. Похоже, он думал, что отец Элизабет простит идеализм дочери и примет ее мужа в лоно семьи, несмотря на его низкое положение в обществе.

– Вы хотите сказать, что он ее дурачил?

– Дурачил? Нет. Но социальное положение Элизабет могло сделать ее более привлекательной в его глазах. Что не слишком отличается от надежд отца на то, что дочь найдет богатого банкира на двадцать лет старше себя достаточно привлекательным, чтобы выйти за него замуж. Но самое важное здесь, что Элизабет и Генри Арнольды на самом деле существовали. Написали ли они письма, хранящиеся у вас, и совершили ли преступления, описанные в них? Может быть.

– А может быть, и нет, – быстро добавил я. – В конце концов, они были актерами. Представим себе, что они вправду написали эти письма. Но их содержание может быть плодом чистой фантазии!

– Возможно, – признал Дюпен. – Мы должны установить истину. Также нам нужно найти того, кто посылает вам письма Элизабет и Генри Арнольдов, и выяснить, как они к нему попали.

Я понимал, что Дюпен старается помочь мне, но бесстрастие его слов огорчало. Прочность моей жизни в Филадельфии оказалась лишь смутным сном, и ничто в моем прошлом больше не было так определенно, как я полагал раньше. Мои бабушка с дедом – обычные уголовники? Мне стало очень больно от этой мысли. Я вновь обратил внимание на улицу за окном и на залитые светом лица. Вид был фантастичен, однако казался истиннее самой реальности. Внезапно в окне появилось лицо хрупкого лохматого старика. Ему было, вероятно, лет семьдесят пять. Странным образом лицо его не выражало абсолютно ничего, но одновременно излучало независимость, злобу и силу.

– Это он!

Слова сорвались с языка прежде, чем я осознал их смысл. Старик застыл передо мной, его лицо было ярко освещено и заключено, точно портрет, в оконную раму. Выражение лица, потрепанное платье, шаткая походка – все было знакомо, но я не мог его вспомнить. И вот его уже нет! Я схватил шляпу и трость и выбежал из кафе на улицу.

Старика нигде не было видно, и на мгновение я впал в глубочайшее отчаяние. Потом я заметил тень, движущуюся нетвердыми шагами по узкому переулку, и, не задумываясь, последовал за ней. В переулке царила темнота, и я медленно двигался вперед, не желая привлекать к себе внимание. Легкий туман, стелившийся в воздухе, превратился в ровный, монотонный дождь. Булыжники мостовой скользили под ногами, воздух был напоен запахом гниющих растений. Переулок резко свернул и влился в более оживленную улицу. Я уже не понимал, где нахожусь, но твердо намеревался не терять из виду мою дичь и не заботился больше о том, понимает ли старик, что я преследую его. Мы подошли к театру, из которого валом валила восторженная публика, потом миновали таверну с толпой сомнительных типов у входа. Но старик словно существовал отдельно от тех и от других. Лабиринтом извилистых переулков мы добрались до трущоб, где жили лишь самые бедные. Старик снова ускорил шаг. В конце улицы я догнал его – и обнаружил, что нахожусь в конце Довер-стрит, а передо мной сияют фонари над входом в «Аристократическую гостиницу Брауна».

Я исполнился беспредельной ярости. Откуда он узнал, что в итоге я должен прийти сюда? Что за дьявольская шутка? Прежде чем старик успел возобновить свою бесконечную прогулку, я встал перед ним, преградив ему путь. Наконец-то мы оказались лицом к лицу!

– Кто вы такой, сэр? – требовательно спросил я.

Старик задрожал, но не сказал ничего. Глаза его были закрыты, губы бормотали что-то непонятное.

– Отвечайте!

Я схватил его за лацканы засаленного пальто и встряхнул. Он почти ничего не весил и взлетел над землей, точно пушинка. Каблуки его звучно щелкнули по кирпичной стене. Я повторил вопрос, но старик просто обвис с закрытыми глазами, подрагивая, словно умирающая от голода птица.

– Отвечайте же!

Наконец он открыл глаза – бледно-голубые, подернутые белесой поволокой глаза стервятника. Старик взглянул на меня, а потом сквозь меня.

– Я никто, – сказал он голосом, слабым, как шуршание опавших листьев на ветру. – Совсем никто.

14 февраля 1789 г.

МОЕМУ ВАЛЕНТИНУ

Мое сердце тебе, и шкатулка с секретом, и

Острые сцены, прилежно воспетые.

Ночи занавес поднимается,

Сцена Лондона открывается,

Трепещут девицы, утратив покой,

Разбойник грозит Амура клинком.

Джермин-стрит, 22, Лондон

18 мая 1789 г.

Дорогой мой муж!

Кто бы мог подумать, что возвращение в Лондон после наших скитаний причинит мне столько огорчений? Как непохожа я в этом на леди Тизл[22]! Конечно, бристольские гастроли для нас очень важны, но поймите: ни одной жене на свете не доставит радости провести пятую годовщину венчания порознь с мужем! Одиночество и безделье были столь невыносимы, что я приняла ваш вызов и продолжаю нашу личную «Школу злословия» – и весьма успешно! Лишенная возможности нынче же вечером нашептать все восхитительные подробности вам на ушко, берусь за перо.

Вскоре весь Лондон всколыхнет весть о любопытнейшем происшествии на Лестер-стрит. Главную роль исполнила миссис Сара Годфри – возможно, вы помните ее как завзятую театралку, хотя ее понимание Искусства весьма и весьма ограничено. Эта женщина (воздержусь от слова «леди») во всеуслышание отпускала необдуманные замечания о вашей интерпретации роли сэра Бенджамина Бэкбайта[23] три дня назад. Ее же собственное представление прошло следующим образом.

Миссис Годфри шла в одиночестве по Бонд-стрит, дерзновенно нарядившись в шелковое платье цвета индиго – подол в белую полоску, лиф в кружевах, так и пенящихся вокруг декольте. Столь помпезный наряд и напыщенный вид привлекли внимание юного пройдохи, болтавшегося без дела неподалеку. Стоило ей подойти поближе, как он распознал ее истинную сущность и решил преподать сей самопровозглашенной законодательнице моды урок этикета. С этим намерением он последовал за миссис Годфри по Бонд-стрит, затем через Лестер-сквер на Пикадилли. То был молодой человек среднего роста и приятной наружности, одетый в черное, с роскошной шляпой-треуголкой на голове. Он то шел позади миссис Годфри, то обгонял ее, то шагал рядом. Она же делала вид, будто не замечает его, но, судя по улыбке, была явно польщена вниманием юноши.

Наконец миссис Годфри достигла места, куда направлялась, и это повергло ее преследователя в восторг. То была мастерская обойщика! Это вполне объясняло происхождение ее туалета: сия достойная дама нарядилась предметом меблировки! Да, ткань ее юбок совершенно не подходила для модного платья, зато прекрасно выглядела бы на причудливой оттоманке или вычурном кресле.

Тут миссис Годфри удостоила своего кавалера полупоклона.

– Благодарю вас, сэр, – жеманно протянула она, ожидая, что юный джентльмен откроет перед ней дверь мастерской.

Этот плут так и сделал, не упустив возможности склониться в глубоком поклоне и объявить:

– Мадам, я в жизни не встречал дивана прекраснее, чем вы!

Не понимая, как расценить этот комплимент, наша героиня поспешила в мастерскую. Но дело на этом не закончилось. Негодяй дождался, когда она покинет обитель тканей, и тенью проследовал за ней на Шарлотт-стрит. Миссис Годфри же явно чувствовала его присутствие и время от времени тревожно озиралась, но шла молча.

Прежде чем она успела скрыться в своей резиденции, негодяй напал.

– Хоп!

Лезвие сверкнуло в воздухе – и кричаще-яркая шелковая обивка растаяла, точно масло под нагретым ножом.

– Вот тебе!

Лезвие сверкнуло вновь и вонзилось в пухлую диванную подушку – то есть прямо в верхнюю часть бедра. Ни один предмет меблировки еще не визжал столь пронзительно! Наш бедный маленький диванчик кувыркнулся наземь, высоко задрав ножки и выставив на всеобщее обозрение несвежее исподнее. Когда же миссис Годфри пришла в чувство, чудовищный молодой человек уже растворился во тьме.

На сем кончается и мое повествование. Увы, читать пьесу – совсем не то, что видеть ее на сцене. И когда вы, мой милый, снова будете рядом, обещаю прекрасное исполнение на бис.

Жду весточки от вас как можно скорее,

Элизабет.

Королевский театр, Бристоль

21 мая 1789 г.

Милая моя!

Наконец-то закончили репетицию. Пальцы мои стерты до кости, ведь каждую песню пришлось играть по многу раз: эта глупая девица никак не может уместить слов в своей голове, невзирая на пустоту последней. Если бы только вы были на ее месте – насколько мы оба были бы счастливее! Но, хоть я и безмерно соскучился по вам с Элизой, работа есть работа. Хоть роли мне на сей раз и не досталось, неплохое жалованье позволяет с этим примириться.

Но ваше письмо!.. Едва распечатав, я перечел его трижды, не в силах оторваться – в такое веселье повергло меня ваше представление. Как восхитительно вы ответили на мой вызов! Я в красках представил себе всю сцену с чванливой миссис Годфри, принимающей супостата за воздыхателя, и не смог не рассмеяться. Еще веселее было читать в «Уорлд» жалобу миссис Годфри в мировой суд Боу-стрит. По словам пострадавшей, негодяй, подошедший к ней возле мастерской обойщика, сделал ей «весьма непристойное предложение», чем «жестоко оскорбил» ее. Вы себе и представить не можете, как я смеялся, вспомнив ваше письмо. «Мадам, я в жизни не встречал дивана прекраснее, чем вы», – весьма необычный комплимент! Вряд ли его можно счесть оскорбительным или непристойным, но необходимо представить себе, как это должно было быть сыграно. Наш дьяволоподобный злодей наверняка прошептал эту фразу с необычайным вожделением. С нетерпением жду исполнения на бис, чтобы услышать от вас сию «непристойность» и увидеть своими глазами миссис Годфри, кувыркнувшуюся наземь ногами вверх, точно маленький пухлый диван.

Если не стрясется ничего непредвиденного, я буду дома завтра вечером и непременно привезу обратно ваше письмо, чтобы вы прочли его для нас обоих на сон грядущий.

С любовью и восхищением,

Ваш муж.

Лондон, 3 июля 1840 г., пятница

Я был не в настроении беседовать после своей выходки в кофейне, а Дюпен не настаивал. Мы уговорились встретиться на следующий день в фойе в одиннадцать часов и прогуляться. У Дюпена, по-видимому, был некий план, в который он решил не посвящать меня загодя. Казалось, сон избегал меня многие часы, ум одолевали видения и ужасные предчувствия, но проснулся я только в девять, когда принесли завтрак, – изнурительные недели в море взяли свою дань.

Почти в назначенный час я спустился в фойе. Там не было никого, кроме портье за стойкой.

– Для меня есть что-нибудь?

Слова эти я произнес полушепотом – при мысли о том, что, быть может, сейчас появится новая порция скандальных писем, меня охватил ужас.

– Сожалею, сэр. Сегодня ничего.

– Это пугает вас или заставляет вздохнуть с облегчением?

Я повернулся и увидел, как с листком бумаги в руке из тени появился Дюпен. Как же я не заметил его всего несколько мгновений назад?

– Дюпен, извините и доброе утро, – сказал я, намереваясь спрятать свою неловкость. – Это маршрут нашей прогулки?

Дюпен смотрел, не мигая, словно магнетизер, безмолвно требуя ответа на свой вопрос, прежде чем ответить на мой.

– Должен признаться, да – я чувствую немалое облегчение. Мне нужно еще как следует уложить в голове содержание писем, доставленных вчера.

– Тех, что вы прочли… А нам нужно обсудить еще и другие. Что же до письма от мистера Диккенса, которое вы с таким нетерпением ожидаете, он напишет вам завтра или, самое позднее, в воскресенье утром.

Я не стал ставить его заявление под сомнение, отчасти потому, что успел привыкнуть к подобным вещам в Париже, но в основном – потому что надеялся, что он, как всегда, прав.

Дюпен сложил бумагу и спрятал ее в карман, потом извлек пенковую трубку.

– Идемте? Погода, кажется, подходящая.

– Конечно, – я кивнул на его карман. – Какой у нас маршрут?

Дюпен нахмурился.

– Это не маршрут, а, скорее, путеводитель. Часто бывает полезно посмотреть на что-нибудь при свете дня, а потом еще раз ночью. Или наоборот, – загадочно прибавил он.

Дюпен распахнул дверь и жестом пригласил меня выйти первым.

Выходя, я ощутил нарастающее раздражение. Я хотел сохранить в тайне мои надежды встретиться с Чарльзом Диккенсом, но Дюпен со своей обычной проницательностью разгадал это и выставил напоказ, а свои собственные соображения насчет нашей экскурсии держал в секрете. Усугубляя обстоятельства, он достал из кармана зеленые очки и надел их.

– Солнечный свет слишком раздражает глаза, – сказал он несколько лицемерно.

В Париже он носил зеленые очки на улице, но надевал их также и в помещениях, допрашивая подозреваемых. Зеленое стекло не позволяло догадаться, куда же он смотрит на самом деле, и это приводило их в замешательство.

Мы молча шли по Довер-стрит к цели, которую Дюпен еще не назвал, за нами плыли струйки табачного дыма. Моя враждебность мало-помалу улетучилась под действием хорошей погоды. По сравнению с Филадельфией для июля температура была умеренная.

– Вист. Очень поучительная игра, – внезапно сказал Дюпен.

– Да?

В юности я много играл в вист и обычно проигрывал. Везение в картах оказалось весьма переменчивым и чаще всего менялось не в мою пользу.

– Подумайте, насколько человек аналитического ума превосходит в игре того, кто только соблюдает правила. Аналитик накапливает массу наблюдений и умозаключений о своем противнике, изучая выражение лица. Он наблюдает, как меняется выражение лица в ходе игры, будь это уверенность, удивление, триумф или разочарование. Он может распознать блеф по жесту, каким была сброшена карта. Сыграв дважды, аналитический ум может играть дальше, будто другие игроки сидят с открытыми картами.

Мы достигли Пикадилли, повернули на запад и вошли в Грин-парк.

– Но помните, – продолжал он, – аналитик всегда хитер, но простой хитрый человек довольно часто не способен к анализу.

Дюпен повернулся ко мне, ожидая согласия. Свет отражался от зеленых очков.

– Совершенно верно, – пробормотал я, хотя был озадачен.

– Очень хорошо.

Он опять погрузился в молчание. Идя по парку, Дюпен решал некую неведомую мне загадку, я же развлекался, разглядывая гуляющую публику. Мое внимание привлекли три хорошеньких молодых леди, судя по их униформе, няни. Они оживленно беседовали, катя перед собой по большой коляске. Вокруг них носились кругами трое малышей, поглощенных какой-то загадочной детской игрой.

– Нет ли у вас еще каких-нибудь воспоминаний о торговке искусственными цветами или мыслей о том, почему кто-то хотел напомнить вам о той попытке похищения?

Вопрос Дюпена удивил меня, на что он, очевидно, и рассчитывал. Не менее удивительным оказалось его решение свернуть влево и пойти по газону к стене ограды. Я поспешил за ним, огорченный тем, что потерял из виду резвящихся детей. Потом мне пришло в голову, что я тоже был невинным играющим ребенком, совершенно не подозревающим, что за ним следят – точнее, его выслеживают…

– Я больше ничего не вспомнил о продавщице цветов и не могу ответить на ваш вопрос, но, по правде говоря, отчетливо чувствую, что с тех самых пор, как получил это нежеланное наследство, рядом со мной незримо присутствует нечто…

Дюпен кивнул.

– Враг наблюдал за вами некоторое время и довольно много знает о вас. Он послал вам в Филадельфию семь писем в шкатулке красного дерева, и еще четырнадцать прислал в гостиницу, где вы остановились в Лондоне. Теперь нам нужно понять, чего он от вас хочет.

В этот момент мы подошли к воротам. Дюпен вышел из парка, и я последовал за ним.

– Дюпен, наше путешествие уже началось?

– Да, сэр.

– Не просветите ли вы меня, какова его цель?

– Мы исследуем все направления, включая вашу теорию о том, что письма фальшивые.

– Но как? – спросил я.

– Согласны ли вы, что мы оба знаем Лондон гораздо хуже, чем наши родные города?

– Да, конечно.

– А с тем, что в письмах упоминаются определенные места, которые могут существовать, а могут и не существовать? – продолжал Дюпен.

Я сразу же понял его мысль.

– И если они существуют, то могут оказаться неподходящими для описанных в письмах событий?

Дюпен слегка улыбнулся.

– Верно. – Он остановился и посмотрел вокруг. – Сент-Джеймс-плейс.

Это была тихая элегантная улица, застроенная внушительными домами. Дюпен погрузился в молчание, как бы впитывая здешнюю атмосферу. По опыту наших парижских экскурсий я знал, что лучше не отвлекать его от такого сосредоточенного созерцания. Он справился со своими записями, и мы пошли сперва немного на север по Сент-Джеймс-стрит, перешли Джермин-стрит и пошли по Бери-стрит. Дюпен остановился, и я увидел номер дома. Двадцать семь – тот самый, что и в письмах из шкатулки! Я был так потрясен содержанием писем, что обращал мало внимания на адреса в них, но Дюпен не упустил ничего. Стоя перед домом, некогда приютившим под своим кровом Арнольдов, он, похоже, изучал каждый кирпич этого внушительного, высокого здания. Я осматривал окно за окном, почти ожидая услышать стук в стекло или увидеть смотрящее на меня призрачное лицо.

– Как вы думаете, на каком этаже они жили? – спросил я.

Дюпен не удостоил меня ответом. Вместо этого он резко повернулся на каблуках и отправился обратно в сторону Джермин-стрит. Ароматный дым его пенковой трубки стелился за ним, словно шлейф. Пока мы шли мимо лавок с дорогой одеждой и по задворкам «Фортнума и Мэйсона», я представлял себе Элизабет и Генри Арнольдов, проходящих мимо этих же заведений.

Следующей нашей целью – номер девяносто три по Джермин-стрит – оказалась многолюдная сырная лавка.

– Прочтя остальные письма, вы увидите, что Арнольды жили также на Джермин-стрит, девяносто три и Джермин-стрит, двадцать два. Я полагаю, что в том и другом случае они занимали квартиру на верхнем этаже.

С этими словами Дюпен последовал дальше по Джермин-стрит, предоставив мне поспешать за ним. Я начал уже глубоко сожалеть, что отдал письма Дюпену, не прочтя их внимательно сам. Теперь он знал о моих бабушке с дедом больше, чем я сам – он знал секреты, в которые я посвятил его по собственной воле. Мы задержались у номера двадцать два по Джермин-стрит – внушительного белого здания, где помещалась торговля тканями, над которой было еще четыре этажа – каждый с двойными окнами, становящимися все меньше и меньше от этажа к этажу. У меня не было сомнений, что Элизабет и Генри Арнольды жили какое-то время на верхнем этаже с неказистым видом наружу.

Пока Дюпен вел меня через Хеймаркет и по Ковентри-стрит, я пытался в точности вспомнить прочитанное, но без особого успеха. Мы проследовали по Лестер-сквер мимо величественной конной статуи Георга I и свернули на Лестер-стрит, застроенную одноэтажными лавками. Здесь Дюпен вновь остановился и принялся молча изучать окрестности.

– Это место нападения? – спросил я.

Дюпен едва кивнул, не отвлекаясь от раздумий. Чтобы прогнать досаду, я какое-то время смотрел на двух юных акробатов, которые расхаживали на руках и, ассистируя друг другу, крутили сальто. Скорее всего, эти оборванные дети никогда не видели, как выглядит школа изнутри, но выучились зарабатывать себе ужин с помощью уличных трюков. Дюпен не обратил внимания на их ужимки, и мы пошли в сторону Чаринг-Кросс, двигаясь на север гораздо медленнее прежнего.

Когда мы снова остановились, он достал часы, проверил время и спрятал их обратно в жилетный карман.

– Могу я спросить, что вы пытаетесь измерить?

– Расстояние, которое леди может пройти вечером одна, – загадочно ответил он.

Дюпен повернулся ко мне. Стекла его зеленых очков зловеще блеснули.

– Мы еще не обсудили то, что случилось прошлым вечером, – добавил он.

– Не обсудили, – признал я, от всей души желая вовсе не возвращаться к этой теме.

– Но мы должны сделать это. Зачем вы погнались за тем стариком? Вы встречали его раньше? Или вы выпили перед нашей встречей в кофейне?

Я почувствовал необходимость решительного отпора, но понимал, сколь странно выглядели со стороны мои вчерашние действия.

– Я был совершенно трезв. Старик напомнил мне кого-то, вот и все, что я могу сказать.

– Кого-то, на кого вы злы? Может быть, вашего деда?

– Я никогда не видел своего деда, – возразил я, чувствуя, что Дюпен изучает меня из-за зеленых стекол, ожидая продолжения. – Он не поехал в Америку с бабушкой. Если он еще жив, возможно, он все еще в Лондоне.

Дюпен быстро обдумал это.

– Из объявления о побеге мы знаем, что сейчас ему должно быть семьдесят девять. Тот бродяга, которого вы преследовали, выглядит примерно на эти годы, но двигался он гораздо быстрее, чем возможно в столь почтенном возрасте.

– Верно.

Внезапно Дюпен отвернулся от меня и без единого слова пошел по Чаринг-Кросс-роуд. Когда она перешла в Тоттенхэм-Корт-роуд, уличное движение стало значительно оживленнее, а мостовая – гораздо грязнее, но это не нарушило задумчивости Дюпена. Он повернул налево на Перси-стрит, потом направо на Шарлот-стрит. Он замедлял шаг, пока не оказался возле узкого здания. Здесь он опять достал из кармана часы, проверил время, и – в который уж раз – принялся тщательно набивать трубку и изучать здание. В конце концов он обратился ко мне:

– Очень хорошо. Не вернуться ли нам в гостиницу выпить кофе?

На самом деле это не был вопрос. Разочарованный и не на шутку обиженный, я невольно кивнул. Мы развернулись и направились обратно к «Аристократической гостинице Брауна».

* * *

Горничная оставила поднос с кофе на восьмиугольном мраморном столике и поспешила выйти из номера. Вид Дюпена явно пугал ее, как это часто бывало с противоположным полом. Он разлил кофе, потом снял зеленые очки, дающие ему возможность незаметно изучать оппонента. Я удивился своим мыслям. Оппонента? На самом деле я имел в виду компаньона! Пока я пил кофе, Дюпен аккуратно развернул лист бумаги и прижал его к столешнице четырьмя маленькими пресс-папье. Это была карта Лондона, тщательно вычерченная его умелой рукой.

– Вот здесь гостиница, – Дюпен указал на маленький квадратик, заштрихованный черным, располагавшийся на Довер-стрит. – А вот три места, где Арнольды жили в Лондоне, – он показал на маленькие черные квадратики на Бери-стрит, двадцать семь, Джермин-стрит, двадцать два и Джермин-стрит, девяносто три. – А эти буквы означают места, где были совершены нападения, описанные Элизабет и Генри Арнольдами, – указал он на крохотные синие «Э.» и «Г.» на Кэннон-стрит, Боу-лейн, Джонсон-корт, Сент-Джеймс-плейс и Джермин-стрит.

– Нападения, описанные в письмах из шкатулки?

– Да. А зелеными буквами отмечены нападения, описанные в письмах, присланных вам в гостиницу, некоторые из которых вам еще предстоит прочесть.

Он показал на Шарлот-стрит, Беннет-стрит, Нью-Босуэлл-корт и Сент-Джеймс-стрит. Маленький черный квадратик был помечен как театр «Ковент-Гарден». Я провел пальцем по маршруту нашей недавней прогулки.

– И сегодня мы посетили места пяти нападений.

– Да. Все они совсем недалеко от тех мест, где жили ваши бабушка с дедом, так что они вполне могли совершить их.

Теперь я понял, зачем Дюпен смотрел на часы и так тщательно осматривал места, которые мы посетили.

– Что интересно, они также достаточно близко от «Аристократической гостиницы Брауна», – добавил он.

– Просто совпадение?

Дюпен слегка поднял брови, но проигнорировал мое замечание.

– Также я отметил на карте место, где вы жили в детстве, место попытки похищения и место вчерашнего нападения. Думаю, это имеет значение, учитывая места нападений, таинственную бутоньерку и недавно полученные письма.

Он указал на красные «Р.» на Саутгемптон-роу и Рассел-сквер, потом уселся в кресло, набил трубку и раскурил ее.

– Теперь давайте проанализируем ситуацию, начиная с первых двух писем. Мы знаем, что Арнольды были актерами, игравшими в театре «Роялти», как сказано в письме от пятого марта тысяча семьсот восемьдесят восьмого года. Генри Арнольд частенько изволил не являться домой по вечерам, что не радовало Элизабет Арнольд. Как мы заключили по ее почерку, она была женщиной страстной – властной, но женственной, одухотворенной и решительной. Она решила отомстить любовнице мужа, но довольно странным образом. Миссис Арнольд позаимствовала в театре костюм, переоделась мужчиной и раскромсала платье и ягодицы своей соперницы. Действительно, весьма наглядный урок. Потом она известила о своем преступлении мужа, хоть и иносказательно. То же самое она повторила двадцатого марта того же года, разрезав платье и зад миссис Райт.

– Или некий мистификатор хочет, чтобы мы поверили, что все это сделала Элизабет Арнольд, – вставил я.

– Согласен. Возможность мистификации с целью оклеветать Элизабет и Генри Арнольдов мы также должны рассмотреть.

– Возможно, у них были враги?

Дюпен нетерпеливо фыркнул, и дым заклубился вокруг него, как если бы он был сам дьявол.

– Возможно. В любом случае, вполне очевидно, что у вас они есть.

Его слова выбили меня из колеи, мне не хотелось им верить, несмотря на неотразимые доказательства.

– Мы все наживаем врагов, когда наши амбиции сталкиваются с чужими, но я не в силах вообразить, как мои враги могут быть связаны с этими письмами.

– Выяснить это и есть наша главная задача, и это будет не очень просто, – задумчиво проговорил Дюпен, попыхивая трубкой. – Мы согласились отвергнуть идею, что письма отправила вам жена вашего приемного отца – записка от нее была лишь уловкой, чтобы заставить вас серьезно заинтересоваться содержимым шкатулки красного дерева. И хотя записка, якобы от миссис Аллан, фальшивая, само сообщение содержит правдивую информацию и, следовательно, является важной уликой.

Он извлек из ларца записку и прочел ее вслух.

– «Дорогой мистер По, посылаю вам некоторые вещи, ваши по праву рождения. Искренне ваша, миссис Джон Аллан»… Письма и шкатулка ваши, поскольку вы внук Элизабет и Генри Арнольдов. Я думаю, мы можем предположить, что это та самая шкатулка, упоминающаяся в валентинке с довольно скверным акростихом, которая написана рукой вашей бабушки и получена нами с последней порцией писем.

Приговор стиху, хотя он и вправду был скверен, раздосадовал меня, но я пожал плечами, признавая вероятность, что Дюпен прав, и кивнул, ожидая продолжения.

– Я бы предположил, что, используя слова «по праву рождения», фальсификатор намекает об унаследовании вами ответственности за действия ваших предков.

– Как? Конечно же, нет. В этом нет никакой логики.

– Нам нет нужды считать что-то логичным, чтобы обнаружить, что это правда, особенно в случаях нарушения закона или правил чести.

Мне вновь пришлось признать его правоту.

– Вернемся к нашим письмам и описанным в них отношениям между вашими бабушкой и дедом. Письма прибыли в «Аристократическую гостиницу Брауна» анонимно, и три из них, датированные апрелем тысяча семьсот восемьдесят четвертого года, относятся к побегу Элизабет Смит и Генри Арнольда. Ясно, что великолепный мистер Генри Арнольд вскружил голову впечатлительной шестнадцатилетней мисс Элизабет Смит и соблазнил ее. Убегая с ним, она рисковала наследством.

– Возможно, стиль его излишне вычурен, но мне кажется, что он действительно вручил свое сердце Элизабет.

– Как вам больше нравится, – сказал Дюпен, снова прервавшись, чтобы раскурить трубку и порыться в стопке писем. – Но из писем, присланных вам в шкатулке красного дерева, мы знаем, что его верность была недолгой, или, по крайней мере, так полагала его жена, причем ревность довела ее до крайних мер. Потом переписка прекращается вовсе, вплоть до появления этого неуклюжего акростиха на Валентинов день, датированного четырнадцатым февраля тысяча семьсот восемьдесят девятого года, и еще десяти писем с мая по сентябрь того же года. Из этих писем мы можем видеть, что сложные отношения Элизабет и Генри Арнольды сильно улучшились весной тысяча семьсот восемьдесят девятого года.

Он сделал паузу и поднял взгляд от писем в руках на меня.

– Чтобы подтвердить вашу догадку, мне нужно прочесть все эти письма, но я, конечно, полагаю, что вы правы.

– Также нужно отметить, – произнес он с несколько неуместным драматизмом, – что акты переодевания для приставания к женщинам на улицах Лондона и разрезания их одежд и телес оказали настолько благоприятное влияние на супружескую гармонию ваших бабушки и дедушки, что к маю тысяча семьсот восемьдесят девятого года письма становятся определенно любовными.

Улыбка тронула губы Дюпена, и я покраснел, воображая, что он мог прочесть. Зачем я дал ему эти письма, не прочитав их сам?

– Все эти неконтролируемые эмоции и странные поступки не позволяют считать, что всю изложенную в письмах историю кто-то придумал, – заключил он. – Вам понятно, По?

Спорить с сухим анализом Дюпена было трудно, но я не мог поверить, что мои бабушка и дедушка были обычными уголовниками.

– Я оправдаю их, Дюпен, я должен!

Раскаяние смягчило лицо Дюпена. Он взял шкатулку и поставил ее на мраморный столик передо мной.

– Прочтите все письма, – сказал он. – Неприлично мне было читать их прежде вас. Прошу прощения.

– Пожалуйста, никаких извинений, я настаиваю!

Однако я был благодарен Дюпену за эти слова, и он кивнул, как бы признавая мои невысказанные чувства.

– Я уверен, что более глубокое исследование вашего прошлого здесь, в Лондоне, даст нам полезную информацию, но помните, что избыток эмоций заставляет ошибаться и допускать просчеты. Первым делом – искусство логических умозаключений, а чувства – потом.

– Конечно.

Дюпен помолчал, попыхивая трубкой, и медленно провел пальцем от одной пометки на своей необычной карте до другой.

– Я понимаю, По, защитить честь семьи – ваш долг. Особенно когда вы последний, кто еще не в семейном склепе, – мягко сказал он. – Одновременно и долг и проклятие.

Джермин-стрит, 22, Лондон

3 июня 1789 г.

Дорогая моя жена!

Как показался вам воздух Маргита? Правда ли, что половина лондонского общества перебралась на взморье, чтобы наслаждаться его чудотворным воздействием? Следуя вашему мудрому совету, я провожу время разлуки с повелителем нашим – Театром – весьма поучительно, однако жду не дождусь нашего воссоединения. Удалось ли вам получить для нас роли?

Должен извиниться перед вами за задержку с письмом. Я был решительно настроен взяться за перо и ответить на ваш предыдущий ход в нашей игре, но непредвиденные обстоятельства этому воспрепятствовали. Воистину, путь к успеху всегда тернист! Я надеялся выйти на лондонскую сцену в вечер торжественного раута, устроенного испанским послом в честь выздоровления короля. Загодя объявленные красочные фейерверки должны были послужить прекрасным фоном для моего представления. Однако эта проклятая девица не удосужилась прийти вовремя, а о том, чтобы снова оставить Элизу с этой насквозь пропитанной джином жалкой развалиной, проживающей этажом ниже, не могло быть и речи. Посему я решил отложить представление и посвятить летний вечер прогулке в Грин-парк с нашей дочерью.

Наше путешествие в парк вышло просто восхитительным благодаря праздничной иллюминации. В окнах горели огни свечей, дома снаружи были увешаны множеством разноцветных ламп, порой весьма искусно расписанных. Элиза хлопала в ладошки от восторга! Как настоящая юная леди, она настояла на том, чтобы оставить дома деревянные ходунки, хотя с радостью ехала верхом на плечах «своей коняшки», когда ее маленькие ножки слишком утомились.

Парк был полон желающих полюбоваться фейерверками, и гуляющие женского пола слетались к Элизе, точно пчелы на мед. Дамы восхищались красотой нашей дочери и изумлялись тому, что в роли няньки выступает ее дорогой папочка. Элиза, несмотря на свои два годика, упивалась вниманием публики – совсем как ее мать. Чем скорее начнется ее театральное образование, тем быстрее она достигнет величия. Со временем из нее выйдет достойная соперница для самой миссис Сиддонс[24]! Выразительность у нее в крови.

Ваш

Генри.

Хай-стрит, «Голова короля», Маргит

4 июня 1789 г.

Дорогой Генри!

Рада слышать, что вы с Элизой не скучаете без меня, хотя уверена, что внимание гуляющих женского пола привлекала не только наша дочь. Но в том, что отец время от времени играет роль няни, нет ничего дурного, особенно когда дочь – столь прелестное создание, в совершенстве воплотившее в себе очарование и независимость своих родителей. Не за горами день, когда она проявит себя на сцене, ведь своеобразие действительно у нее в крови.

К счастью, моя поездка в Маргит не оказалась пустой тратой времени и денег. Я получила роль Лауры, любовницы Карлоса, в «Смелом ходе»[25]. Рискованная смена амплуа! Конечно, это не «Ковент-Гарден», но все-таки хороший опыт на будущее. К тому же, что плохого в том, чтобы зарабатывать своим искусством? К сожалению, я не смогла обеспечить роль и для вас, но, пожалуйста, присоединяйтесь ко мне поскорее – ведь тогда вы сможете претендовать на роль лично.

Надеюсь, не нужно напоминать вам о внимательности и осторожности во время выступлений на открытой сцене. Преподавая урок, не дожидайтесь аплодисментов. Покидайте сцену как можно скорее: публика не всегда благосклонна к артисту.

С любовью,

Элизабет.

Джермин-стрит, 22, Лондон

5 июня 1789 г.

Дорогая Элизабет!

Конечно, нет ничего дурного в том, чтобы зарабатывать своим искусством. Однако Муза порой призывает нас на подмостки, не ограниченные пределами простого театра, без каких-либо надежд на вознаграждение. Позвольте, моя дорогая, поведать вам о самом необычном и смелом представлении, только что завершившемся на величайшей из сцен, имя которой – сам Лондон!

История началась вчера вечером. Поручив Элизу заботам нашей доброй подруги, я тщательно подготовил костюм, добавив к нему пышные кудри и длиннющий нос, выглядевший в сумерках вполне убедительно. Затем я направился в Воксхолл-Гарденс, постоянно привлекающий к себе самовлюбленных дам, нуждающихся в остром реприманде. Вскоре мне на глаза попалась молодая женщина, гулявшая по саду совершенно одна, что совсем не в обычае у добронравных леди. Я немедленно узнал ее, так как время от времени видел в таверне на Сент-Джеймс-стрит, куда захожу при случае. Это была довольно симпатичная девица, дочь старого Парсло, хозяина таверны, прозванная Киской (лапка мягка, да коготок остер). Я приготовился напасть, отпустив несколько замечаний, которые должны были внушить ей неуверенность. Однако эта тварь, ничуть не смутившись, призвала на помощь компанию волокит, также разглядывавших ее. Они решили произвести на нее впечатление, преподав мне урок, и я почел за благо поскорее отступить.

Но терпенье и труд все перетрут. Нынче вечером я снова облачился в тот же костюм и отправился к таверне на Сент-Джеймс-стрит. Грим оказался вполне удачным. Меня не узнали даже те, с кем я был хорошо знаком, что позволяет высоко оценить мое искусство перевоплощения, но Киска, дочь хозяина, в тот вечер не подавала гостям эль. Мне сказали, что она отправилась с сестрой на прогулку в Грин-парк.

Исполненный решимости завершить начатое, я выбрал для прогулки дорожку неподалеку от границы парка, чтобы выследить эту девку с сестрицей на пути домой. Так оно и вышло. Проводив их до Беннет-стрит, я приблизился и – шшшик! Мой клинок вспорол их юбки одним махом. «Монстр! Изверг!» – завизжали они, и я пустился прочь.

В самом деле, пора нам оставить Лондон. Мы с Элизой отправимся в Маргит, как только мне удастся продать кое-какое старье, не стоящее того, чтоб тащить его с собой.

В предвкушении скорой встречи с вами,

Генри.

Хай-стрит, «Голова короля», Маргит

7 июня 1789 г.

Дорогой Генри!

Вне всяких сомнений, повествование ваше прекрасно изложено. Но не переусердствовали ли вы с вольностью изложения, дабы избавить меня от тревог? О нападении на Киску, она же – мисс Китти Уилер, было донесено в мировой суд Боу-стрит и написано в «Уорлд». Автор репортажа сообщает, что негодяй, оскорбивший девицу, был схвачен ее отцом, Парсло Уилером, и тот принялся яростно трясти обидчика. Негодяй вскричал: «Убивают!» – и вокруг сцепившихся тут же собралась толпа каких-то невежд. Мистер Уилер утверждает, что негодяю удалось улизнуть только благодаря этим нахалам и быстроте его ног. В газете также сообщалось, куда менее подробно, что некая миловидная служанка подверглась нападению на Нью-Босуэлл-корт и была ранена в бедро.

Дорогой, заклинаю вас: будьте как можно осторожнее и отправляйтесь в Маргит немедля. Чем дальше от публики, тем надежнее грим.

В тревоге о вас,

Элизабет.

Лондон, 4 июля 1840 г., суббота

Путешествие в Сток-Ньюингтон прошло довольно приятно – ехали мы быстро, а дорога была прямой и ровной. Я был убежден, что мы доберемся до места без происшествий. Дюпен выглядел не так уверенно, он что-то бормотал при каждом толчке и хватался за сиденье каждый раз, когда наш экипаж резко поворачивал. Он намеревался провести большую часть дня за изысканиями в Британском музее, но за завтраком я известил его, что прочел все письма и намерен посетить пансион, куда меня отослали, забрав из школы сестер Дюбур, и он заявил, что будет сопровождать меня.

Портье направил нас на Бонд-стрит и посоветовал еще на стоянке внимательно приглядеться к экипажам и кучерам, чтобы обеспечить себе спокойное путешествие. Я остановился на прочном зеленом экипаже с желтыми колесами – все одного размера. Обе лошади с виду выглядели ухоженными и кроткого нрава, а внутри кареты было достаточно чисто. Мы двигались через Лондон равномерно, хотя и медленно, и Дюпен играл роль гида из «Гран-тур», указывая мне на достопримечательности, среди которых оказалась и церковь Святого Георгия, где венчались мои бабушка с дедушкой. Скорость увеличилась, когда мы достигли Ислингтона и двинулись в сторону Ньюингтон-грин, где ядовитый воздух Лондона стал отступать. Через некоторое время мы выехали на Грин-лейнз – длинную и довольно извилистую дорогу на Энфилд, которую я хорошо помнил с детства.

– Воспоминания, По? – спросил Дюпен, как будто читая мои мысли.

– Ничего существенного. Несколько раз я удирал из школы со старшими мальчишками посмотреть на скачки, устраиваемые торговцами. Иногда нас водили купаться в Нью-ривер, я это очень любил.

– Полагаю, теперь это запрещено, так как река питает водохранилища.

– Какая жалость, – сказал я.

– Только не для лондонцев, у которых теперь есть чистая вода, – заметил Дюпен.

Я почувствовал укол раздражения. Разве Дюпен не просил меня поискать ответов в моем прошлом? А теперь, когда я признался, о чем вспоминаю, он отмахнулся от моих воспоминаний, точно от какого-то вздора, как будто у него самого никогда не было детства. Определенно, он никогда не купался в речке из чистого удовольствия!

С Грин-лейнз мы повернули на узкую Черч-стрит, которую обступали нарядные дома из красного кирпича, отгороженные от улицы декоративными железными решетками. Сток-Ньюингтон, или «новый город в лесу», сильно разросся за те двадцать лет, что я здесь не был. Лондон подбирался все ближе и ближе, словно подземная тварь, стремящаяся полакомиться свежей плотью.

Я велел кучеру остановиться примерно на половине Черч-стрит, но карета грохотала мимо, несмотря на мой стук в стенку. В конце концов мы остановились, и я вылез наружу. Открывшийся передо мной вид оказался весьма тревожным.

– Что это за место?

Жизнерадостный и, как я подозревал, немного нетрезвый кучер прищурился.

– Здесь, очевидно, кладбище, сэр.

Действительно, это было кладбище, но я не помнил такого места в Сток-Ньюингтон. Воздух покинул мои легкие, и меня охватило предчувствие беды – то, что запомнилось мне как благородный парк, стало последним пристанищем мертвых.

– Мы приехали не туда? – спросил Дюпен.

– Нет, это нужная улица, – со вздохом ответил я, утирая пот со лба. – Просто раньше этого здесь не было…

Я показал на кладбище.

– Что ж, подходящее место для ожидания, – сказал Дюпен, указывая на лошадей, занятых травой на обочине. – Я думаю, мы задержимся не больше чем на час, – предупредил он кучера. – Пойдемте?

Он предоставил мне показывать путь, и я двинулся на запад.

Домов на Черч-стрит было больше, чем мне помнилось, но деревенская атмосфера сохранилась. При виде большого белого дома, выстроенного в начале восемнадцатого века, с большими подъемными окнами, мое сердце забилось быстрее. В самом здании не было ничего особенного, но здесь располагалась частная домашняя школа Брэнсби, два года служившая мне домом и сильно повлиявшая на меня.

Я подошел к школьным воротам и заглянул во двор. Мои глаза немедленно встретились со взглядом мальчишки примерно того же возраста, в каком был и я, когда меня отдали в эту школу. Мне захотелось расспросить его.

– Эй! Поди сюда, – тихонько сказал я.

Мальчик уставился на меня, потом на Дюпена, глаза его расширились, и он сделал шаг назад.

– Ближе, ближе.

Я поманил мальчика к себе. Но он сделал еще два шага назад, на лице его отразился страх, и он пустился бежать. Внезапно это оживило мою память:

– Здесь что-то случилось, что-то ужасное. Я помню обрывки.

– Что-то – или кто-то – вынудил вас спасаться бегством? – предположил Дюпен.

– Да.

Расплывчатая картинка в моей памяти стала четче, яснее.

– Был ясный день. Занятия уже закончились, и я не смог найти на закрытом заднем дворе никаких развлечений. Нам позволяли гулять в парке в субботу днем под надзором двух учителей, но самим выходить за ограду не разрешалось. Меня же пленила идея обследовать в такую замечательную погоду два озера в Клиссолд-парке, где было много водяных птиц и, как говорили, выводок черепах. Я вознамерился поймать одну из них, подумав, что неплохо было бы иметь собственную домашнюю черепаху. Но тяга сбежать за стены школы так и осталась бы неудовлетворенной, если бы некая сила – уж не помню, что именно – не привлекла мое внимание к главным воротам. Створки их слегка покачивались на ветру – ворота не были заперты на засов. Не задумываясь о последствиях своего поступка, я выскользнул за ворота и помчался по Черч-стрит, радуясь нежданной свободе.

Идя с Дюпеном прочь от школы, я начал снова переживать то давнее детское приключение. По правде говоря, я скоро забыл о его присутствии, погрузившись в воспоминания. Летнее тепло исчезло – вокруг был весенний Клиссолд-парк, а мне вновь было десять. Вдоль ограды прогуливались парочки, семьи устраивали пикники на траве, дети кормили крякающих уток. Когда мы гуляли здесь все вместе по субботам, преподобный Брэнсби никогда не упускал случая просветить нас. Парковые озера были последними остатками Хакни-Брук, одной из исчезнувших лондонских рек. Когда-то она текла через Сток-Ньюингтон и впадала в реку Ли, но давно исчезла под Лондоном[26]. Эта история поразила меня и сделала озера еще более заманчивыми. Как речка может исчезнуть? Какая таинственная сила заставила ее уйти под землю, в нечистые коридоры подземного царства Плутона? Я даже написал об этом какие-то детские стихи, впечатлившие разве что учителя и мою дорогую маму.

Но в тот день я был более озабочен поисками собственной домашней черепахи. Я обыскал без особого успеха берега озер и начал уже терять интерес к охоте, как вдруг ощутил тревогу. Что-то вокруг было не так. Однако желание облачиться в роскошную мантию исследователя пересилило беспокойство, и черепашья охота продолжилась, пока я не оказался на дальнем конце озер. Там нашлась кучка плоских камешков, которые хорошо запускать «блинчиками» по поверхности воды – должно быть, какой-нибудь мальчик собрал их, но не успел насладиться этаким удовольствием.

Я приготовился метнуть первый камушек, но тут меня испугало какое-то движение неподалеку. Вглядевшись в рощицу слева от себя, я не увидел никого, кто мог бы затаиться там. Не желая так скоро расставаться с временной свободой, я кидал и кидал камушки, пока один из них не отскочил от воды целых четыре раза. К этому времени тени удлинились, и я уловил шорох – что-то приближалось, как будто выслеживая меня.

Мне тут же вспомнилась ищейка соседнего мясника – злющая псина, которая появлялась внезапно и молча, скаля зубы, как волк. Она отнюдь не дружила с учениками школы Брэнсби, так как старшие мальчишки имели обычай дразнить ее. Страх охватил меня. Лишенный безопасности, которую дает компания, я почувствовал себя не в своей тарелке, и, когда церковные колокола прозвонили половину пятого, решил завершить свои приключения.

Я вышел на Черч-стрит, и ощущение, что меня преследуют, стало сильнее. Я усиленно прислушивался, не скрежещет ли гравий под собачьими лапами, и часто оборачивался, пытаясь увидеть моего преследователя, но тщетно. Страх нарастал.

Когда я подошел к школьным воротам, то, к ужасу своему, увидел, что они заперты. Теперь я должен был либо найти способ перебраться через стену, либо позвонить в колокол и принять неизбежное наказание от преподобного Брэнсби.

Вдруг кто-то ухватил меня сзади за сюртук. Повернувшись, чтобы высвободиться, я увидел узловатые пальцы, вцепившиеся в ткань. Меня держал тощий человек с прямыми седыми волосами, в поношенной одежде. Он был, вероятно, средних лет, но казался стариком, изможденным и больным – таким же, как нищие, которых я видел в Лондоне. Я попытался вывернуться, но он держал крепко.

– Я знаю, кто ты, мальчик. Я знаю, кто ты, – прошептал он.

Его затхлое дыхание ударило мне в нос.

«Что? Кто вы?» – хотел было ответить я, но не сумел разомкнуть губ.

Я рванулся прочь, но седой человек только крепче стиснул хватку. Тогда я дотянулся до шнурка колокола и дернул что было сил.

Седой полез в карман и молча вынул руку. Блеснуло серебром, воздух рассекло лезвие ножа.

– Скажи своей маме: я знаю, где ты, – прошипел он.

Я не мог отвести взгляда от его глаз.

– Я знаю, где ты.

С этими словами он исчез, точно сам дьявол. Я стоял в оцепенении, пока звук приближающихся шагов из-за ворот не обратил мой страх в слова.

– Помогите! Впустите меня! – закричал я. – Убивают!

За решеткой ворот показалось встревоженное лицо молодой горничной Бесс.

– Во имя Господа! Входите скорее, молодой человек.

Я беспомощно встряхнул прутья.

– Сбежал, а теперь не войти? Ох и попадет тебе!

Вытащив из кармана передника связку ключей, Бесс отворила ворота. Я был одним из ее любимчиков, и, признаюсь, ее вид подействовал на меня успокаивающе и исторг слезы из моих глаз.

– Ох, прекрати, – сказала она, втаскивая меня внутрь и ероша мне волосы.

– Но этот человек… – пробормотал я, заикаясь от слез.

– Какой человек? Я никого не видела.

– Он убежал, а сначала пытался убить меня. Смотрите.

Я похлопал себя по спине и выставил руки перед собой, думая, что они покрыты кровью.

– И руки-то какие грязные! Идем умываться.

Втолкнув меня в дверь, она увидела длинный разрез внизу моего сюртучка.

– Вот маленький разбойник! Вам же только в этом месяце выдали новые!

– Я не виноват! Тот человек – он хотел воткнуть в меня нож, а потом убежал!

– Рассказывай сказки! Сбежал из школы, да еще новый сюртук испортил. Ох, надо бы сказать преподобному Брэнсби…

«Я знаю, кто ты, мальчик…»

Шепот напавшего вновь раздался у меня в голове, и я снова разрыдался.

– Перестань притворяться, – проворчала Бесс. – Сюртучок попробую починить после ужина. Но не вздумай опять выкинуть что-нибудь подобное. Понимаешь, сколько неприятностей мог бы нажить?

Я кивнул. Слезы текли по щекам. Неприятностей могло бы выйти много больше, чем думала Бесс. Я не сомневался, что этот седой раскромсал бы меня на куски, не догадайся я позвонить в колокол.

В конце концов Бесс сжала меня в объятиях и сказала:

– Ты хороший мальчик. Только больше никаких слез и вранья. Обещай.

С этими словами она отстранила меня и вытерла мне слезы.

– И я обещал, – сказал я Дюпену, выслушавшему мою историю предельно сосредоточенно. – Но я не понимаю, почему она заставила меня пообещать больше не врать, а потом велела нарушить обещание и никому не рассказывать правды о том, что произошло на Черч-стрит.

– Напавший на вас разрезал вашу школьную курточку, – проговорил он. – Очень интересно.

– В каком смысле?

Я до сих пор был потрясен силой и яркостью овладевших мной воспоминаний.

– От вашего внимания не могло ускользнуть, что, разрезав вашу одежду, седой старик намекал на преступления ваших бабушки и деда.

Я почувствовал себя так, будто из меня разом вышибли дух.

– Конечно, нет. Это… немыслимо. Почему напавший на меня думал, что я знаю хоть что-нибудь о преступлениях, якобы совершенных моими предками? Чего он мог добиваться, пугая меня у школы?

– Пока это неясно. Но мы можем с уверенностью предположить, что, кто бы ни преследовал вас сейчас, он как-то связан с тем стариком и с женщиной, которая на вас напала. У вашего врага – а это определенно враг, – видимо, есть какой-то сложный план, и мы должны полагать, что он желает вам зла.

– Желает зла? – воскликнул я. – Но почему?

– В настоящий момент мы не можем этого знать. Нужно быть начеку и, конечно, нарушить этот план.

– Мне очень трудно принять все это, Дюпен. Если у меня есть некий враг с гнусными планами, как вы предположили, почему он явился только сейчас, спустя столько лет?

Дюпен остановился перед школьными воротами, изучая школу и окрестности.

– Это нам и предстоит выяснить, – ответил он после продолжительной паузы.

* * *

Обратно в Лондон мы возвращались медленно, и меня одолела усталость. Когда на пути попалась особенно глубокая выбоина, я проснулся и обнаружил, что мы приближаемся к стоянке карет на Бонд-стрит.

– Простите мою невежливость, Дюпен. Ночью я плохо спал.

– Это понятно, учитывая обстоятельства, – сказал он.

Мы дошли до «Аристократической гостиницы Брауна» и забрали наши ключи у стойки. Обернувшись ко мне, Дюпен слегка поклонился.

– Путешествие оказалось весьма познавательным. Не поужинать ли нам у меня? Например, в восемь?

Все, чего мне хотелось – это поскорее завершить этот ужасный день, но пытливый взгляд Дюпена наверняка отметил бы мою слабость, и я не смог отказаться.

– Конечно. В восемь буду.

– Отлично.

Дюпен поднялся по лестнице и исчез, не говоря более ни слова. В обычной ситуации я бы почувствовал себя обиженным столь торопливым уходом, но вместо этого почувствовал облегчение. Я жаждал забыться сном хотя бы на несколько часов. Я шагнул к лестнице, но голос портье обратил меня в камень.

– Ваша почта, сэр.

Мне следовало бы безмерно обрадоваться его словам, так как это наверняка прибыло, наконец, письмо от мистера Диккенса, но кожу на шее стянуло, словно от морской соли, а ладони взмокли. Я принял два конверта с моим именем, написанным незнакомым почерком, шепотом поблагодарил портье и ушел к себе в номер.

Страх перед тем, что могли содержать письма, был так велик, что я не решился вскрыть их сразу. Некоторое время я собирался с духом, снимая пропотевшую рубашку, смывая тонкий слой пыли с лица, шеи и волос. Немного успокоившись, я задернул шторы и зажег свечи, чтобы создать более спокойную обстановку. В конце концов, собрав всю волю в кулак, я надорвал первый конверт. Это было письмо от мистера Диккенса.

Альбион-стрит, 37, Бродстейрс

28 июня 1840 г.

Дорогой мистер По!

Весьма сожалею о том, что был слишком занят в Бродстейрс и посему не смог встретить вас по прибытии в Лондон. Я намерен вернуться в Лондон 1 июля и сообщу вам в «Аристократическую гостиницу Брауна», где и когда мы могли бы встретиться.

С наслаждением прочел ваш сборник рассказов «Гротески и арабески». Просто не мог оторваться! Я восхищен вашим воображением и литературным стилем. Приложу все усилия, чтобы помочь вам найти издателя в Лондоне.

Покамест подыскал подходящий зал для вашей лекции и чтений. Взял на себя смелость забронировать зал Ислингтонского литературного и научного общества на 8 июля – надеюсь, дата подходящая. Если же нет, сообщите об этом как можно скорее. Немедленно по получении вашего согласия размещу объявления о месте и дате вашего выступления в «Морнинг кроникл», лучшей из наших газет. На выступлении вашем, безусловно, буду, однако очень надеюсь встретиться раньше.

Ваш покорный слуга

Чарльз Диккенс.

Величайшее облегчение от весточки, полученной не от зложелателя, но от благодетеля, не смогло сгладить легкого разочарования – ведь я ждал ее еще первого июля, как обещал мистер Диккенс. Однако он и так проявил немалое великодушие, организуя мои публичные чтения. Если он также поможет найти издателя в Лондоне, я буду навечно у него в долгу.

Мне захотелось поскорее сообщить о письме от мистера Диккенса Дюпену, и в спешке я разорвал второй конверт. Когда я вынул письмо, в воздухе пахнуло соленой водой и гниющими водорослями. Бумага покоробилась от влаги и морской соли. Развернув ее, я, к ужасу своему, обнаружил страницы, выкинутые мною в воду с борта «Ариэля». Чернила расплылись и поблекли, бумага покрылась пятнами от морской воды, но это, несомненно, были мои письма к Сисси, извлеченные из глубин каким-то нечестивым способом. Слова скакали по испятнанной странице:

Дорогая Сисси, драгоценная моя!

…на борту корабля, направляющегося прямиком в ад…

…невозможно утвердить себя в земном мире…

…я солгал тебе…

…ужасную тайну – тайну, пятнающую мой род…

…если мое наследие действительно столь постыдно и омерзительно…

…потеряю эту чистейшую истинную любовь…

…прошлого, унаследованные мною по крови, хотя и не по делам…

…твой пропащий мальчишка…

Эти слова, сказанные вдалеке, отдавались эхом в моем мозгу и ранили, как осколки ночного кошмара. Я держал в руках бумагу, а слышал шорох самого времени, сыплющегося вниз в песочных часах, потом – тихий шелест, издаваемый крохотными рачками, копошащимися в песке, потом – ощутил влажной, вялой ладонью касание их панцирей. Я чувствовал, как зловредные создания выбираются из конверта, ползут по запястьям вверх, к плечам, вонзая клешни в плоть, яростно устремляясь под кожу многими тысячами…

Постоялый двор «Старая Корона», Бирмингем

18 сентября 1789 г.

Моя сладкая отважная распутница!

Наша случайная встреча на Сент-Джеймс-стрит и последовавший за ней ваш выход в мужской роли сделали вчерашний вечер просто незабываемым. Я мог бы многое еще сказать о нем. Как жаль, что дела требуют провести две недели в Бирмингеме.

Если в мое отсутствие вам вздумается повторить вчерашний рискованный ход и вновь искать убежище в этой «девичьей обители», непременно посетите заранее одну лавку в Ковент-Гарден, которую следует знать всем добропорядочным мужчинам (а также и тем, кто претендует на принадлежность к мужскому полу). Как весьма рассудительно советует владелица этой лавки:

Чтоб уберечь себя от страха и стыда,

Ты, жрец Венеры, поспеши сюда!

Прибегни к нашим средствам без сомненья.

Закон природы – самосохраненье![27]

Приобрети одно из ее непревзойденных приспособлений и помни, что доспех – прекрасная маскировка для нас, джентльменов интриги.

С неизменным уважением,

Ваш преданный партнер.

Джермин-стрит, 93, Лондон

20 сентября 1789 г.

Брат мой, многогрешный плутище!

Позвольте высказать вам мою глубочайшую признательность за полезный дар после нашего временного «семейного воссоединения» у того заведения на Сент-Джеймс-стрит. Доспех и в самом деле лучшая защита для странствующего рыцаря (а также и его близких), намеревающегося скрестить копье с сестрами из сего нечестивого ордена. Хотелось бы надеяться, что все добропорядочные мужчины пользуются этими «непревзойденными приспособлениями» во время отдыха.

Несмотря на то, что «монастырь» на Сент-Джеймс-стрит так вовремя предоставил мне возможность скрыться от желающих отомстить за мисс Форстер, я не собираюсь общаться с его обитательницами снова. Честно говоря, их общество оказалось крайне утомительным, а представление их, раз уж мне довелось побывать в роли критика, дурно отрепетировано. Их мать-настоятельница явно недооценивает способности публики к критическому мышлению. Чтобы привести зрителей в доброе расположение духа, она должна была обильно угощать их винами сомнительного качества. Через некоторое время вино оказало на собравшихся необходимое действие, и те отнеслись к матушке и ее подопечным снисходительно.

Говоря прямо, на незашоренный взгляд, выглядело все это просто жалко. Наряды бедные и изношенные. Конечно, можно сказать, что эти наряды со всей готовностью сбрасывают, и потому их качество не играет никакой роли, однако медленное и обдуманное избавление от роскошных одежд могло бы иметь гораздо больший успех. Главное ведь – не в простой демонстрации сокровенного, а в предвкушении его появления. И еще нельзя забывать о том, что разумным человеком движет не скучная животная похоть, но идеалы высшего порядка – истинное искусство, справедливость и, не побоюсь этого слова, остро отточенный клинок добродетели.

С братским приветом,

Э.

Гостиница «Старая корона», Бирмингем

23 сентября 1789 г.

Мой строгий собрат!

Позвольте напомнить, что роль критика намного проще роли артиста. «Матушка-настоятельница» и ее преданные подопечные имеют здесь, в Лондоне, отменную репутацию и известны так широко, что сам Джек Гаррис, критик весьма объективный и разбирающийся в представлениях этого рода намного лучше вашего, отзывался о матушке и ее труппе весьма благосклонно.

Более того – жаль, но ваша собственная игра оказалась далека от совершенства. Немногие могут сравниться с вами на сцене в роли Полли Пичем, миссис Кендер или Кейт Хардкасл[28], но роль моего дорогого брата – молодого актера в поисках развлечений – вы сыграли намного менее убедительно. «Матушка» – дама весьма проницательная и, если бы я не отвлек ее, наверняка разоблачила бы ваш маскарад.

Позвольте преподать вам несколько уроков, как следует сделать образ достовернее. Иначе в один прекрасный день ваша маска упадет с лица, и, учитывая специфику постановки, последствия будут намного серьезнее, чем град гнилых овощей из зала. Для начала – походка. Она явно слишком грациозна для мужчины в поисках приключений – шаги слишком мелки, руки на ходу неподвижны. Молодой человек должен ступать уверенно, развязно, голова высоко поднята, мощные взмахи рук как будто движут его вперед. Руки при этом движутся от бедра, как при известном жесте, выражающем похоть – не нужно размахивать ими из стороны в сторону, точно доильщица. Когда девица избавится от одежды, нужно смотреть на нее, не отвлекаясь, и выказывать одобрение. Вы же совершили непростительную ошибку, отведя взгляд от девиц во всей их красе и воззрившись на меня. На «матушку» это произвело совершенно неверное впечатление. Брат мой, если уж вы намерены свободно рыскать по вечернему Лондону, вам необходимо тщательно изучить повадки представителей сильного пола и перенять их в совершенстве.

С заботой и преданностью,

Ваш родич.

Джермин-стрит, 93, Лондон

25 сентября 1789 г.

Брат мой, многогрешный плутище!

С готовностью прошу прощения за сомнительное исполнение роли. Признаю: меня втянули – в буквальном смысле слова – в совершенно неожиданную ситуацию, и это не могло не сказаться на моей игре. Но не могу сказать, будто сожалею о неверном впечатлении от наших отношений, возникшем у «матушки-настоятельницы». Особенно если по этой причине вы в будущем трижды подумаете перед тем, как снова навестить ее обитель. Мне совершенно не доставила удовольствия очевидность вашего весьма близкого знакомства с ней и ее обитательницами.

Не будем забывать и о том, что цель наша – не в том, чтобы убедительно сыграть роль перед проститутками, а в том, чтобы преподать жестокий урок спесивым лондонским леди, уверенным, будто деньги и изящные наряды делают их лучше всех прочих людей. Вспомните эту гнусную миссис Форстер. Разве я ей не ровня? Кто мы – «люди театра» или «лица со сниженным доходом», стоящие много ниже женщины, пусть не отличающейся особым умом или ярким характером, зато упакованной в роскошное платье? Я по рождению принадлежу к тому же классу, что и наши жертвы, и кровь моя не стала жиже в стесненных обстоятельствах!

Однако наша популярность возросла настолько, что следует соблюдать сугубую осторожность. «Транспортация» или смерть нам совершенно ни к чему. Нам предстоит сыграть наше поучительное представление еще для многих.

С уважением,

Ваш искренний помощник.

Лондон, 5 июля 1840 г., воскресенье

Блики света проникли сквозь мои веки, и я обнаружил, что лежу одетым поперек небольшой софы. Рукава рубашки были расстегнуты, и на руках обнаружились длинные синюшные полосы. Пахло в комнате как-то странно. Я вдохнул глубже – водоросли, плавник, рыба, пойманная в призрачные сети… Ноги держали плохо, но объяснялось это, скорее, пустым желудком, чем излишком спиртного. Я посмотрел на часы – было пять. Я разделся и попробовал уснуть в своей постели, но провел беспокойные два часа, то уплывая в сон, то выныривая из него. Мне снилось, что я в море – на проклятом корабле, который никогда не причалит к берегу.

В семь я умылся и оделся в чистое, но духовная опустошенность – не апатия, скорее, чувство острой тревоги – не проходила. Что-то преследовало меня ежедневно и ежечасно, его дыхание щекотало мне спину, пока оно дожидалось удобного случая. Неразумно было оставаться одному в таком состоянии, поэтому я прихватил покоробившееся от морской воды письмо и отправился прямиком к Дюпену. Я стукнул всего один раз, и он пригласил меня войти. Дюпен сидел за столом, перед ним стоял сытный завтрак. По ноздрям хлестнул сильный запах рыбы.

– Селедка. Не хотите присоединиться?

Меня буквально парализовало. Он быстро разрезал рыбину вдоль, снял мясо и отложил на тарелку сбоку неповрежденный скелет. Невероятное отвращение захлестнуло меня, когда он отрезал кусочек филе и отправил его в рот.

– Вполне удовлетворительно, – сказал Дюпен, распробовав. – Угощайтесь, прошу вас.

– Спасибо, мне только кофе.

Дюпен пожал плечами.

– Садитесь. И угощайтесь, пожалуйста.

Тут я заметил, что стол накрыт на двоих. Дюпен опередил мой вопрос:

– Я хотел было пригласить вас к ужину, но вас невозможно было добудиться. Я решил, что вы предпочли ужинать в одиночестве, однако надеялся, что вы пожелаете позавтракать со мной.

– На самом деле я плохо себя чувствовал. И у меня странные новости.

Я положил потустороннее письмо на стол перед собой. Дюпен поедал рыбу, ожидая продолжения. Я налил себе немного кофе, быстро его выпил, чтобы избавиться от сухости во рту, и налил себе еще.

– Это письмо я выкинул за борт «Ариэля». А вчера портье передал его мне. Заметьте, что оно побывало в воде и пахнет морем. Кто-то выхватил эти страницы из объятий самого ветра и собрал их вместе. Они были сложены и запечатаны в конверт с моим именем на нем. Никакой записки или обратного адреса нет.

Дюпен доел остатки завтрака, промокнул губы салфеткой, аккуратно сложил ее, отодвинул тарелку и взял письмо.

– Не возражаете?

– Нет. Оно уже больше не тайна.

Дюпен бегло просмотрел письмо и поднял взгляд на меня.

– Вы постарались уничтожить письмо, написанное в мучительном опьянении, чтобы не расстраивать вашу жену.

Я кивнул, вновь ощущая глубину своего ничтожества.

– Но оно самым загадочным образом вернулось преследовать вас.

– Словно проклятие.

– Точно так же, как и ваше «наследство».

– Действительно…

– Я уверен, что совершивший все это – отнюдь не призрак и вполне материален, хоть и пытается убедить вас в обратном.

Я не испытывал такой уверенности, как Дюпен, однако его слова мгновенно успокоили меня.

– Теперь мы можем быть уверены, что ваш противник был вместе с вами на «Ариэле». Нет ли у вас мыслей о том, кто бы это мог быть? Я подозреваю, что он использовал это путешествие, чтобы как следует изучить вас и ваши привычки.

Я постарался подавить ужас, вызванный мыслью о том, что находился, можно сказать, взаперти, на корабле посреди Атлантики – и большую часть времени едва в сознании – бок о бок с человеком, желавшим мне зла. Перед моим мысленным взором промелькнули пассажиры Ариэля, которых я повстречал: мои спасители – доктор и миссис Уоллис, чопорная мисс Николсон, поборник трезвости мистер Эсквит и претенциозный мистер Мэкки.

– Конечно, на палубах были и другие пассажиры, а также моряки, но был один, который с нами обедал и, видимо, желал мне зла. Мистер Мэкки. Он одевался очень вульгарно – все платье в клетку, ярко-зеленый сюртук… Похоже, он был сердит на меня за то, что я раскритиковал какое-то сочинение, им написанное. Я не помню ни текста, ни разговора о нем, но его отношение ко мне было явно враждебным.

– Он из Филадельфии?

– По выговору я бы предположил, что он – уроженец Вирджинии, но он мог бывать и в Филадельфии. Я совершенно не помню, обсуждали ли мы это.

Дюпен слегка поднял брови и кивнул.

– И он ехал в Лондон?

– Да. Мы сели в один поезд, но не вместе.

– С тех пор вы его не видели?

Я отрицательно покачал головой.

– Мистеру Мэкки доставляет такое удовольствие находиться в центре всеобщего внимания, что трудно представить себе его прячущимся на заднем плане, чтобы шпионить за мной. Но никто другой не приходит мне в голову.

Дюпен слегка кивнул.

– Возможно, это он.

Легкий стук в дверь прервал нас.

– Войдите, – откликнулся Дюпен.

Розовощекая девушка открыла дверь, сделала книксен, вкатила в номер небольшую тележку на колесиках и проворно переставила все блюда со стола на тележку, нервно отводя взгляд от Дюпена. Исчезла она буквально через несколько секунд.

Дюпен поднялся и жестом пригласил меня в кресло возле мраморного столика, на котором была разложена его карта.

– Приступим?

Когда мы уселись, он продолжал:

– Был ли мистер Мэкки левшой?

– Левшой? Не имею понятия. А в чем дело?

– Графология свидетельствует, что человек, писавший рекламный буклет «Аристократической гостиницы Брауна», был левшой. Я же полагаю, вам его послал ваш враг.

– Боюсь, не улавливаю логики.

– Я показал буклет портье, когда приехал в гостиницу. Он никогда его раньше не видел и усомнился в его подлинности. Очевидно, мистер Браун не чувствовал необходимости рекламировать свое предприятие.

– Может быть, мистер Браун просто не знает, что некий его служащий проявил предприимчивость и стакнулся с агентом по бронированию номеров, чтобы делиться прибылью от иностранной клиентуры, привлеченной этой рекламой.

Дюпен несколько нетерпеливо покачал головой.

– Тот, кто отправил письма, послал вам и буклет. Он по какой-то причине хотел, чтобы вы остановились здесь, – он указал на своей карте «Аристократическую гостиницу Брауна». – Как мы уже видели, большая часть преступлений была совершена недалеко отсюда и от тех мест, где проживали Арнольды. Ясно, что это имеет значение. Что касается нападений, совершенных за этими пределами, наши преступники преследовали определенных жертв, – он указал на Кэннон-стрит, Боу-лейн и Джонсон-корт. – Мисс Коул, миссис Райт и миссис Смит.

Я заметил, что Дюпен добавил на карту маленькие цифры.

– Вы пронумеровали нападения в хронологическом порядке?

– Совершенно верно, – подтвердил он, указывая на легенду в левом нижнем углу карты, где для каждого номера была написана дата и имя жертвы. – Теперь, когда вы прочли все письма, написанные вашими бабушкой и дедушкой, что вы думаете обо всем этом?

– Честно говоря, я думаю, что письма, написанные начиная с сентября тысяча семьсот восемьдесят девятого года, поддельные. Монастырь на Сент-Джеймс-стрит? Абсурдно.

Дюпен весело фыркнул.

– Абсурдно? Вовсе нет. Хорошо известный монастырь там действительно был.

– В самом деле? Признаюсь, мне эти письма показались довольно бессмысленными.

Дюпен развеселился еще пуще.

– Я полагаю, это чисто английская шутка – называть этих леди сестрами-монахинями, а место их работы монастырем, тогда как их ремесло имеет мало общего с целомудрием. Точнее, именно подразумевает отсутствие целомудрия.

Дюпен явно потешался надо мной, и раздражение помутило мой ум.

– В письме Элизабет Арнольд упоминается театральная постановка и плохое качество исполнения, а еще в одном говорится о переодевании. Это о какой-то пьесе?

Дюпен уставился на меня так, как будто я его разыгрываю.

– Похоже, это действительно чисто английская шутка, – наконец сказал он. – Если помните, Генри Арнольд упомянул некий подарок, оставленный для жены. Этот подарок – орудие, «доспех» для защиты джентльмена, который является поклонником Венеры, богини любви.

Только тут я понял, что подразумевали все эти намеки. Я вновь не разглядел очевидного, потому что не хотел его видеть.

Дюпен, не обращая внимания на мое смущение, продолжал свои безжалостные объяснения.

– Далее, мы знаем, что Элизабет Арнольд, переодетую мужчиной, преследовали после нападения на мисс Форстер, и Генри спас ее, затащив в «монастырь». Он считал это весьма остроумной проверкой маскарада супруги – смогут ли леди невеликой добродетели сообразить, что молодой человек, сопровождающий своего старшего брата, на самом деле – женщина? Просто шекспировская комедия с переодеваниями, разыгранная на улицах Лондона.

– Я не назвал бы это комедией. Мой дед не был простым бабником, охотящимся на знатных леди, а также на леди самого низшего разряда!

– Вы, кажется, рассержены, – сказал Дюпен, подняв брови в удивлении, которое показалось мне фальшивым.

Я был более чем рассержен, но не хотел, чтобы Дюпен счел меня не светским человеком.

– Скорее разочарован, – солгал я. – До прихода этих писем я не знал о своих предках ничего. Я надеялся обнаружить свое благородное происхождение, но получается, что отец моей матери был несостоявшимся актером, зато вполне состоявшимся развратником.

– Грехи отцов необязательно падают на детей – и тем более на внуков. И объективность – это ключ к разгадке тайны, По.

– Разочарование не нарушит моей объективности.

Несмотря на мои попытки сохранять голову ясной, она начинала кружиться от запаха сельди, все еще витающего в комнате. Дюпен заметил мое расстройство.

– Вам не помешал бы свежий воздух. Могу я предложить прогулку по Гайд-парку, пока мы обсуждаем письма? Я запомнил существенные детали.

Я робко засучил рукава, закрывающие мои ободранные руки.

– Признаюсь, я предпочел бы остаться дома. Я плохо себя чувствую.

Мой взгляд скользнул к потустороннему письму, и это не укрылось от Дюпена.

– Я понимаю вашу тревогу. Возвращение этого письма выглядит таинственно, но уверяю вас: это просто чья-то попытка сбить вас с толку. Тайные враги – самые худшие. Чем быстрее мы отыщем вашего противника, тем быстрее раскроем тайну. В этом я уверен.

Я был далеко не так уверен в этом, как Дюпен, но неохотно кивнул, выражая согласие.

* * *

Среди деревьев и трав воздух Лондона казался гораздо чище и приятнее, и все же, идя на запад, через Грин-парк, к юго-восточному углу Гайд-парка, я не мог избавиться от дурных предчувствий. В каждом прохожем мне чудился преследователь, от каждого неожиданного звука мое сердце пускалось вскачь. Если кто-то проходил слишком близко, я немедленно начинал подозревать в нем дурные намерения и сбивался с шага.

– Удивительно, что из описанных в письмах нападений ни одного не случилось здесь, – заметил Дюпен, выбрав для этой мысли момент как нельзя неудобнее.

– Лондонцы приходили сюда, чтобы показать себя, особенно леди в поисках мужей, – продолжал он, указывая на дорожки, полные гуляющей публики. – Генри Арнольду это место, определенно, пришлось бы по вкусу, невзирая на ревность жены.

– Обоснованную ревность.

– Согласен. Переодеться мужчиной и использовать свои актерские таланты, чтобы анонимно наказать любовницу мужа – это весьма остроумно. В письмах Элизабет Арнольд описывается конфуз ее соперниц, а также упоминаются частые отлучки мужа из дому – еще один колкий упрек. Причудливость этой истории в том, что нападения вызвали не совсем тот эффект, которого хотела добиться миссис Арнольд: они не излечили ее мужа от неверности. Вместо этого они побудили его присоединиться к ее игре. По мере того, как они с преувеличениями описывали друг другу подробности своих преступлений, эротическое напряжение росло, и их супружеские узы воскресли. Но Генри Арнольд, побуждаемый похотью, стал наслаждаться этой игрой гораздо более своей жены, и нападения утратили смысл.

– Смысл? Какой смысл?

Дюпен пожал плечами.

– Месть, конечно.

Он остановился, чтобы пропустить двух леди под зонтиками от солнца. Они улыбнулись его галантности, но их кокетство разбилось о равнодушный взгляд Дюпена. Не обращая более на них внимания, он продолжал свой анализ:

– Кроме того, у нас есть еще валентинка с акростихом, в котором зашифровано слово «Монстр», – сказал он, покачав головой. – Очень необычно.

– Как вы думаете, что это значит? Непохоже на выражение привязанности.

Прежде чем Дюпен успел ответить, вокруг нас раздался собачий лай. Казалось, все псы в окрестности залаяли одновременно, а путь нам преградила небольшая толпа, возбужденно обсуждающая что-то и указывающая на небо. Высоко над нами в небе появился великолепный голубой с золотом воздушный шар. Сверкая на солнце, он плыл в вышине, словно посланец небес с ангельской вестью для собравшихся зрителей, и это зрелище немедленно рассеяло мое чувство обреченности.

– Изумительно! – вскричал я. – В Филадельфии нечасто такое увидишь!

– В Париже тоже. Братья Монгольфье, может, и отцы воздухоплавания, но из-за парижской архитектуры полеты без привязи – безрассудное предприятие.

Воздушный шар понемногу спускался в нашу сторону, отчего толпа возликовала и зааплодировала.

– Англичане намереваются утвердить свое превосходство в полетах на большие расстояния, – заметил Дюпен.

– Грин, Монк Мейсон и Холленд?

Он кивнул.

– Они были небрежны в учете направления ветра, и им повезло, что их не унесло в Атлантику. Хотя на море мало препятствий, которые могли бы повредить ткань воздушного шара, запасов газа могло бы не хватить, чтоб пересечь безбрежный простор океана.

Наблюдая за удивительным воздушным судном, плывущим над нашими головами, я вздрогнул, представив себе, как оно погружается в холодные глубины Атлантики.

Возглас Дюпена прервал мои нездоровые видения.

– Невероятно! – вскричал он, указывая на одного из аэронавтов, который сидел, по-видимому, на самом краю корзины. – Я полагаю, он собирается прыгать.

Несколько леди вокруг нас ахнули в ужасе, услышав мрачное предсказание Дюпена. Другие зрители были настроены не так сочувственно.

– Думает, что он – птичка, – сострил какой-то молодой человек.

– Берегите головы! – закричал его товарищ.

Несколько женщин повалилось на землю в обмороке, в то время как другие завизжали, воздевая руки над головами. Воздухоплаватель сидел на краю корзины, сжавшись в комок, и проходящие секунды казались все длиннее, по мере того как мы, боясь вздохнуть, наблюдали за ним.

– Чего ждешь?! – крикнул какой-то негодяй. – Прыгай и покончи с этим!

И аэронавт прыгнул – или, по крайней мере, так мне показалось. Толпа взревела в предвкушении и страхе, а маленькая фигурка неслась вниз.

– Ну же, – прошептал Дюпен.

В этот момент вокруг бывшего воздухоплавателя развернулся шелковый купол. Шелк поймал воздух, превратившись в перевернутую чашу, и аэронавт поплыл к земле – плавно, будто осенний лист. Зрители изумленно ахнули.

– Парашют – без каркаса. Очень интересно. Его верхушка была привязана к воздушному шару шнуром, который, я полагаю, порвался, когда аэронавт перенес свой вес с корзины воздушного шара на парашют.

Я не вполне понял, что Дюпен имел в виду, но это, по-видимому, не имело значения, так как он уже спешил к месту приземления аэронавта. Я бросился за ним, как и многие другие зрители. Воздушный шар висел в вышине, второй аэронавт склонился над краем корзины, следя за спуском человека под куполом парашюта. Нам пришлось пробежать почти полмили, уворачиваясь от гуляющих, и стая собак бежала за нами по пятам, лая и рыча на летящего человека. Парашют с громким треском врезался в кусты, и человек приземлился – к счастью, на поляну, поросшую травой. Дюпен, добравшийся до парашютиста со сверхъестественной скоростью, склонился к нему.

– С вами все в порядке, сэр? Руки-ноги целы?

Мужчина с трудом дышал, держась рукой за вздымающуюся грудь. Очевидно, из него вышибло дух. Он осторожно подвигал руками и ногами, прежде чем принять сидячее положение.

– Да, я думаю, со мной все в порядке, – наконец сказал он с сильным французским акцентом.

– Vous êtes français? Bien sûr[29], – кивнул Дюпен. – Весьма необычный спуск.

– И весьма опасный, – прибавил я.

– Но полет, По! Неужели вы не сделали бы то же самое, чтобы испытать ощущение полета?

Лицо Дюпена выражало необычную энергию. Я редко видел его настолько взволнованным.

– Боюсь, что нет. Моя стихия – скорее, земля, чем вода, воздух или огонь.

– Великие мужи науки давно мечтали о полете. Вы должны знать, что парашют придумал да Винчи, но первым человеком, воплотившим его изобретение в жизнь, был Луи-Себастьян Ленорман, француз. Он надеялся, что с помощью парашюта люди смогут спасаться из верхних этажей горящих зданий, – сообщил Дюпен, указывая в небо. – Вероятно, природная стихия французского изобретателя – воздух. Qu’en pensez vous?[30]

– C’est possible[31], – сказал французский аэронавт, равнодушно пожав плечами.

– Comment vous appellez-vous, monsieur?[32] – спросил Дюпен своего соотечественника.

Не успел покрытый синяками француз ответить, как толпа, прискучившая приземлившимся парашютистом и вновь наблюдавшая за воздушным шаром, опять зашумела. Шар был уже значительно ниже и направлялся в нашу сторону, отчего некоторые зрители тревожно ахали.

– Дюпен! Похоже, шар снижается!

Несмотря на некоторое беспокойство от приближения шара, я был рад разглядеть его более подробно. Конструкция и впрямь была экстраординарной и прекрасной – овальное сооружение около четырнадцати футов в длину, а в высоту – приблизительно шесть с половиной. Под центром шара находилась деревянная рама, прикрепленная к шару сеткой, а к раме была подвешена плетеная корзина, где помещался бесстрашный аэронавт. Корзину украшали белые и красные флаги, ярко выделявшиеся на фоне шелкового шара. Верхняя часть самого шара была голубой, а снизу по окружности были изображены кобальтово-синие морские волны. По этим буйным волнам несся, извиваясь, золотой змей. Свирепая морда его была поднята, пасть разинута, клыки оскалены. Ярость этого создания была направлена на сияющее солнце с человеческим лицом, наполовину погрузившееся в море.

– Невероятно, – тихо сказал Дюпен.

Венчали грозную картину элегантные золотые буквы.

– «Ле Гран Серпен де ла Мар»[33], – прочел я вслух и добавил с неуместной веселостью: – Похоже, что стихия этого шара – вода.

– Или металл гильотины. У солнца – лицо Людовика XVI, это изображение взято с каких-то изысканных украшений времен его правления. Солнце, очевидно, садится в море, беззащитное против змея, стремящегося поглотить его. Топорная метафора, – сказал Дюпен уже без всякого веселья.

– А кого символизирует морской змей? Врагов короля?

– Я полагаю, одного определенного врага. Человека, ответственного за многие несчастья.

Дюпен обернулся к парашютисту, который уже поднялся на ноги и вместе с нами следил за снижением шара.

– Кому принадлежит этот шар? – спросил он.

В этот момент в толпе поднялся шум. Обернувшись, мы увидели надутый горячим воздухом баллон прямо над нашим головами. Оставив злополучного парашютиста, Дюпен начал пробиваться сквозь толпу в сторону шара, что вызвало гневные возгласы зрителей.

– Кому принадлежит этот шар? – прокричал Дюпен пилоту, пытаясь ухватиться за канат, как будто надеялся удержать шар на земле.

– Отойдите, сэр! – закричал на Дюпена аэронавт. – Назад!

– Ответьте мне!

– Этот человек сошел с ума, – сказал аэронавт, обращаясь к толпе. – Не позволяйте ему забраться в корзину!

Несколько дюжих мужчин схватили Дюпена за руки и оттащили от шара. Я ничего не мог сделать без того, чтобы нас обоих крепко не побили. Я поискал в толпе парашютиста, надеясь допросить его сам, но он исчез в море зрителей.

Воздухоплаватель поднял руки и прокричал:

– Мой коллега и я надеемся, что вам понравилось наше воздушное представление. Я летал из Англии в Германию и совершил много других дерзких экспедиций. На этом шаре мы пересекли Ла-Манш, а теперь, с помощью нашего доброго покровителя, намерены пересечь Атлантику. А пока этот славный день не настал, вы можете присоединиться к нам для подъема на привязи в Воксхолл-гарденс! – с этими словами он швырнул наземь кипу рекламных объявлений, что вызвало в толпе взрыв аплодисментов и криков. – Прощайте! – крикнул воздухоплаватель, направляя шар вверх. – Прощайте! Помните: Воксхолл-гарденс!

Шар поднимался в небо, а я в замешательстве смотрел на Дюпена, провожавшего аэронавта враждебным взглядом, пока и он, и его чудесная летающая машина не превратились в крохотную темную точку в небесах.

Тогда я встал перед Дюпеном, чтобы отвлечь его взгляд от опустевшего неба.

– Дюпен? Что, дьявол вас возьми, происходит?

– Да, без дьявола здесь не обошлось, – проворчал он, взглянув на меня.

Его взгляд был так страшен, что я невольно отпрянул. Дюпен немедленно закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, стараясь успокоиться. Наконец он, по-видимому, пришел в себя.

– Если вы не против, я хотел бы, чтобы вы встретились с одним человеком. Человеком, которого я в высшей степени уважаю.

Я никогда не слышал, чтобы Дюпен говорил о ком-либо столь высокопарно. Мое удивление и любопытство были так велики, что я согласился без дальнейших вопросов.

– Тогда давайте поищем экипаж, – сказал Дюпен.

* * *

По пути Дюпен хранил молчание, глядя наружу с бдительностью кота, выслеживающего какое-то невидимое существо. Я тщетно ждал объяснения его поведению в Гайд-парке, пока мне не стало невмоготу.

– Аэронавты и воздушный шар вас глубоко расстроили. Могу я спросить, почему?

– Я вижу, мы почти приехали, – сказал он, как будто не слыша моего вопроса. – Вам предстоит увидеть поразительное зрелище и, я надеюсь, встретиться с исключительной особой, которой оно обязано своим появлением.

Экипаж остановился на пересечении Бейкер-стрит и Портман-сквер, у трехэтажного здания под названием «Базар», и Дюпен повел меня внутрь. На первом этаже располагалась торговля лошадьми и каретами. Дюпен прошел в холл, и по широкой лестнице мы поднялись в салон, украшенный множеством искусственных цветов, арабесок и зеркал. Здесь, у входа в большой зал, расположился длиннолицый седой человек в плохо сидящем черном костюме. Рядом с ним на столе стоял металлический ящик для денег и большой латунный колокольчик.

Дюпен положил на стол несколько монет.

– Вход для двоих, сэр.

Страж входа забрал большую часть монет, а остальные вернул Дюпену.

– Ступайте и будьте с великими, – нараспев сказал он.

Я удивился, увидев улыбку на губах Дюпена.

– Непременно. Мадам сегодня здесь?

Суровый мужчина утвердительно кивнул. Дюпен достал из кармана серебряный футляр и извлек из него визитную карточку.

– Пожалуйста, передайте это вашей дорогой матери с выражением моего глубочайшего уважения.

Седой человек взглянул на карточку, опустил ее в ящик для денег и уставился на Дюпена тусклыми глазами.

– Сэр, – ответил он, обозначив кивком, что выполнит просьбу в точности.

– Спасибо. Идемте, По?

– Идемте.

Мы прошли в первый зал, размером примерно сто на пятьдесят футов. Зал напоминал огромную гостиную с диванами для размышлений и бесед. Стены украшали зеркальные стекла, увешанные драпировками и позолоченными украшениями. Вдоль стен, по кругу, стояли статуи. На маленьком балконе помещался тихо игравший оркестр.

– Ну и как вам?

Я невольно поморщился.

– Слишком уж пышное убранство. Людовик Четырнадцатый?

– Верно, – улыбнулся Дюпен. – Хозяйка ценит блеск и помпезность. Или, возможно, просто знает, что это ценит большинство ее клиентов.

Похоже, что так оно и было. Диваны и оттоманки были заполнены хорошо одетыми людьми, занятыми шумными разговорами. На периферии зала внимали музыке молчаливые созерцатели. Интерес Дюпена к этому безвкусному салону озадачил меня. Он никогда не был страстным ценителем музыкальных концертов, а его вкусы в части интерьера полностью совпадали с моими.

– Оркестр виртуозный, и обстановка впечатляет, но пока я не думаю, чтобы это можно было назвать поразительным зрелищем.

На мгновение Дюпен смутился.

– Посмотрите вокруг, сэр, посмотрите вокруг, – сказал он. – Эмоции вновь притупляют вашу наблюдательность. Не обращайте внимания на обстановку, посмотрите на посетителей.

Сдержав порыв опровергнуть его критическое замечание, я сделал, как он сказал. Я сосредоточился на мужчинах и женщинах, которые, несмотря на потуги оркестра привлечь их внимание, многословно обсуждали что-то. Я не мог понять, что же Дюпен здесь счел достойным наблюдения. Потом я посмотрел на более тихих посетителей и заметил нечто крайне странное. В отличие от своих болтливых соседей, они были молчаливы и совершенно неподвижны. Я прошел к ближайшей фигуре – темноволосой женщине в пышном красном платье. Осанка ее была царственной, выражение лица – высокомерным. К немалому своему испугу, я заметил, что она сохраняет свою театральную позу уже слишком долго.

– Мария Малибран, оперная певица. Была очень популярна здесь, в Лондоне, и у вас, в Нью-Йорке.

Меня зазнобило при виде мертвенной бледности ее лица. Ее словно поцеловала сама Смерть, но она восстала из могилы. Лоб ее был высок и очень бледен, волосы черны, как вороново крыло, глаза странно безжизненны. Рот ее был открыт – как бы для пения, отчего губы растянулись, и был виден отблеск зубов, и картина эта внушала тревогу. Выражение ее лица было передано с исключительной точностью – трудно было признать, что этот двойник никогда не пропел ни единой ноты, не сделал ни единого вдоха. Мне казалось, я чувствую ее аромат – легкий запах лилий и пряностей – и чувствую кожей ее дыхание, глядя в ее зеленые глаза.

– Мария Малибран имела несчастье умереть во цвете юности. Правда, можно поспорить, что ранняя кончина – это счастье, так как из нее получилось прекрасное «мементо мори».

Я вспомнил о моей матери, актрисе с пленительным голосом, угасшей в возрасте – всего-то навсего – двадцати трех лет. Я вспомнил о бабушке с материнской стороны, тоже актрисе и певице, покинувшей этот мир еще до того, как я родился. Я вспомнил о своей жене – о ее прелестном голосе и хрупкой фигурке…

Казалось, женщина передо мной набирает в грудь воздуха и вот-вот запоет. Я ждал, что ее голос раздастся в такт музыке и очарует меня. Убаюкивающая мелодия оркестра обволакивала незримой пеленой, и слова возникали из нее. Я слышал голос своей Мореллы[34], которая, когда палец смерти коснулся ее сердца, объявила: «Я умираю, и все же я буду жить». Я думал о дочери, которая вдохнула, когда прервалось дыхание ее матери, и на годы приняла ее лик и дух. Морелла! Она была передо мной, в совершенной сохранности. В ее бледных чертах я видел обеих моих усопших матерей, мою таинственную бабушку и мою хрупкую, кроткую жену. Я слышал, как их голоса, слетающие с ее восковых губ, вплетались в песню, я чувствовал их ледяные поцелуи, впивающиеся в кожу…

– По!

Резкий оклик Дюпена привел меня в себя. Я оторвал взгляд от темноволосой сирены и повернулся к нему. Рядом с ним стояла древняя старуха лет восьмидесяти, а то и старше. Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица. Зачем эта ведьма, это кошмарное существо, прокляла певицу и превратила ее в камень? Блестящие глаза старухи приворожили меня. В ужасе смотрел я, как размыкаются ее сухие губы…

– Наша оперная певица столь же почитаема в смерти, как и в жизни. Многие приходят сюда посмотреть на нее. – Голос старухи, подрагивающий от старческой хрипотцы, снизился до доверительного шепота. – А по ночам, в полнолуние, голос мадам Малибран звучит в этом зале. Она поет арию…

Но тут Дюпен перебил ее:

– Позвольте представить вам моего друга и коллегу Эдгара По.

Старуха подала мне трясущуюся руку. Когда я взял ее в свою, я поразился тому, что в этой высохшей плоти все еще бьется жизнь, коей лишено воплощение самой красоты рядом с нами.

– А это знаменитая мадам Тюссо, – продолжал Дюпен.

Я склонился к холодной руке старухи, но не смог заставить себя прикоснуться к ней губами.

– Enchanté[35], мадам.

– Как вам известно, она создала эту грандиозную коллекцию.

Галантность Дюпена преобладала над истиной, и вежливость требовала от меня скрыть правду под непроницаемой пеленой. Почтительно склонившись перед возрастом старухи и непостижимым собранием ее творений, о которых я не знал ничего, я отвечал:

– Безусловно. Поразительная коллекция мадам Тюссо широко известна даже в Филадельфии.

Мадам раздулась от гордости.

– Рада слышать, сэр, – громко, с сильным французским акцентом сказала она. – Очень рада.

Она обратилась к моему компаньону:

– Что привело вас в наш город? Вы нечасто покидаете Париж.

– Тайна, мадам, тайна.

– В Лондоне много тайн, мой дорогой шевалье. И многие из них присутствуют в моем салоне.

Взглянув на меня, она улыбнулась с легкой хитрецой.

– Мы надеемся раскрыть ее, – ответил Дюпен. – Но сначала я должен спросить вас кое о чем. Ведь ваши уши слышали так много секретов, особенно о французах, пребывающих здесь, в Лондоне. Известно ли вам что-либо о пребывании в Англии месье Вальдемара?

Мадам слегка нахмурилась.

– Ах, этот неуловимый месье Вальдемар, который, видимо, способен растворяться в воздухе…

Дюпен поморщился.

– Ваше замечание гораздо более соответствует истине, чем вы думаете. Я располагал информацией, что он очень скоро будет в Лондоне, но сегодняшняя встреча с аэронавтом на воздушном шаре привела меня к мысли, что он уже здесь.

Мадам покачала головой.

– Не могу сказать, Огюст. Я знаю только то, что о нем говорят, но, конечно, найду способ известить вас, если мне станет известно его местопребывание.

– Если вы пожелаете нам что-либо сообщить, мы остановились в «Аристократической гостинице Брауна».

Мадам кивнула.

– Я страшно оскорблена тем, что вы не сообщили мне заранее о вашем местопребывании в городе… Но ничего не могу поделать с собой и прощаю вас, – с улыбкой сказала она и продолжила, прежде чем Дюпен мог возразить. – Через девять дней произойдет некоторое тайное событие, которое может показаться вам важным. Я не могу сказать большего, поскольку поклялась молчать. Но если в это время вы все еще будете в Лондоне, я позабочусь, чтобы вы были приглашены.

Лицо Дюпена озарилось чувством, в котором безошибочно угадывалось предвкушение мести.

– Благодарю вас, мадам. Я, безусловно, буду в Лондоне и никогда не скомпрометирую вас.

Он поклонился и прижал ее руку к губам. Мадам улыбнулась его галантности.

– Месье По так терпеливо ждет, а мы так исключительно невежливы. Позвольте показать вам мою выставку. Немногие обладают вашей способностью действительно понять важность моей работы.

– Вы льстите мне – нам – вашим любезным предложением, – сказал Дюпен. – Настало время познакомить мистера По с настоящими ужасами Эпохи Террора, но без вас – как провожатого – эта история утратит немало достоверности.

Казалось, мадам была тронута загадочным заявлением Дюпена.

– Почту за честь выступить в роли живого свидетеля. Идемте, господа, и будем с великими.

– В самом деле, мадам. С великими.

Дюпен подал ей руку. Они прошли через дверь в другой зал, и маленькая согбенная фигура старухи была полной противоположностью высокой и прямой Дюпена. Я последовал за ними, ступил через порог и оказался в мире пышности и великолепия, мире королей и королев. Генрих VIII, Мария – королева Шотландская, Елизавета I, Карл I, Уильям IV, Георг IV и Виктория стояли предо мной. Зрелище поражало роскошью. Здесь же, точно кукушонок в чужом гнезде, стоял среди монархов Кромвель.

– Золотой зал, – гордо сказала мадам. – История монархии. Я старалась в точности передать детали костюма каждого монарха. Такие подробности могут многое сказать о характере человека. Взгляните сюда. Это подлинная мантия, в которой короновали короля Георга IV. – Она понизила голос. – Изготовить ее стоило восемнадцать тысяч фунтов, а приобрела я ее за триста.

– У мадам хороший глаз на детали и отменная деловая хватка, – отметил Дюпен.

– Вам стоило бы последовать моему примеру, шевалье. Как вы могли заметить, я не из тех, кто следует капризам моды. Моя одежда практична, хорошо сшита и прослужит мне до могилы. – Мадам была одета в простую коричневую юбку, закрытую белую блузу, шерстяную шаль и чепец. – Простите меня, я вижу, что вы очень тщательно одеты, но ваш костюм выдержан в стиле, любимом в Париже более десяти лет назад, и это, конечно, наталкивает меня на мысли.

Я покраснел, представив себе, какие умозаключения сделала проницательная леди, глядя на мою вовсе не щегольскую одежду. Но Дюпен, как ни странно, не оскорбился.

– От ваших глаз ничто не ускользнет. Достаточно сказать, что ваши наблюдения правильны, но, боюсь, для меня слишком поздно пытаться приобрести вашу деловую хватку, так что мой гардероб должен потерпеть и, несомненно, тоже прослужить мне до могилы.

Мадам милостиво кивнула.

– Я рада. Эти фигуры для меня как дети – драгоценны. Может быть, ваше искусство не принесет вам того же преуспеяния, как мое – мне, но это не умаляет вашего мастерства. Теперь идемте. Следующий зал вам и мистеру По будет особенно интересен, я уверена.

Мадам двигалась с невероятной для своих лет скоростью. Я следовал тенью за Дюпеном, а страх следовал за мной. Каждая сцена в следующем зале была создана рукой самой Смерти – было ли то бесчестное убийство, справедливая казнь или повергающее в ужас сочетание того и другого.

– Публика называет это Залом Синей Бороды, – сказала мадам, указывая на первую сцену, представлявшую внутренность амбара и изображавшую молодую женщину, убитую молодым мужчиной. – Уильям Кордер убивает Марию Мартин[36]. Ужасная история. Кордер обещал жениться на мадемуазель Мартин после того, как наградил ее ребенком, но она исчезла. Ее мачехе постоянно снилось, что девушку застрелили и закопали в амбаре. Предчувствия оказались верными. Кордера арестовали, полупомешанного от чувства вины, ему казалось, что он слышит биение сердца своей жертвы сквозь доски пола.

Отвратительная история заставила мое сердце беспорядочно забиться. Мадам смотрела на меня в ожидании комментариев.

– Муки раскаяния могут привести человека на край безумия и за него, – предположил я.

Дюпен кивнул, соглашаясь.

– И заставить признаться, когда мертвые возвращаются, чтобы преследовать своих убийц. – Он показал на лицо Кордера, очень реалистично изображавшее кровожадное бешенство. – Мадам удостоилась привилегии снять с Кордера посмертную маску после того, как его повесили. Представьте себе, сколько узнали ее руки о человеческом характере с помощью таких реконструкций. Ее работа могла бы существенно продвинуть вперед френологию[37].

Почему-то я не счел это привилегией. Мысль о превращении черт мертвого человека в маску смерти была невыносима, как бы ни обогатилась в результате френология.

Мадам указала на следующую сцену, изображавшую двух мужчин явно скверной репутации.

– Уильям Бёрк и Уильям Хэр[38]. Весьма знамениты.

– Они имели обыкновение убивать бедняков, живущих на улицах, и продавать их тела в Эдинбургский госпиталь, – добавил Дюпен, указывая на черепа убийц перед нами. – Отметьте чрезмерное развитие четвертого, пятого и седьмого подотдела мозга. Определенно, воинственный характер в сочетании с разрушительными наклонностями могут привести к жестокому убийству. А если субъект также склонен к алчности, мы с помощью простых умозаключений можем вывести, что мотивом убийства являются деньги.

– Мы также можем рискнуть предположить, что двадцать четвертый и тридцать первый подотделы недостаточно развиты или больны, что приводит к отсутствию сочувствия к себе подобным и недостаточному благоговению перед Господом, – добавил я.

На лице Дюпена отразилась горечь.

– Да, мой опыт говорит, что это вполне возможно. Очень проницательно, По.

– Я почти не знаю френологии, – сказала мадам. – Но в ваших словах звучит правда, как, без сомнения, показывает вот это. – Она показала на главную сцену в зале – гильотину, окруженную несколькими головами. – Вот действующая модель парижской гильотины с настоящим лезвием и люнетом. То были ужасные времена, – прошептала мадам. – Толпы, требующие крови… Невинные, которых заставили преклонить колени перед ее лезвием…

Сцена повлияла на меня крайне дурно – я обнаружил, что мне трудно сдерживать проявления ужаса. Я ожидал, что Дюпена это отвратительное зрелище оставит равнодушным, но он в который раз удивил меня. Он сосредоточенно рассматривал корзину с отрубленными головами, омерзительно уложенными наподобие капустных кочанов на рынке. Его внимание привлекли две головы на вершине кучи: мужчина лет тридцати пяти – с серьезным выражением на лице, темноволосый, с орлиным носом и выступающим подбородком, и женщина – очень привлекательная, с черными как смоль локонами, фарфорово-бледной кожей, маленьким изящным ртом и чистыми серыми глазами, светящимися умом – по крайней мере, так можно было бы подумать, изготовь эти жуткие головы сама Природа. Лица застыли в момент смерти или, возможно, когда душа покинула тело, но на них совершенно не было страха. Дюпен рассматривал эти причудливые «мементо мори» с непонятным для меня выражением глаз – задумчивым, можно сказать, почти печальным. Такого взгляда я не видел у него прежде никогда. Протест, презрение, нетерпение, высокомерие – все, что угодно, но выражение его лица никогда не выдавало слабости.

– Que Dieu apaise leurs âmes, – прошептала мадам, крестясь. – Je n’ai pas pu les sauver, et il était de mon devoir de préserver leurs corps sinon leurs vies[39].

– Ils en auraient autant de reconnaissance que je n’en ai moi-même[40], – пробормотал Дюпен.

– Si cela vous réconforte, je suis satisfaite, Chevalier[41].

Дюпен кивнул и слабо улыбнулся мадам.

– Как вам нравится эта картина, По?

– Крайне отвратительно, – через силу пробормотал я.

– Отвратительно? Пожалуй. Но ведь это история, дорогой сэр. Такова была судьба французской аристократии во времена Террора, и та же судьба едва не постигла и мадам Тюссо. Ее арестовали по подозрению в роялистских настроениях и заключили в тюрьму, чтобы предать казни.

Мадам кивнула. Я устыдился своей брезгливости, осознав, какой личный отклик вызывает эта сцена в моих компаньонах.

– Пожалуйста, расскажите мне больше.

– В Париже восторгались моим искусством изготовления восковых фигур, меня приглашали в Версаль давать сестре Людовика Шестнадцатого, мадам Елизавете, уроки моего искусства. Я прожила там какое-то время, но после штурма Бастилии вернулась в Париж. Потом меня бросили в тюрьму. К счастью, мой талант спас меня от казни, – сказала мадам, подняв и показав нам свои узловатые кисти. – Мне было велено делать посмертные маски тех, кого они казнили. – Она указала на корзину с головами. – Многие жертвы были моими друзьями.

– Столь ужасное положение требует недюжинной храбрости, – заметил я.

Мадам Тюссо устремила на меня свой колючий взгляд.

– Это была привилегия, дорогой сэр. Привилегия сделать моих друзей бессмертными.

Она вновь окинула долгим взглядом сцену казни. На лице ее отразилась тоска.

– Мадам, у вас есть чему поучиться. Однажды, я надеюсь, вы научите меня искусству воспроизводить форму человеческого тела, что гораздо сложнее реконструкции мотивов человеческих поступков.

– Возможно, дорогой шевалье. Если позволит Судьба. А сейчас я должна покинуть вас. Не спешите, наслаждайтесь дыханием истории. А перед тем, как уйти, загляните ко мне.

– Спасибо, мадам. Без вашей помощи впечатления мои были бы далеко не столь яркими, – сказал я.

Царственно кивнув, она удалилась. Наступила мертвая тишина. Взгляд Дюпена по-прежнему был прикован к гильотине, выражение его лица было загадочно. Я не сомневался, что на моем собственном лице вполне отражается весь ужас, вызванный этим отвратительным зрелищем. Я не знал, что сказать, и молчание становилось все более неловким. Наконец Дюпен указал на дверь:

– Идемте?

Мы прошли через выставочные залы в холл. Теперь здесь заправляла сама мадам Тюссо, собирая плату с посетителей своего устрашающего паноптикума.

– Джентльмены! Вы так скоро уходите?

– Боюсь, что да. Это было очень познавательно, и теперь нам нужно использовать то, что мы узнали.

Дюпен тепло улыбнулся мадам, она в ответ одарила нас лучезарной улыбкой.

– Я рада, что моя галерея хоть немного помогла вам в расследовании.

Она перевела взгляд на меня, ожидая комментариев, или, точнее, похвалы.

– Мадам, – с поклоном заговорил я, – надеюсь, вы позволите мне сказать, что ваша коллекция одновременно печальна и эффектна. Ваше мастерство несомненно, но эта… Палата Ужасов может заставить затрепетать от страха даже храбрейшее из сердец.

На лице мадам Тюссо появилась широкая улыбка.

– Палата Ужасов? Мсье По, у вас великий писательский талант! Вскоре это станет вашим ремеслом, попомните мое слово. А с вами, – обратилась она к Дюпену, – я надеюсь увидеться через девять дней, но, если это окажется невозможно, пожалуйста, навестите меня еще раз, прежде чем я займу свое место на небесах.

– Мадам, небеса будут с нетерпением ожидать вас еще многие годы.

– Et lorsque le paradis m’accueillera, je raconterai à vos chers grand-parents quel homme exceptionnel vous êtes devenu[42].

– Et je leurs dirai avec quel grand art vous avez honoré leur mémoire[43].

Дюпен наклонился поцеловать ее высохшую руку. На кратчайший миг роза юности проступила в чертах старухи, и я увидел ее такой, какой она была когда-то, но ее скрипучий голос немедленно разрушил иллюзию.

– Ce fût un honneur pour moi[44].

Мои способности понимать французский за последнее время уменьшились ввиду редкого использования, но я оценил глубину уважения, которое испытывала мадам Тюссо к бабушке и дедушке Дюпена. Он редко говорил о своих предках, и хотя я, конечно, знал, что он происходит из аристократической семьи, я только в этот момент догадался, что его бабушка и дед тоже стали жертвами Террора и теперь обрели бессмертие в коллекции мадам Тюссо. Ледяные пальцы стиснули мне грудь – передо мной вновь предстал образ корзины, наполненной отрубленными головами. Серьезный джентльмен с благородным лицом, орлиным носом, темными волосами и высоким лбом, и женщина с фарфорово-бледной кожей, изящным ртом и большими серыми глазами, полными ясности, – смешав их черты, можно было бы получить точную копию Дюпена. Как мог я не заметить ужасной правды, скрытой в этой сцене? Мадам Тюссо действительно сохранила посмертные образы своих друзей, когда их души покинули еще не остывшую плоть. Мне стало совестно: я вновь упустил очевидное, будучи ослеплен чувствами, вызванными судьбой собственных предков.

– Оревуар, мсье По. Возможно, когда-нибудь вы и ваш брат Дюпен присоединитесь к моей галерее.

От этих слов сердце мое сковало холодом.

– Благодарю вас, мадам. Надеюсь, что окажусь достойным вашего комплимента.

Я вежливо поклонился и с неуместной поспешностью пошел к дверям, оставив Дюпена прощаться с хозяйкой более любезно. Но даже оказавшись в лучах полуденного солнца, я не мог стряхнуть с себя томительный страх: казалось, творения древней старухи все еще не сводят с меня глаз. Наконец Дюпен вышел следом за мной, и мы отправились искать экипаж, но поиски не принесли никаких плодов. Вдруг шум оживленной улицы прорезал пронзительный свист, и, по счастливой случайности, прямо перед нами остановилась карета. Мы велели кучеру отвезти нас в «Аристократическую гостиницу Брауна» и забрались внутрь.

– Простите, Дюпен. Должно быть, очень тягостно видеть своих предков, почитаемых таким ужасным образом.

– Вовсе нет. На самом деле, это зрелище придало мне сил.

– Вы не расскажете мне о мсье Вальдемаре и о том, отчего вы так хотите отыскать его?

– Всему свое время. Давайте сначала сосредоточимся на вашей тайне.

Внезапно карету встряхнуло на ухабе, и в тот же миг что-то скользнуло по полу и стукнуло меня по ноге. Я посмотрел вниз и увидел сверток – какая-то незадачливая дама забыла в экипаже свои покупки. Но, подняв сверток, я увидел на нем адрес, и страх объял меня, словно саван, отчего моя плоть стала холодна, как восковые члены обитателей царства смерти мадам Тюссо. На коричневой бумаге свертка в моих дрожащих руках изящным ровным почерком было выведено:

«Аристократическая гостиница Брауна»,

мистеру Эдгару Алану По

ПРИГЛАШЕНИЕ

Мистер Франсуа Бенджамин Курвуазье,

изобличенный в убийстве,

будет публично повешен за шею за стенами

Ньюгейтской тюрьмы, пока не умрет.

Представление начинается ровно в восемь часов утра,

в понедельник, 6 июля 1840 года.

Рекомендуется занимать места у ближайших

к эшафоту барьеров не позднее семи.

Лондон, 6 июля 1840 г., понедельник

Тьма. Непроглядная тьма. Лежа в постели среди абсолютного мрака, я почувствовал, как медленно – дюйм за дюймом – дверь спальни приоткрывается под нажимом невидимой руки, но не видел ничего и не мог вымолвить ни слова, скованный страхом. Нервное напряжение нарастало, обостряя слух. Минуты, часы ли истекли, пока дверь неумолимо двигалась внутрь? Наконец нечто ужасающее заполнило собой дверной проем. Дрожащий от ужаса голос вскрикнул:

– Кто здесь?! Кто?!

Едва я успел осознать, что это мой собственный голос, три колеблющихся языка пламени появились во тьме. Из мрака медленно возникла рука, держащая канделябр, а за ней – призрачный лик Гермеса, явившегося, чтоб проводить меня к адским вратам.

– Пора. Вы готовы?

Сердце застучало о грудную клетку барабанной дробью. Горло перехватило от страха. Пламя свечей мерцало, приковывая к себе взгляд.

– По, нам пора.

Призрак зажег свечи в моей спальне одну за другой. Комната озарилась зловещим светом, и сон выпустил меня из своих объятий.

– Это вы, Дюпен, – с облегчением пробормотал я.

Дюпен был одет во все черное, точно сама ночь, и бледное лицо его лунным диском нависло надо мной.

– А вы ожидали кого-то другого? – спросил он с угрюмым весельем.

– Памятуя о вчерашних событиях, возможно.

– Сожалею, если напугал вас. Я думал, вы уже проснулись от этого гвалта.

Только теперь я услышал шум множества людей в коридоре и на улице. Я дотянулся до карманных часов и взглянул на циферблат. Половина четвертого утра, а, кажется, весь город бодрствует. Дюпен предложил встать в этот богопротивный час, чтобы отправиться к месту назначения, повергавшему меня в ужас, задолго до рассвета.

– Поднимайтесь, По. Я заказал кофе в номер. Нам нужно выйти через двадцать минут, если мы хотим найти вашего врага в назначенном месте.

Дюпен удалился, неся перед собой канделябр. Я поднялся с постели. Несмотря на то, что ночь была теплой, меня била дрожь. Я выглянул в окно. По Довер-стрит на север двигались одна за другой небольшие кучки народу, освещавшие себе путь ярко раскрашенными фонарями. Гуляки передавали по кругу бутылки и фляжки – что, несомненно, вносило весомый вклад в их праздничное настроение. От этой картины дрожь моя только усилилась, однако я быстро оделся, погасил свечи и поспешил в номер Дюпена. Войдя, я ощутил бодрящий аромат кофе и почти пришел в себя.

– Нет ли у вас новых соображений, отчего ваш враг, так сказать, пригласил вас на казнь Курвуазье? – спросил Дюпен, пока мы торопливо опустошали чашки. – Порой сон пробуждает воспоминания.

Макабрическое приглашение было вложено в пакет с новыми письмами, написанными бабушкой и дедом, подброшенный накануне мне в экипаж.

– Оно заразило мои сны, точно чума, но поспать мне почти не удалось, и недолгий сон не принес полезных воспоминаний. Даже не представляю себе, отчего мистер Мэкки пожелал встретиться со мной в таком жутком месте.

– Для него много безопаснее встреча среди толпы, которую привлечет повешенье. Вдобавок, он, конечно же, хочет выбить вас из колеи.

– У меня есть ужасные опасения насчет этой встречи. Не будет ли безопаснее подождать, пока Мэкки не объявится перед нами здесь, у Брауна?

– Этого он наверняка не сделает, опасаясь ареста. – С этими словами Дюпен вынул из карманов часы и кошелек и выложил их на стол. – Настоятельно рекомендую и вам оставить в гостинице часы, деньги, драгоценности и носовой платок. Карманники, грабители – весь лондонский сброд соберется в этой толпе.

– Ваша оценка ожидающейся публики отнюдь не внушает чувства безопасности…

Я увязал кошелек и часы в носовой платок, но медальон оставил на шее. Мой отказ расстаться с ним не укрылся от взора Дюпена.

– Ваше украшение тоже было бы разумнее оставить здесь, – заметил он, кивая на медальон. – Что до меня, я надену вот это.

Дюпен натянул пару черных козловых перчаток, надежно скрывших его перстень-«шевалье» из золота и лазури.

– Я поклялся Сисси никогда не снимать этот медальон. Ничего с ним не сделается.

Дюпен пожал плечами. Мои слова его явно не убедили.

– Дело ваше. Только укройте его как следует под шарфом и воздержитесь проверять, цел ли он, наощупь, иначе лишитесь своего медальона навсегда. – Он полез в жилетный карман и выудил оттуда нечто, более всего напоминавшее табакерку. – Боюсь, это необходимая предосторожность. – Открыв табакерку, он обмакнул в нее кончик пальца, густо смазал кожу под обеими ноздрями каким-то прозрачным бальзамом и протянул табакерку мне. – Запах лондонских улиц и в обычное время несносен, а этим утром нам предстоит испытать зловоние, источаемое огромной толпой. Даже мое средство поможет лишь отчасти.

Подражая Дюпену, я нанес густой слой мази себе под ноздри и был ошеломлен волной рождественских ароматов. Дюпен усмехнулся, видя мою реакцию:

– Неролиевое масло, гвоздика, аир и росный ладан с Суматры. Я нахожу это весьма эффективным для маскировки неприятных запахов. В то же время прекрасно прочищает каналы, ведущие к мозгу.

– Экстраординарно. Никогда прежде не видел подобного снадобья.

– Говорят, его изобрел сам граф де Сен-Жермен[45]. Возможно, в искусстве избавляться от зловония городов и заключалась тайна его бессмертия, – сказал Дюпен с легкой улыбкой.

Его неуместная веселость меня отнюдь не успокоила.

– Идемте? – спросил он, поднимаясь из-за стола.

Я глубоко вздохнул, наполняя легкие радостным духом Рождества в надежде разогнать переполнявший меня туман опасений.

– Если уж без этого никак…

* * *

Этим утром в половине пятого лондонские улицы выглядели оживленно, словно в полпятого вечера, и путь наш оказался долгим. За окнами домов горели свечи, винные лавки были открыты для покупателей. Мимо то и дело проносились экипажи, и кучера яростно бранили друг друга. Пешеходы двигались вперед плотной толпой, казавшейся единым живым существом. Этот безумный карнавал не нуждался в гротескных масках и костюмах – реальная жизнь и без них выглядела достаточно чудовищно. Буйство всеобщего веселья мешалось с беспокойством и хладными дуновениями страха. Наконец мы достигли Сноу-хилл. В это время колокола церкви Гроба Господня пробили шесть, и впереди показалась Ньюгейтская тюрьма. Там, перед тюремной стеной, отвратительным глаголем высилась виселица. Помост ее примыкал к маленькой дверце в тюремной стене. При виде этого я замер на месте среди всеобщего движения, и Дюпен подхватил меня под локоть, помогая удержаться на ногах.

Однако прочих зрителей установленные на этой сцене декорации совершенно не трогали. Сквозь бесконечную толпу протискивались мужчины и женины, торговавшие напитками, закусками и листками с описаниями «истинного последнего покаяния» казнимого и «всех мельчайших подробностей» еще не свершившейся казни. Все витрины лавок, обращенные к эшафоту, были выкуплены зрителями побогаче. В окнах окрестных домов виднелись лица, крыши также были усеяны людьми, пришедшими посмотреть на казнь. Сердце мое билось тяжело, из-за давки вокруг было не вдохнуть. Толпа несла нас вперед, к эшафоту. Мне больше всего на свете хотелось пробиться на волю, вырваться прочь из этого моря людей, и Дюпен, казалось, почувствовал это. Поддерживая меня под локоть, он сказал:

– Бояться нечего. Поверьте, намного лучше встретиться с врагом лицом к лицу, чем позволить ему выслеживать вас, точно охотник жертву.

– Трудно представить мистера Мэкки в роли охотника – его крикливый наряд выдаст его за версту.

– Быть может, на «Ариэле» он соблюдал инкогнито, а обычно одевается вполне скромно.

– Как бы он ни оделся, я наверняка узнаю его по нахальным манерам.

– Рыжие волосы и усы, рост – примерно пять футов и шесть дюймов, коренаст, кожа бледная, глаза зеленые, возраст – около тридцати, – процитировал Дюпен. – «Театральный» голос, самоуверенность, недостаток объективности.

– Именно таким я его и запомнил.

– Таким образом, нам предстоит выяснить, как к нему попали письма ваших деда и бабушки и что именно в этих письмах вызвало его ярость. И, конечно, отчего он считает это место подходящим для встречи.

– Да, – согласился я, высматривая в толпе Мэкки, пока Дюпен, увлекая меня за собой, протискивался сквозь толпу к самому барьеру перед эшафотом.

В конце концов мы заняли нужную позицию и принялись просто ждать, как и все окружающие. Атмосфера вокруг оказалась много спокойнее чем я воображал, учитывая, что за публика собралась на казнь. Были здесь и мужчины и женщины, и первые зачастую брали последних в кольцо, чтобы защитить их от пьяных и вообще от натиска множества людей, валом валивших к Ньюгейту, чтобы посмотреть, как будет повешен Курвуазье.

– Филадельфийцы вели бы себя в той же манере? – спросил Дюпен.

Я оглядел соседей – они беззаботно болтали, выпивали и пели, чтобы убить время, создавая тем самым странную атмосферу веселья.

– Раньше – возможно. Теперь же – нет. Филадельфия – город квакеров, поэтому там очень спокойно. Смертной казнью карается только убийство, и повешения совершаются при закрытых дверях, а не на глазах у толпы.

– А как обстоят дела в других городах Америки? Там так же брезгуют публичными казнями?

– Вовсе нет. В Ричмонде и в Балтиморе публичные казни совершаются до сих пор, и любителей посмотреть на них собирается не меньше, чем здесь.

– Но вы никогда прежде не бывали на подобных мероприятиях?

– До сего дня мне удавалось ловко скрывать свою тягу к подобным пышным зрелищам.

Дюпен улыбнулся.

– Вы будете удивлены, но единственная сцена повешения, которую мне прежде довелось видеть, была отлита из воска.

Я с ужасом вспомнил сцену казни в музее мадам Тюссо. Интересно, какое впечатление она произвела на Дюпена? Может, и Мэкки рассчитывает, что я буду потрясен этой казнью? Может, в нем куда больше трусливого хитроумия, чем кажется на первый взгляд?

– Но взгляните на наших почтенных соседей, – совершенно спокойно продолжал Дюпен. – Им этот спектакль доставляет удовольствие, словно театральное представление – вдобавок и за вход платить не нужно.

Это, без сомнения, было правдой. Группа хорошо одетых людей рядом с нами громко шутила, время от времени взрываясь хохотом. Оборванцы с землистыми лицами приставали к трем миловидным сестричкам в платьях из лавки старьевщика и засаленных шляпках, отвечавшим на их поддразнивания в той же грубовато-пошлой манере. Юные денди в брюках в черно-белую «пастушью» клетку и раздражающе ярких зеленых, бирюзовых и масляно-желтых козловых перчатках, расположившиеся неподалеку, курили сигары и спорили о каких-то пустяках. Поодаль находилась компания честных рабочих с женами – они спокойно смотрели в сторону эшафота, попивая чай. В общем ликовании перед приближающимся повешением было что-то ужасающее.

– А знаете ли вы, что здесь присутствуют, среди прочих, мистер Диккенс и мистер Теккерей? Случай с Курвуазье изрядно всколыхнул лондонское литературное сообщество.

Очевидно, Дюпен пытался безраздельно завладеть моим вниманием, и это ему удалось.

– Признаться, я был так поглощен нашим расследованием, что не читал о Курвуазье ни слова.

– Лондонская полиция прекрасно показала себя во время расследования его дела. Замечательный образчик прикладной аналитики. Я опишу обстоятельства – тем более что здесь должна быть какая-то связь с этим приглашением на казнь.

В этот момент на эшафоте появился рабочий. Он начал готовить виселицу к приему жертвы, и это весьма неприятно дополняло рассказ Дюпена.

– Франсуа Бенджамин Курвуазье из Швейцарии был нанят в лакеи лордом Уильямом Расселом. Жил при доме нанимателя – Парк-лейн, Норфолк-стрит, четырнадцать – вместе с прочей прислугой – кухаркой и горничной. Шестого мая сего года лорд Рассел был убит в своей постели. Курвуазье поднял тревогу и заявил, что лорд Рассел убит вломившимся в дом грабителем. Полиция тщательно осмотрела дом и нашла, что беспорядок на месте преступления устроен нарочно, чтобы создать впечатление, будто грабитель искал что-либо ценное. Но они абсолютно точно определили несколько фундаментальных ошибок, допущенных убийцей в попытках отвести от себя обвинения.

– Например?

– Для видимости на месте преступления был оставлен сверток с частью украденного, но вещи, обнаруженные внутри, грабитель мог бы преспокойно рассовать по карманам. Из прихожей и гостиной не было украдено ничего, однако из спальни лорда пропали ценности, запертые в ящиках стола и ларце, от которых у Курвуазье имелись ключи. Постороннему – в отличие от швейцарца-лакея – было бы неизвестно, где хранятся эти ценности. Далее, Курвуазье заявил, что грабитель взломал дверь кладовой, чтобы проникнуть в дом, но осмотр двери показал, что она взломана изнутри.

– И это только навлекло подозрения на Курвуазье?

– Да, – подтвердил Дюпен. – Подозрения обострились после того, как под плинтусом на кухне были найдены десятифунтовая банкнота, медаль Ватерлоо, медальон, пять золотых перстней и пять золотых монет. Далее за передней панелью умывальника были найдены карманные часы лорда, лежавшие в ночь убийства возле его кровати. Все это, опять-таки, вещи мелкие, и вор мог бы попросту унести их в карманах.

– Прятать краденое в доме пришло бы в голову только тому, кто в нем живет? – предположил я.

– Вы снова правы. Самым очевидным подозреваемым оказался Курвуазье, незадолго до этого выражавший сугубую неприязнь к нанимателю и не скрывавший намерений как можно скорее вернуться в родную Швейцарию.

Звон колоколов отвлек наше внимание от анализа дела Курвуазье – на колокольне церкви Гроба Господня пробили половину восьмого. Ужас перед неумолимо надвигающейся казнью хлынул в меня, точно морская вода в легкие утопающего. Но где же Мэкки? Вправду ли он явился сюда, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, или просто в насмешку заманил меня в это жуткое место?

Мое внимание привлекли несколько полисменов в опрятной форме, патрулировавших пространство между тюремной стеной и дощатым ограждением, державшим на расстоянии зрителей и охотников за дьявольскими сувенирами. Их присутствие придало мне уверенности, но совершенно не смущало многочисленных жуликов. На моих глазах мальчик не старше двенадцати запустил пальцы в карман сюртука зазевавшегося зрителя и выудил оттуда белоснежный носовой платок. Затем Дюпен указал мне на привлекательную юную леди, толкнувшую тучного мужчину, кокетливо извинившуюся и удалившуюся – с плутовской улыбкой на лице и золотыми карманными часами толстяка в сумочке.

– Публичные казни явно не отвращают преступный элемент от воровства, – заметил Дюпен.

– Пожалуй, то же можно сказать и об убийцах. Каждый из этих безумцев уверен, что уж он-то ни за что не попадется.

– Совершенно верно, По. Тот, кто убивает расчетливо и хладнокровно, уверен, что его острый ум позволит избежать подозрений. Ну, а горячие головы действуют без раздумий. Такой человек убивает прежде, чем успеет оценить возможные последствия.

– Или же «такая» – думаю, все то же относится и к женщинам-убийцам.

Дюпен приподнял брови.

– Способна ли женщина замышлять убийство с достаточно холодной головой и сердцем? Защитник Курвуазье надеялся исподволь внушить присяжным, будто это горничная или кухарка убила лорда Рассела и инсценировала взлом, но эта идея была отвергнута как смехотворная.

– Объявлять человека виновным или невиновным, не проанализировав всех улик, – это, конечно же, неправильно.

– Согласен, – мрачно улыбнулся Дюпен. – Однако голова лорда Рассела была аккуратно отделена от тела. Достанет ли представительнице слабого пола физических сил, чтобы совершить такое зверство?

– Навряд ли.

– Именно так решили и полицейские. Курвуазье был арестован и настаивал на своей невиновности до вечера, пока у некоей мадам Пиолен, хозяйки отеля «Дьеп» на Лестер-плейс, не обнаружилось краденое блюдо, принадлежавшее лорду Расселу. Лакей немедля признал свою вину, но объявил, что на стезю преступлений его толкнула книга о юном транжире и моте, проигравшем все свое имущество. Затем он заявил, что решился на убийство, посетив представление пьесы, основанной на романе Уильяма Эйнсворта о преступнике по имени Джек Шеппард[46]. Уверен, теперь вы понимаете, отчего этим делом так заинтересовалось лондонское литературное сообщество.

– Ну и лицемер этот мистер Курвуазье! Ссылаясь на ньюгейтские романы, играет на ханжеской морали тех, кто полагает, будто само Искусство может толкнуть человека на преступление!

Дюпен кивнул.

– Мистера Диккенса с мистером Теккереем уже обвинили в писании ньюгейтских романов. Эти голословные обвинения порождают ряд вопросов. Если некто правдиво описывает злых и порочных персонажей, возвышает ли он тем самым в глазах читателя зло и порок? Можно ли вообще судить об авторе по персонажам и темам, о которых он предпочитает писать?

– И можно ли оценить произведение единственно по содержащимся в нем фактам, не учитывая поэтической образности, оригинальности замысла и просто общего впечатления? – добавил я.

Дюпен покосился в сторону эшафота.

– Но самое главное: может ли произведение искусства – неважно, правда или вымысел – довести читателя до убийства? Способен ли писатель создать такое? Очевидно, вопросы, порожденные преступлением Курвуазье, особенно интересны для любого писателя, рассматривающего характеры тех, кем движут темные силы… – Дюпен задумчиво наморщил лоб. – Кроме этого, нам следует подумать о том, отчего ваш враг считает судьбу Курвуазье столь важной, что пригласил вас сюда. Это должно быть как-то связано с письмами.

Едва Дюпен произнес эти слова, в церкви Гроба Господня прозвонили восемь. Настал час казни Курвуазье! Реакция толпы была кошмарна – огромное скопище людей вокруг нас разразилась шумом и гулом, точно рой огромных жутких насекомых. Точно в ответ этому гулу, раздался визг женщин и детей, отчего кровь моя застыла в жилах. Все взоры устремились к эшафоту. Я в последний раз вгляделся в лица окружающих, но если Мэкки и был где-то неподалеку, то внешность он изменил превосходно.

Шум толпы усилился. Все, точно под действием магнетической силы, повернулись к эшафоту. В дверях тюрьмы показалось бледное лицо – на эшафот выступил человек в черном. Приговоренный к казни убийца в сопровождении четверых охранников шел навстречу судьбе со связанными впереди руками, с искаженным в странной улыбке лицом. Окинув взглядом толпу – а может, мне это просто почудилось – Курвуазье встал под виселицей и обратил лицо к церкви Гроба Господня – возможно, в молитве. Палач резко развернул его и натянул ему на голову закрывший лицо колпак. Объятый ужасом, я не мог отвести глаз от этого зрелища, а Дюпен неожиданно отвернулся и сосредоточенно, но совершенно спокойно принялся всматриваться в лица зрителей, обращенные к Курвуазье и палачу.

Послышался голос священника, и мой взгляд вновь вернулся к эшафоту, точно влекомый какой-то адской волшбой.

– …Господь даде, Господь и отъя[47]…

Прочее смешалось со странным ропотом толпы, усилившимся, когда петля обвила шею Курвуазье. Крак! Пол исчез из-под его ног, и убийца повис в воздухе, задергавшись, словно огромная омерзительная марионетка. Из черной дыры под его ногами показался человек. Вцепившись в брыкающиеся ноги казнимого, он потянул вниз. Он тянул и тянул, пока самая жизнь до капли не истекла из Курвуазье во тьму внизу, в разверстые челюсти, сквозь которые одна дорога – в ад. Безжизненное тело Курвуазье, наконец-то мертвого, легонько закачалось в воздухе. Как гласит закон, ему еще предстояло провисеть не менее часа. Драма подошла к концу, но публика не спешила покидать театр. Зрители собирались по домам и выражали удовлетворение:

– А я так скажу: кто человека убьет, тот и сам должен быть убит. Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь!

– Трусы, – пробормотал Дюпен с искаженным лицом и неестественно прямой, точно у генерала, принимающего парад, спиной, все еще всматриваясь в толпу.

– Как вы все это выдержали, Дюпен? Ведь ваши дед и бабушка были публично казнены, и совсем недавно вы воочию видели восковые подобия их отрубленных голов! – И тут мне в голову пришла еще более тревожная мысль. – Зачем вам понадобилось наблюдать казнь через повешенье среди такой толчеи? Зачем окунаться в омут низменнейших человеческих реакций на смерть ближнего?

Дюпен пожал плечами и отрицательно покачал головой.

– Я не наблюдал за казнью. Я наблюдал за толпой. Теперь я, во-первых, знаю, как реагировали парижане на казнь моих предков, – объяснил он предельно серьезным тоном. – И во-вторых, теперь я понимаю, что пережили дед и бабушка, стоя лицом к лицу со смертью, и поэтому лучше знаю их.

– Они были людьми отважными, я уверен.

– В отличие от того, кто убил их, – негромко добавил Дюпен.

Прежде чем я успел уточнить, что он имел в виду, нам преградил путь человечек с угодливым выражением лица, обрамленного экстраординарными баками. На носу его красовались очки с линзами, сильно увеличивавшими его глаза. Голова его была покрыта облезлой шляпчонкой из кроличьих шкурок, одет же он был в не по размеру огромный заплатанный сюртук с большущими карманами.

– Взгляните, сэр! Последняя молитва Курвуазье, последние его слова, записанные на рассвете прямо в камере, всего за несколько часов до казни! Читайте на этой странице – поэтические излияния обреченной души!

Дюпен повернулся к торговцу балладами:

– Как же последняя молитва мистера Курвуазье стала известна вам? Вы его друг?

Коротышка шагнул ближе и подмигнул.

– Нет, сэр, я не друг Курвуазье, но друг его тюремщика. Всю ночь просидел под дверью его камеры, и лишь на рассвете эти самые слова буквально выплеснулись из глубин его души. Так часто бывает – перед лицом смерти человеку необходимо облегчить душу. – С этими словами он подал нам бумажный свиток. – Пожалте. Его последние слова в рифмованных куплетах.

– Всем бы нам такой талант, – сухо сказал Дюпен.

– Да ведь всем известно, сэр: перед неминуемой смертью человека всегда посещает муза. Вот увидите: последняя молитва Курвуазье написана отменнейшим почерком. В лучшие мои деньки я был писарем. Взгляните. Исключительно разборчиво!

Несообразное множество писарей, с которыми мне доводилось сталкиваться – в питейных заведениях, сознаюсь честно, – пили, чтобы рассеять скуку своего ремесла, и в конце концов теряли и навык и работу, доведшую их до этого. Страница же, развернутая передо мной, действительно была заполнена прекрасным почерком, но без малейших признаков характерной для пьяниц дрожи в руках.

– И эта оригинальная и единственная копия его последней молитвы может стать вашей всего за один пенни!

Дюпен открыл было рот, но я перебил его:

– Вот вам пенни.

Я принял небольшой свиток из рук писаря.

– Спасибо, добрые господа!

Человечек с огромными баками широко улыбнулся и отступил спиной вперед. Утреннее солнце блеснуло на стеклах его очков.

– Помните, господа, – весело заорал он, – лишь по делам нашим можно сказать, что суждено нам – рай или ад!

С этими словами маленький человек исчез столь же внезапно, как и появился.

– Странный малый, – заметил Дюпен.

– Весьма странный.

Мне не терпелось прочесть молитву Курвуазье, и я расправил свиток:

Молитва невинного (его личного сочинения)

«Ринвик Уильямс – преступник», – весь свет говорит,

Добрый валлийский парнишка позором покрыт.

А истинный Монстр все по Лондону гуляет

И ножик на дамские юбки навостряет.

Так молит тебя невинный, что был осужден за другого:

Оставлю в наследство все, что только есть дорогого.

Унаследуй мое обязательство

Отплатить Э. А. за предательство.

Истреби же все ее потомство —

Такова ей награда за вероломство.

Прочитав строки на дрожащем в руках листке, я не поверил своим глазам и резко вскинул взгляд, вглядываясь в толпу вокруг нас.

– Он исчез, По, – негромко сказал Дюпен. – В такой толпе нам его не найти.

Я кивнул, дивясь резкому контрасту между никуда не годным содержанием стишка и аккуратным каллиграфическим почерком.

– Итак, перед нами еще одна загадка, – добавил Дюпен.

– Кто такой этот Ринвик Уильямс? – вслух подумал я.

– Это несложно будет выяснить, – сказал Дюпен. – Гораздо важнее, кто такой этот человек с фальшивыми бакенбардами и как он сумел разыскать нас в этой чудовищной толпе?

Гостиница «Лебедь», Танбридж Уэллс

14 января 1790 г.

Дорогая моя!

Если бы у меня был поэтический дар, подобный вашему, я написал бы поэму, чтобы пригладить ваши взъерошенные перышки и проклясть во веки веков эту беспардонную женщину, на которой женился ваш отец. Какая наглость – утаить приглашение, присланное не ей! Ваше новое платье сделает вас прекраснейшей из дам на балу в честь дня рождения королевы, а от вашего отсутствия празднество, безусловно, серьезно пострадает. Но не спешите думать, что новое платье пропадет даром. Помните лакея по фамилии Стаббс? Три дня назад я видел его с моим бывшим хозяином, мистером Ричардсоном, который, будь он в стельку пьян или трезв как стеклышко, никогда меня не узнавал. Стаббс же ни капли не изменился и извлекает из слабой памяти мистера Ричардсона немалую выгоду. Если верить Стаббсу, наш старый добрый Ричардсон удостоился чуть ли не десятка приглашений в Сент-Джеймсский дворец на празднование дня рождения королевы. Сейчас я работаю над тем, чтобы заполучить для нас парочку из этого десятка, но так или иначе, с ними или без них, мы посетим этот бал!

Ваш любящий муж

Генри.

Джермин-стрит, 93, Лондон

16 января 1790 г.

Дорогой!

Не в силах выразить, как много значат для меня ваши слова, исполненные разума и, не побоюсь этого слова, сострадания – неважно, выражены ли они в стихах или в прозе. Платье мое вряд ли назовешь новым – оно лишь выглядит как новое из-за обновленной отделки. В честь Ее Величества я остановилась на королевских мотивах, а именно – на бархатных фиалках цвета королевского пурпура (оттенок фиолетового, древний символ власти, признак царственности, в русской традиции – багряный). Миниатюрные букеты этих изысканных цветов обрамляют декольте и украшают новый бледно-лиловый пояс, выгодно оттененный серебряным муслином. Впрочем, детали моего туалета вряд ли вам интересны, а вот поворот судьбы, описанный далее, вас наверняка заинтригует.

Чтобы заказать новую отделку на платье, я посетила цветочную фабрику мсье Амабеля Митчелла на Довер-стрит и с удивлением обнаружила среди мастериц-француженок валлийца, выглядевшего ужасно знакомым. Я не сумела вспомнить, кто он и откуда я могла бы его знать. Примерно моих лет; судя по плачевному состоянию одежды, переживает отнюдь не лучшие времена… Судя по взглядам, бросаемым на меня украдкой, он узнал меня, но, вероятно, слишком стеснялся своего нынешнего положения, чтобы заговорить. Я прекрасно понимаю обстоятельства подобного рода и потому не стала настаивать.

Мы с мсье Митчеллом сговорились о количестве фиалок и шелковых лент для платья, и он отдал заказ именно этому парню. И я немедленно вспомнила, кто это. Не кто иной, как тот самый невезучий валлиец, танцевавший в балете и ходивший в учениках у Галлини! Помните, мы были в Королевском театре и имели несчастье наблюдать за его попытками танцевать? Впрочем, все танцовщики Галлини выступили абсолютно бездарно. Вы наверняка помните провал этого представления: Галлини не хотел давать занавес, несмотря на все шиканье и свист публики, пока зрители не ринулись на сцену, угрожая смертью всем нам? Наш валлиец пережил это ужасное представление, но в конце концов Галлини уволил его, обвинив в краже часов. По закону валлиец не понес за предполагаемую кражу никакой ответственности, но обвинение явно повергло его в теперешнее бедственное положение. Хотя рада сообщить, что в своем новом ремесле наш неуклюжий друг весьма искусен.

Дорогой, мы с Элизой с нетерпением ждем вашего возвращения.

Ваша жена.

Джермин-стрит, 93, Лондон

19 января 1790 г.

Дорогой отец!

Чрезвычайно благодарен вам за приглашение на празднование дня рождения королевы. Как упоительно это было – прийти туда инкогнито, устроить наш собственный тайный маскарад! Сколь забавнее в данных обстоятельствах играть роль вашего сына, чем брата! Уверен, ваши уроки из «обители» помогли мне исполнить мужскую роль намного достовернее.

Переодетый богатым холостым джентльменом, я нашел приют в сущем цветнике – возможно, ярковатом, но весьма усладительном для алчущего взора. Эти отважные букетики наперебой искали моего внимания. Сколько красок, сколько кокетства! Продираясь сквозь джунгли из роз самых разных оттенков, от благородной слоновой кости до первого румянца и далее, через все оттенки розового, до похотливо-красного, я обнаружил, что каждое платье отражает жизненный опыт своей хозяйки лучше всякого зеркала. Ужасно хотелось вонзить клинок в эти пышные лепестки и ощутить, как проникает сталь сквозь тонкий шелк, сквозь блестящую органзу, сквозь мягкую шкурку бархата… Но я, как договорились, выжидал – что толку быть схваченным, подрезая пышно цветущие кусты прямо во время бала? Вместо этого я продолжал исследовать сей чудесный сад. Были здесь эффектные лилии в оранжевом и желтом, величавые дельфиниумы в роскошном пурпурном и синем, но должен заметить, что и изящные фиалки не остались бы среди них незамеченными. Как мне хотелось быть на месте тех блеклых цветов, с которыми вы танцевали весь вечер!

Но вот праздник кончился, и я последовал по Сент-Джеймс-стрит за двумя беспечными цветками (в бледно-розовом и желтом платьях) в сопровождении тучной старухи. Одна из них отставала, очевидно, повредив ногу во время танцев. Приблизившись, я узнал в ней ту девицу из незнатных, что отчаянно строила мне глазки с галереи. «Эй там, вы ли это?!» – воскликнул я. Узнав меня, она улыбнулась в ответ. Но, стоило мне приблизиться и приготовиться нанести удар, она внезапно наклонилась поправить башмак, и удар случайно пришелся ей в голову. Негодница завизжала и пустилась бежать – больная нога ее исцелилась в мгновение ока. Обогнав сестру и провожатую, она отчаянно забарабанила в двери бань Перо. Компаньонки бросились за ней, а следом – и бесстрашный Монстр. Догнав сестру, я дотянулся до ее заднего места. Клинок рассек розовый шелк бального платья, белье и пышную подушку ягодицы. Тут двери бань Перо распахнулись, и женщины ворвались внутрь, едва не сбив с ног молодого человека, воззрившегося на меня в недоумении. Я элегантно поклонился и поспешил прочь под истерические вопли пострадавших дам, разносившиеся эхом по ночной улице.

Но Монстр не насытился! Перейдя Пикадилли, я поспешил на Довер-стрит, где обнаружил леди, идущую в полном одиночестве невдалеке от той самой цветочной фабрики. Я предложил сопроводить ее домой, но леди замешкалась, и тогда я нанес ей укол в зад, чтобы она поспешила с ответом. «Убивают!» – завопила она. Но я уже растворился во тьме. Две жертвы за один вечер! Надеюсь, ваши приключения, мон пер (mon père), были не менее забавны.

С уважением,

ваш сын, мистер Джордж Ричардсон.

Джермин-стрит, 93, Лондон

20 января 1790 г.

Мой дорогой сын!

С величайшей родительской гордостью прочел я ваше письмо о празднестве и собранном там цветнике. Конечно же, отсутствие на этом балу фиалок – большая потеря, но видеть вас в столь прекрасном костюме и при дивных бакенбардах было прекрасно. К тому же, я неплохо развлекся и собственным выходом в роли мистера Ричардсона-старшего. Возраст отнюдь не умаляет мужских достоинств в глазах дам, если человек богат! К концу вечера мои ноги болели от бесконечных танцев. Хорошо, что королева решила покинуть бал пораньше, иначе я просто не смог бы настичь свою добычу.

После того, как мы расстались на Сент-Джеймс-стрит, мне на глаза попались пятеро дам, присутствовавших на балу на галерее. Вот это задача так задача! Выбрав самую симпатичную, я завязал с ней непродолжительную беседу и направил клинок в ее задницу. Лезвие пронзило шелк платья и белье и вонзилось в сокрытый ими мясистый персик. Не задерживаясь, чтобы отведать сладости сего фрукта, я отправился на поиски новой жертвы и вскоре обнаружил на улице одинокую леди. Я пощекотал ее зад клинком – какой пронзительный визг это вызвало! Поскольку леди тут же пустилась бежать от моих ухаживаний, я удалился в тень неподалеку от Брукс-клуба в ожидании еще одного шанса. Вскоре мимо моего укрытия прошла леди в сопровождении джентльмена. Еще одна дерзкая задача! Клинок блеснул в воздухе, легко прошел сквозь ткань платья и рассек кожу. Как мягка она оказалась и как податлива! Но я не стал задерживаться, чтобы оценить реакцию публики. Я исчез во тьме ночной, вполне удовлетворенный тремя жертвами за вечер.

С любовью,

Ваш отважный отец.

Лондон, 7 июля 1840 г., вторник

Неяркий свет, прохладная атмосфера и тяжесть истории уничтожили хаос внешнего мира. Это место было специально устроено так, чтобы человек забыл здесь на время о повседневных заботах и погрузился в размышления о вечном. Направляясь к месту встречи с Дюпеном, в библиотеку Британского музея, я разглядывал выставленные вокруг экспонаты. Древности в витринах поглощали внимание, однако интереснее всего мне казались не драгоценности из дальних стран, не мумии царей и цариц Нила, которые настойчиво желали видеть модные леди и джентльмены. Притягательнее всего оказались стенды из дерева и стекла, битком набитые диковинками из коллекции какого-нибудь пожилого джентльмена, немало попутешествовавшего на своем веку. В размещении этих предметов не было ни намека на логические либо эстетические соображения: морские раковины Тихого океана, птичьи яйца, окаменевшие обитатели морей, бабочки на булавках… Мне попался целый коридор, уставленный животными, застывшими во времени благодаря мастерству таксидермистов: совы, горностаи, орел, лисица, испуганные кролики и мыши в позах, сообщавших им подобие жизни, сохраненной навеки.

На общем фоне резко выделялась застекленная витрина с крохотными мертвыми колибри, лежавшими одинокой кучкой самоцветов на зеленой бумаге. Время не пощадило их яркие, но хрупкие перья, красота крохотных искристых крылышек увяла. Мисс Лоддиджс уничтожила немалое количество этих прекрасных созданий за время своих орнитологических штудий, и, глядя на крохотных колибри под стеклом, я помимо воли вспомнил об этой леди. После макабрической казни, когда мы, наконец, вернулись в «Аристократическую гостиницу Брауна», я не смог уснуть и отправился в Парадайз-филдс, в Хакни, чтобы встретиться с моей благодетельницей, приглашавшей навестить ее в любое удобное время и осмотреть коллекцию птичьих скелетов, вдохновившую ее написать ту самую книгу, которую я для нее редактировал. Коллекция не слишком интересовала меня – скорее, было любопытно встретиться с женщиной, оказавшей мне неоценимую услугу. Кроме этого, я надеялся снова поработать для нее в будущем. Этот визит, вопреки надеждам, не улучшил моего настроения. Как ни был я благодарен мисс Лоддиджс, ее занятия внушали мне отвращение. И теперь при виде мертвых крохотных птичек, забытых в стеклянной витрине Британского музея, я исполнился ужасной тоски. Передернувшись, я покинул пыльный зал и отправился на поиски Дюпена.

В библиотеке, наполненной учеными за работой, оказалось предсказуемо тихо. Быстро отыскав друга, я придвинул кресло к его столу.

– Уверен, визит к благодетельнице доставил вам удовольствие, – негромко сказал он.

– По крайней мере, он был познавательным. Она – само совершенство, но искусство таксидермии, на мой взгляд, слишком экстравагантно, – ответил я. – А что ваши исследования? Удалось обнаружить что-либо ценное?

Глаза Дюпена триумфально блеснули.

– Боюсь, намерения этого писаря пока останутся загадкой, но мне удалось отыскать примечательную информацию о Ринвике Уильямсе.

– Такой человек в самом деле существовал?

– Восьмого июля тысяча семьсот девяностого года Ринвик Уильямс предстал перед судом Олд-Бейли по обвинению в преступлениях, совершенных Лондонским Монстром.

– Лондонским Монстром?

Дюпен кивнул.

– Так называли гнуснопрославленного злодея – предположительно, мужчину – имевшего обыкновение резать бедра и ягодицы привлекательно выглядевших дам и таким манером терроризировавшего весь Лондон на протяжении двух лет.

Услышав высказывание Дюпена, я был потрясен.

– Вот как? И какой же был вынесен вердикт?

– «Виновен», – ответил Дюпен.

Это заявление потрясло меня еще сильнее.

– Он был признан виновным? Выходит, дед и бабушка не совершали тех преступлений, о которых написано в их письмах?

– Этого я не говорил, – возразил Дюпен. – Этого я вовсе не говорил.

Я был сбит с толку – как всегда, когда Дюпен начинал «мыслить аналитически».

– Быть может, вы вначале объясните, как нашли эту информацию, а уж после двинемся дальше?

– Конечно, – кивнул Дюпен.

На столе перед ним лежала вычерченная им карта, и он стукнул пальцем туда, где были отмечены даты и места нападений, упомянутых в письмах.

– Я внимательно просмотрел лондонские газеты за этот период в поисках любых упоминаний об этих преступлениях. Поначалу не нашлось ничего интересного. И вдруг в апреле тысяча семьсот девяностого – словно весь Лондон внезапно узнал о деятельности злодея, прозванного «Монстром», нападавшего на «беззащитных и обыкновенно привлекательных» горожанок. Газеты внезапно переполнились непристойными карикатурами, изображавшими злобную тварь – получеловека-полудемона, режущего задние части симпатичных юных леди огромным кинжалом, а затем – тех же юных леди, прилаживающих к своему исподнему медные кастрюльки, чтоб уберечь от Монстра свои седалища и честь. Затем Джон Джулиус Ангерштейн дал объявление, в котором обещал сто фунтов награды любому, кто поймает Монстра. Я, так сказать, пошел по этому следу и обнаружил, что тринадцатого июня тысяча семьсот девяностого года был схвачен и обвинен в преступлениях Монстра некто Ринвик Уильямс. Конечно, человек, выдвинувший это обвинение, заявил и о своем праве на вознаграждение от Ангерштейна. Восьмого июля Уильямса судили за преступления Лондонского Монстра. Здесь следует вспомнить, что нападение, совершенное в публичном месте с целью разорвать, разрезать, сжечь или иным образом испортить одежду являлось тяжким преступлением и каралось смертью или, в лучшем случае, «транспортацией» – то есть ссылкой в колонии, на каторгу. На суде более пятидесяти дам заявили, что они подверглись нападениям Монстра с тысяча семьсот восемьдесят восьмого по тысяча семьсот девяностый годы. Как я уже говорил, восьмого июля тысяча семьсот девяностого Уильямс был признан виновным, но затем он оспорил приговор. За его дело взялся адвокат по имени Теофил Свифт[48], и тринадцатого декабря тысяча семьсот девяностого года состоялся повторный суд.

– И его признали невиновным?

Дюпен отрицательно покачал головой.

– Снова «виновен», но в малозначительном преступлении, и приговорен к шести годам тюремного заключения – что, безусловно, лучше смертной казни или «транспортации».

– Но вы считаете, что и этот приговор был ошибочным?

– Да. Переписка Элизабет и Генри Арнольдов прекрасно отражает события, описанные в газетах, а некоторые нападения – например, восемнадцатого января тысяча семьсот девяностого года, после бала в честь дня рождения королевы, были совершены одновременно в разных местах и на разных женщин, что невозможно в случае преступника-одиночки. В письме также говорится, что Элизабет Арнольд получила роль в пьесе о проделках Монстра, а Генри Арнольд – нет, и «Морнинг геральд» за второе апреля тысяча семьсот девяностого года подтверждает, что премьера музыкальной пьесы под названием «Монстр» состоялась в театре Эстли накануне, первого апреля. Теперь следует вспомнить о том, что Ринвик Уильямс, согласно «Молитве», валлиец. Хоть имя в письмах и не упоминается, но написано, безусловно, о нем.

– Цветочная фабрика, – вспомнил я. – Она узнала в работавшем там валлийце балетного танцовщика, освистанного и прогнанного публикой со сцены Королевского театра.

– Верно. И в протоколах судебного заседания отмечено, что некогда Уильямс был учеником балетмейстера Галлини, а во время совершения преступлений работал на цветочной фабрике Амабеля Митчелла на Довер-стрит.

– Итак, – медленно, по мере рождения мыслей в голове, проговорил я, – вы убеждены, что мой враг забронировал мне номера в «Аристократической гостинице Брауна» потому, что на той же улице некогда находилась цветочная фабрика? Та самая, где бабушка, так сказать, имела встречу со старым знакомым, Ринвиком Уильямсом?

Дюпен кивнул.

– Согласно науке графологии, «Молитва невинного» Курвуазье была написана левшой, как и рекламное объявление «Аристократической гостиницы Брауна». Это видно по наклону букв и нажиму на перо. Тщательно изучив оба образца почерка, я убедился, что рука в обоих случаях одна и та же. Таким образом, если мистер Мэкки – левша, то ваш враг – именно он. Если же на самом деле ее написал писарь, отыскавший нас на публичном повешеньи, он может быть заодно с мистером Мэкки, а может и сам оказаться вашим врагом. И не стоит забывать о бутоньерке из искусственных фиалок, воткнутой вам в петлицу после нападения на Рассел-сквер.

Сей безобидный с виду факт поверг меня в ужас. Здесь явно читался намек на фиалки, купленные бабушкой на цветочной фабрике, и на то, как на меня в детстве напала торговка искусственными цветами.

– «Так молит тебя невинный, что был осужден за другого: оставлю в наследство все, что только есть дорогого. Унаследуй мое обязательство отплатить Э. А. за предательство», – негромко процитировал Дюпен. – Это не может быть простым совпадением. Подозреваю, вскоре вы получите новые письма, которые объяснят, в чем заключалось предательство Элизабет Арнольд и как оно связано с заключением Ринвика Уильямса в тюрьму.

Я понимал, что он прав, и с содроганием вспомнил заключительные строки «Молитвы»: «Истреби же все ее потомство – такова ей награда за вероломство».

Взглянув на свой брегет, Дюпен встал.

– Не обращайте внимания на угрозы в «Молитве», По, – сказал он, словно подслушав мои мысли. – Исподтишка грозят лишь трусы. Мы непременно разгадаем эту тайну и одолеем вашего врага. Бояться нечего.

– Спасибо, Дюпен. Постараюсь последовать вашему совету.

– Библиотека скоро закрывается. Оставим раздумья на время, пока крепкий сон не освежит наши головы.

Пропустив меня вперед, он двинулся за мной по коридорам Британского музея, наполненным эхом топота ученых мужей, покидающих сии священные своды.

Выйдя на улицу, я направился было в сторону «Аристократической гостиницы Брауна», но Дюпен не последовал за мной.

– До завтра, По, – сказал он с прощальным поклоном.

Это было так любопытно, что я тут же повернул назад.

– Но к Брауну-то нам, во всяком случае, по пути!

Лицо Дюпена приняло выражение, точнее всего описываемое словом «уклончивое».

– Я валюсь с ног от утомления, однако сегодня вечером должен почтить вниманием одно мероприятие. Но вам обязательно нужно выспаться. Пусть хотя бы один из нас будет завтра с ясной головой.

Я тут же понял, что Дюпен хитрит – он легко мог обходиться без сна несколько ночей кряду. Любопытство мое так обострилось, что даже мысли о моем враге покинули меня.

– Что же это за таинственная встреча, Дюпен? Надо ли полагать, что у вас назначено свидание с персоной, принадлежащей к прекрасному полу?

Более невероятной ситуации я и вообразить себе не мог. Скорее всего, Дюпен предпочел бы провести вечер в одиночестве, в окружении книг. Заставить его посмотреть новую пьесу или провести время за другим подобным развлечением удавалось крайне редко. Замечание же мое было отпущено нарочно, чтобы поддразнить его – это был самый верный способ выудить из Дюпена правду.

– У меня не назначено никаких встреч, – ровным тоном ответил он. – Как я и сказал, это – мероприятие, которое я не слишком хотел бы посещать, однако должен.

С этими словами он вынул из кармана брошюрку и подал ее мне. Брошюрка оказалась каталогом аукциона Филлипса. Обложка объявляла о распродаже, открывающейся на Нью-Бонд-стрит, 73 сегодня вечером, начало регистрации в шесть.

Мне вспомнились загадочные слова Дюпена из ответа на мое письмо с просьбой о помощи.

– Те самые дела в Лондоне, о которых вы упоминали?

Дюпен коротко кивнул.

– Вы позволите?

– Конечно.

Я открыл каталог. В предисловии говорилось, что перечисленные ниже предметы – часть распродажи наследства, проводящейся в пользу некоего французского аристократа, пожелавшего остаться неизвестным; что каждый из этих предметов великолепен и уникален, так как все они вышли из рук самых известных мастеров Франции. Бегло пролистав каталог, я обнаружил, что некоторые лоты помечены цифрами – на первый взгляд, случайно.

– В этом собрании есть интересующие вас лоты?

Дюпен приподнял брови и кивнул, но воздержался от дальнейших объяснений.

Я вынул из кармана часы.

– Тогда идемте немедленно – регистрация вот-вот начнется.

Дюпен пришел в необычайное волнение.

– Вам нет никакой надобности идти со мной. Мероприятие это, скорее всего, покажется вам крайне скучным.

Но его отговорки лишь прибавили мне решимости.

– Вовсе нет. Я еще никогда не был на лондонских аукционах.

И мы двинулись к дому семьдесят три по Нью-Бонд-стрит. Я на ходу отпускал замечания об улицах Лондона, Дюпен же, заметно раздраженный моим присутствием, шел молча.

* * *

В аукционном зале оказалось куда более людно, чем я ожидал – просто ступить было некуда. Казалось, здесь собралась вся лондонская аристократия вкупе с галеристами и, очевидно, журналистами – эти внимательно разглядывали собравшихся и что-то строчили в блокнотах. Посетителям предлагалось вино, и публика охотно поглощала его, развлекаясь флиртом и сплетнями. Дюпен внимательно оглядел помещение, но, похоже, не нашел того, что искал. Тогда он пересек зал и подошел к двери, ведущей в соседнее помещение. Там оказалась трибуна аукциониста и ряды кресел, а также предметы, выставленные на продажу. Здесь имелись произведения и западного, и восточного искусства: гобелены, некоторое количество картин, серебряная утварь тончайшей работы, драгоценные украшения, превосходные карманные часы… Дюпен открыл каталог и принялся сличать помеченные им лоты с представленными для обозрения предметами.

– Что вы скажете об этой коллекции? – спросил он, покончив с каталогом.

– Весьма впечатляюще. Работа искусна, а уж какое разнообразие! Думаю, если коллекция принадлежала одной семье, то собирали ее не одно и не два поколения!

– Правильно.

Дюпен подошел поближе к шкафу, где за стеклом хранились изысканные драгоценные украшения. Наконечник его трости жестко стучал о мраморный пол, жилы на правой кисти вздулись – так крепко он стиснул набалдашник.

– В самом деле, семейная коллекция.

Дюпен повернулся ко мне. Его серые глаза полыхали леденящим кровь воодушевлением, порожденным ненавистью.

– Но она не принадлежит семье того, кто ее продает.

Мне стало ясно, отчего Дюпен, никогда не интересовавшийся подобными событиями, решил посетить именно этот аукцион на Нью-Бонд-стрит, 73.

– Эти предметы принадлежали вашей семье?

– Да.

Рука Дюпена все так же яростно стискивала набалдашник трости, и я начал опасаться, что сейчас он взмахнет ею, разобьет стекло и схватит лежащие за ним украшения, но он сохранял хладнокровие.

– Вам интересно, как моя семья лишилась всего этого? – спросил он.

– Весьма, – пробормотал я.

– Некий лжец и вор предал моих деда и бабушку, а после того, как они встретились с мадам Гильотиной, украл все, что они имели. Отец мой в то время был совсем мал. Его отправили жить в семью Бурдей, к сестре его матери, которая обеспечила ему превосходное образование, но – не более того.

Подняв левую руку, он некоторое время рассматривал перстень-шевалье, украшенный фамильным гербом Дюпенов.

– От его наследства не осталось почти ничего, кроме моего шевалье и вот этого.

Дюпен подбросил трость кверху и поймал ее чуть ниже набалдашника – золотой кобры со сверкающими глазками из бирманских рубинов и клыками, обнаженными для смертельного удара. Из прежних наших бесед мне было известно, что сей устрашающий предмет принадлежал многим поколениям Дюпенов, и прекрасная смертоносная кобра была частью его фамильного герба. Сам герб в превосходном исполнении – золотую человеческую стопу, сокрушающую впившуюся клыками в пятку змею, на лазоревом фоне – я видел в его парижских апартаментах.

Дюпен вновь предвосхитил возникший у меня вопрос:

– Наверное, вам интересно, откуда я знаю, что эти предметы принадлежали моей семье, хотя они были украдены у нас еще до моего рождения. Дед мой был человеком весьма педантичным и дальновидным. В своем завещании он описал со всеми подробностями каждую вещь из семейного достояния, которое должен был унаследовать его сын – то есть мой отец. И этот список выгравирован в моей памяти.

– Как же вы узнали, что ваше наследство окажется здесь, на аукционе?

Дюпен горько рассмеялся.

– Мне прислали каталог.

– Но ведь вору, безусловно, хотелось бы держать подобные распродажи в секрете от вас?

– Вовсе нет, По. Ему доставляла истинное наслаждение травля моего отца, теперь же он развлекается, смеясь надо мной.

– Простите за вопрос, но можете ли вы быть вполне уверены, что это – именно те предметы, которые описаны в завещании вашего деда? Ведь владелец коллекции пожелал остаться неизвестным.

– Я покажу вам. Вот это, несомненно, послужит неопровержимым доказательством.

Дюпен указал на стекло, за которым рядами были выложены великолепные драгоценности и стояла большая серебряная шкатулка, украшенная сверкающими камнями.

– Большая часть всего этого была создана Анри Тутеном в семнадцатом столетии, – сказал он, указывая на предметы, отделанные эмалями с изображениями сцен охоты, мифологических персонажей и цветов – совсем как живых. – Обратите внимание на этот перстень. Он также принадлежит к школе Тутена, но сделан в конце восемнадцатого века. Взгляните как можно ближе.

Золотой перстень был украшен тончайшей работы эмалью с изображением купидона. Она представляла собой крышку потайного отделения и была открыта. Заглянув под нее, я увидел внутри две прекрасные миниатюры – портреты мужчины и женщины.

– Узнаете ли вы их?

Вопрос Дюпена смутил меня, но тут я понял, что в самом деле узнаю эти лица – они были поразительно похожи на обезглавленных мужчину и женщину в зале ужасов мадам Тюссо. На шевалье Дюпена и мадам Дюпен.

– Нужны ли вам доказательства сверх этого? – спросил мой друг.

Я отрицательно покачал головой.

– Но что же нам теперь делать? Имущество, очевидно, краденое, и распродажа незаконна. Быть может, обратиться к властям, чтобы его вернули вам?

Лицо Дюпена вновь окаменело.

– Этот бой я вряд ли смогу выиграть. Имущество, украденное во время Террора, редко возвращается к истинным хозяевам. Многие и вовсе не считают экспроприированное краденым. На лондонских аукционах уже давно продается множество вещей подобного происхождения, – негромко ответил он, глядя на заключенное под стеклом великолепие так, точно укладывал в память все, вплоть до мельчайших подробностей. – Все, что я могу сделать, это записать имена покупателей и надеяться, что когда-нибудь мне удастся выкупить хоть самое личное.

В этот момент раздалось энергичное «тук-тук-тук». Публика, вняв молотку аукциониста, стала вести себя много тише.

– Леди и джентльмены, прошу садиться, и мы начнем торги за первую из этих великолепнейших вещей!

Аукционист вновь постучал молотком, и потенциальные покупатели прошли к креслам перед трибуной, а зрители сгрудились позади, с любопытством ожидая первого лота.

– Последний вопрос, Дюпен. Как зовут этого вора?

Дюпен громко выдохнул и заговорил так, точно слова причиняли ему боль:

– Это мсье Эрнест Вальдемар, убийца деда и бабушки, а также, полагаю, и матери. Он был врагом моего отца, посему он и мой враг. Эрнест Вальдемар – человек, сделавший все возможное, чтобы уничтожить семью Дюпенов, и почти преуспел.

Аукционист снова стукнул молотком и объявил:

– Начнем! Лот первый: лазурная ваза венсенской фарфоровой мануфактуры[49] с флористической росписью! Предположительно – тысяча семьсот сорок восьмой год!

Помощник аукциониста, расторопный малый в темном костюме и белых перчатках, поднял вазу, чтобы все могли ее разглядеть. Лот оказался популярным – торг развернулся лютый, потенциальные покупатели то и дело вскидывали таблички со своими номерами, а те, кто полагал, что хорошо известен аукционисту, просто кивали головой. В конце концов ваза была продана, и Дюпен записал номер покупателя. Вазы и фарфоровые статуэтки продавались неимоверно быстро, и всякий раз Дюпен повторял процедуру, записывая номер или имя. Затем последовал недолгий перерыв. Пока покупатели обменивались сплетнями, помощник аукциониста установил на помосте мольберт и укрепил на нем первую из картин. Она оказалась весьма достойным морским пейзажем и также снискала высокую популярность. Вся прочая живопись, выставленная на торги, была очень быстро распродана по весьма впечатляющим ценам. Произведения искусства одно за другим шли с молотка, и зрители аплодировали тем из них, цена на которые взлетала особенно высоко. Дюпен мрачнел и мрачнел с каждой минутой, но продолжал вести записи, не говоря ни слова. Последними на торги были выставлены драгоценности. Для разжигания интереса публики аукционист вкратце представил ей школу Тутена и быстро разделался с несколькими лотами. Настал черед перстня с эмалевыми миниатюрами.

– Золотой перстень с эмалью, школа Тутена! Обратите внимание на искусную роспись – как свежи цветочки, как проказлив купидончик! – Аукционист сделал широкий жест в сторону перстня, достоинств которого публика не могла разглядеть на расстоянии. – И это еще не все! Далеко не все!

Помощник аукциониста открыл эмалевую крышечку и издали показал покупателям портреты внутри. Дюпен потянулся вперед, словно завороженный образами тех, кого он прекрасно знал по этим портретам, но никогда не встречал во плоти.

– При желании, убрать имеющиеся портреты или заменить их драгоценными камнями не составит затруднения!

Тело Дюпена напружинилось, и я невольно поднял перед ним руку, опасаясь, что он вскочит с кресла и аукционисту не поздоровится.

– Кто желает приобрести этот загадочный перстень?

Я немедленно поднял свой номер. Дюпен обжег меня взглядом.

– Благодарю вас, сэр! Есть ли среди нашей искушенной публики еще кто-нибудь, способный увидеть всю прелесть этой вещи и желающий добавить ее в свою коллекцию?

Желающий немедленно нашелся. Благодаря моей решимости и решимости соперника, стоявшего где-то в задних рядах, цена на перстень возросла еще и еще. Публика наслаждалась борьбой: дамы ахали и взмахивали веерами с каждой новой ставкой, мужчины переговаривались, наполняя зал гулом разбуженного пчелиного роя. Мое возбуждение также нарастало, и наконец я едва расслышал сумму, названную аукционистом.

– По, вы должны остановиться. Перстень не стоит и половины этой суммы, а ваши карманы отнюдь не набиты золотом.

Аукционист вопросительно уставился на меня.

– Сэр?

Мой номер взлетел вверх. Аукционист устремил взгляд к задним рядам. Все, сидевшие рядом со мной, обернулись туда же.

– Раз! – провозгласил аукционист, опуская молоток на трибуну.

Я тоже обернулся, чтобы взглянуть на своего соперника, и увидел невзрачного человека лет тридцати, одетого в строгий костюм, который подошел бы чьему-нибудь личному секретарю.

– Два!

Встретившись со мной взглядом, мой соперник соединил ладони перед грудью в беззвучном аплодисменте, признавая свое поражение.

Третий удар молотка раскатился по залу, точно гром.

– Золотой перстень с эмалью, – объявил аукционист, сверяясь с бумагами, лежащими перед ним на трибуне, – уходит к мистеру По!

Зал содрогнулся от громоподобных аплодисментов. Казалось, все взоры устремились ко мне.

– Безумство, По, – шепнул Дюпен. – Самое настоящее безумство!

– Безумством было бы допустить, чтобы столь важная памятная вещь была варварски уничтожена. Вы должны сохранить хотя бы этот перстень.

По окончании аукциона я прошел к аукционисту со своим номером, чтобы внести задаток и забрать счет за перстень. Опрометчивость моих действий нарастала – я был слишком захвачен лихорадкой азартных торгов и не подумал, как буду расплачиваться за покупку. Здравый смысл умолял меня отложить перо, принять заслуженную порцию унижения и вернуться к Дюпену с извинениями, но вместо этого я решил внести залог.

– Благодарю вас, По, – сказал шедший рядом Дюпен. – Я в долгу перед вами.

– Между нами нет, не было и не будет никаких долгов. Amicis semper fidelis.

Дюпен мрачно кивнул.

– Ваши слова дороги мне не меньше, чем этот перстень. И надеюсь, вы понимаете, что от этой клятвы я не откажусь ни за что.

– Конечно.

Однако стоило нам подойти к столу клерка, случилось невероятное.

– Прошу прощения, – сказал клерк. – Момент…

Прихватив гроссбух и мой счет, он отошел к человеку, сидевшему за столом позади него, и быстро прошептал ему что-то на ухо. Тот, в свою очередь, нахмурился и поднял на нас взгляд.

– Какие-либо затруднения? – поинтересовался я.

Человек в элегантном костюме забрал у клерка гроссбух и мой счет и приблизился к нам.

– Добрый вечер. Меня зовут Уильям Огастес Филлипс, я – владелец этого аукционного зала. Вы – мистер По, а вы?..

Он вопросительно взглянул на Дюпена.

– Шевалье Дюпен.

– Мистер Филлипс, – вмешался я, – если возникло какое-либо затруднение, потрудитесь сообщить нам о нем немедля.

Владелец аукционного зала перевел взгляд на меня.

– Боюсь, что да – возникло весьма необычное затруднение, мистер По.

– Перстень украден? – спросил Дюпен, точно заранее ожидал именно такого исхода.

– Нет, ничего подобного. Боюсь, что владелец изменил свое решение и раздумал его продавать. Невероятно. Он полностью выплатил мне комиссию, полагавшуюся за вырученную сумму, а перстень изъял. Условия же аукциона таковы, что мы ничего не можем поделать.

Во мне вскипела ярость.

– Это абсолютно неэтично, сэр!

– К несчастью, это прерогатива собственника.

– А вы, учитывая размер комиссионных, полученных за этот перстень и прочие проданные предметы, пошли мсье Вальдемару навстречу, – сухо кивнул Дюпен.

– Не совсем так, – возразил мистер Филлипс.

– Я этого так не оставлю, вот увидите, – сказал я. – Это нарушение контракта.

– Идемте, По. Перстень ускользнул, как и агент этого мошенника. Ничего не поделаешь. Удовольствуемся одной малостью: мистер Филлипс подтвердил то, о чем я подозревал, но не мог доказать: французский аристократ, пожелавший остаться неизвестным, – это мсье Эрнест Вальдемар. Большое спасибо, сэр.

С этими словами он отвесил аукционисту насмешливый поклон. Мистер Филлипс побагровел, лишний раз подтверждая, что аналитическое мышление Дюпена вновь оказалось на высоте.

Джермин-стрит, 93, Лондон

20 апреля 1790 г.

Дорогой!

Не тревожьтесь из-за роли Монстра: Бринсли ни за что не сыграть ее так же блестяще, как вы. И наша пьеса намного лучше этого глупого мюзикла, так как основана на действительных происшествиях, а не на одних слухах и сплетнях. Не сомневайтесь, ваша игра сегодня вечером была еще лучше, чем вчера, и созданный вами сценический образ так вдохновил меня, что я отправилась прямо домой и тем же вечером переработала последнюю строфу и закончила текст для хора «пострадавших юных девиц»; то и другое прилагаю. Быть может, вы найдете время написать несложную мелодию для этого хора, если сочтете его достойным одобрения?

Есть еще множество идей – так и роятся в голове. Что скажете о названии: «Ужасный монстр на воле»? Думается мне, что наш злодей должен бежать из Ньюгейтской тюрьмы. Не с помощью какого-нибудь хитрого плана, не освобожденный сообщником – он должен просто исчезнуть, словно призрак в ночи. А рассказчик сообщит публике, что больше о Монстре в Лондоне не слышали. Но! – представьте, что в этом месте свечи замерцали – однажды, теплым летним вечером, молодая и симпатичная девица возвращалась домой из театра. Полагая, будто в очаровательно тихом приморском городке, на променаде, среди толпы гуляющих, ей ничто не угрожает, она беспечно шла одна. Мысли ее до сих пор были заняты чудесной пьесой, которую она только что посмотрела. Вот уже и крыльцо ее дома, где ей ничто не может угрожать. И вдруг ее грезы разбиваются вдребезги. За ее спиной возникает человек – нет, Монстр! Прежде чем она успевает позвать на помощь, серебристый клинок вспарывает ее шелковые юбки, белье, плоть! Театр погружается во тьму, и… раздается пронзительный визг! Разве это не гениальная концовка?

С любовью к вам,

Ваша жена.

Джермин-стрит, 93, Лондон

27 апреля 1790 г.

Дорогая Элизабет!

Вчера вечером публика, смотревшая кривлянья Бринсли на подмостках, пропустила гораздо более изысканное представление. Монстр выскочил из тени и – жжжах! Его клинок рассек ее нежную розовую грудь, пройдя сквозь платье и камизу. Момент – и никого: Монстр ускользнул обратно в тень, весело напевая мотив, написанный мной для вашей пьесы. И, хоть Бринсли и сорвал сегодня вечером аплодисменты, в газетах будут писать вовсе не о его Монстре.

Ваш

Генри.

Джермин-стрит, 93, Лондон

30 апреля 1790 г.

Дорогой!

Наш Монстр достиг апофеоза славы. Вся эта болтовня о том, что лондонским дамам настоятельно необходимы медные юбки либо кастрюли и сковороды для защиты их задниц, подвигла некоего мистера Джона Джулиуса Ангерштейна, человека большого богатства, но невеликого ума, предложить сто фунтов награды любому, кто поймает Монстра и изобличит его перед судом. Весь город увешан объявлениями об этом, и теперь всякий, кто стеснен в средствах, примется обвинять соседа в надежде получить награду. Пожалуйста, давайте будем осторожны. На улицах только и разговоров, что о четырех нападениях за последние несколько дней. Не слишком ли занят наш Монстр в то время, как за ним охотится столько народу?

Ваша

Э.

Лондон, 8 июля 1840 г., среда

Дождь, словно свисавший с неба длинными, складчатыми полотнами, превратил дорогу в поток грязи. Настроение мое соответствовало картине за окном. Привалившись к стенке экипажа и прижавшись щекой к холодному стеклу окна, я вдруг подумал, что всегда нахожусь внутри. Между мной и прочим миром всегда – чистое прозрачное стекло, а комната, в которой я обитаю, тиха, пуста и безвоздушна. Эта мысль нагоняла тоску, еще усиливаемую плачущим небом. Как не хватало мне Сисси и Мадди, и тихих летних дней на берегах Скулкилла!

– По! Мы почти прибыли!

– Так быстро?

Впрочем, не стоило удивляться. Кучер промчал нас по Лондону с такой скоростью, будто сам Люцифер гнался за нами во весь опор. Мы оказались на Веллингтон-стрит более чем за полчаса до начала чтений и двинулись к месту назначения нетвердой походкой, покачиваясь, точно пьяные, и чувствуя что-то сродни морской болезни.

Зал Ислингтонского литературного и научного общества оказался довольно приятным на вид новым зданием, оштукатуренным в греческом стиле. Управляющий встретил нас у дверей. Небольшого роста, узок в плечах, он был бы похож на ребенка лет двенадцати, если бы не морщины, избороздившие лоб, лысина и густые брови. Он перевел взгляд с Дюпена на меня, затем вновь на Дюпена.

– Очень, очень рад познакомиться, мистер По! Я – Мэтью Годвин. Мистер Диккенс так громко пел вам хвалы!

С этими словами он ухватился за руку Дюпена и энергично встряхнул ее.

– Мсье Годвин, боюсь, вы спутали меня с моим досточтимым коллегой, – сказал Дюпен, явно подчеркивая свой французский выговор. – Я – шевалье Дюпен, простой поклонник таланта мистера По.

– О, конечно! – Годвин отпустил Дюпена и схватил за руку меня. – Мистер По. Да, если присмотреться, то сразу видно. У вас действительно внешность настоящего писателя! – Он встряхнул мою руку еще энергичнее. – Пожалуйста, проходите!

С этими словами хрупкий человечек чуть ли не бегом кинулся внутрь. Мы с Дюпеном поспешили за ним по тускло освещенному коридору.

– Пожалуйте сюда. Уверен, этот зал вам подойдет. Как знать заранее, сколько соберется зрителей!

– В самом деле, – заметил Дюпен с едва заметной улыбкой.

Лекционный зал оказался много больше, чем я ожидал, и легко вместил бы несколько сот человек. Конечно, я был благодарен мистеру Диккенсу за такой оптимизм, но надеялся не оказаться лицом к лицу с полупустым залом.

– Я позабочусь, чтобы зрители заняли передние ряды. Иначе придется кричать на весь зал, что, несомненно, значительно умалит впечатление от вашего творчества.

– Благодарю вас, Дюпен. Как хорошо, что вы со мной.

Мы осмотрели зал внимательнее. Лампы светили с белых стен. Перед креслами для публики стояла кафедра. Она оказалась удобной высоты и достаточно просторной, чтобы разложить бумаги. Однако в целом зал, казалось, гораздо лучше подходил для научных дискуссий, чем для литературных чтений.

Я вспомнил о театре и о том, как он воздействует на публику: костюмы, декорации, реквизит… и освещение.

– Быть может, поставить канделябры по обеим сторонам от кафедры, для эффектности? Это возможно?

Мистер Годвин на миг смутился, но тут же кивнул:

– Да, если пожелаете.

– Очень хорошо.

Я извлек из кармана часы. До начала чтений оставалось двадцать минут.

– Возможно, для эффектности также лучше подождать где-нибудь и выйти, когда соберется публика, – предложил Дюпен.

Он был прав. Если ждать у кафедры и выказывать нетерпение, эффектного представления не выйдет. Гораздо лучше выйти к уже собравшимся, рассевшимся и утихшим зрителям, неся в руке канделябр.

Я обратился к мистеру Годвину:

– Могу ли я подождать в другой комнате?

– Да-да! Конечно! Идемте в мой кабинет. Я приготовлю чаю. Или, может, вы предпочтете капельку «шотландской храбрости»?

Подмигнув, он ухватил меня за локоть и повел к боковой двери. Дюпен проводил нас взглядом, но не сдвинулся с места.

Кабинет мистера Годвина оказался ужасно захламленной комнаткой без окон.

– Прошу, присаживайтесь! – Он достал бутылку и наполнил из нее две пыльные стопки. – А я пойду поищу канделябры. Пожалуй, в библиотеке…

С этими словами он ушел.

Глотнув виски, я развернул рукопись. Прежде мне доводилось читать для Сисси и Мадди, а также в нескольких филадельфийских тавернах (о чем, честно говоря, почти ничего не помнил), но перед столь обширной аудиторией – никогда. Если, конечно, слушателей соберется достаточно, чтобы заполнить хоть половину зала.

– Эти подойдут?

В кабинет вошел Дюпен, держа в каждой руке по канделябру. Канделябры оказались сильно потускневшими, но достаточно величественными и заправленными свежими свечами.

– Благодарю вас. А где же мистер Годвин?

– Впускает в зал зрителей. На редкость пунктуальная публика… Не поставить ли для вас стакан воды на кафедру?

– Вы не упускаете ни единой мелочи!

– Рад услужить. Если вы выйдете через пять минут, зрители как раз успеют занять места.

Дюпен удалился. Налив себе еще стопку «шотландской храбрости», я осушил ее одним глотком.

* * *

Я вошел в зал через боковую дверь и направился к кафедре с канделябрами в обеих руках. Огоньки свечей зловеще мерцали в темноте. Зал был полон более, чем я смел надеяться. В публике ахнули; послышалось тихое перешептыванье. Дойдя до кафедры, я установил канделябры на небольшие столики, стоявшие по ее сторонам. Дюпен превосходно выбрал для них позиции: пламя свечей подсветило мое лицо снизу, отбрасывая призрачные тени. Я выдержал короткую паузу, молча глядя в зал, и отметил, что Дюпен занял место у дверей.

– Добрый вечер, леди и джентльмены. Меня зовут Эдгар Аллан По.

Публика ответила вежливыми аплодисментами.

– Я очень рад видеть вас сегодня в этом зале. Я прочту свою новую новеллу «Вильям Вильсон», после чего с радостью отвечу на ваши вопросы.

Я оглядел зал в поисках мистера Диккенса, встретился взглядами с Дюпеном – тот едва заметно кивнул. Собравшись с духом, я начал чтение, стараясь не частить и не понижать голос.

– Я назовусь Вильямом Вильсоном. Чистая страница, лежащая передо мною, не должна оскверниться моим настоящим именем[50].

Пламя свечей дрогнуло под дуновением едва уловимого сквозняка. Замечательный эффект: таинственные тени пробегали по моему лицу, а вокруг головы, возможно, образовалось легкое сияние.

– Люди вообще падают постепенно, но от меня добродетель отшатнулась вдруг, одним ударом, как скинутая одежда…

Продолжая чтение, я оглядывал публику. Здесь ли мистер Диккенс? Дойдя до последнего ряда, я так и не обнаружил лица, которое походило бы на портрет с фронтисписов его романов. И тут я увидел другое вполне знакомое мне лицо, отчего едва не запнулся. Квадратный подбородок, тонкие губы, рыжие волосы – да, это был он, человек в крикливом клетчатом костюме из тех, что популярны среди денди, не отличающихся разборчивостью в одежде. Может, он, враг мой, намерен оконфузить меня на публике?

Голос мой задрожал, и текст словно бы испарился из памяти. Постаравшись взять себя в руки, я перешел на зловещий шепот – для вящего драматического эффекта.

– Кажется, я уже сказал, или хотел сказать, что Вильсон не был мне даже дальний родственник. Но если бы мы были действительно братья, то, верно, были бы двойники…

И тут я вновь позабыл текст. Опустив взгляд к рукописи, я сделал вид, будто держу сценическую паузу. Но страница оказалась не той! В панике я перевернул одну, другую страницу и, наконец, нашел нужное место. Однако стоило мне сосредоточиться и употребить всю силу воли на то, чтоб не смотреть в сторону Мэкки, мой взгляд привлек слабый отблеск, и я заметил человека лет сорока пяти, темноволосого и темноглазого. Целиком сосредоточившись на моих словах, он излучал сильнейшее напряжение, точно ядовитая змея, готовая к броску.

– То же имя! те же черты лица! тот же день, в который мы поступили в заведение! Потом это непонятное, докучливое подражание моей походке, голосу, плачу и движениям!

Теперь мое внимание приковал отблеск на лацкане змееглазого. Он казался знакомым, но я не мог понять, где мог видеть его. Тревога все сильнее овладевала мной, и память подвела не единожды, и все же я пробивался к кульминации рассказа, яростно листая страницы и отшвыривая ненужные на пол. Я то декламировал наизусть, то читал с листа – быстрее, быстрее… Должно быть, моя тревога оказала свое воздействие: зрители выглядели напуганными, но в то же время жадно впитывали каждое слово.

– Несчастный обманщик! Проклятый злодей! Ты не будешь более за мной следовать, ты не загоняешь меня до смерти! Пойдем, или я тебя убью на месте!

В этот момент в зале возникло легкое волнение: Дюпен вскочил и вслед за кем-то метнулся к двери. Мой взгляд остановился на опустевшем кресле змееглазого. Вновь забыв текст, я изобразил еще одну драматическую паузу и подумал о том, каково приходилось бабушке – одной на сцене, без всякого страха поющей перед сотнями зрителей, перед толпой, готовой осыпать ее аплодисментами или мусором с улиц… А я – кровь от крови ее, и пришло время доказать, что внук унаследовал от нее хоть толику актерского мастерства.

– То был Вильсон, но Вильсон, которого голос уже не исходил шепотом, так что я думал, что слышу себя, когда он сказал мне: «Ты победил, я умираю. Но с этой минуты и ты тоже умер, умер для света, для неба и для надежды! Во мне ты жил. Пойми же, что моею смертью, что в этом изображении, которое есть твое собственное, ты убил самого себя.

С этими словами я склонил голову. На миг в зале воцарилась зловещая тишина, но тут же, точно огромная стая вспугнутых птиц взмыла в воздух, зал огласился аплодисментами. Ладони, смыкаясь, хлопали, точно птичьи крылья. Однако я знал, что это провал. Муза, вдохновлявшая на сцене маму и бабушку, отказала мне в своем благосклонном прикосновении. Я стоял неподвижно, изо всех сил сохраняя невозмутимость на лице, но на самом деле мне очень хотелось от души ударить кулаками по кафедре. Тем временем зрители понемногу поднимались на ноги. Те, кто сидел в задних рядах, устремились к выходу, прочие прохаживались между рядов, болтая с соседями. Оглядев зал в поисках Мэкки, я заметил яркую женщину с волосами цвета воронова крыла. Несмотря на полумрак, ее глаза были скрыты под темными очками, лишь подчеркивавшими ее красоту. Я было решил, что она слепа, но эта женщина явно смотрела на меня и улыбалась мне. И тут передо мной возник мой враг.

– По! Ну и историю вы нам прочли! Весьма необычно. Близнецы, мучительства и, наконец, убийство. Не слишком жизнерадостно. Можно сказать, мрачно. И, пожалуй, слишком затянуто. Затруднения с редактированием собственных текстов?

Мистер Мэкки прервался, чтобы сделать вдох. Взгляд его зеленых глаз жалил, точно оса. Казалось, удары моего сердца разносятся на весь зал, и неприятель прекрасно слышит их. Где же Дюпен? Почему он исчез как раз тогда, когда так нужен мне? Изо всех сил изображая спокойствие и благодушие, я заложил дрожащие руки за спину.

– Что ж, сожалею, что мой рассказ разочаровал вас, мистер Мэкки.

– Разочаровал, это уж точно! Я-то ожидал от вас вершин мастерства! После такой-то безжалостной критики великих американских писателей и их младших собратьев – к примеру, моего собственного бумагомарательства! Уж конечно, я ожидал большего!

С этими словами он сделал шаг вперед, и я инстинктивно подался назад.

– Какой яркий, впечатляющий рассказ, мистер По! – раздался мелодичный голос. – Я совершенно не знакома с вашими работами и не питала никаких заранее определенных надежд, но ваш труд произвел на меня глубочайшее впечатление.

Рядом с моим противником остановилась та самая женщина с волосами цвета воронова крыла. Оливково-зеленые стекла ее очков поблескивали в свете канделябров.

– Ваш рассказ просто леденит душу и поневоле заставляет вспомнить о той, другой стороне. – Изящным жестом указав на нечто невидимое, окружающее нас, она повернулась к мистеру Мэкки. – Благодарю вас за доставленное удовольствие, сэр. Надеюсь, мы снова встретимся на другом литературном вечере.

Сделав легкий реверанс и склонив голову, она весьма элегантно попрощалась с Мэкки. Тот, очевидно, был сконфужен, но обаяние ее было столь сильно, что он забыл о столь явном посягательстве на свою точку зрения. Чуть помедлив, он склонил голову в ответ.

– Рад услужить, мадам. Надеюсь, мы встретимся снова.

Улыбнувшись ей, он попятился назад.

– Прощайте, По. Уверен, у нас еще будет время для более детальной дискуссии.

С этим зловещим предсказанием мистер Мэкки направился к выходу. Я вновь огляделся в поисках Дюпена – где же его дьявол носит? Возможность допросить Мэкки вот-вот будет упущена!

– Не тревожьтесь, мистер По. Вы больше не увидите этого самонадеянного джентльмена, – объявила леди с волосами цвета воронова крыла.

– Надеюсь, во многих отношениях вы правы, но подозреваю, что нам с этим джентльменом придется встретиться вновь в обстановке отнюдь не дружественной, – ответил я.

Как ни неприятен мне был мистер Мэкки, но должен же я был выяснить, зачем ему понадобилось травить меня!

Моя восхитительная собеседница умолкла. Ее глаза за зелеными стеклами очков широко раскрылись, затем закрылись; губы зашевелились в беззвучном шепоте. Наконец она слегка вздрогнула и снова подняла взгляд на меня.

– Вы сами убедитесь, что я действительно права, – негромко ответила она. – Как ни жаль, но мистер Мэкки перейдет в мир иной много раньше, чем можно ожидать. – На ее лице отразилась печаль, голос звучал сочувственно. – Жаль. Ужасно жаль. Город полон бандитов…

Должно быть, ужас, внушенный ее словами, отразился на моем лице. Леди коснулась моей руки.

– Не бойтесь, мистер По, не бойтесь, – подняв взгляд к небесам, она слегка кивнула, точно отвечая некоему невидимому созданию, нависшему над нами. – К вам будущее гораздо более благосклонно.

– Благодарю вас, – ответил я, не в силах придумать более подходящий ответ.

– Предвидение – зачастую не благословение, но проклятие, – пробормотала она. – Но от судьбы не уйти, в чем предстоит убедиться мистеру Мэкки.

– Как и всем нам, – невольно вырвалось у меня.

Похоже, мое нечаянное высказывание понравилось собеседнице. Она улыбнулась и подала мне руку ладонью вниз.

– Миссис Фонтэн. Ровена Фонтэн.

– Чарующее имя. Весьма подходящее для его обладательницы.

Взяв изящную ладонь в свою, я удивился мягкости ее кожи. В воздухе витал почти неощутимый аромат цветов – розы и, быть может, жимолости.

– Вы слишком любезны, мистер По, – проворковала она, мягко высвобождая руку. – Я действительно полагаю, что ваш рассказ написан превосходно, но мне было велено прийти и поговорить с вами. Я должна передать послание, – миссис Фонтэн взглянула мне прямо в глаза. – Послание от вашей бабушки.

При этих словах мускулы мои застыли, точно сведенные судорогой.

– Но, боюсь, она…

– Давно покинула сей мир, – закончила мою мысль миссис Фонтэн. – Да, конечно. Но у меня есть связь с той, другой стороной. Можно сказать, я посредник. Канал. Это огромная ответственность.

Не найдясь с ответом, я просто кивнул.

– Обычно с отошедшими в мир иной соединяет меня мой дух-проводник. Но иногда сообщения приходят непроизвольно, и моя обязанность – разыскать людей, которым они адресованы.

– И вы получили сообщение для меня? – спросил я, и шепот оказался в точности похож на шепот Вильяма Вильсона.

– Вашей бабушке нужно поговорить с вами – через меня. Вы должны прийти на наше собрание завтра вечером.

– Вы – медиум?

– Я предпочитаю название «сенситив».

Через ее плечо я увидел входящего в зал Дюпена и отчего-то смутился. Он подошел к нам, и на лице его отразилось изумление.

– Обещайте, что придете, – сказала миссис Фонтэн, легонько коснувшись моей руки.

– Не могу отказать вам, мадам.

– Я дам вам адрес, – очаровательно улыбнулась она в ответ.

Она раскрыла расшитый бисером кошелек, и ее тонкая пейслийская[51] шаль соскользнула с плеча, приоткрыв совершенно необычное украшение. К платью миссис Фонтэн была приколота просто фантастическая брошь – яркое изображение человеческого глаза в мельчайших подробностях и в натуральную величину. Под пронзительным взглядом этого глаза – карего, ослепительно блестящего – у меня перехватило дыхание от страха.

Миссис Фонтэн поправила шаль, избавив меня от ужасного окаменяющего взгляда, и подала мне визитную карточку:

– Вот мой адрес. Мы начинаем в восемь. Доброго вечера вам, мистер По.

Рядом со мной возник Дюпен, и она слегка поклонилась ему:

– И вам доброго вечера, шевалье Дюпен.

С этими словами она поспешно удалилась. Ее шелковое платье шуршало на ходу, точно листва перед бурей.

Я взглянул на визитную карточку. На ней позолоченными буквами было отпечатано:

Миссис Ровена Фонтэн

Сенситив, Ваш Советник и Проводник в Мире Духов

Камден-таун, Бейхем-стрит, 16.

– Ходить туда, конечно же, не следует, – сказал Дюпен.

– В самом деле? Отчего же?

– Эта миссис Фонтэн, вне всяких сомнений, мошенница.

Заявление Дюпена раздражало. Я ощутил настоятельную необходимость вступиться за леди.

– На этом свете множество тайн, проникнуть в которые не в силах даже самые прославленные аналитики. Она знала ваше имя, а ведь я вас не представил.

Дюпен только хмыкнул.

– Это несложный трюк. Я ведь не призрак, как вы себе вообразили. О моем присутствии в Лондоне известно, в этом я уверен. Да, вы правы, аналитический метод имеет свои пределы. Но и я не ошибаюсь насчет пределов возможностей этой леди-медиума. И потому я должен хотя бы попытаться отговорить вас от посещения ее балагана.

– Боюсь, у вас не выйдет.

– Даже если я скажу, что ваша миссис Фонтэн – против вас, заодно с мистером Мэкки и прочими сомнительными типами?

– Ваши обвинения – скорее жест отчаяния. Миссис Фонтэн явно не была знакома с мистером Мэкки, как и он с ней. А уж кого вы имеете в виду под «прочими сомнительными типами», не могу себе даже представить.

– Человека, которого я преследовал, покинув зал.

– Вам удалось задержать его?

– Нет.

– Тогда я вас не понимаю. Дюпен, отчего вы считаете, что он был вместе с миссис Фонтэн? Они сидели порознь и порознь ушли. А какой же джентльмен позволит леди отправиться домой без сопровождения?

– Очень сомневаюсь, что он – джентльмен. И, хотя они и ушли порознь, я абсолютно уверен, что прибыли они вместе. Я видел, как они одновременно вошли в зал, быстро обменялись взглядами и заняли кресла в разных местах. Между ними чувствовалось взаимопонимание.

– Какого рода?

– Этого я пока что не знаю.

– Что ж, тогда мы тем более должны попробовать узнать больше, посетив ее сеанс, – сказал я, в мыслях весьма гордясь своими способностями к логическим умозаключениям. – Если миссис Фонтэн, как вы утверждаете, в сговоре с этим темноволосым человеком, то мы имеем прекрасную возможность выяснить их мотивы. А может статься, что миссис Фонтэн действует из лучших побуждений, и меня в самом деле ждет послание от бабушки. Как бы там ни было, Дюпен, одно можно сказать точно: у этой леди есть нужная мне информация. Неважно, получена ли она из мира мертвых или из мира живых. И я намерен получить эту информацию.

– Мне помнится, вы сказали: «Мы должны попробовать узнать больше, посетив ее сеанс», – холодно заметил Дюпен.

– Я буду очень рад вашей компании, – ответил я. – И вашей защите.

Дюпен немного помолчал. Он явно был очень недоволен моим решением. Лесть же моя если и подействовала на него, то лишь отчасти.

– Ну что ж, – наконец сказал он, – вы совершенно правы. Порой, чтобы докопаться до истины, приходится рисковать всем самым дорогим. Давайте посетим ее завтрашний сеанс, но будем настороже. А пока – вернемся к Брауну? Или вы хотите еще пообщаться со слушателями?

В зале еще оставалось две-три кучки зрителей, оживленно болтавших между собой, но никто из них не проявлял интереса ко мне.

– Нет, я вполне готов уходить.

– Тогда идемте.

Дюпен простер руку к дверям, приглашая меня пройти первым. Вскоре мы отыскали извозчика и отправились обратно в «Аристократическую гостиницу Брауна». Дюпен извлек из кармана свою пенковую трубку и набил ее табаком. Я последовал его примеру, хотя предпочел бы еще немного «шотландской храбрости» мистера Годвина.

– Можно сказать, мероприятие прошло с огромным успехом, – заговорил Дюпен.

– К несчастью, вынужден не согласиться с вашей оценкой. – Дюпен хотел было возразить, но я поднял руку, отвергая любые слова утешения. – Жалость делу не поможет, а слишком снисходительный критик – скорее, враг писателю, чем друг.

Дюпен слегка приподнял брови.

– Вы разочарованы тем, что мистер Диккенс не смог прийти.

– Или не пожелал.

– Вот это, я вполне уверен, совсем не тот случай. И на данном этапе расследования мы должны задаться вопросом: в самом ли деле сегодняшние чтения организованы именно мистером Диккенсом?

– Но мистер Годвин встречался с мистером Диккенсом и сказал, что тот был весьма восхищен моим творчеством!

– Мистер Годвин, конечно же, встречался с кем-то, назвавшимся мистером Диккенсом и организовавшим чтения, но это мог быть и самозванец. Не стоит забывать: мистер Годвин плохо знаком с литературными кругами.

Мне немедленно вспомнилось, как мистер Годвин принял моего друга за меня, и Дюпен улыбнулся, угадав мою мысль.

– Самозванцем мог быть мистер Мэкки, или тот темноволосый, которого мне не удалось догнать. Глядя фактам в лицо, у нас нет ни единого доказательства тому, что с вами вел переписку сам мистер Диккенс, – заявил Дюпен с раздражающе триумфальной ноткой.

– Это уж и вовсе пустые измышления, – проворчал я.

Предположение Дюпена сделало этот вечер еще более неудачным. Мало того, что я был крайне недоволен своим выступлением – еще и все надежды на знакомство с мистером Диккенсом, пожалуй, окажутся тщетными!

Дюпен не стал утешать меня. Он снова раскурил свою пенковую трубку и выпустил струю дыма в окно кареты.

– Еще мы должны принять во внимание необычайное совпадение, – сказал он наконец.

– Какое же?

– Выбор даты для ваших чтений.

– Восьмое июля? Так предложил мистер Диккенс. Или человек, выдававший себя за него.

– Именно, – подтвердил Дюпен. – И эта дата многое значит для нашего расследования.

Я никак не мог понять, что он имеет в виду, и Дюпен, слегка поморщившись от моей недогадливости, продолжал:

– Восьмое июля тысяча семьсот девяностого года. Дата совсем иного представления. В этот день состоялось первое слушание дела Уильяма Ринвика.

Этой новостью Дюпен словно нанес мне жестокий удар в грудь. Я почувствовал себя совершенно опустошенным и не мог вымолвить ни слова. Дюпен же не стал утруждать себя дальнейшими объяснениями. Вскоре мы прибыли к Брауну, и настроение мое было мрачнее ночной тьмы.

– Не терзайтесь, – заговорил Дюпен, входя в фойе. – Мы непременно найдем вашего противника. Найдем и одолеем. Не сомневайтесь. – Он слегка поклонился. – Доброй ночи, По, и крепкого сна без сновидений!

С этими словами он удалился к себе. Я подошел к портье, чтобы проверить почту, но тот лишь отрицательно покачал головой. Все в том же опустошении я поднялся в свой номер и, войдя, обнаружил на столе зажженную аргандову лампу. В круге ее янтарного света стояла бутылка коньяка. Глядя на это восхитительное виденье, я ожидал чего угодно – например, появления из бутылки какого-нибудь духа или джинна. Но нет, бутылка просто стояла на столе, сияя в сверхъестественно ярком свете лампы.

Приблизившись к столу, я обнаружил под бутылкой сложенный лист бумаги. Дрожащие пальцы мои потянулись к ней. Мысли совсем смешались…

Девоншир Террас, 1, Лондон

8 июля 1840 г.

Дорогой мистер По!

Приношу глубочайшие извинения за то, что не смог присутствовать сегодня на ваших чтениях, пребывая в сильнейшем недомогании от скверного вина, которое подавали в нашем издательстве накануне вечером. В сем плачевном состоянии не могу даже по достоинству оценить иронию ситуации. Уверен, чтения ваши будут иметь большой успех, и всей душой надеюсь, что вы простите мое отсутствие на вашем лондонском дебюте.

Ваш покорный слуга

Чарльз Диккенс.

Как мне хотелось верить, что это письмо написано самим великим Чарльзом Диккенсом! Но мысли мои были отравлены подозрениями Дюпена, и я невольно задумался, не подделка ли это. Некоторое время я сидел, глядя на блеск бутылочного стекла, точно завороженный. Неизвестность, окружившая меня со всех сторон, словно бы наполняла тьмой все мое существо. Я старался гнать мысли о тайнах и загадках последних недель прочь, но вместо них на душу тяжким бременем ложился сегодняшний провал.

«Подделка или нет – но что дурного в том, чтобы отведать подарок?» – спросил голосок внутри.

Я налил щедрую порцию коньяка в бокал, стоявший возле бутылки, и обхватил его ладонями, чтобы согреть содержимое. Аромат коньяка, поднявшись в воздух, достиг моих ноздрей. Запахло домом – летним днем, цветущим клевером и медом. Я вновь оказался на берегах Скулкилла, вместе с дорогими моими Сисси и Мадди. Над морем красного и белого клевера носились пчелы, и пыльца на их натруженных лапках поблескивала в солнечных лучах. Вскоре бокал опустел. Я налил себе другой, а за ним и третий. Под завораживающим воздействием чудесного эликсира оживали воспоминания, уходили прочь печали – менялось само прошлое!

Я вновь оказался в лекционном зале, полном зрителей. Но на этот раз мне не нужны были ни кафедра, ни рукопись. Я свободно двигался по сцене, без запинки декламируя свои строки, лицом и голосом изображая каждого из героев, а походкой и жестами рук подчеркивая любые оттенки их чувств. Публика была захвачена, поглощена моим выступлением; каждое лицо в зале отражало диктуемые мной эмоции. Легкое напряжение – губы смыкаются и сужаются глаза; руки тревожно заломлены, плечи окаменели – это мурашки страха пробегают по спинам. Фальшивое спокойствие заставляет глаза облегченно моргнуть, а плечи – расслабиться; но вот изощренный финал – глаза расширяются, зрители дружно ахают от невыразимого ужаса. Публика – оркестр, а я – дирижер! Она обречена повиноваться!

Вдруг резкий звук расколол мой иллюзорный мир вдребезги. Я обнаружил, что стою посреди номера, сжимая в пальцах опустевший бокал. Резко обернулся – и сердце пустилось в галоп при виде человека, стоявшего позади.

– Кто вы?

Нетвердыми шагами я двинулся к нему. Его лицо приблизилось, и я со стыдом понял, что это всего-навсего мое собственное отражение, мой собственный Вильям Вильсон! Я осел на пол. Чувство стыда сменилось громким смехом. Что за абсурдная ситуация! Тут я заметил увесистый том, лежавший на ковре среди разбросанных бумаг. Я сгреб бумаги в более-менее аккуратную стопку, и это усилие вызвало такую жуткую жажду, что я направился обратно к бутылке с коньяком. Не мог же он испариться без остатка! Налив себе солидную порцию, я вернулся к груде бумаг, поднял ее и взгромоздил на стол. Но что-то было не так. Беспорядок, кругом беспорядок! В конце концов я понял, что шкатулка красного дерева, которой я подпирал книги, сдвинута со своего места. Схватив ее, я потянул крышку – заперта на замок! С облегчением рухнув в кресло, я налил себе еще коньяку и только после этого увидел сложенный лист бумаги, лежавший на письменном столе. Странно. Очень странно. Смочив пересохшую от страха глотку коньяком, я развернул бумагу. Внутри оказалась какая-то бессмыслица, начинающаяся точкой и заканчивающаяся заглавной буквой. Весьма аккуратный почерк показался знакомым. Неужели?.. Выдвинув ящик стола, я достал листок с «Молитвой невинного». Конечно, в графологии мне далеко до Дюпена, но с первого же взгляда было ясно, что и сегодняшняя записка, и «Молитва» написаны одной и той же рукой.

Я вновь взглянул на записку, и воспаленный мозг тут же подсказал, как расшифровать ее. Доковыляв до зеркала, я поднес бумагу к стеклу и всмотрелся в отражение. Оттуда, из-за стекла, мой двойник, точно так же измученный и изможденный, показывал мне записку, предупреждая: Nemo me impune lacessit. Он, человек с моим собственным лицом, наклонился ко мне и прошептал моим собственным голосом: «Никто не обидит меня безнаказанно».

Тут свет погас с оглушительным грохотом. Наступила непроглядная тьма.

Джермин-стрит, 93, Лондон

5 мая 1790 г.

Дорогой сообщник!

Три леди за три дня

Изведали булат мой острый!

Три леди за три дня

Своего лишились лоска!

Три леди за три дня!

Не угаснет слава Монстра!

С глубочайшей симпатией,

Упомянутая выдающаяся личность собственноручно.

Джермин-стрит, 93, Лондон

16 мая 1790 г.

Дорогая Элизабет!

Это самозванцы! Какие-то жулики шатаются по Лондону и подражают Монстру, чтобы узурпировать его славу! Миссис Смит, подвергшаяся нападению Монстра больше года назад, заявила, что он напал на нее вновь. Но полоснул ли самозванец ножом по ее заднему месту? Нет! Ее ударили в лицо, когда она рассматривала витрину. Возмутительно! Монстр никогда не опустился бы до столь непочтительной выходки. Вторую из пострадавших «леди» тот тип, Ангерштейн, описывает так: простая бедная женщина среднего роста, лет сорока, скверно одетая, шедшая вечером по Чаринг-Кросс с корзинкой яиц. Фальшивый Монстр порезал ей лицо! Да всякому осведомленному о деяниях Монстра известно, что он никогда не напал бы на подобную женщину. Простая рыночная торговка? Нет, конечно же, нет. До этого Монстр никогда бы не опустился.

Ваш

Генри.

Джермин-стрит, 93, Лондон

12 июня 1790 г.

Генри!

Уже два дня, как я не видела вас. Умоляю, вернитесь домой и прочтите это письмо. Вы срочно – нет, безотлагательно! – должны знать: Монстру пора покинуть сцену навсегда. Он должен сделать это, как вы обещали. Если его нападения возобновятся, наши жизни закончатся на эшафоте в Ньюгейте. Отряды мужчин ходят дозором по улицам, чтобы защитить дам от Монстра. Пишу эти строки, а сама так исполнена страха, что сердце словно вот-вот вырвется из груди.

Мы расстались у «Герцога Кембриджского» – вы, одетый распутным щеголем, и я, в костюме франтоватого жулика из театрального гардероба. Как я жалею теперь об этом наряде – фиалковые редингот и бриджи, узорчатые шелковые чулки и алый жилет, украшенный вышивкой! Казалось, этот наряд так прекрасно подходит для моего последнего представления… Но я забегаю вперед. Довольно того, что я, зная, что поступаю глупо, поддалась на ваши уговоры. Но я действительно полагала, что, выполнив вашу просьбу о последнем представлении, сумею убедить вас покончить с Монстром. Когда вы удалились на поиски вашей последней жертвы, я отправилась на Графтон-стрит искать свою. Здесь на глаза мне попался торговец искусственными цветами, и я решила, что бутоньерка хорошо дополнит мой костюм. Представьте мое удивление, когда я обнаружила, что торговец – тот самый танцор-валлиец с цветочной фабрики! В страхе быть узнанной, я вложила в выбор искусственного цветка для бутоньерки все свое актерское мастерство. Однако он, не отрывая взгляда, смотрел мне в лицо и хмурил брови, явно что-то припоминая. Наконец он спросил: «Мы не встречались прежде?» Я ответила: «Нет», купила несколько искусственных букетиков, чтоб скрыть испуг, и быстро пошла прочь.

Вскоре после этого навстречу мне попалась одинокая женщина. Нервы мои все еще были натянуты, точно струны, но я приблизилась и протянула ей бутоньерку. Невероятно, но она приблизилась и склонилась, чтобы понюхать ее, приняв цветы за живые. Тут она едва не наткнулась на шляпную булавку, скреплявшую букетик, и взвизгнула. Ее визг встревожил меня еще сильнее, я пустилась бежать и только тут заметила, что этот настырный валлиец наблюдает за мной с противоположной стороны улицы!

Теперь весь Лондон наслаждается историей о Монстре, напавшем на «испуганную красавицу» с бутоньеркой. А уж как я была испугана тем, что валлиец может донести об увиденном в мировой суд в надежде прикарманить проклятое Ангерштейново вознаграждение!.. Но затем мне пришло в голову вот что: он же – торговец искусственными цветами и сам вполне может попасть под подозрение тех, кому не терпится изловить Монстра! И, пока я пишу эти строки, в мыслях моих сложился план, который может спасти нас обоих. Дорогой Генри, как мне хотелось бы, чтобы это письмо само разыскало вас и поскорей привело домой!

Ваша

Элизабет.

Лондон, 9 июля 1840 г., четверг

Очнувшись от звуков, какие издает хрустящий под ногами снежный наст, я поднял голову – и ее словно пронзили раскаленным железным прутом. Надо мной нависла тень какого-то существа.

– По, вы слышите меня? По!

Что-то мокрое и прохладное приятно легло на лоб. Я вновь попытался открыть глаза. Сверху взирало на меня расплывчатое, точно призрачное, лицо.

– Вы слышите мой голос?

– Да, но как будто совсем вдалеке.

Возможно, я лишь подумал это, а выговорить не смог. Горло превратилось в пересохшую пустыню, все тело ломило. Я снова попробовал поднять веки, но свет ослеплял, точно отражение летних солнечных лучей от водной ряби. И – ни малейшего понятия о том, где я нахожусь.

– Позвольте, я помогу вам подняться.

Я попытался хотя бы сесть, но кисть руки вспыхнула болью. Кто-то подхватил меня под мышки и поднял на ноги. Ноги поначалу отказывались повиноваться, но в конце концов я – не без посторонней помощи – выпрямился, доковылял до кресла и тяжело опустился в него.

Наконец мне удалось открыть глаза. Рядом сидел Дюпен. Пол был усеян осколками.

– Возьмите.

Дюпен подал мне мокрое полотенце и стакан воды. Положив полотенце на лоб, я заметил взгляд, брошенный Дюпеном на стол, где стояла почти пустая бутылка коньяка. Однако он ничего не сказал. Некоторое время мы сидели молча. Я пил воду и ждал, когда комната перестанет качаться, точно корабль на волнах.

– Пожалуй, вам стоит отправиться в постель. Может, послать за доктором? – он кивнул на мою руку, зачем-то перетянутую окровавленным белым платком.

Отрицательно качнув головой, я указал на записку, лежавшую на полу среди осколков зеркала. Дюпен поднял ее и подал мне. Я снова показал на россыпь осколков:

– Зеркало, – прохрипел я, встряхнув запиской. – Зеркало…

Дюпен понял, в чем дело. Он выбрал осколок побольше, и я дрожащей рукой поднес к нему записку так, чтобы Дюпен мог видеть ее отражение.

– Nemo me impune lacessit…

Дюпен поднял взгляд на меня. Выражение лица его сделалось предельно серьезным.

– Ваш враг был у вас в номере.

Я кивнул, отчего в голову будто вонзился огромный железный клин.

– Я вновь настаиваю, чтобы вы отказались от посещения этого жульнического сеанса. Ничего хорошего из этого не выйдет. Он не желает причинять вам вред, вот доказательство, – Дюпен встряхнул в воздухе запиской, подчеркивая свои слова.

– Я должен идти, как вы не понимаете, – смог лишь прошептать я. – Для меня вправду есть послание, я уверен.

Дюпен нахмурился и сжал губы.

– По, вам нужно поспать. Вы все еще бредите после этого коньяка.

Он помог мне подняться, довел до кровати и налил из графина еще один стакан воды. Затем он извлек из кармана маленькую аптекарскую склянку и перевернул ее над стаканом. Три блестящие капли взвихрились в сосуде, точно нечто пугающе живое, на миг замутили воду, и тут же растаяли, растворились в ней, как маленькие хамелеоны.

– Пейте, – велел Дюпен, поднося стакан к моим губам.

Я не мог сопротивляться. Несколько глотков – и мир постепенно угас. Одновременно стихла и боль, пульсировавшая в голове с размеренностью метронома. Все сделалось черным-черно, точно огромная клякса на чистом белом листе.

* * *

Тут же, а может, и через многие часы я услышал голос.

– Дорогие мои, вот и пришло время вас покинуть.

Из темноты появилось лицо матери – призрачно-бледное, будто простыня. Кожа туго обтягивала череп, так что его можно было разглядеть во всех деталях. Запекшиеся губы просвечивали, как мушиные крылья, туго обтягивая дьявольский, жуткий оскал зубов. Она закашлялась, приложив к губам платок, и ткань будто расцвела розами.

– Не оставляй нас, – прошептал я.

– Я буду любоваться вами с небес. Возьми и сохрани это на память обо мне.

Она указала взглядом на миниатюрный портрет, лежавший на столике у ее постели. Я взял тонкие, костлявые пальцы матери в ладони. Дыхание ее зашелестело, точно крылья адской саранчи, и она стиснула мои руки со сверхъестественной силой, увлекая за собой, в бездну…

– По!

Открыв глаза, я увидел, что сижу в полутемной карете, и ощутил неумолимую руку Дюпена на плече.

– Да, переутомление сказывается. Еще не поздно повернуть назад.

Я поднял руку к вороту рубашки и нащупал скрытый под тканью медальон.

– Мне приснилась мать. Наверняка это знак. Знак того, что я должен пойти туда, что бабушке нужно передать мне послание через миссис Фонтэн.

– Она – просто шарлатанка, уверяю вас.

Прежде чем Дюпен успел добавить что-либо еще, карета остановилась, и кучер постучал в стенку – мы были на месте. Я распахнул дверь и вышел.

– Если вам так угодно, я пойду один.

– Мне всего лишь угодно, чтобы вы взглянули правде в глаза.

Однако Дюпен покинул карету и последовал за мной к дому номер шестнадцать по Бейхем-стрит, оказавшемуся неожиданно запущенным с виду. Нетрудно догадаться, почему извозчик потребовал плату вперед, едва услышав, что мы направляемся в Кэмден-таун, где, по его словам, полным-полно нищих, воров, проституток и убийц.

Мрачная служанка с рябым от оспы лицом провела нас в гостиную, оказавшуюся обычной комнатой, декорированной тонкими, похожими на паутину вуалями и тускло освещенной несколькими свечами в настенных бра. Язычки пламени колебались, тени змеились по стенам и закопченному потолку. Стекла окон, обрамленных плотными шторами, поблескивали в лунном свете. Посреди голого дощатого пола стоял круглый стол, окруженный семью креслами.

За столом о чем-то шушукались три матроны почтенного возраста. Одеты они были в почти одинаковые платья отталкивающего фиолетового цвета и вдобавок увешаны ожерельями и брошами в виде серебряных черепов, гробов, плачущих женщин и плакучих ив – словом, всеми теми побрякушками фасона «мементо мори», столь любимыми среди сентиментальных дам. Сбоку молча курил трубку седовласый пожилой джентльмен с бакенбардами, в очках с толстыми линзами. Табак его был крепок и распространял странный аромат переспелой вишни, придавая гостиной еще более гнетущую атмосферу. Вскоре к нам присоединилась и очаровательная миссис Фонтэн в воздушном кремовом платье с пышными рукавами и широким воротом и в легкой кружевной шали, ниспадающей с плеч. В неверном свете она казалась сущим ангелом.

– Мистер По! Как я рада, что вы присоединитесь сегодня к нам!

Голос ее звучал тепло, на лице отразилась неподдельная радость.

– Вы уже встречались с моим другом шевалье Дюпеном. Заинтересовавшись вашей работой, он настоял на том, чтобы сопровождать меня.

– Неужели? Надеюсь, мы не разочаруем вас, шевалье.

Миссис Фонтэн присела в легком реверансе. Дюпен скептически взглянул на нее и склонил голову в ответном приветствии. Но миссис Фонтэн, казалось, не заметила его бестактности. Изящно повернув голову, точно обращая одно ухо к небесам, она выдержала паузу и кивнула.

– Ду́хам угодно, чтобы мы начинали, – объявила она. – Леди и джентльмены, будьте добры присоединиться ко мне за этим столом.

Она указала на кресла. Дюпен приподнял бровь, но удержался от комментариев.

Миссис Фонтэн подошла к столу и опустила руки на спинку одного из кресел.

– Пожалуйста. Леди, будьте любезны сюда.

Она указала на три кресла с противоположной стороны стола. Три пожилые женщины – с виду сестры – прекратили болтовню и заняли свои места.

– Мистер По, сюда. Профессор… пожалуй, сюда.

Мое место оказалось между профессором и миссис Фонтэн. Дюпену осталось лишь кресло между служанкой и одной из болтливых сестер, немедленно спросившей громким шепотом:

– Скажите, духи-наставники уже снизошли?

– Очевидно, да, – торжественно ответила миссис Фонтэн. – разве вы не чувствуете их присутствия?

Самая низенькая и пухленькая из сестер немного поразмыслила и объявила:

– Да, чувствую!

Дюпен вновь приподнял брови и откашлялся, но я отвел от него взгляд: его презрительная поза начинала меня раздражать.

– Сара, будьте любезны!

Миссис Фонтэн кивнула в сторону бра. Служанка вынула из кармана фартука колпачок для тушения свечей и погасила огоньки один за другим. Теперь комнату освещал лишь лунный свет из окон.

– Соединим руки, – сказала миссис Фонтэн, дождавшись возвращения служанки на место.

Ее нежные пальцы сомкнулись на моей кисти. С другой стороны меня взял за руку профессор. Кисть его оказалась неожиданно сильной. Миссис Фонтэн сомкнула веки, склонила голову и сосредоточенно нахмурила брови. Пальцы ее сжали мою кисть сильнее.

– Что ты сказал? – внезапно спросила она. – Дух, ты здесь? Есть ли новости?

Все так же, не открывая глаз, она повернула голову, вслушиваясь во что-то. Затем чистым, приятным голосом запела псалом. Служанка и три сестры подхватили, отчего исполнение значительно пострадало. Я не знал этого псалма. Дюпен, вероятнее всего, тоже. Украдкой взглянув в сторону профессора, я обнаружил, что он в упор смотрит на меня – а может, то была просто игра лунного света на стеклах его очков.

– Будьте любезны, подтягивайте, если не знаете слов. Нам нужно выработать побольше энергии, чтобы ее хватило для духов.

Миссис Фонтэн, три сестры и служанка запели громче. Профессор подхватил, мыча что-то не в лад. Я присоединился к прочим и тоже затянул мелодию – надеюсь, намного благозвучнее, чем тугоухий профессор. И лишь Дюпен хранил молчание. С каждой новой нотой в комнате словно бы становилось все холоднее и холоднее, как будто теплый июльский вечер внезапно сменился серединой зимы.

– Вы чувствуете их? – прошептала миссис Фонтэн. – Они уже здесь! Пойте!

Леди запели свой разухабистый псалом еще громче, дойдя почти до крика, и вдруг, без каких-либо указаний, мы начали поднимать и опускать сомкнутые руки. Кисти в общем ритме застучали по столу. Одна из трех леди сдавленно взвизгнула.

– Не размыкайте круг! – воскликнула миссис Фонтэн. – Нужно объединить нашу энергию! Не размыкайте круг, пока дух не напитается силой!

Ее рука еще сильнее стиснула мою ладонь. Рука профессора – тоже.

– Ты слышишь меня, дух? Стукни дважды, если да!

В ответ немедленно раздались два громких удара. А ведь я, несмотря на темноту, отчетливо видел, что руки всех присутствующих крепко сомкнуты над столом! По спине пробежал холодок.

– Ты пришел к нам с посланием? Стукни дважды, если да, и единожды, если нет!

В ответ снова раздались два громких удара.

– Кому предназначено это послание, дух?

Едва я успел подумать о том, каким образом дух ответит на этот вопрос простыми «да» и «нет», произошло нечто совершенно необъяснимое. Из мрака на стол упал какой-то предмет.

Три сестры завизжали и разорвали круг, прижав ладони к губам.

– Благодарю тебя, дух. Благодарю, – миссис Фонтэн подняла упавший предмет со стола. – Роза. Белая роза. Символ райского блаженства, духовной чистоты и любви вечной и преданной. Это для вас, мисс Кэслтон. От молодого человека.

Три сестры загудели, точно пчелы.

– От Чарли? – дрожащим голосом спросила мисс Кэслтон.

– Да, – твердо ответила миссис Фонтэн. – Он хочет что-то сказать вам.

Она приложила розу ко лбу.

– Подождите, вот оно. Идет, идет… почти… Да! Благодарю тебя, дух! Чарли просит простить его прямоту и говорит, что он всегда любил вас.

Мисс Кэслтон вскрикнула. Радость в ее голосе смешалась со страданием.

– Он ждет вас. Истинная любовь не блекнет от времени. Он принес эту белую розу, потому что… Благодарю тебя, дух! Потому что хотел подарить вам букет белых роз в день венчания.

Сделав паузу, миссис Фонтэн обратила лицо к чему-то невидимому.

– Да, понимаю, – сказала она. – Итак, смерть помешала вашему союзу на земле, но вы соединитесь в священном браке на небесах.

Из горла мисс Кэслтон вырвался всхлип. Одна из ее сестер достала из-за корсажа платок и подала ей.

– Спасибо… спасибо… – пробормотала мисс Кэслтон, уткнувшись в кружевные складки.

– Поведайте ему, что у вас на сердце, пока он не покинул нас, – подсказала миссис Фонтэн. – Сейчас или никогда. Его силы тают.

– Чарли, дорогой, я тебя никогда не забуду! – воскликнула мисс Кэслтон. – Скорее бы нам снова быть вместе!

– Он покидает нас, – сообщила миссис Фонтэн, – и говорит: «Прощай, моя дорогая Люси, прощай!»

Мисс Кэслтон снова зарыдала. На глазах ее сестер тоже выступили слезы.

Миссис Фонтэн подала ей розу.

– Возьмите эту розу, дорогая. Возьмите на память и осушите слезы. Ведь это редкое счастье – найти того, кто так любит вас.

Мисс Кэслтон приняла розу дрожащими руками.

Увиденное весьма тронуло меня. Однако Дюпен с профессором оставались невозмутимы.

– Соединим же руки вновь. Я чувствую: нас ждут еще сообщения с той стороны.

Мы снова замкнули круг. Миссис Фонтэн запела еще один псалом, восхвалявший вечную жизнь и райские удовольствия, но вскоре резко оборвала пение.

– Энергия слаба. Я чувствую присутствие духов, но не могу разобрать их слов.

Отпустив мою руку и руку служанки, она встала и сбросила с плеч шаль. Мой взгляд упал на тот самый глаз – человеческий глаз, приколотый к ее груди. Он взирал на меня столь яростно, зловеще, что я застыл, не в силах шевельнуться или издать звук, пока не раздался звон, вернувший меня в мир живых. Это миссис Фонтэн зазвонила в колокольчик, привязанный лентой к ее поясу, и двинулась вокруг стола.

– Пожалуйста, сомкните руки, – велела она. – Я чувствую присутствие… женщины.

Мое сердце дрогнуло.

– Да, это женщина, весьма талантливая и ученая, – продолжала миссис Фонтэн под непрестанный звон колокольчика. – Говори же, дух!

Она остановилась у окна и выпустила колокольчик, позволив ему вновь повиснуть на ленте пояса. Лицо ее фосфорически мерцало в лунном свете, точно у какого-то волшебного сказочного создания. Миссис Фонтэн вновь склонила голову, прислушиваясь к небесам.

– Да, я слышу. Он должен остановиться. Он в опасности. Да, я слышу тебя. Она говорит: «Время для мести тому, кто предал нас, прошло. Теперь его задача – вернуть наше имя».

Мне сделалось зябко. Казалось, тьма стала на миг густа и черна, будто бархат, и только лицо миссис Фонтэн сияло призрачным светом. Неужели это – предостережение от бабушки? Если так, оно лишь окончательно спутало мои мысли.

Миссис Фонтэн выпрямилась и устремила взгляд к нам. При первых же словах ее голос зазвучал по-новому. Он приобрел явственный французский акцент!

– Мы, ложно обвиненные в предательстве – врагами истины и всех наивысших человеческих ценностей, – идем на смерть спокойно, зная, что мы и только мы стоим за истинный дух Франции: свободу, равенство, разум! Время покажет нашу невиновность, и враги наши будут повержены. Принимаю смерть от рук убийц с любовью к родине и всему тому, что ей воистину дорого, и проклинаю тех, чье предательство и бесчестье ведут ее к поражению!

Из горла миссис Фонтэн раздался ужасный хрип. Руки ее взлетели к горлу. Она опустилась на колени, осела на пол и лишилась чувств.

– Мисс Ровена!

Служанка вскочила с места, бросилась к хозяйке и принялась легонько шлепать ее по щекам. Я тоже встал, чтобы помочь ей, но тут увидел лицо Дюпена – застывшее в гримасе изумления. Оттолкнув кресло, он ринулся прочь из комнаты. Что же делать? Последовать за ним или прийти на помощь миссис Фонтэн? Три сестрицы квохтали, точно перекормленные несушки, но оставались в своих креслах, словно приклеенные, как и профессор, которого, казалось, совершенно не волновал обморок миссис Фонтэн. Все это побудило меня прийти на помощь бесчувственной леди.

– Миссис Фонтэн, вы меня слышите?

Дыхание ее было едва уловимо. Я обратился к служанке:

– Принесите ей воды и мокрое полотенце.

Девица ответила мне неожиданно ядовитым взглядом и склонилась еще ближе к хозяйке.

– Мисс Ровена, – шепнула она, – очнитесь, пожалуйста.

Веки миссис Фонтэн дрогнули и приоткрылись.

– Ох… Чувствую себя совсем… опустошенной. Она оказалась сильна. Ужасно сильна… Помогите мне подняться, пожалуйста.

– Может быть, воды? Или компресс?

– Нет-нет, со мной все в порядке. Но они настаивают… Я должна подчиниться, иначе они будут терзать меня всю ночь. Помогите встать, пожалуйста.

Мы со служанкой помогли миссис Фонтэн подняться на ноги.

– Как вы нас напугали, дорогая, – пробормотала одна из сестер.

– Пожалуйста, присядьте, – сказала другая.

– Да-да, пожалуйста! – подхватила мисс Кэслтон.

– Нет, нельзя. Мы должны… мы должны перенести наш сеанс в погреб. Так велят духи. Они будут терзать меня, пока мы не выполним их волю. Пожалуйста, помогите мне сойти вниз.

Держась за мою руку, миссис Фонтэн подвела меня к стене напротив, к открытой двери, которую я прежде не заметил. Здесь она оперлась на мое плечо, и мы двинулись вниз по лестнице. Служанка несла свечу, пламя которой, впрочем, не сумело совладать с глубокой тьмой пыльного погреба. Спустившись, девица поставила свечу в подсвечник на столе. Язычок пламени заплясал в темноте, словно дрожа от страха. Кроме подсвечника, на столе лежала куча камней. Больше ничего видно не было.

– Будьте любезны взять каждый по нескольку камней, – попросила миссис Фонтэн. – Нам снова нужно как можно больше энергии. Я чувствую существо – сильное существо, но не могу разобрать, что он – или она – говорит. Давайте споем.

Она затянула новый псалом, и дамы немедленно подхватили, хоть голоса их и дрожали от страха. Профессор начал подвывать, иногда перемежая мычание словами вроде «грешен, грешен, боже, ослаби, остави, прости ми согрешения моя».

Миссис Фонтэн швырнула камешек в темноту, скрывавшую противоположный угол погреба. Дамы, профессор и я последовали ее примеру. Так, с песней, все мы бросили в темноту еще по камню. Миссис Фонтэн запела громче и кинула третий. Пение ее отдавалось в погребе громким эхом и звучало весьма неприятно: каждая нота несла в себе страх.

– Ай! – резко вскрикнула мисс Кэслтон, оборвав пение. – Надо же! Меня ударило!

Из глубины погреба в нас полетел еще один камень.

– Они здесь! – радостно воскликнула миссис Фонтэн.

Остальные оцепенели от страха.

– У вас есть послание для нас?

Вылетевший из темноты камень ударил меня в плечо.

– Для мистера По?

В меня шлепнулся еще один камень. Сердце забилось быстрее.

– Говори через меня, дух! Говори через меня!

Миссис Фонтэн устремила взгляд кверху.

– Да, я слышу тебя.

При этих словах голос ее изменился: он сделался ниже и приобрел какой-то странный акцент.

– Я искал тех, кто подтвердил бы мою невиновность. Я верил в беспристрастность судей. Я верил, что правда восторжествует над кривдой. И что же? Я пострадал от предвзятости мнений, и истина потерпела поражение. Я старался простить. Но разве есть справедливость на свете, где ложь осуждает невиновного, а истинного преступника выпускает на волю? Разве есть справедливость на свете, где дитя заключают в тюрьму еще до рождения? А если справедливости нет, разве не должны мы восстановить ее сами?

Последовал громкий удар в стену погреба. За ним еще один. Одна из дам завопила – третий камень, пущенный гораздо сильнее, чем прежние, попал в нее. Еще один, и еще, и еще – намного больше, чем мы бросили в темноту.

– Мы призвали существо низшего разряда! – крикнула миссис Фонтэн. – Проведшее жизнь на нашем плане в пороках и злодеяниях! Оно явилось со злыми намерениями! Бежим! Бежим наверх, скорее!

Сестры кинулись наверх. Служанка – за ними, а следом за ней – профессор. Тут свеча догорела и погасла, оставив меня в кромешной тьме. Чьи-то сверхъестественно сильные руки схватили меня за плечи и поволокли в глубину погреба.

– Помогите! – закричал я. – Помогите кто-нибудь!

Дверь наверху захлопнулась. Я рванулся прочь из объятий злого духа, вознамерившегося утащить меня в преисподнюю. Я брыкался и извивался с отчаянием попавшейся на удочку рыбы, но получил тяжелый удар по голове и провалился в ничто.

* * *

Позже, много позже, в соболино-черной тьме возник пугающий призрачный огонек. Я изо всех сил постарался очнуться или хотя бы сделать вдох в этом безвоздушном пространстве. Попробовал встать с постели – все тело отозвалось болью, пол вырвался из-под ног. Окно. Нужно было открыть окно, но я даже не представлял себе, в какой оно стороне. Движение! Страх приковал меня к месту. Там! У темной бархатной шторы! Огонек рос, делался ярче и ярче, пока не превратился в женские глаза, полыхавшие зеленым, точно кошачьи зрачки в луче света. Пока я смотрел на них в болезненном оцепенении, рядом появилась еще пара глаз, а за ней еще и еще… Вскоре из мрака, сверкая, взирали на меня сотни глаз – потусторонних, немигающих. Страх породил в сердце холод, медленно потекший по всему телу. Сама смерть подкрадывалась ко мне, медленно, дюйм за дюймом, убивая меня своей ледяной отравой. И тут ослепляющей вспышкой ужаса пробудилась память: я ведь был оглушен и неведомо сколько пролежал без сознания, а теперь заперт, замурован в фамильном склепе, и духи ушедших предков сосут из меня жизнь, чтобы восстать из мертвых. Они ждали, когда я засну, чтобы забрать меня к себе. Стоит мне теперь закрыть глаза – и я останусь в этой тьме навсегда.

Но голова пульсировала болью, все тело ныло. Я лежал на сырой земле, упираясь подбородком в пол своей темницы, а вытянув вперед руку, нащупал лишь пустоту. Я лежал на самом краю ямы. И запах. Он становился все сильнее по мере того, как чувства возвращались ко мне. Пахло тухлыми яйцами – или серными испарениями самого ада! Послышался шум – слабый, но отчего-то тревожащий. То был звук шагов – кто-то крался ко мне из темноты. Страх, сковавший мои члены, невероятно обострил чувства. Глаза сверкали из темноты, точно сонмы демонов следили за мной, а шаги приближались. И тут нечто стремительно прошмыгнуло по мне – мягкая шкурка, острые когти и… зубы! Я отпрянул назад, беспорядочно отмахиваясь руками. Под удар подвернулось мягкое тельце, раздался писк. И еще один! Нарастающая паника оживила мою память. Камешки… камешки, которыми кидались злые духи… а теперь, что еще ужаснее, живые твари шныряют вокруг, в надежде отведать свежего мяса, а сверхъестественные глаза их, в отличие от моих, привычны видеть в темноте! Брыкаясь, точно умалишенный в припадке буйства, я откатился в сторону и наткнулся на стену своей темницы. Стена, как и пол, оказалась земляной – влажной и заплесневелой, ногти легко оставляли на ней глубокие борозды, но что в этом толку, если она держит взаперти не хуже каменной? Я двинулся наощупь вдоль стены в поисках двери, пока после очередного шага не обнаружил под ногой пустоту. С губ моих сорвался визг. Руки судорожно вцепились в стену, я отшатнулся назад и рухнул на пол, чтобы не провалиться в недра земли.

Не знаю, долго ли я пролежал, прижавшись щекой к полу. Мрак угнетал, дышалось с трудом. Я пошарил по полу вокруг себя в поисках камня, комка земли – хоть чего-нибудь, что помогло бы оценить глубину ямы передо мной. Наконец под руку попался камешек. Я кинул его в яму – ни звука. Ни стука, ни всплеска – ни единого знака столкновения с дном. Да этот дом выстроен прямо над вратами в ад! От объявшего меня ужаса мир вокруг вновь исчез в темноте.

Долго ли я пробыл без чувств? Вокруг все так же было темно, но ужас отступил, сменившись обычным страхом. Не имея представления о размерах ямы, я осторожно двинулся вперед – руки вытянуты, глаза едва не вылезают из глазниц, силясь отыскать хоть крохотный лучик света.

– Миссис Фонтэн! Вы здесь? Миссис Фонтэн!

Но в ответ слышалось только дыхание крыс, с которыми мне пришлось делить погреб – голодных крыс, только и ждущих момента, чтобы застать меня врасплох. Цокот их острых коготков и нетерпеливое лязганье зубов отдавались от стен погреба дьявольским эхом. Скоро ли они додумаются броситься на меня разом, вонзая когти и клыки в еще живую плоть?

– Миссис Фонтэн!

Я звал ее и звал, но никто не откликался. Может, она ранена? Может, ее тоже держат в заточении?

Наконец я нащупал посреди земляной стены деревянный прямоугольник. Очевидно, это и был выход из моей темницы, но ни щеколды, ни ручки с моей стороны не оказалось. Тогда я забарабанил в дверь.

– Помогите! Кто-нибудь!

Я взывал о помощи снова и снова, пока опять не лишился сознания.

* * *

Прошли долгие часы, а может, и дни, прежде чем я услышал равномерный стук. Некоторое время я не мог понять, откуда он доносится – изнутри или извне. Но вот дерево треснуло, раздался оглушительный скрип, и в щели между сломанными досками хлынул поток солнечного света.

– По! Вы здесь?

Затрепетавшее было сердце успокоилось. Дюпен! Наконец-то он здесь!

– Яма! Берегитесь, яма! – с трудом прохрипел я.

– По, я здесь. Вы в безопасности.

Дюпен двинулся ко мне, подсвечивая путь фонарем.

– Вот дьявол, – пробормотал он. – Обопритесь на мое плечо. Вы, должно быть, совсем без сил. Простите, что искал вас так долго.

– Фонарь… Посветите сюда, пожалуйста. Мне нужно увидеть…

Дюпен поднял фонарь повыше, озарив неярким светом заплесневелые стены.

– Нет. Яма. Посветите в яму.

Дюпен поднес фонарь к яме.

– Ход, обрамленный деревянными брусьями. Вероятно, когда-то здесь был люк.

– Но что там, внизу? Я бросил туда камень – и ни звука. Казалось, его падение бесконечно.

Держа фонарь над ямой, Дюпен склонился пониже и заглянул в глубину, но тут же отпрянул назад.

– Идемте-ка отсюда, – буркнул он, увлекая меня к сломанной двери.

Я вцепился в его плечо и удержал на месте.

– Вы должны мне сказать! Что там, внизу?

– Вот. Пейте.

Дюпен подал мне фляжку. Я сделал глоток. Прохладная вода на языке показалась райской амброзией.

– Что там, внизу, Дюпен? Неужели само адское жерло?

– Можно сказать и так, – негромко ответил он.

– Я должен посмотреть!

Вырвав фонарь у него из рук, я склонился над ямой. Неверный, колеблющийся свет разогнал темноту и открыл моему взору ужасную картину. Там, внизу, был скелет человека. Плоть давно истлела, обнажив кости, но одежда осталась нетронутой. Казалось, перед тем, как свалиться набок, покойный стоял на коленях со склоненной головой. Руки его до сих пор были сомкнуты в отчаянной, яростной мольбе. Его последние часы явились передо мной с ужасающей яркостью: прерывистое дыхание, падение наземь, последняя молитва…

– Но бог так и не услышал его, – прошептал я.

– По! Прошу вас, идемте прочь из этого скорбного места.

С этими словами Дюпен взял у меня фонарь и мягко отстранил меня свободной рукой. Вдруг он ахнул. Я попятился прочь от ямы, а Дюпен совершенно неожиданно спрыгнул вниз.

– Дюпен! Боже мой!

Но Дюпен уже выбирался обратно – наверх из самой преисподней. Подав ему руку, чтобы помочь подняться, я заметил, что он сжимает что-то в перепачканных землей пальцах.

– Это письмо!

В свете его фонаря я увидел знакомую зеленую печать.

Лондон, 10 июля 1840 г., пятница

После заточения я впал в весьма странное состояние. Зрение ужасно обострилось, но прочие чувства, напротив, притупились. Казалось, все вокруг движется много медленнее, чем обычно, как будто меня погрузили в кристально-прозрачную воду. Ощущение ужаса истаяло, сменившись обреченной покорностью. Вероятно, именно так и чувствует себя утопающий…

Это состояние не прошло и по возвращении в «Аристократическую гостиницу Брауна». Дюпен проводил меня в номер и приготовил горячую ванну с каким-то пряно пахнувшим настоем.

– Вымойтесь этим. Поможет восстановить силы и здоровье после ваших ночных мытарств.

– Дюпен, я в полном порядке. Мне просто нужно поспать.

– В этом погребе было полно крыс и, вдобавок, труп. И почва наверняка столь же заразна, как и воздух. А мое средство убережет вас от нежелательных последствий. Я также вызвал знакомого доктора – французского, а не из тех шарлатанов, которые здесь претендуют на то, что обучены медицине. Он вас осмотрит.

– Незачем. Я просто устал.

– Пожалуйте.

Дюпен подал мне полотенце, твердой рукой подтолкнул к ванне и удалился в гостиную.

Только теперь, раздевшись, я обратил внимание на ужасное состояние моего костюма. Интересно, что подумал портье, когда я появился в фойе? Он был неизменно вежлив, несмотря на мой вид. Но выглядел я хуже самого грязного попрошайки. Брюки оказались перепачканы грязью и чем-то зеленым, наподобие ила. Не менее грязен был и сюртук, а уж рубашка!.. Казалось, вонь, исходившую от нее, невозможно вывести ничем и никогда. Свалив одежду на пол, в одну зловонную кучу, я решил, что ее лучше сжечь, чем отдавать в стирку.

Наклонившись над ванной, приготовленной Дюпеном, я принюхался. Пар, курящийся над водой, пах остро – уксусом и чесноком, освежающе – розмарином, лавандой и мятой, с прибавлением пикантных ноток – мускатного ореха, корицы и гвоздики. Что ж, не так уж плохо. Я вымылся с головы до ног, надел чистую ночную рубашку и забрался в постель. Восхитительно прохладные чистые простыни пахли лавандой.

Но стоило мне лишь сомкнуть веки, как меня разбудили голоса. После обмена любезностями по-французски Дюпен кратко описал кому-то адское подземелье, в котором я был заперт, и ввел в мою спальню джентльмена, с виду больше всего напоминавшего огромного аиста. Одет он был мрачновато – в черный сюртук и брюки в тонкую белую продольную полоску, зрительно сильно удлинявшую ноги. В руке он нес большой портфель крокодиловой кожи.

– Позвольте представить вам доктора Фруассара, многоуважаемого друга семьи Дюпенов и личного врача французского посла Гизо. А это, дорогой доктор, мистер Эдгар Аллан По, известный писатель, литературный редактор и мой друг.

– Очень рад познакомиться с вами, мистер По! – медленно и звучно проговорил доктор, приближаясь к кровати. – Жаль, что столь приятное знакомство омрачено предшествовавшими ему огорчительными обстоятельствами. Шевалье Дюпен вкратце поведал мне о выпавших на вашу долю испытаниях. Уголовный элемент в этом городе весьма жесток, а нередко и хитроумен. На свете есть множество способов выдать убийство за несчастный случай. Посему нам следует удостовериться, что вашему здоровью не нанесен ущерб.

– Я сделал ему ванну с vinaigre des quatre voleurs[52], – сказал Дюпен. – Одежда его была испачкана землей из погреба, полного крыс. Воздух погреба также был заражен трупными испарениями. Опасаюсь, что не обошлось и без укусов.

– Нет, меня не кусали. Я отогнал крыс.

– Он мог быть и оцарапан. Чуму разносят не только клыки, но и когти этих мерзких тварей.

Дюпен говорил так, будто меня не было в комнате. От этого ощущение, будто я заперт внутри водяного купола, усилилось.

– Прошу вас, мистер По. Я должен вас осмотреть. Прошу извинить мою бесцеремонность, но любой укус или царапину следует прижечь, иначе вы рискуете умереть очень неприятной смертью.

Устало высвободив ноги из-под одеяла, я сел на постели.

– А я пошлю за кофе, – сообщил Дюпен.

– Только чай, – возразил доктор. – В данных обстоятельствах чай гораздо полезнее.

Кивнув, Дюпен вышел. Доктор Фруассар немедленно раздвинул шторы и переставил мой прикроватный столик к окну. Затем он извлек из портфеля склянку цвета янтаря и ком ваты и развернул футляр в виде кожаной ленты с кармашками, в которых блестели на солнце острые металлические инструменты.

– Будьте любезны.

С этими словами доктор указал на мою ночную рубашку. Я снял ее. Доктор указал на прямоугольник солнечного света, падавшего на пол из окна.

– Сюда, пожалуйста.

Вынув из портфеля странный инструмент, похожий на лупу в широкой металлической оправе, доктор приспособил его на голову так, что увеличительное стекло оказалось прямо перед его левым глазом. Я с объективностью врача-коллеги наблюдал, как он, осматривая мою кожу в поисках укусов или царапин, попутно легонько обстукивает мою спину и плечи каким-то инструментом в виде маленького молоточка.

– Очень хорошо. На коже я ничего не вижу. Осталось осмотреть скальп.

Доктор слегка наклонил мою голову. При его выдающемся росте весь мой череп оказался перед ним как на ладони. Вынув из футляра металлический гребень, он осмотрел каждый дюйм моей до сих пор влажной головы.

– Прекрасно, – наконец объявил он. – Можете одеваться и возвращаться в постель, если угодно.

Раздался формальный стук в дверь, и в спальню вошел Дюпен, неся поднос с чайными приборами и свежевыпеченными сконами[53]. Желудок грозно зарычал, едва лишь разум попытался отказаться от угощения.

– Что ж, повреждений кожи или скальпа я, к счастью, не наблюдаю. Теперь следует надеяться, что зараза не проникла в тело через носовую и ротовую полости. Вот вам профилактическое средство, которое следует принимать ежедневно.

Порывшись в своем необъятном портфеле, доктор извлек деревянную шкатулку и откинул крышку. Внутри оказался набор склянок, снабженных аккуратными ярлыками с надписями на латыни. Доктор осторожно смешал содержимое нескольких из них в небольшом пузырьке. Дюпен внимательно наблюдал за ним.

– Полынь? – спросил он, подняв брови.

– Artemisia absinthium – или же «полынь горькая» – есть замечательное глистогонное. Прекрасно отпугивает блох и вшей, помогает от спазмов, защищает от моровых поветрий и лихорадок. Весьма полезно для человека после контакта с крысами. Также обладает успокаивающим действием, что в нашем случае отнюдь не помешает.

Дюпен кивнул. Доктор Фруассар закупорил пузырек, яростно встряхнул его, снова открыл и скрупулезно отмерил десять капель в стакан с водой.

– Вот так. По десять капель на стакан воды утром и вечером, – сказал он, прежде чем подать пузырек мне. – Если пить залпом, вкуса почти не чувствуется.

Я выпил лекарство, наслаждаясь его горечью. Неприятный вкус, оставшийся во рту, словно бы упрочил мою связь с окружающим миром.

– Чаю? – спросил Дюпен доктора.

– Да. Но без молока!

– Конечно. Чай с молоком – одно из самых ужасных изобретений англичан. А вам, По?

Дюпен придержал чайник над третьей чашкой. Я согласно кивнул. Он поставил наполненную для меня чашку на прикроватный столик, а сам вместе с доктором Фруассаром расположился в креслах. Они завели негромкую беседу о различных симптомах заразных хворей. Я принялся за горячий чай, полагая, что он вернет мне силы, но вокруг начали сгущаться сумерки, и я даже подумал, не добавили ли в мою чашку снотворного. Тут мои компаньоны перешли на французский. Почуяв, что их беседа приобрела заговорщический тон, я собрал все силы и прислушался.

– Я прошу вас проанализировать кое-какой предмет с места происшествия. Подозреваю, предмет сей – не то, чем он кажется.

Дюпен передал что-то доктору Фруассару. Послышалось шуршание. Но я не смог поднять отяжелевшие веки, чтобы разглядеть, что это за предмет.

– Лучше бы осмотреть целиком, – в конце концов сказал Фруассар. – Уверен, на месте я сразу смогу точно сказать, что это. Перевозить никуда не нужно, если не потребуется в качестве улики.

– К несчастью, эта улика способна уличить разве что в злобной травле, но никак не в преступлении, караемом тюремным заключением. Цель расследования – душевное здоровье моего друга По.

Слышать, что Дюпен обсуждает мое душевное здоровье с доктором, было неприятно.

Звякнули чашки, поставленные на блюдца. Доктор Фруассар завозился, собирая инструменты. Затем Дюпен сказал:

– Вальдемар в Лондоне. По крайней мере, был четыре дня назад. Вы ничего не слышали о нем?

– Нет. К несчастью мне было не до того. Ситуация сложная, посол может быть отозван в любой момент.

– Возможно, вы могли бы для меня кое-что выяснить. Я убежден, что он все еще в Лондоне и что-то замышляет. Знай я, что именно – у меня появился бы шанс.

Они вышли из спальни, и больше я не слышал ничего, кроме скрипа закрывающейся двери. Я хотел было последовать за ними на Бейхем-стрит, но ноги едва держали. Сил хватило лишь на то, чтобы проковылять в гостиную. И здесь я увидел письмо, лежавшее на мраморном столике.

Джермин-стрит, 93,Лондон

Воскресенье, 14 июня 1790 г.

Дорогой Генри!

Монстр схвачен! Пишу эти строки с величайшим облегчением, смешанным с тревогой: ведь обвиняемый – не кто иной, как этот злосчастный валлиец Ринвик Уильямс, тот самый, видевший настоящего Монстра в действии.

Очевидно, наш отставной балетный танцовщик славится своей навязчивостью в ухаживаниях. Удивительно, как много дам внезапно опознали в нем нападавшего, едва услышав новости о вчерашнем обвинении мисс Энн Портер, после которого его отволокли на Боу-стрит. Итак, истина побеждена желанием найти козла отпущения!

Невезение мистера Уильямса достигло апогея вечером в субботу. Дело было так. Мисс Энн Портер гуляла по Сент-Джеймсскому парку в компании подруги и своего нареченного, мистера Коулмена. Вдруг она всполошилась и закричала, что увидела того самого монстра, напавшего на нее после бала в честь дня рождения королевы. Мистер Коулмен был столь галантен, что кинулся в погоню за Ринвиком Уильямсом, но – вот балбес! – потерял след своей добычи и принялся стучать во все двери подряд в надежде отыскать ее вновь. Эту сцену я бы не решилась поместить в нашу пьесу: ни один зритель, наделенный хоть толикой здравого смысла, не поверил бы в это. Много позже он наткнулся на мистера Уильямса на Сент-Джеймс-плейс по чистой случайности и начал настаивать, чтобы тот отправился с ним в дом Портеров. Уильямс согласился (даже не представляю себе почему), и оба проследовали к Портерам. Едва завидев мистера Уильямса, сестрицы хором завизжали: «Это тот самый негодяй!» Уильямс немедленно был схвачен и препровожден на Боу-стрит. Сегодня утром Энн Портер явилась туда и опознала злосчастного цветочника среди целой толпы народу. Теперь фальшивый Монстр отправится под суд, а настоящий, конечно же, должен исчезнуть. Обещайте, что никогда больше не прибегнете к этому образу – разве что на сцене, в заглавной роли!

Ваша

Элизабет.

Лондон, 11–12 июля 1840 г

Адрес был тот же – Бейхем-стрит, 16 – но дом оказался совсем не похож на тот, в котором я побывал. По обе стороны от дверей, точно часовые на посту, стояли мертвые деревья, а серый каменный фасад сплошь зарос странными, слегка фосфоресцирующими грибами. Казалось, грибы эти питаются самим камнем. Стоило мне взойти на крыльцо, как дверь распахнулась под сильным порывом ветра, приглашая внутрь. Передо мной оказался знакомый стол для сеансов и кресло. Другой мебели в комнате не было. Пришлось сесть и ждать – сам не зная чего. Слышны были лишь завывания ветра и странное «тумп, тумп, тумп». Однако я сидел и ждал, словно прикованный к креслу невидимыми узами. Ветер усиливался и завывал все громче. Очередной его порыв ударил в оконное стекло так, точно кто-то требовал впустить его внутрь. Но за окном не было никого и ничего, кроме кроваво-красной полной луны, взиравшей с небес, точно свирепое божество войны.

Сзади послышались скрип и скрежет, точно по полу волокли нечто тяжелое. Звуки приближались. Я обернулся и застыл от ужаса. Там, из двери, ведущей в погреб, появился тот погребенный в яме человек – вернее, все, что от него осталось. Он поднялся на ноги и мучительно медленно, но неумолимо тащился ко мне.

Я укрылся за столом для сеансов, не в силах бежать. Раздался ужасный грохот. Оконное стекло разлетелось вдребезги; сверкающие осколки вихрем закружились вокруг меня. Подняв взгляд к потолку, я увидел, что штукатурку зигзагом пересекает широкая трещина. Точно такая же зловещая трещина пересекла пол, и доски начали быстро разъезжаться, словно трескающийся весенний лед. Но мерцающий остов мертвеца все так же шел ко мне, шаркая по полу ногами. Ветер свистел в его пустых глазницах и яростно трепал зажатый в костлявых пальцах лист бумаги. Словно повинуясь воле магнетизера, я протянул руку за письмом, но тут здание раскололось надвое, и оба мы полетели вниз, в бездонные глубины погреба, а обломки здания рухнули на нас сверху.

* * *

Вздрогнув от явственного ощущения падения с огромной высоты, я открыл глаза. Постель оказалась совершенно сбита, а кожа моя – покрыта холодным потом. Я проспал целый день. Вернее, проспал бы, если бы этот кошмар не приходил вновь и вновь, каждый раз оставляя меня совершенно изможденным и неспособным покинуть безопасные стены спальни.

Наконец в воздухе запахло отменно приготовленным завтраком, и желудок вынудил меня выйти в гостиную. Сидевший за столом Дюпен немедленно налил мне кофе.

– Вы должны поесть. И неплохо бы нам прогуляться, если вы уже в состоянии.

– Дюпен, я вам не какой-нибудь инвалид! Я жутко голоден. Все, что мне требовалось – это сон.

– Что ж, ваш нрав если и не улучшился, то хотя бы восстановился, – с легкой улыбкой, означающей шутку, заметил Дюпен.

Но я не забыл его беседы с доктором Фруассаром и принялся за завтрак, раздумывая, как лучше выяснить итоги их обсуждений. Наконец я решил, что лучше всего спросить прямо.

– Думаю, вам есть что сообщить мне. Относительно того дома на Бейхем-стрит.

На лице Дюпена отразилось удивление. Некоторое время он молча жевал, затем промокнул губы салфеткой.

– Учитывая выпавшие на вашу долю испытания, расследование разумнее было бы отложить еще на день.

– Не согласен. Если я укроюсь в номере, враг может решить, что ему удалось запугать меня, и это придаст ему храбрости для следующей атаки.

– О, так вы убедились, что миссис Фонтэн в сговоре с вашим противником?

– Этого я не говорил. Возможно, она тоже его жертва.

Несмотря на все улики, я никак не мог до конца поверить в ее виновность. Я поднес к губам чашечку кофе, и Дюпен заметил, как дрожит моя рука. Возможно, и подрагивающее веко также не укрылось от его взора. Однако он ничего не сказал, а лишь слегка покачал головой.

– Даже сама Венера может пропасть с небосвода, если взгляд слишком утомлен продолжительными наблюдениями или разум затуманен страхом. Давайте сегодня отвлечемся от расследования. После, со свежими силами, и ваш и мой интеллект сможет работать много продуктивнее. А пока предлагаю поиграть в туристов и посетить Риджентс-парк. Говорят, замечательное зрелище, наряду с Зоологическим и Ботаническим садами. Колизей также упоминали среди главных достопримечательностей.

Дюпен – турист!.. Сама мысль об этом была настолько невероятна, что я немедленно согласился. Сам он много раз говорил, что никогда ничего не предпринимает ради чистого удовольствия. Вся его деятельность была подчинена практическим целям. Он мог посещать выставки живописи, но не для того, чтобы наслаждаться прекрасными картинами, а лишь для изучения техники того или иного художника. Он проводил много времени в библиотеках и музеях, но не для того, чтобы потешить воображение, а для расширения кругозора. Даже его тонкий вкус к винам неизменно оттенялся обширными знаниями подробностей виноделия и лучших урожаев.

– Какая свежая идея! Интересно, интересно… Пожалуй, я буду рад побыть туристом за компанию с вами.

Однако моя решимость получить ответ на свой вопрос до окончания экскурсии лишь удвоилась.

* * *

Мы вошли в Риджентс-парк через Мэклсфилдские ворота. Здесь, с северной стороны парка, открывался чудесный вид на зеленеющие пригородные просторы Примроуз-хилл и Хампстеда. Но, несмотря на красоту окрестностей, любая тень, любой неожиданный резкий звук сильно тревожили мои обостренные чувства, заставляя сердце сжиматься. В парке оказалось весьма оживленно. Гуляющие наслаждались прекрасной погодой. Память о погребе на Бейхем-стрит и его ядовитых испарениях мало-помалу начала меркнуть. Дюпен приобрел карманный путеводитель и взял на себя роль гида, просвещая меня по мере его чтения. Риджентс-парк был открыт для публики всего два года назад, так как принц-регент намеревался построить себе резиденцию в его северо-западной части, но передумал, благодаря чему лондонское общество обзавелось еще одним превосходным местом, где можно и людей посмотреть, и себя показать. По пути к Зоологическим садам Дюпен описывал размеры парка и архитектурный замысел. От моих попыток повернуть разговор в сторону его находки на Бейхем-стрит он лишь отмахивался.

– Там. Вон там. Нас ожидает прекрасное зрелище. Слышите рев льва? Должно быть, мы в джунглях Африки.

Дюпен с шутливой мрачностью указал на ухоженные кусты и деревья вокруг. Я не смог сдержать улыбки. Он снова уткнулся в путеводитель.

– Сюда, в Зоологические сады Риджентс-парка, были перевезены королевские зверинцы из Тауэра и Виндзорского замка. Теперь здесь выставлены для обозрения более тысячи представителей царства животных, включая млекопитающих, птиц и пресмыкающихся.

– Обширное собрание.

Заплатив за вход, мы двинулись вперед по насыпной дорожке. Сады были устроены просто восхитительно. Постройки для содержания экзотических зверей имели привлекательный вид и были замечательно приспособлены под нужды животных. Каждая из просторных клеток хранила в себе сюрприз, будь то тяжело дышащий белый медведь, спящий леопард или пасущиеся носороги. Ни единого из этих животных я раньше не видел во плоти, и зрелище привело меня в восторг – так же, как и прочих посетителей. Несколько страусов паслись прямо в открытом вольере – коротенькие крылышки, неспособные поднять их в воздух, позволяли содержать их без крыши. Рядом находилась группа из четырех жирафов. Они озирали горизонты, недоступные взорам низкорослых существ, покачивая длинными шеями из стороны в сторону.

– Этих жирафов гнали с пристани Блэкуолла стадом, точно обычных овец или коров, – сообщил Дюпен.

– Удивительное, должно быть, было зрелище! Представьте себе: вы просыпаетесь и видите этих животных, шагающих мимо ваших окон!

– В самом деле. Хотя я полагаю, что их вели по ненаселенным местам.

Дюпен повел меня дальше. Здесь, не обращая на нас никакого внимания, бок обок паслась пара лам.

– О, ламы! Интересные создания. Из Перу.

– Но жирафы, конечно же, гораздо более необычны. Или путеводитель сообщает об этих ламах нечто экстраординарное?

Дюпен пожал плечами.

– На самом деле мне интересны не столько сами ламы, сколько страна, откуда они родом.

– Перу? Не знал, что вас так интересует эта страна.

– Я путешествовал там в юности. Весьма необычное место. Ни флора, ни фауна совершенно не похожи на европейские. Особенно птицы, за которыми так охотятся наши коллекционеры.

Я был крайне изумлен.

– Вы бывали в Перу?!

– Да, – с напускным безразличием ответил Дюпен. – Отчего это вас так удивляет?

Я не смог сдержать скептического смеха. Представить себе утонченного, светского Дюпена в дебрях Южной Америки мне не удалось при всем богатстве моего воображения.

– О, взгляните. Обезьяны.

Ряд вольеров перед нами был населен разнообразными приматами. Пройдя мимо игривых маленьких обезьянок и угрюмых шимпанзе, Дюпен остановился напротив большой клетки. Я поспешил за ним.

– Pongo pygmaeus, – сказал Дюпен. – Он же – «калимантанский орангутан». Животное, чей уровень интеллекта наиболее близок к человеческому. Однако интеллект среднего орангутана может и превосходить уровень человека ограниченных умственных способностей.

– Вот как?

Я подошел к клетке и внимательно осмотрел ее обитателя.

– Порой срок жизни орангутана превышает тридцать лет, будь то в неволе или в естественной среде обитания… – Дюпен окинул животное оценивающим взглядом и посмотрел на меня. – И внешне очень похож на человека, не так ли?

– Да, действительно. Только ноги намного короче, а руки – длиннее человеческих. И форма черепа, насколько я могу судить, должна значительно отличаться.

Дюпен кивнул.

– Совершенно верно. Однако, увидев останки Pongo pygmaeus, облаченные в человеческую одежду и помещенные в темную яму в молитвенной позе, вполне можно подумать, будто перед нами останки человека, не так ли?

– Возможно…

И тут я понял смысл предположения Дюпена.

– Бейхем-стрит?!

– Да. Подозрения возникли у меня еще в тот момент, когда я забирал из рук скелета письмо. Одежда, недостаток света и положение останков неплохо скрывали очевидные признаки. Поэтому я отломил фалангу пальца кисти и показал ее доктору Фруассару, прекрасно знающему анатомию. Осмотрев скелет на Бейхем-стрит, доктор подтвердил мои подозрения. Он полагает, что этот орангутан умер более десяти лет тому назад, учитывая состояние скелета.

Все было настолько очевидно, что я не нашелся с ответом. Как мог я купиться на такой грубый фарс?!

– Не стоит терзаться, По. Это была хитроумная подделка с целью напугать вас как можно сильнее. А обстановка еще прибавила ей достоверности. Счастье, что замышлялось лишь мошенничество, а не убийство.

Без сомнения, Дюпен был прав, но я, отходя вслед за ним от вольеров с обезьянами, чувствовал себя крайне глупо. Дюпен тем временем развлекался, разглядывая выставленных на обозрение публики млекопитающих, но не говорил почти ничего, кроме их латинских названий. Наконец мы подошли к зданию, где содержались пресмыкающиеся.

– Войдем? Коллекция, должно быть, впечатляющая, но, возможно, вы предпочтете остаться снаружи?

– Думаю, мы можем быть уверены, что все ядовитые змеи надежно заперты.

Уловив брошенный Дюпеном вызов, я вошел первым. Я был полон решимости доказать ему, и самому себе заодно, что вполне оправился от пережитого, особенно зная, что все ужасы этого погреба были всего лишь жульничеством, и вполне готов продолжать наше расследование. Но как только я оказался в прохладном, тускло освещенном зале, меня едва не стошнило желчью, куда более ядовитой, чем любой змеиный яд. Присутствие дам помогло сдержать рвотный позыв и сохранять невозмутимость на лице, пока мы рассматривали рептилий сквозь стекло их узилищ. Здесь было множество змей – самых разных, от ярких и совершенно безобидных до самых смертоносных, включая питонов и кобру, весьма похожую на ту, что украшала набалдашник Дюпеновой трости. Он поднял трость, чтобы сравнить изображение с живой коброй, и холоднокровная тварь тут же выскользнула из своего логова, устроенного в задней части выгородки, и поднялась прямо перед нами, раздув капюшон. Точно завороженная, она уставилась в рубиновые глазки своей золотой копии и вдруг бросилась к ней, обнажив клыки, и ударила в стекло с такой силой, что наверняка разбила бы обычное окно. Дама, стоявшая рядом с нами, вскрикнула и осела на пол, точно ужаленная. Рептилия, не удовлетворившись одной безуспешной атакой, вновь поднялась буквой «S».

Но Дюпен взирал в глаза кобры совершенно без страха, не моргая, пока ужасное создание не опустилось наземь и не свернулось кольцами.

– Я раздавлю тебя каблуком, как змею, – тихо сказал он на латыни.

– Вот это да, – прошептал кто-то позади нас.

– Идемте, Дюпен. По-моему, мы видели достаточно.

Дюпен точно очнулся от транса. Лицо его окаменело, веки приопустились. Жестко стуча тростью оземь, он последовал за мной наружу.

Едва мы покинули здание со змеями, я развернулся к нему.

– Что побудило вас мучить эту тварь? – спросил я со злостью, которой сам от себя не ожидал.

– Это вышло ненамеренно. Я не ожидал от змеи такой реакции.

– И все же вы подстрекали ее напасть снова, разыгрывая из себя заклинателя змей!

Дюпен сдвинул брови.

– Нет. Я пытался подчинить ее своей воле и, очевидно, сумел сделать это.

– Но она могла убить и нас, и прочих зрителей.

– Стекло загородки очень прочно. Это было очевидно. Все мы были в полной безопасности.

Конечно же, он был прав, но я был слишком раздражен его забавой, и дальше мы двигались молча, пока красоты парка не успокоили мои нервы.

– Простите мою вспышку. Похоже, нервы мои слишком напряжены после этого погреба.

Дюпен кивнул.

– Мне следовало принять это во внимание и обойти пресмыкающихся стороной. Это исключительно моя собственная ошибка. Что ж, идемте осмотрим Ботанические сады? Это наверняка поможет нам отвлечься. Вряд ли в этом великолепном совместном творении человека и природы прячутся какие-либо опасные твари.

– Будем надеяться, что вы правы, – улыбнулся я.

Во время неторопливой прогулки по прекрасным садам я думал о том, как понравилось бы здесь Сисси и Мадди. Атмосфера садов подействовала на мои нервы благотворно, и я вновь окреп духом. Да, меня надули. Здорово надули. Но больше у них это так легко не пройдет! Я исполнился решимости одолеть врагов.

– Вы приняли участие в сеансе миссис Фонтэн с неохотой, с самого начала зная, что это жульничество, но все же кинулись прочь, когда с вами говорила ваша бабушка. Отчего, Дюпен?

Дюпен поморщился:

– Вернее, когда со мной говорила миссис Фонтэн. Эта леди – мастерица собирать информацию. Этим она и живет, выманивая деньги у наивных одиноких дам.

– Однако это не ответ на мой вопрос.

Дюпен снова поморщился.

– Ее представление было состряпано мастерски. Признаюсь, на миг ей удалось обмануть и меня. Я просто не могу объяснить свою реакцию адекватно.

– Созданная атмосфера была вполне убедительна.

– Для большинства – возможно. Но способы достижения нужного эффекта очевидны. Хоровое пение псалмов создало атмосферу доверия, а та белая роза послужила впечатляющим началом спектакля. Миссис Фонтэн прекрасно изучила прошлое своей жертвы. Возможно, эта добрая леди сама рассказывала ей о былом при прошлых встречах, или же миссис Фонтэн провела тщательное расследование и замечательно подготовила весь этот чудовищный балаган.

– Что же в этом такого уж чудовищного? Ведь леди была довольна…

– Ей было сказано лишь то, что она хотела бы слышать. И в этом не было ни слова правды.

– Откуда вам знать, Дюпен? Как вы можете с уверенностью утверждать, что давно умерший возлюбленный этой дамы действительно не ждет ее в загробной жизни?

– По, ведь я – ученый, а не досужий фантазер.

– Но все же, если миссис Фонтэн – шарлатанка, то как ей удалось вызвать у вас такую реакцию, позволив той французской леди говорить ее устами? Той леди, которая, судя по всему, говорила последнее слово перед казнью. Будь миссис Фонтэн простой мошенницей, откуда она могла узнать о вашей бабушке?

Внимательно следя за выражением лица Дюпена, я надеялся, что и мне удастся поколебать его невозмутимый скептицизм, как это случилось во время «сеанса». Но меня постигло разочарование.

– Как я, кажется, уже говорил, я не бестелесный призрак, коим вы меня отчего-то полагаете. Выяснить, что произошло с моими дедом и бабушкой, совсем несложно. А представление миссис Фонтэн лишает всякой убедительности один простой факт: если бы бабушка говорила со мной с того света, она обращалась бы ко мне по-французски, поскольку не знала по-английски ни словечка.

Я не смог удержаться от легкого укола:

– Но, возможно, в загробном мире все говорят только по-английски?

– Одно это явилось бы веской причиной отрицать его существование, – парировал Дюпен. – Но, должен признать, миссис Фонтэн все же удалось застать меня врасплох. Но позже стало совершенно ясно, что ее представление – лишь хитрый способ противодействия моему критическому взгляду. Это была лишь часть их с профессором главного замысла – заточить вас в погребе.

Должно быть, на лице моем отразилось то самое потрясение, которое я надеялся вызвать у Дюпена.

– С профессором?!

– Который, конечно же, был и тем писарем во время повешения в Ньюгейте, и тем человеком, которого я не смог догнать во время ваших чтений. Очевидно, он весьма искусен в перевоплощении.

Вызвав в памяти образы всех троих, я усомнился в правоте Дюпена.

– Но я уверен: все они были разного роста!

– Дело всего лишь в обуви. В каблуках разной высоты, – пояснил Дюпен. – Вспомните, на что были способны ваши собственные дед и бабушка.

Если мне и трудно было представить, что миссис Фонтэн – злодейка, то вообразить в роли негодяя того змееглазого человека оказалось легче легкого.

Дюпен улыбнулся при виде моего замешательства.

– Если вы все еще не уверены в том, какие отношения связывают миссис Фонтэн и так называемого «профессора», вспомните броши, которые они носят. Уверен, вы заметили необычное украшение на платье миссис Фонтэн – брошь, во всех подробностях изображающую человеческий глаз.

Я кивнул, вспомнив яростный взгляд карего глаза.

– Да. Он был совсем как живой. И производил крайне отталкивающее впечатление.

– Что неудивительно, если вспомнить глаза, послужившие художнику натурой.

– Нет-нет, Дюпен, глаза миссис Фонтэн – приятного фиалково-синего цвета. Отнюдь не карие.

– Вы не понимаете. Брошь на ее платье изображает не ее собственный глаз, а глаз ее возлюбленного. На свете есть странная традиция. Возлюбленные, которым не суждено быть вместе – по причине злой судьбы или несчастливого брака – носят такие броши как тайный знак своей любви. Свирепый карий глаз принадлежит возлюбленному миссис Фонтэн. А он, в свою очередь, носит брошь в виде фиалково-синего глаза.

Я ни за что не поверил бы в такую фантастическую историю, если бы не видел брошь, украшавшую платье миссис Фонтэн, собственными глазами.

– Профессор, он же – писарь, он же – любитель литературы… Словом, какова бы ни была его истинная природа, он носит брошь в виде глаза, приколотой к жилету. Я мельком заметил ее еще во время сеанса, когда все мы взялись за руки, но связал эти детали воедино только после вашей пропажи.

– Трудно поверить, что женщина столь высокого положения, как миссис Фонтэн, полюбит этакого низкорожденного пройдоху. Еще труднее поверить, будто она заодно с человеком, намеренным убить меня.

– По, вступаться по-рыцарски за слабый пол – прекрасная черта. А вот обожествлять слабый пол совсем ни к чему. Привлекательная внешность отнюдь не гарантирует высоких моральных принципов.

– Мне это прекрасно известно, но наверняка этот самозваный профессор манипулирует ею каким-то бесчестным образом! Она – дама замужняя, и, судя по ее одеждам, если не по месту жительства, муж ее – человек вполне обеспеченный.

– Ну конечно это не ее место жительства. Это либо дом ее возлюбленного, либо она арендует его для своей спиритической деятельности. Проводить такие сеансы в собственном жилище было бы неприемлемо – особенно если муж не осведомлен о том, что его супруга общается с духами.

В рассуждениях Дюпена наличествовала явная доля истины. Ну как я раньше мог не замечать очевидного?!

– Пока вы поправлялись, я разузнал кое-что о миссис Фонтэн. Вряд ли вас удивит тот факт, что некогда она была актрисой. Мистер Джеймс Фонтэн увидел ее на сцене и тут же попался в ее сети. После недолгих ухаживаний они поженились. Думаю, ясно, что миссис Фонтэн – или мисс Ровена Грин из Чатема, как звали ее тогда – знала нашего писаря еще до замужества, но, будучи девицей практичной, предпочла богатого мужа бедному.

– У вас она выходит уж очень расчетливой.

– Расчетливой? Еще бы! Она была средней актрисой скромных талантов, и ей представилась возможность возвыситься. Она удачно вышла замуж, но продолжала состоять в тайной связи с обнищавшим писарем, изображавшим профессора на спиритическом сеансе. Отсюда и броши, которые они носят в знак любви. Но важно другое: зачем ее любовнику понадобилось запирать вас в погребе и отчего она приняла участие в этой гнусной выходке?

– И еще – почему скелет орангутана, переодетый в мертвого человека, держал в руке письмо, написанное моей бабушкой?

– В самом деле. Видимо, ваш враг в данный момент не желал вам смерти. По его замыслу, вы должны были прочесть письмо, будучи сильно напуганным после пребывания в погребе. Я же, по логике событий, должен был спасти вас прежде, чем вы погибнете от голода и жажды. И, конечно же, я, зная адрес дома, где проходил сеанс, немедленно отправился туда, едва обнаружил, что вы не вернулись в гостиницу. Ну, а понять, где вы заперты, было нетрудно – либо на чердаке, либо в погребе.

– То есть я, как и Ринвик Уильямс в тысяча семьсот девяностом, был лишен свободы тринадцатого июня.

Дюпен кивнул.

– Да, здесь наблюдается явное соответствие. Но мы еще не раскрыли тайну стихотворения, переданного нам писарем. В чем заключалось предательство Элизабет Арнольд? Да, она скрыла, что виновна в преступлениях Монстра, но я уверен, что здесь кроется нечто большее.

При этих словах я вздрогнул. Мне представилось, как змееглазый пробирается в мою спальню, роется в моих вещах, ставит на стол бутылку коньяка… Угрожающая записка со словами «Nemo me impune lacessit»… Промозглый погреб… Холод объял мое тело, точно сковав его коркой льда.

– Вы сказали: «в данный момент»… Мой враг не желал моей смерти в данный момент. Но полагаете, что в будущем положение изменится?

Дюпен слегка пожал плечами:

– Не следует исключать такую возможность.

– Тогда мы должны изловить этого кровожадного писаря, пока он не убил одного из нас, а то и обоих!

– Совершенно верно. Но давайте оставим на время эти мысли и просто пройдемся. Сегодня наша цель – отвлечься от расследования.

Дюпен направился в юго-западный угол парка. Здесь царила прекрасная легкомысленная атмосфера. Тут и там дети играли с обручами, гонялись друг за другом, с визгом бежали за поливальными бочками. Мы покинули парк через Йоркские ворота, пересекли Нью-роуд и подошли к обнесенному стеной саду перед домом, выстроенным на некотором удалении от улицы. Дюпен выжидающе посмотрел на меня.

Окинув взглядом дом, я нашел его весьма привлекательным. Портик из камня и кирпича, два высоких полукруглых эркера… Дюпен также осматривал дом с интересом, но, видимо, не собирался пояснять, зачем мы здесь.

Наконец я спросил:

– У нас здесь назначена встреча?

– Нет. Но, думаю, раз уж мы оказались рядом с Девоншир-террас, дом один, то вполне можем нанести спонтанный визит.

– Боюсь, я все равно не понимаю вас.

И тут я вспомнил о письме под бутылкой коньяка.

– Это же дом мистера Диккенса!

Дюпен кивнул.

– Похоже, ваши распорядки дня совпадают крайне редко. Но теперь, раз уж мы здесь, вам стоит встретиться лично и обменяться комплиментами. Мы можем пригласить его пообедать где-нибудь неподалеку и поблагодарить за интерес к вашему творчеству.

Лицо мое так и вспыхнуло от смущения.

– Это недопустимо! Явиться на порог без предупреждения? Мистер Диккенс может оскорбиться. Вдобавок, учитывая недавние события, я сомневаюсь в том, что ему интересно мое творчество.

– Вздор. Вы состояли в переписке до вашего приезда, и мистер Диккенс недвусмысленно оценил ваш труд. Он предложил помочь вам найти издателя – подобные обещания не даются просто так, ради красного словца. Он поместил в газеты объявление о вашем прибытии в Лондон и намерении выступить с публичными чтениями. Да, есть некоторые сомнения, что организатором чтений в Литературно-научном обществе был именно он, и именно это я и собираюсь выяснить. Конечно, мистер Диккенс – человек занятой, но ведь и вы не останетесь в Лондоне навечно. Сейчас у вас есть прекрасная возможность познакомиться с ним лично и поблагодарить за помощь. Вряд ли кто-либо на свете будет оскорблен искренней благодарностью. Наоборот, обычно оскорбляет именно отсутствие благодарности.

Я взирал на Дюпена в нешуточной тревоге. Он, вечный поборник приватности, подстрекает меня к тому, что иначе как недостойным поведением в достойном обществе и не назовешь? Это ведь частный дом мистера Диккенса, а не контора и не клуб для джентльменов!

Заметив мою тревогу, Дюпен с нетерпением поморщился.

– Вы понимаете, что сейчас вам представляется возможность лично познакомиться с самим мистером Диккенсом? Неужели какого-то письма достаточно, чтобы выразить благодарность за его интерес к вашим произведениям?

Конечно, письма в этом случае было недостаточно, но я никак не мог избавиться от томительного ощущения, что мистер Диккенс поместил в газеты объявление о моем визите в Лондон только потому, что я – редактор журнала, восхищенный его творчеством. Может, он никогда не питал никакого интереса к знакомству со мной как с собратом по перу? Но тут терпение Дюпена иссякло. Он подхватил латунный дверной молоток и трижды ударил им в дверь. Засим последовала тяжеловесная тишина, и я было решил, что дом пуст, но вскоре послышался звук приближающихся шагов, и дверь распахнулась. Достойно одетая симпатичная женщина ступила на порог и вопросительно взглянула на нас. Дюпен вежливо поклонился ей.

– Добрый день. Мы хотели бы видеть мистера Диккенса. Позвольте представить вам мистера Эдгара По, я же – шевалье Огюст Дюпен. Мы пришли, чтобы лично поблагодарить его за организацию публичного выступления мистера По, которое состоялось восьмого июля.

– Простите наше бесцеремонное вторжение… – начал было я.

– Сам мистер Диккенс не смог присутствовать на чтениях по причине болезни, – перебил меня Дюпен, внимательно следя за выражением лица женщины. – Но мы надеемся, что он уже в добром здравии. Вы ведь знаете, какую любезность оказал ваш супруг мистеру По?

На миг хозяйка задумалась, но тут же на лице ее мелькнула улыбка.

– О да, мистер По! В самом деле, муж говорил о вас. Он восхищен вашим творчеством.

Взглянув на Дюпена, она вновь обратилась ко мне:

– К несчастью, его нет дома.

– Стало быть, он поправился, – многозначительно сказал Дюпен.

Замечание Дюпена, очевидно, прозвучало странно. Миссис Диккенс слегка нахмурилась.

– Он вполне здоров, благодарю вас, – ответила она.

Вдруг за ее спиной раздался хриплый, каркающий крик:

– Привет, старуха! Привет!

Мы с Дюпеном невольно взглянули в глубину прихожей, но там не оказалось никого. На лице миссис Диккенс отразилось беспокойство.

– Сожалею, что вынуждена вас разочаровать.

Изнутри донесся странный скрежет. Миссис Диккенс тревожно оглянулась.

– Полли! – прохрипел все тот же древний голос. – Растопи плиту! Чаёк завари!

Миссис Диккенс повернулась к нам спиной и хлопнула подолом юбки:

– Кыш! Пшел на место!

– Растопи плиту! Ура! Всем чайку!

Миссис Диккенс снова хлопнула подолом юбки, затем вдруг пискнула и отскочила в сторону.

– Пшел прочь, несносная тварь!

Мы с Дюпеном немедля переступили порог, приготовившись защищать миссис Диккенс, но открывшаяся нашим взорам картина заставила нас смутиться. По прихожей скакал, норовя клюнуть миссис Диккенс в лодыжку, огромный черный ворон.

– Привет, старуха! – каркнула дьявольская птица.

Миссис Диккенс снова хлопнула на ворона подолом юбки и отскочила назад, спасая ноги от его твердого клюва.

– Прошу вас, закройте дверь, – выдохнула она. – Он не должен удрать наружу – как бы мне этого ни хотелось. Чарльз очень расстроится, если это ужасное создание пропадет.

Она хлопнула подолом еще раз.

– Как его зовут? – спросил Дюпен, глядя, как ворон наскакивает на миссис Диккенс, растопырив крылья так, что казался вдвое крупнее.

– Хват[54]. Муж зовет его «Хват Мудрый», «Хват Озорной» или «Хват Хитрый» – в зависимости от поведения.

– Я – дьявол, дьявол, дьявол! – немедленно заявил ворон.

– Уж это точно, – подтвердила миссис Диккенс, не сводя с ворона глаз.

– Не вешай нос! Бау-вау-вау!

Миссис Диккенс устало прикрыла глаза и покачала головой.

– Просто ужас, чему муж его учит.

– Вороны – весьма смышленые птицы, – заметил Дюпен. – Они способны накопить значительный словарный запас.

– Может, и смышленые, но жадные – это верно. Он не прекратит, пока я не покормлю его чем-нибудь, – ответила миссис Диккенс. – Может, вы выпьете чаю, пока я займусь им?

– Растопи плиту! Ура! Всем чайку! – прохрипел ворон.

Миссис Диккенс снова отмахнулась от него подолом.

– Чарльз собирался быть дома к обеду. Если хотите, можете его подождать.

Я раскрыл было рот, чтобы отказаться от предложения доброй леди, но Дюпен опередил меня:

– С превеликим удовольствием, миссис Диккенс!

Ворон снова устремился к ногам хозяйки, но Дюпен проворно преградил ему путь тростью. Ступив на трость, точно на насест, птица склонила голову набок и воззрилась на Дюпена.

– Чайку? – спросил Дюпен.

Ворон заскакал на его трости вверх-вниз, точно от восторга, взирая на Дюпена с неподдельным интересом. Миссис Диккенс же смотрела на эту сцену с заметной нервозностью.

– Проходите, – сказала она.

Мы проследовали за ней в просторный квадратный холл. Дюпен нес наперевес трость с сидящим на ней вороном.

– Пожалуй, лучше всего в библиотеке, – решила хозяйка, указывая направо.

За дверью справа оказалась тесная, но уютная комната, битком набитая книгами. Здесь же стоял стол мистера Диккенса и несколько кресел. Отсюда открывался вид в садик, наружу вела лестница. Вдруг ворон, заставив всех вздрогнуть, взмыл в воздух, приземлился на книжный шкаф и воззрился на нас оттуда, точно господь бог с небес. Бросив на него раздраженный взгляд, миссис Диккенс направилась к выходу.

– Присаживайтесь. Я только отдам распоряжения кухарке.

Мы с Дюпеном опустились в кресла.

– Впечатляющая библиотека, – заметил я.

– И весьма необычное домашнее животное, – добавил Дюпен.

Птица, склонив набок голову, нахально взирала на нас с высоты. И вдруг – чпок! Раздался звук пробки, вынутой из бутылки. Я оглянулся в поисках источника звука и обнаружил, что это лишь новая проделка жуткой птицы. Ворон изобразил этот звук еще несколько раз и заплясал, довольный нашей реакцией.

– Держись бодрей! – гаркнул он, хлопая крыльями.

Дюпен приподнял брови.

– И весьма наблюдательное, – отметил он.

– Интересно, эта тварь и мистера Диккенса изводит так же, как его супругу?

– Вот уж нет, – ответила вернувшаяся в комнату хозяйка. – Чарльз совсем избаловал его. Он изводит всех, кроме хозяина.

– Я – дьявол, дьявол, дьявол! Бау-вау-вау! – закричал ворон, злобно сверкая глазками.

В этом я не мог не согласиться с докучливой птицей. Ее болтовня уже успела чертовски мне надоесть.

– Откуда у мистера Диккенса эта птица?

– Подарок от так называемого друга.

– Порой друзья способны на такое, до чего никакой враг не додумается, – сказал я, невольно встретившись взглядами с Дюпеном.

– Уж это точно, – кивнула миссис Диккенс.

– Особенно когда действуют в лучших ваших интересах, – язвительно добавил Дюпен.

В библиотеку вошла кухарка с большим подносом, уставленным чайными приборами. Накрыв для нас небольшой столик, она сделала легкий реверанс и удалилась. Миссис Диккенс разлила чай и предложила нам хлеб с маслом, доставленный на серебряной тарелке под крышкой, но прежде, чем мы успели взять себе по кусочку, дерзкая тварь ринулась со шкафа вниз, нацелившись на угощение. Миссис Диккенс проворно захлопнула крышку, и ворон приземлился на спинку высокого кресла, не сводя жадного взгляда с тарелки.

Миссис Диккенс подала Дюпену еще одну тарелку, накрытую крышкой.

– Будьте любезны, поставьте это вон там, на полу. Может, он хоть ненадолго оставит нас в покое.

Выполнив ее просьбу, Дюпен поднял крышку. Под ней на тарелке оказалось блюдечко с сырым мясом. Ворон немедленно соскочил со своего импровизированного насеста на пол, строевым шагом, точно солдат, промаршировал к блюдцу и принялся жадно поглощать мясо. Зрелище это оказалось бесконечно тревожным. Мне живо представилось воронье на поле битвы, пирующее на останках павших.

Но Дюпен наблюдал за птицей совершенно невозмутимо.

– Corvus corax, он же – ворон, весьма разумная птица, повадками во многом подобная человеку, хотя следует заметить, что своим разумом она обязана отнюдь не этим человеческим повадкам.

При этих словах Дюпен слегка улыбнулся, показывая, что шутит, но, вероятнее всего, он и на самом деле думал именно так.

– Они обитают почти по всему миру, – продолжал он, – и приспосабливаются практически к любой среде. По крайней мере, могут употреблять в пищу почти все.

Угольно-черная птица внимательно вслушивалась в разговор, переводя взгляд с одного из собеседников на другого, точно впитывая каждое слово.

– Это правда, – подтвердила миссис Диккенс. – Способен сожрать все, включая мои письма, щепки от лестничных перил и любые украшения, которые я забываю убрать в шкатулку.

– Украшения он, скорее всего, закапывает или прячет где-нибудь, – сказал Дюпен. – Corvus corax имеют склонность к воровству и укрыванию добычи.

– Как и некоторые люди, – добавил я.

– Постоянно таскает ложки с обеденного стола и закапывает в саду, – пожаловалась миссис Диккенс. – Уверена, мы не нашли и половины. Стену, отгораживающую сад, всю сплошь исклевал – на штукатурке живого места не осталось. Выковыривает замазку из окон, так что стекла вываливаются. Сущий дьявол!

– Я – дьявол, дьявол, дьявол! – согласился Хват, прежде чем впиться клювом в очередной кусок мяса.

Дюпен улыбнулся.

– Вороны весьма разумны и верны, – продолжал он. – Они не меняют своих привязанностей до самой смерти, а живут до сорока лет и даже более.

– До сорока лет? – с отчаянием в голосе пробормотала миссис Диккенс.

– Однако эти создания славятся вовсе не верностью, а пожиранием падали, – заметил я.

– Действительно, вороны – падальщики, но и такие животные нужны Природе. К тому же, они отнюдь не оппортунисты и не паразиты. Говорят, что они часто выводят охотников на след оленя или карибу, отчего и ворон и охотник остаются в выигрыше.

Взглянув на ворона, я обнаружил, что он склонил голову набок и сверлит меня взглядом, словно подстрекая возразить Дюпену. Наконец ворон расправился с остатками мяса, взлетел в воздух и пронесся над самой моей головой, прежде чем усесться обратно на шкаф.

– И в самом деле – сущий дьявол, – проворчал я.

– Некоторые всерьез верят в это, – кивнул Дюпен. – Или в нечто подобное. Говорят, например, что вороны – это призраки убитых или проклятые души. Некоторые американские туземцы верят в способность воронов оборачиваться людьми. И, конечно же, туземные царьки позволяют воронам пожирать…

– Не вешай нос! Держись бодрей! – заорал этот бес с книжного шкафа, балансируя на кончиках пальцев и раскачиваясь вверх-вниз, будто в танце.

– Пожалуй, нам лучше сменить предмет разговора на более приятный, – сказал я, заметив, как побледнело лицо миссис Диккенс.

– Несомненно, супруг миссис Диккенс рассказывал ей о воронах много больше, – согласился Дюпен.

– Честно говоря, сэр, муж обычно говорит об их разуме и хитрости, – ответила миссис Диккенс, с подозрением глядя на Дюпена. – А вот таких мрачных вещей я никогда от него не слышала.

– Пожалуйста, простите нас, миссис Диккенс. Мы, писатели, проводим слишком много времени среди книг и порой забываем о хороших манерах в беседе с дамами. Надеюсь, мой друг не заставил вас пожалеть о вашем гостеприимстве.

– Нет-нет, ничего страшного. Все хорошо.

Напряженный тон миссис Диккенс яснее ясного говорил об обратном. Я еще сильнее разозлился на Дюпена. Вначале он выставил нас обоих невежами, явившимися в дом мистера Диккенса без предупреждения, а теперь еще и напугал бедную женщину разговорами о нечистой силе. Но тут хлопнула входная дверь, и я, мигом забыв о своих тревогах, вскочил на ноги, готовый наконец-то встретиться с мистером Диккенсом лично. Однако тишина, воцарившаяся на миг, взорвалась топотом детских ног.

Миссис Диккенс встала.

– Няня привела детей с прогулки, – пояснила она.

Дюпен тоже поднялся из-за стола, и в этот момент библиотека огласилась детским криком. В комнату вбежал маленький мальчик лет трех-четырех. Лицо его сияло радостью.

– Это мистер По и шевалье Дюпен, папины знакомые. Поздоровайся с ними.

– Хелло, – сказал мальчик, отступая за юбки матери.

– И?..

– Меня зовут Чарли Диккенс, рад познакомиться с вами, – сказал мальчик, словно отвечая затверженный урок.

– Очень рад познакомиться с тобой, Чарли, – ответил я.

Дюпен приветственно склонил голову, но ничего не сказал. Пожалуй, общение с говорящей птицей давалось ему куда легче, чем общение с ребенком.

В библиотеку заглянула крохотная девчушка.

– Это Мейми, – представила ее миссис Диккенс. – Поздоровайся, дорогая.

– Хелло, – тихонько пискнула девочка и немедленно сунула в рот все свои пальцы.

На сем наша беседа была прервана отчаянным воплем младенца. Ворон каркнул и стремительно взлетел со шкафа.

Дети с визгом бросились прочь из комнаты. Ворон погнался за ними, хрипло крича:

– Привет! Привет! Привет! Что за чертовщина?!

Плач младенца сделался громче.

Миссис Диккенс покраснела.

– Моя вторая дочь, Кейти. У нее колики.

Я быстро заговорил:

– Миссис Диккенс, большое спасибо за угощение и приятную беседу. Пожалуйста, передайте мистеру Диккенсу наши наилучшие пожелания. И еще наши сожаления, что нам вновь не довелось встретиться с ним.

– В самом деле, – добавил Дюпен. – Примите нашу искреннюю благодарность за гостеприимство. Всего наилучшего вашему мужу.

Мы вышли в холл и последовали за хозяйкой в прихожую. Здесь оказались дети и няня с младенцем на руках, загнанные в угол вороном.

– Я – дьявол, дьявол, дьявол! – заорал он. – Ур-ра!

Вслед за этим адская тварь разразилась свистом и принялась приплясывать над неким предметом, словно охраняя его от всех присутствующих.

Миссис Диккенс снова хлопнула на него подолом.

– Кыш, дьявол! Кыш!

Но Хват Мудрый, Хват Озорной, Хват Хитрый не сдвинулся с места. Тогда Дюпен шагнул к нему и снова подставил ему трость.

– Ап! – скомандовал он.

Неугомонный бес немедленно вскочил на импровизированный насест, и Дюпен отвел трость в сторону от предмета, лежавшего на полу. Предмет оказался небольшим конвертом. Миссис Диккенс поспешно подняла находку, взглянула на нее и с удивлением перевела взгляд на меня.

– Адресовано вам, мистер По.

Протянув задрожавшую руку к конверту, я встретился взглядом с вороном. Глаза его злобно сверкали, точно сам дьявол смотрел на меня.

– Странно. Весьма странно… Благодарю вас, миссис Диккенс, – заикаясь от смущения, пробормотал я.

Поспешив откланяться, я устремился наружу. Вслед мне раздался хриплый крик:

– Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра! Держись бодрей!

Джермин-стрит, 93, Лондон

Четверг, 8 июля 1790 г.

Дорогой Генри!

Какой бесчестный фарс вы пропустили сегодня! На суд явилась целая толпа жертв Монстра, гонимых заблуждением, будто Ринвик Уильямс и есть Монстр. Тон задавала мисс Энн Портер. Она твердо стояла на том, что узнает в Уильямсе нападавшего, и никакие силы небес или преисподней не могли бы разубедить ее. Между тем ее нареченный, мистер Коулмен, получил от Ангерштейна награду, заявив, что собственными глазами видел, как Ринвик Уильямс приставал к ней именно в манере Монстра. Замечательное совпадение, не так ли?

Мистер Пиготт представил сие экстраординарное дело судье и присяжным просто грандиозно. Подсудимый, дескать, преднамеренно совершил беспричинное, жестокое и бесчеловечное преступление против самого прекрасного, невинного и привлекательного из творений природы. Ну да, как же! Всем присутствовавшим в зале суда было очевидно, что мисс Портер не заслуживает столь лестных эпитетов. Не менее очевидным было, что мистер Пиготт несет откровенную демагогию. Но это уже ничего не значило, так как ему удалось овладеть вниманием публики. Та изумленно внимала описанию скучных подробностей путешествия мисс Энн Портер, ее сестры Сары Портер и их провожатой от бального зала Сент-Джеймсского дворца до резиденции Портеров. Затем мистер Пиготт объявил, что дамы, в страхе спешившие укрыться в своем доме, узнали в нападавшем Ринвика. При этом мисс Энн, следовавшая, так сказать, в арьергарде, получила порез поперек ягодиц. Толпа зашипела и загудела на Ринвика, скорчившегося в кресле. Внезапно я почувствовала острый, точно клинок самого Монстра, приступ жалости к этому валлийцу – столь бешеным зверем выглядела эта толпа. Когда шум утих, мистер Пиготт вновь затянул свою скучную песню о мисс Портер, уснащенную бесконечным количеством подробностей. Я поражаюсь легковерию собравшихся. Ну, кто в здравом уме мог бы спутать Ринвика Уильямса с нашим отчаянным Монстром? Да, Ринвик – невзрачный и нудный человечишка. Для хорошего общества это, безусловно, преступление, но ведь судили его не за характер, а за поступки. При этом – не представив ни единой прямой улики, подтверждающей его вину! У меня возникло странное желание встать и объявить: «Этот червяк невиновен! Лондонский Монстр – это я!» То-то была бы сенсация! Однако здравый смысл возобладал над тщеславием вкупе с чувством вины и спас меня от желания сказать правду. Как бы там ни было, а плясать на конце веревки в Ньюгейте мне совсем не хочется.

Мистер Пиготт наконец-то завершил свою утомительную речь словами: «Все это доказывает, что человек перед вами и есть искомый преступник». Публика взорвалась воплями, свистом и гудением. А я никак не могла понять, каким образом тот факт, что эти старые девы, сестрицы Портер, способны опознать Ринвика на следующий день после того, как мистер Коулмен в надежде на награду привел его к ним на порог, может доказывать что бы то ни было вообще. Что за ужасный балаган! Мистер же Пиготт продолжил свою душегубскую работу, доведя до сведения суда, что Ринвик Уильямс проживает в кабаке на Бери-стрит, в комнате с тремя кроватями, на которых по очереди спят шесть человек, одним из коих является сам Уильямс. Далее он заявил, что только люди крайне дурного нрава могут обитать в столь низменных условиях, а стало быть, стоит ли принимать на веру слова этого негодяя? В заключение он заверил суд, что нравственный облик всех пострадавших дам неоспорим, и они, уж конечно, не опустятся до лжесвидетельства перед судом. Ну да, еще бы!

Первой предстала перед судом для дачи показаний мисс Энн Портер, неряшливая девица, которой не исполнилось и двадцати. Публика взорвалась аплодисментами и приветственными криками. Мисс Портер покраснела, но была слишком увлечена своим положением «первой леди». Мистер Шеферд, со стороны обвинения, принялся задавать ей скучные формальные вопросы, и – вы не поверите, но нам пришлось прослушать ту же самую историю во второй раз! Однако публика наслаждалась повторным представлением не меньше, чем премьерой. А когда мисс Энн заявила, что Ринвик и прежде оскорблял ее с сестрами «очень вульгарными непристойными словами», а в ту самую ночь шел за ней «что-то бормоча», возмущению собравшихся не было границ. Затем она продемонстрировала всем одежды, которые были на ней в день рождения королевы – ярко-розовое шелковое платье, сорочка, три нижние юбки (одна – шелковая, две – льняные) и корсет. Сзади на платье зиял разрез, и мисс Энн заявила, что заштопать его невозможно. Очевидно, искусство владения иглой и нитью ей совершенно незнакомо. Она засвидетельствовала, что нижние юбки также разрезаны, а с ними – и ее плоть, и только корсет спас ее от худших увечий. При этих словах зал взревел. (Как они ревели бы от смеха, если бы только удостоились сомнительного удовольствия лицезреть ее отталкивающую задницу!) В заключение мисс Энн присягнула в том, что прекрасно видела и запомнила лицо нападавшего. Нападавшим был Ринвик, ошибка с ее стороны невозможна. (Очевидно, кстати, что девица близорука, но проверить остроту ее зрения никому на суде не пришло в голову.)

Мистер Шеферд перевел допрос к одежде нападавшего. Мисс Портер рассказала, что на нем был легкий плащ, накинутый на плечи, а под ним, как ей показалось, еще сюртук. Это, конечно, верно, вот только описанные ею одежды невозможно было бы отыскать в жалкой комнатушке, которую Ринвик делил с пятью соседями. Тем более что они, насколько мне известно, мирно висят там, где и должны висеть – в вашем гардеробе.

Остальная часть суда также прошла для Ринвика не лучшим образом. Его наниматель, хозяин цветочной фабрики Амабель Митчелл, и француженки, работавшие с ним, попробовали засвидетельствовать его добропорядочность, но были яростно освистаны. Затем последовал выход леди Эглантины Уоллес, известной писательницы, чья комедия «Сливки общества»[55] закончилась освистанием и изгнанием актеров со сцены. Прежде она обвиняла Монстра в том, что он напал на нее в конце мая, но теперь заявила, что обвинение было лишь одним из ее невинных розыгрышей, и потому Ринвик Уильямс в означенном нападении, конечно же, невиновен.

Тут наконец-то предоставили слово обвиняемому. Он оказался намного красноречивее обвинителя, однако было очевидно, что его признают виновным, если только он не сумеет неопровержимо доказать обратное. И, пока последние слова слетали с его губ, взгляд его тревожно блуждал от лица к лицу в зале, и, наконец, отыскал меня. Ринвик нахмурился, точно стараясь вспомнить, кто я и где мы могли встречаться. Длился этот пугающий «тет-а-тет» бесконечно долго: время будто бы застыло. Каждая секунда казалась вечностью, пальцы взмокли от холодного пота, сердце забилось в груди, точно птица в ловушке. Укажет ли он на меня, истинную виновницу, ткнувшую ту женщину бутоньеркой? Вынесет ли мне приговор?

Как только он открыл рот, чтобы заговорить, у меня закружилась голова. Со стоном я рухнула на пол, изображая обморок. Лежа с закрытыми глазами, я всей душой надеялась, что маневр мой сработает и отвлечет внимание зала и Ринвика. Мне помогли сесть в кресло и подали воды. Я украдкой взглянула на него из-под полуопущенных век. Он все так же смотрел на меня, и взгляд его был полон узнавания – тут я не могла ошибиться. Оставалось лишь одно. «Это он, – прошептала я. – Это он!» Дрожащим пальцем я указала на Ринвика: «Это тот самый человек, который напал на меня в прошлом месяце, по пути домой из театра!» Лицо Ринвика исказилось от ужаса. Зал гневно взревел и не утихал до самого объявления вынесенного присяжными вердикта: «Виновен!»

Боюсь, на душе у меня немедленно полегчало, несмотря на чувство вины. Разве у меня был выбор? Да если бы не мое представление, Ринвик сам указал бы на меня, и тогда наш с вами жизненный путь завершился бы в Ньюгейте, на виселице. Если бы в тот роковой июньский вечер он не совал носа не в свое дело!.. Эта проклятая Ангерштейнова награда сделала Ринвика Уильямса самым одиозным человеком в Лондоне, и он сам вынудил меня швырнуть в него последний камень.

Как я рада, что все наконец-то позади! Не позже воскресенья я присоединюсь к вам в Маргите. Всем сердцем надеюсь, что этот городок и местный театр позволят нам начать жизнь сначала. Теперь, когда всем известно, что Монстр, терроризировавший Лондон, это Ринвик Уильямс, у нас есть шанс оставить все несчастья позади.

Ваша жена

Элизабет.

Лондон, 13 июля 1840 г., понедельник

– Адская птица Диккенса влетела в окно и уселась на письменный стол. В клюве она держала сложенный лист бумаги. Это послание содержало жизненно важный намек на разгадку нашей тайны, а дьявольский ворон не желал отдавать его. Я протянул руку, чтобы отнять бумагу, но проклятая птица взлетела и принялась носиться по комнате из угла в угол, уворачиваясь от меня. Тогда я процитировал ворону весь его репертуар, надеясь, что он ответит и выронит письмо, однако Хват Хитрый хранил молчание, и его добыча так и осталась при нем.

– Весьма многозначительный сон, – заметил Дюпен. – Вы явно боитесь, что так и не найдете разгадку своей тайны, несмотря на все полученные улики.

– Чистая правда. И ворон, очевидно, на самом деле – вестник смерти, как вы предполагали.

Я вновь пробежал взглядом сообщение о смерти из «Кентиш газетт», оказавшееся в обнаруженном вороном конверте. Узнав о том, как умер дед, я преисполнился сожаления. Конечно, то, что он дожил до наших дней – и до восьмидесяти лет – было маловероятно. И все же я тайком надеялся обнаружить Генри Арнольда в одном из лондонских театров, играющим роли почтенных патриархов. Но – увы, он умер при странных обстоятельствах, оставив бабушку на милость ее постылых отца и мачехи. И это обстоятельство прибавило мне решимости разгадать семейную тайну.

– Очевидно, ворон все же оказался не вестником смерти, а случайной деталью, усилившей впечатление вмешательства потусторонних сил, которого добивается ваш противник, – заметил Дюпен.

– Если бы только Хват Мудрый вместо своей бессмысленной болтовни мог поведать нам, кто принес этот конверт! Но нет. Он – просто дьявол, без умолку несущий вздор и докучающий окружающим. Странно, что мистер Диккенс держит эту птицу в доме – при трех маленьких детях и жене, которая ее явно не любит.

– Возможно, это создание помогает ему укрыться от семьи и отдаться творчеству.

Поначалу я решил, что Дюпен шутит, но тут же понял, что он говорит совершенно серьезно.

– Укрыться от семьи? Зачем ему это? Его дети прекрасно воспитаны, а жена оказалась весьма приятной дамой, несмотря на проделки ворона и незваных гостей.

– Такова уж функциональная обязанность семьи – мешать человеку вершить великие дела.

– Абсурд! История полна примеров великих дел, совершенных семейными людьми!

– Но насколько большего они добились бы, если бы их время и мысли не занимали жены и дети?

– Любовь жены и детей более чем компенсирует время, не потраченное на размышления и творчество. Более того, именно любовь вдохновляет!

– А, эти мифы о музе… Если вдохновение и таланты не ниспосланы самим богом, то их непременно приносит муза, в целях удобства оказавшаяся также и женой творца… – Дюпен покачал головой. – Нет, я полагаю, что вдохновение и талант рождаются непрестанным трудом – широтой круга чтения, глубиной исследований, вдумчивостью и упорной работой в избранной области знания. По сути это очень похоже на упражнение мускулов. Настоящий ученый – отнюдь не лентяй, но и не тот, чьи мысли заняты только тем, как обеспечить семью. Настоящий ученый жертвует всем ради познания истины. Мой талант – аналитическое мышление, и, честно говоря, я убежден, что сердечные привязанности лишь затуманивают разум.

Серьезность в изложении его философского кредо заставила меня вспомнить о том, что я до сих пор не знаю, восхищался ли он когда-нибудь женщиной, испытывал ли пылкую любовь. Однако я не мог решиться спрашивать его о делах сердечных. Возможно, подобные переживания были для Дюпена вовсе чужды.

– Очевидно, в вопросах любви и брака мы никогда не придем к согласию. Откровенно говоря, если бы я и достиг много большего как писатель, не имея ни жены, ни детей, то этим большим я с радостью пожертвовал бы.

– Очень жаль, – негромко сказал Дюпен.

Его слова вызвали во мне бурю эмоций, и я не смог сдержаться:

– Да без жены и ее матери я был бы вовсе никем! Я потерял родную мать, но судьба оказалась ко мне благосклонна, когда меня взяли к себе приемные родители. Благосклонность эта кончилась со смертью приемной матери: мое место в сердце приемного отца заняли новая жена и незаконный сын. Бес своенравия наверняка одолел бы меня, если бы не Сисси и Мадди. Вне всяких сомнений, они спасли меня от меня самого. Я вообще не смог бы писать без поддержки жены. И потому возьму на себя смелость утверждать, что она – действительно моя муза.

Дюпен пожал плечами и тихонько вздохнул.

– Я понимаю, как огорчило вас поведение отчима. Отец – будь он родным или приемным – не должен поступать с сыном так. Он дал вам обещание и совершенно бесчестно нарушил его. Но мы не должны забывать, что у человека, с которым кто-либо – член семьи, друг или кто-то вовсе посторонний – поступил бесчестно, есть выбор: позволить огорчениям одолеть себя или решиться вступить в борьбу за справедливость.

– Справедливость?! Я никогда не буду жить той жизнью, какая была мне обещана! Приемный отец мертв, и наследство пропало для меня навсегда. Остался только мой талант – уж какой ни на есть, – и я могу полагаться лишь на него и на тех, кого люблю. И я никогда не совершу тех подлостей, что совершили отец и отчим. Я буду любить своих отпрысков, какие бы ошибки они ни совершали, потому что они – мое будущее. С ними мое имя будет жить вечно – хотя бы всего лишь в их сердцах.

Обдумав мои слова, Дюпен негромко заговорил:

– Действительно, мои родители и их родители бессмертны в сердце моем, и я не успокоюсь, пока не восстановлю их репутацию. Но связей, которые отвлекали бы меня от цели моей жизни, у меня нет. Ваша семья, По, есть ваша ахиллесова пята. Вы уже описывали, как повлияла бы на вас потеря семьи. Но – что, если произойдет обратное?

Слова Дюпена сильно задели меня, на что он и рассчитывал.

– Им осталось бы только молить о милосердии, как моей бабушке с матерью. Вы ведь об этом, верно?

– Конечно, – холодно ответил он. – И мой отец также был вынужден положиться на милосердие благотворителей. Наш долг – уберечь тех, кого мы любим, от подобной судьбы, не так ли, По?

Эти слова смирили мою гордыню.

– Конечно, это наша главная обязанность.

– Вот мы и исполняем эту обязанность, проводя наше расследование, и каждый обнаруженный след приближает нас к победе над врагом, – сказал Дюпен. – Эти новые письма многое объясняют. Теперь нам известны все подробности суда над вашим противником.

С замирающим сердцем я вспомнил бабушкино письмо к деду, написанное восьмого июля 1790 года, рассказывавшее о первом суде над Ринвиком Уильямсом.

– Отплатить Элизабет Арнольд за предательство… – прошептал я.

– Именно, – подтвердил Дюпен. – И из этого письма следует, что предательски действовала не только она. Мисс Энн Портер донесла на Ринвика Уильямса тринадцатого июня, и он был арестован. Затем сестры Портер под присягой показали в суде, что на них напал именно Уильямс. Все это, без сомнения, была ложь. И, если Элизабет Арнольд отступила от истины, чтобы спасти себя и мужа от Ньюгейта, то сестры Портер лжесвидетельствовали ради награды, назначенной мистером Ангерштейном.

– Удивительно, что мой враг не мстит сестрам Портер, хотя они напрямую ответственны за арест Ринвика Уильямса и свидетельствовали против него.

– Мы просто не знаем, мстил им Уильямс или нет, – заметил Дюпен.

Эта мысль внушила мне новую надежду.

– Совершенно верно, Дюпен! Мы можем получить важные сведения, если сумеем отыскать сестер Портер! В тысяча семьсот девяностом году им не было еще и двадцати. Вполне вероятно, что одна из них, а то и обе, еще живы.

– Правда. Но разыскать их наверняка будет непросто.

– Думаю, дело того стоит. Можем начать с их дома и семейного предприятия – бань Перо. Если Портеры больше не владеют этим заведением, то там хотя бы могут знать, что с ними сталось.

– Возможно, – неохотно согласился Дюпен.

– Так давайте попробуем. Чем полагаться на материал из библиотеки Британского музея, гораздо лучше побеседовать о временах Лондонского Монстра с живыми свидетелями. Слухи и сплетни часто несут в себе не меньше информации, чем официальные хроники.

Дюпен откинул крышку карманных часов.

– Что ж, желаю удачи в поисках сестер Портер, но сам я вынужден отклонить ваше приглашение. У меня назначена встреча с мадам Тюссо.

– То самое тайное собрание, о котором она столь театрально упоминала?

Дюпен странно оживился.

– Именно. До встречи, По. Обсудим прочие письма позже.

С этими словами он удалился.

* * *

– Макрель! Свежая макрель!

– Горошек, горячий горошек!

Симпатичная девушка, придерживая полный оранжевых плодов фартук, развернулась ко мне:

– Апельсины, чудесные апельсины!

– Баранья нога! – кричала дебелая женщина средних лет.

Ковент-Гарден бурлил. Улицы были полны людей, нагруженных разнообразной провизией – все они шли с огромного рынка Ковент-Гарден. От криков торговцев звенело в ушах.

Обычная с виду девочка с душистой корзиной у ног заклинала:

– Купите розмарин – он для хорошей памяти, сэр, и мяту – она для телесного здоровья!

Музыка улиц не прекратилась и после того, как я вышел с рынка: торговцы с лотками и тележками зазывали покупателей, древний уличный певец хрипел старые баллады, звенел колокольчик мусорщика. По улице расхаживали туда-сюда мужчины с висящими на груди и спине досками, на которых были напечатаны сообщения, рекомендующие купить такую-то домашнюю утварь, такое-то патентованное снадобье и прочие якобы полезные вещи. Веселье, царившее на рынке, здесь, среди почерневших от сажи стен и тошнотворных миазмов прилегающей улицы, сходило на нет. Я миновал буйную компанию, высыпавшую на улицу из ближайшего паба, и нескольких выпивох, мирно почивавших в сточной канаве рядом со входом. Все вместе они неопровержимо доказывали истинность обещания этого питейного заведения: «На пенни – допьяна, на двухпенсовик – в стельку!»

Прогулка через рынок Ковент-Гарден имела определенную цель. Враг уже сформировал у меня мнение о моих бабушке и деде. Настала пора узнать о них побольше без его злонамеренного влияния. Поэтому я решил нанести визит в театр, где бабушка достигла апогея успеха в Англии, а после наведаться на Сент-Джеймс-стрит и попробовать отыскать одну из сестер Портер, а то и обеих.

Вход с Боу-стрит в театр «Ковент-Гарден» оказался очень красивым – симметричный дорический тетрастиль на трехступенчатом подиуме. Колонны портика возвышались на добрых тридцать футов, и от этого здание выглядело весьма величественно. Чтобы понаблюдать за актерами во время репетиции, пришлось выложить заоблачную сумму, причем человека, принявшего у меня деньги – по-видимому, управляющего театром, – немало позабавило мое желание.

Зал оказался так огромен, что у меня захватило дух. Как много зрителей может здесь поместиться! А малиновые драпри, украшенные золотыми венками, а позолоченная лепнина, а чудесная люстра из хрусталя и золота!.. На арке над просцениумом был начертан золотыми буквами девиз театра: «Veluti a Speculum»[56]. Что за прекрасное место для встреч с публикой!

Заняв кресло, я принялся наблюдать собирающихся актеров. Конечно, это была не та самая сцена, на которой блистала бабушка – тот театр сгорел дотла более тридцати лет назад, но, может быть, я все же смогу ощутить дух того мира, в котором она обитала? Музыканты заиграли увертюру. Я надеялся, что будут представлять оперетту, в каких часто играла бабушка, однако попал на балет-пантомиму сомнительного качества. Наблюдая за танцовщиками, чьи телодвижения доставили бы удовольствие лишь слабоумному, я невольно вспомнил танцовщиков Галлини, которых высмеивала в своем письме бабушка. В тот ужасный день, когда публика выгнала их со сцены Королевского театра, пригрозив убийством, с ними выступал и Ринвик Уильямс. Пожалуй, нынешние танцовщики были ничем не лучше учеников Галлини – им предстояло еще много репетировать, чтобы не опасаться быть освистанными.

Как ни старался я ощутить присутствие бабушки в этом прекраснейшем из театров, у меня так ничего и не вышло. Пришлось покинуть место ее величайшего сценического триумфа несолоно хлебавши, под жуткую ругань раздраженного балетмейстера.

* * *

Бани Перо по адресу Сент-Джеймс-стрит, 63 много лет предоставляли горожанам холодные ванны, и именно здесь в юности жили сестры Портер. Теперь здесь висела вывеска «Отель Фентона». Оставалось надеяться, что одна из этих дам вышла замуж за мистера Фентона, взявшего на себя управление семейным предприятием – судя по всему, вполне успешным. Дом номер 63 оказался привлекательным четырехэтажным зданием с полукруглыми окнами и дверями на первом этаже и цветочными ящиками под каждым из окон прочих этажей. В странной тревоге от того, что может здесь обнаружиться, я постучал в дверь. Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина – с виду на два-три года младше меня, слишком молодая, чтобы оказаться кем-либо из сестер Портер. Может быть, это внучка одной из них?

– Боюсь, свободных номеров нет, сэр, – сказала она.

– Честно говоря, я здесь по другому делу. Меня зовут Эдгар По, я – журналист из Филадельфии и приехал в Лондон провести некоторые исследования для статьи, над которой сейчас работаю. Я интересуюсь семейством Портеров, жившим здесь в тысяча семьсот девяностом, и надеялся побеседовать с мисс Энн или Сарой Портер. Или хотя бы с кем-нибудь из их родственников.

Молодая женщина оглядела меня с головы до ног. Видимо, мне удалось произвести на нее хорошее впечатление.

– К сожалению, – проговорила она, – миссис Коулмен – в девичестве мисс Энн Портер – умерла несколько лет тому назад. Очень сердечной леди она была. Часто приезжала к нам в отель повидаться с моей тетей, миссис Фентон-первой. – Она указала на вывеску над входом. – И часто рассказывала истории о странных происшествиях из времен ее молодости.

– Какая жалость. Уверен, она могла бы о многом рассказать мне, – вздохнул я с неподдельным разочарованием. – Спасибо за помощь, миссис Фентон.

– Но мисс Сара все еще с нами, – продолжала молодая леди.

Увидев надежду, озарившую мое лицо, она добавила:

– Только она живет не здесь, а в Маргите. У Коулменов там дом с меблированными комнатами, и одну из комнат они предоставили ей.

– Вы случайно не знаете адреса? – спросил я. – Я бы очень хотел побеседовать с мисс Портер. О важном историческом событии.

Это пробудило в ней интерес.

– Мисс Сара очень интересуется историей, – подтвердила она, насмешливо улыбнувшись и жестом приглашая меня внутрь. – Позвольте, мистер По, я поищу адрес, она нам присылала. Я уверена, письмо до сих пор лежит среди прочих.

Я прошел в фойе, служившее одновременно гостиной. Миссис Фентон удалилась за стойку и извлекла на свет книгу в кожаном переплете, из которой торчало множество визитных карточек и рекламных объявлений.

– Мы с мужем у них не бывали, но на Рождество мисс Сара прислала письмо, а ее племянник приложил к нему несколько рекламных объявлений, надеясь, что мы направим к нему клиентов.

Пролистав книгу, она отыскала нужную карточку.

– Нептун-плейс, номер четыре, – сказала она, записывая адрес на листочке бумаги и подавая его мне. – Если в самом деле отправитесь в Маргит, то, говорят, у них прекрасное заведение.

– Примите мою искреннюю благодарность, миссис Фентон. Уверен, что в самом скором времени я совершу поездку в Маргит и передам мистеру Коулмену ваш лестный отзыв.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер По. А когда вернетесь в Лондон, останавливайтесь у нас.

– Безусловно. Благодарю вас. Вы и не представляете, как мне помогли.

Распрощавшись, я отправился к месту самого нашумевшего преступления Монстра.

* * *

Не советуясь с Дюпеном, я обратился прямо к портье и попросил его зарезервировать нам проезд до Маргита и проживание на два или три дня.

– Конечно, мистер По. Рад услужить. Я зарезервирую вам два места в почтовой карете на пятнадцатое июля и два места обратно на восемнадцатое. В Маргите мы рекомендуем остановиться в отеле «Белый олень». Постараюсь непременно зарезервировать вам два номера. Если у них не найдется свободных, они предложат хорошую альтернативу и сообщат нам.

– Благодарю вас, сэр. Весьма признателен.

– «Аристократическая гостиница Брауна» стремится удовлетворить любые нужды постояльцев.

– И вам это превосходно удается.

Портье ответил на комплимент теплой улыбкой.

* * *

Тушеное мясо оказалось неизмеримо лучше, чем в прошлый раз. А может, мой желудок просто успел приспособиться к английской кухне. Дюпен же был вполне доволен стоявшим перед ним блюдом и поглотил большую часть стряпни, предлагаемой в кофейне «Смирна». Наконец я сообщил ему, что мне удалось узнать от миссис Фентон.

– Нам заказаны билеты на почтовую карету до Маргита, отправляющуюся в ближайшую среду. Также нам будут зарезервированы номера в отеле «Белый олень».

Я подал Дюпену листовку с описанием отеля. Описание выглядело впечатляюще.

Отель «Белый олень», Марин-парад, Маргит.

Расположен на берегу, в непосредственной близости от маргитской пристани, Маргитского королевского театра, лучших лавок Куин-стрит и прославленных купальных машин[57].

– Отель выглядит просто прекрасно. К тому же, он расположен очень близко к месту смерти Генри Арнольда, – заметил Дюпен. – Если он и похоронен в Маргите, нам будет нетрудно найти его могилу.

– Да, я тоже думал осмотреть маргитское кладбище. И, учитывая странные обстоятельства безвременной смерти деда, также очень хочу осмотреть эти купальные машины. – Перевернув листовку, я указал на карту, отпечатанную на обратной стороне. – Как вам известно, я – отличный пловец. Уверен, что там, на месте, я смогу лучше понять, как именно он умер.

– Отчего нет? В конце концов, мы ничего не теряем, – согласился Дюпен.

– Именно. Но оказалась ли полезной ваша встреча с мадам Тюссо?

– Еще как.

Взгляд его сделался жестким. Достав из кармана сложенный лист почтовой бумаги, он подал его мне.

Бумага оказалась наивысшего качества. Большая печать красного воска была сломана. На воске сохранился отчетливый оттиск кадуцея, обвитого двумя змеями, весьма напоминавшими драконов и взиравшими друг на друга, широко распахнув пасти. На листе аккуратным почерком было написано:

Шевалье Огюст Дюпен!

Мсье Виктор Деламар сердечно приглашает вас почтить своим присутствием «Le Bal des Victimes»[58], который состоится в залах Бейкер-стрит Базара на четырнадцатый день июля месяца 1840 г. Начало в девять часов. Необходима маска и соответствующий моменту костюм.

– Кто такой Виктор Деламар?

– Я не знаком с ним. Приглашение достала мне мадам Тюссо. И подобное мероприятие предоставляет прекрасную возможность поймать в западню Вальдемара.

– Признаться, я и не представляю себе, что это должен быть за бал.

– Изначально он был задуман как бал в память тех, кто пострадал в Эпоху Террора. Но сделался насмешкой над горем и болью моей семьи.

– Простите, не понимаю.

Дюпен сложил приглашение и поднялся на ноги.

– Неважно, По. Неважно. Вы все увидите сами.

От его взгляда я невольно вжался в спинку кресла.

– Я приготовлю нам документы. Ваш обычный костюм вполне подойдет. А маски добуду завтра утром, – продолжал он с улыбкой, больше всего напоминавшей волчий оскал. – Вы, брат мой, посетите этот бал вместе со мной, и там вам все станет ясно.

Он стоял передо мной, и лицо его светилось такой отчаянной надеждой, что мне стало страшно. Господи, только бы ему удалось одолеть врага! Иначе его могучий интеллект просто отравит сам себя, и Дюпен погрузится в бездны безумия, порожденного горечью поражения.

«Кентиш газет»

С сожалением вынуждены сообщить о внезапной трагической смерти мистера Генри Арнольда из Лондона, имевшей место 25 июля 1790 г. Мистер Арнольд, лондонский актер и музыкант, до настоящего времени служивший пианистом в Маргитском королевском театре, был обнаружен в купальной машине мистером Джоном Кларком, макальщиком, пришедшим на службу на рассвете, чтобы успеть приготовить машину для утренних купаний. Одежда мистера Арнольда сильно пострадала от морской воды, а самого его не представлялось возможным привести в чувство. Мистер Кларк пустился на поиски врача и вскоре вернулся на место происшествия с доктором Шоу. Доктор Шоу доставил мистера Арнольда в лечебницу, где при нем была обнаружена склянка из-под настойки белладонны. Спасти пациента не удалось. Доктор Шоу полагает, что определенную роль в смерти мистера Арнольда сыграла слишком большая доза настойки, иногда назначаемой при раздражении желудка, из-за которой покойный не перенес неразумного ночного купания. Личность его была установлена доктором по письму, обнаруженному в кармане. Супруга покойного была вызвана без промедлений, но прежде, чем она достигла лечебницы, мистер Генри Арнольд отдал душу Господу, оставив сиротами миссис Элизабет Арнольд, актрису и певицу, в настоящее время выступающую в Королевском театре, и их дочь, мисс Элизу Арнольд.

Мейфэр, Аппер-Брук-стрит, 20

5 августа 1790 г.

Дорогая Элизабет!

Мой муж, джентльмен добрый и многомилостивый, готов взять на себя все расходы по погребению мистера Арнольда. Он делает это ради Элизы, потому что негоже вымещать грехи отца на невинном дитяти.

В дополнение к этому, муж готов предоставить вам весьма щедрое пособие, покрывающее все ваши нужды вкупе со скромным жильем, до конца ваших дней. Единственное условие получения этого пособия таково: вы должны подписать соглашение, которое сделает его законным опекуном Элизы. Его намерение – воспитать ее настоящей леди, в окружении приличного общества. Вы же должны отречься от звания матери и всего, что с ним связано, как отреклись от звания дочери. Муж готов гарантировать упомянутым соглашением и словом человека чести, что обеспечит Элизу всем, чего заслуживает девушка ее происхождения.

Если позволите дать вам совет, лишать дочь всего того, чем вы пожертвовали из-за своей импульсивности и неблагодарности, было бы крайне неразумно. Вы должны дать Элизе возможность воспитываться в подобающей обстановке. Очевидно, что вам далеко до миссис Сиддонс, и при вашем сомнительном ремесле самое существование Элизы зависит только от удачи в получении ролей. Готовы ли вы отправить дочь на улицу, просить милостыню, если вам не удастся заработать кусок хлеба на сцене? Ни одна мать не сделает столь эгоистичного выбора.

К сему прилагаю ваши прежние письма, чтобы вам было легче оценить свое положение в целом и прийти к верному решению. Если вы согласны принять щедрое предложение моего мужа, будьте любезны привезти Элизу к нам двадцатого августа. После этого вам будут предоставлены пособие и жилье. Но если вы продолжите выбранный вами неразумный путь, знайте: в этом случае предложение мужа будет отменено без возврата, а все связи с нашей семьей – прекращены. Любая корреспонденция, полученная от вас в будущем, будет возвращаться отправителю нераспечатанной.

Уверена, на этот раз вы сделаете разумный выбор.

Искренне ваша

миссис Уильям Смит.

Лондон, 14 июля 1840 г., вторник

Злой воздух ночи отравил мои сны, и я проснулся адски рано. Решив обратить мучившие меня ночью кошмары на пользу, я провел утро весьма продуктивно – в работе над рассказом об убийстве, где убийцей окажется завезенный в Париж неким матросом орангутан. Если даже из этой идеи не выйдет ничего путного, неважно. Этот акт избавления от неотвязно преследовавших меня темных призраков сам по себе помог успокоить расстроенные нервы. Я написал и очередное письмо Сисси, как следует постаравшись вызвать в себе ощущение счастья и радости, совершенно обратное тому, которое обуяло меня при перечитывании последних писем, подброшенных врагом.

Чтобы наверняка развеять темные мысли и чувства, я решил провести день, гуляя по лондонским лавкам в поисках подходящих подарков для жены и ее матери. Я умудрился на многие часы потеряться в «Пантеон-базар» на Оксфорд-стрит. Он оказался настоящей пещерой Аладдина: картинная галерея, множество дешевых ярких игрушек для детей, полный экзотических растений зимний сад под стеклянной крышей, авиарий, населенный множеством крикливых какаду и ара… и, конечно же, бесконечная галерея лавок. Наконец я остановился на кружевах, пейслийской шали и очень милом флаконе для духов в подарок Сисси и хорошей паре перчаток для тещи.

В «Аристократическую гостиницу Брауна» я прибыл одновременно с Дюпеном. С утра он отправился на поиски всего необходимого для необычного бала, предстоявшего нам вечером, и теперь вернулся с несколькими пакетами в руках. Взгляд его странно остекленел, лицо было покрыто влагой.

– По! Какая удача. Не подниметесь ли ко мне? Я раздобыл все, что нам нужно.

– Конечно.

Дюпен взлетел наверх, прыгая через ступеньку, и я совсем запыхался, стараясь не отстать от него. Едва оказавшись в своей гостиной, он разорвал один из пакетов и показал мне две черные маски, напоминающие повязки с отверстиями для глаз.

– Они совсем простые. Наверное, для бала требуется нечто, сделанное более искусно?

– Это как раз то, что нам требуется. Вот увидите.

Под неотрывным взглядом Дюпена мне сделалось тревожно.

– Скорее бы. А костюмы?

Дюпен отступил на шаг и осмотрел мое повседневное одеяние – черные брюки, жилет, шейный платок и сюртук. И белую рубашку.

– Пара мелких деталей, и мы будем одеты как надо.

Дюпен развязал свой шейный платок черного шелка и эффектным жестом сдернул его с шеи. Затем он расстегнул ворот рубашки, оставив открытым горло.

– Пожалуйста, снимите шейный платок и расстегните ворот, как у меня. А воротник сюртука опустите назад, вот так, – скомандовал он.

Я робко последовал его примеру, опасаясь, что он лишился разума – столь странными были его действия.

– Думаю, длина волос у нас подходящая – шея достаточно открыта, – проговорил он, подавая мне черную шелковую маску. – Пожалуйста, наденьте, мне нужно оценить общий вид.

Я надел маску. Дюпен нарисовал в воздухе круг пальцем, показывая, что я должен повернуться.

– Очень хорошо. Цилиндр и перчатки не нужны.

Он полез в жилетный карман.

– Вы окажете мне великую честь, если сегодня вечером наденете это.

Он подал мне золотой перстень-«шевалье» с инталией, выгравированной на ляпис-лазури и изображавшей герб Дюпена – змею, впившуюся клыками в босую пятку. Точно такой же шевалье сам Дюпен носил обычно на безымянном пальце левой руки. Я надел его. Перстень оказался как раз впору.

– Теперь мы в самом деле братья. Вот документы, удостоверяющие ваше право посетить le Bal des Victimes вместе со мной.

Дюпен положил документы на стол, я поднял и осмотрел их. Сертификат, подтверждающий казнь мадам Софи Дюпен и шевалье Шарля Дюпена, удостоверения личности для Огюста Дюпена и его брата-близнеца Франсуа…

– Кто же имеет право быть на этом балу?

– Только потомки жертв мадам Гильотины и немногие аристократы, сумевшие избежать ее челюстей. Принадлежность к таковым необходимо доказать, представив доказательства при входе. Подобных документов обычно довольно.

– Об этом вашем таланте я не знал, – заметил я, кивнув на поддельные документы.

Дюпен пожал плечами.

– Это не талант, а так – талантишко, вряд ли стоящий упоминаний. Но в данном случае он принес нам пользу.

– Но если я изображаю вашего брата-близнеца, то нужно ведь обсудить все подробности, касающиеся моей личности. А времени крайне мало.

– Не думайте, что кто-то будет допрашивать вас, дорогой братец. Для большинства цель сегодняшнего вечера – исключительно бездумное увеселение. От вас требуется лишь есть, пить и танцевать.

– Да, но вы забываете об одном важном обстоятельстве. Мадам Тюссо. Если бал устраивается в ее владениях, то там будет и она.

– Мадам никому не раскроет вашего истинного лица. В этом можете быть уверены. Идем?

– Как вам будет угодно.

И я последовал в ночь за своим братом-близнецом.

* * *

Следуя указаниям Дюпена, кучер высадил нас примерно в двух сотнях ярдов от места назначения. Едва экипаж скрылся в темноте, мы двинулись к «Базару». Я думал, что улица будет запружена каретами, а здание – сиять огнями, но окна оказались совершенно темны.

– Быть может, это приглашение – обман? Здесь совершенно безлюдно.

– Не тревожьтесь. Сейчас вы убедитесь в обратном.

Не разделяя уверенности Дюпена, я все же последовал за ним. В случае нападения таинственного злодея лучше уж быть вместе, чем поодиночке.

Подойдя к дверям, ведущим во внутренний двор базара, Дюпен постучал условным знаком. Почти сразу двери отворились. На пороге оказался сын мадам Тюссо. Белая маска скрывала верхнюю половину его вытянутого лица, но не его личность. Он был одет в бирюзовый сюртук с длинными фалдами, короткие палевые штаны, застегнутые на пуговицы над икрами, шелковые чулки в голубую полоску, богато расшитый жилет и широкий белый галстук – и явно чувствовал себя неуютно в этом изысканном наряде. Волосы его были густо напудрены. На лице, окрашенном в тон маске, ярко алели губы.

– Документы? – сказал он.

Дюпен подал ему наши бумаги. Мсье Тюссо кивнул в знак одобрения, но не подал виду, что встречался с нами прежде. Он подал каждому из нас номерок.

– Оружие необходимо оставить здесь, вместе с плащами.

При нем уже скопился богатый арсенал – пистолеты, кинжалы, шпаги… Но Дюпен не стал расставаться со своей тростью, в которой был скрыт клинок рапиры. Напротив, по пути к лестнице, ведущей в залы грандиозной выставки мадам Тюссо, он даже изобразил легкую хромоту.

Взойдя по лестнице наверх, мы словно перенеслись в иной мир. Призрачная музыка звучала сверху, с балконов, на которых был укрыт оркестр, а помещение, где мы оказались, было залито небесно-голубым светом, так как роскошная люстра была снабжена шарами из сапфирового стекла. Эффект усиливали небесно-голубые драпри на стенах. Эта небольшая передняя была отделена от просторного зала занавесом цвета синего кобальта, украшенного великолепным драконом, взмывающим ввысь. Зеркала, золоченые орнаменты в стиле Людовика XIV и несколько синих оттоманок остались на своих местах, но восковые фигуры были убраны. Их места заняли гости в масках, скрывавших лица. Некоторые маски были искусно сработаны из перьев экзотических птиц или расшиты стеклярусом, некоторые отличались элегантной простотой, некоторые придавали владельцам демонические черты… Но, несмотря на все это, костюмы оказались гораздо причудливее масок. Большая часть дам была одета в простые белые платья и красные шали, а горла их были перехвачены алыми ленточками из шелка или бархата. Еще непривычнее были их прически: очень коротко остриженные волосы едва достигали шеи, отчего ленточки на горле особенно бросались в глаза. Несколько дам носили красные ленточки на манер пояска, пересекавшего спину на уровне поясницы.

– Это la toilette du condamné[59], – объяснил Дюпен, заметив мой взгляд. – Женщин перед казнью стригли коротко, чтобы волосы не мешали лезвию.

– А красные ленточки поперек шеи означают отрубленную на гильотине голову?

Дюпен кивнул.

– Как я уже говорил, le Bal des Victimes устраивается в память жертв Террора для их потомков, но также и для аристократов, избежавших казни. Однако многие из последних вовсе не могут считаться жертвами, так как проявили не меньшую жестокость, чем их палачи. Им куда более пристало носить символ крови не на шее, а на руках. Видите вон тех, с «собачьими ушами»?

Он указал на группу мужчин лет шестидесяти с лишком. Их волосы, коротко остриженные на затылках, свисали по обеим сторонам лиц длинными прядями и вправду напоминали вислые собачьи уши, свойственные некоторым породам. Одеты они были дорого и весьма причудливо: бриджи, полосатые чулки, сюртуки с длинными фалдами и широченными лацканами, шелковые жилеты, пышные кружевные галстуки…

– Мюскадены[60], – пояснил Дюпен. – В юности эти старцы собирались в банды и терроризировали тех, в ком подозревали якобинцев. Многих казнили без суда или забивали насмерть палками прямо на улицах.

Дюпен подошел к элегантно накрытому столу и налил нам по бокалу вина.

– Весьма, весьма, – пробормотал он, пробуя напиток. – Из лучших погребов Франции…

Я не смог уловить, ностальгия это или гнев, но почел за лучшее отвлечь его от избытка любого из этих чувств и указал на чуть раздвинутые занавеси.

– Может, посмотрим, что там, дальше?

Мы прошли в следующий зал, и оказалось, что он залит солнечным светом – по крайней мере, впечатление было именно таким. Здесь стены были обтянуты лимонно-желтой тканью, а столы – покрыты скатертями того же оттенка. С потолка свисали огромные китайские фонарики из желтого шелка. Они сияли, точно маленькие рукотворные солнца, а висевшие на стенах зеркала в золотых рамах множили их отражения до бесконечности. Здесь я увидел мужчин, также одетых по старинной моде, но с длинными завитыми локонами вместо короткой стрижки приговоренного к гильотине или прически в виде собачьих ушей.

– А каковы убеждения этих? – спросил я Дюпена.

– Эти – или их предки – были наемными убийцами, охотившимися на якобинцев за деньги. Если мюскаденов можно назвать «горячими головами», то это – хладнокровные рационалисты. Их жажда мести понятна, но их методы мне претят.

Дюпен внимательно оглядел зал.

– Вы знаете Вальдемара, обокравшего вашу семью, в лицо?

– В юности я видел его портрет. Он обладал весьма запоминающейся внешностью. Уверен, я узнаю его.

– А Деламара, хозяина бала?

– О нем я не знаю ничего.

– Не пора ли пройти дальше?

Мне не терпелось обойти и осмотреть все залы. Безусловно, мсье Деламар знал толк во внешних эффектах.

Следующее помещение было оформлено в зеленых тонах. Жонглеры, развлекавшие группу гостей, были одеты в тон драпировкам – в костюмы цвета весенней листвы. По периметру зал был огорожен стеклянными витринами, за которыми росли роскошные папоротники. Гобелен, искусно сотканный из одних лишь зеленых ниток разных оттенков, изображал большое дерево, вокруг которого обвился змей, державший в зубах зеленое яблоко. Колоссальная люстра с хрустальными подвесками в виде дубовых листьев свисала с потолка, и ее газовые рожки были заключены в стеклянные шары цвета изумруда.

– Как вы полагаете, в этом убранстве есть определенный смысл или оно – исключительно для красоты?

– Страсть к крикливым декорациям и вульгарной театральности зачастую – признак больного разума, – сказал Дюпен.

– Но это же бал-маскарад. Как же на маскараде без театральности? Возможно также, что декоратор хотел понаблюдать эффект, который произведет на гостей такая смена цветов.

Дюпен окинул взглядом убранство зала.

– Зеленый – не только цвет жизни, но и цвет разложения.

– А еще есть поговорка: «позеленел от зависти», – я указал взглядом на человека в белой маске, тоже окрашенной светом люстры в зеленый цвет. – Однако на гобелене изображено древо познания из райского сада.

Дюпен пригляделся к гобелену.

– Интересно. Очень интересно. Возможно, это и впрямь несет в себе скрытый смысл.

Он быстро двинулся в следующий зал, и я вновь пошел за ним.

Четвертый зал оказался убранным в оранжевые драпри. Здесь царило веселье. Посреди зала стояла огромная золотая жаровня в форме головы дракона. Языки открытого огня вырывались прямо из драконьей пасти. Невидимый оркестр играл жизнерадостную мелодию, и по одну сторону зала от жаровни гости усердно плясали. Напротив располагались столы, обтянутые топазовой тканью и ломившиеся от яств, питий и канделябров с множеством свечей. Вокруг столов расположилась большая группа стариков, евших с таким аппетитом, будто это была их последняя трапеза.

– Буйство и чревоугодие, – заметил я.

– Это уж точно, – согласился Дюпен. – Подойдемте-ка поближе.

Я кивнул на жующих старцев:

– Они и вправду в столь почтенном возрасте?

– Похоже на то.

Протиснувшись к столу, Дюпен распорядился на свою долю вином и тарелкой сладостей. Я сделал то же самое. Пока мы закусывали, Дюпен изучал соседей по столу. Один из них полностью скрыл лицо под маской, и я заметил, что Дюпен внимательно разглядывает его «шевалье» и туфли, но он почти сразу указал в сторону прохода впереди.

– Идемте?

– Не тот?

– Я не смог разглядеть, что изображено на его «шевалье», но камень – скорее сердолик, чем оникс. Что еще важнее, он слишком высокого роста, а каблуки его туфель – низкие. Наш вор не принадлежит к людям толпы, он уверен в собственном превосходстве. Поэтому мы вряд ли обнаружим его за скромной беседой с другими гостями.

Покинув зал Аполлона, мы прошли сквозь занавешенную арку и оказались в царстве холода. Здесь люстра была сделана из матового «морозного» стекла и мерцала, точно лед. Балерины, затянутые в расшитую блестками кисею, плыли сквозь березовый лес в зимнюю ночь. Гости сидели на белых бархатных диванах или больших, точно сугробы, подушках.

– Зима, мороз, лед…

Я никак не мог различить в убранстве залов какой-либо системы. Дамы в белых платьях были бы невидимы на фоне стен, если бы не кроваво-красные шали и ленты.

– Шевалье Дюпен! Je suis ravi de vous voir![61]

К нам приблизилась согбенная дама. Лицо ее было полностью скрыто под странной маской в виде кукольного личика, ярко контрастировавшего с ее серо-стальными сединами, а белоснежное платье – украшено алыми лентами поперек пояса.

Дюпен склонился к ее руке.

– Мадам, мы как раз гадали, куда же вы пропали. Вы ведь помните моего брата Франсуа? Мы с ним близнецы.

Мадам Тюссо подала мне руку.

– Конечно. Рада видеть вас вновь.

– И я рад встрече с вами, мадам, – отвечал я, целуя ее тонкие, прохладные пальцы.

– Что вы скажете о празднике, мои дорогие? Бал удался?

– Весьма эффектное зрелище. Я и не знал, что вы питаете страсть к подобным празднествам, – сказал Дюпен.

– Никогда раньше не устраивала и не посещала подобных балов. Хотя уверена, что тюрьма и ожидание встречи с челюстями гильотины в компании Жозефины де Богарне[62] дают мне на это полное право. – Она коснулась скрюченным пальцем своей седой куафюры. – Мне обрезали волосы, но голову сохранили – за талант в работе с воском. Все-таки хорошо иметь талант, который может спасти жизнь.

Старческие глаза испытующе глянули из-под кукольной маски на Дюпена, а затем и на меня.

– Никакой талант не спас бы вас, мадам, если бы не присутствие духа и разум, подсказавший, что ваше искусство может оказаться полезным вашим врагам, – улыбнулся Дюпен.

– Вы совершенно правы, шевалье.

Темные глаза ее вновь блеснули из-под безукоризненного кукольного личика, точно глаза странного насекомого, выглядывающего из кокона.

– Да, но отчего вы теперь устроили «бал жертв»? – спросил я. – Уж не вдохновил ли вас на это приезд моего брата в Лондон?

Дюпен резко развернулся и пронзил меня взглядом. Наверное, он счел мой вопрос невежливым, но к чему скрывать очевидное?

Кукольное личико насмешливо и невинно склонилось набок.

– Как я, кажется, говорила, Франсуа, мне никогда не приходило в голову устраивать le Bal des Victimes. Это идея мсье Деламара. Он взял на себя все расходы и выплатил мне щедрый гонорар за потраченные силы и время. В моем почтенном возрасте не отказываются от столь щедрых предложений. – Кукольное личико оставалось бесстрастным, но старая карга наверняка улыбалась под маской. – А вы обязательно найдете ответ на все ваши вопросы, если пройдете в следующий зал, а за ним – в последний.

– Семь комнат… – прошептал Дюпен. – Семь…

– Благодарю вас, мадам Тюссо, за приятное общество и содержательную беседу, – сказал я. – Ваш бал удался на славу.

– Спасибо, шевалье. Ступайте и раскройте вашу тайну.

Мы с Дюпеном поспешили откланяться, оставив странное сочетание юности и немощи позади.

– Семь комнат. Вам это ни о чем не говорит? – спросил Дюпен, когда мы приблизились к двери, точно вмерзшей в белые занавеси.

– Семь дней недели. Семь смертных грехов. Семь цветов радуги. Шекспировские семь возрастов.

Дюпен кивнул.

– Да, но какую же аналогию имел в виду автор этого балагана?

– Как сказала мадам, чтобы найти ответ, нужно осмотреть все залы, – сказал я, переступая порог в следующий мир.

Этот зал оказался фиалкового цвета. В центре стоял стол. Освещали помещение, пожалуй, не меньше сотни больших, роскошно украшенных свечей, каждая из которых была помещена в стеклянный куб цвета аметиста. Изысканные фиалки из бархата укрывали стол, ниспадая на пол, и гирляндами свисали с пурпурных драпри. Игра пляшущего фиолетового света очаровывала, если не замечать того, что он превращал белые маски гостей в огромные лиловые кровоподтеки.

Мы двинулись к центру зала, ведомые звучной музыкой кларнетов и гобоев с вкраплениями скрипки. Возле одной из стен были расставлены узкие, искусно накрытые столики, задрапированные пурпурным дамастом. Пары извивающихся серебряных змей поддерживали блюда, наполненные гроздьями винограда. И довершали эту оду Дионису кубки с вином. Прочие гости вихрем проносились мимо нас, кружась в грациозном танце, и по их фигурам скользили тени сливового цвета сгущающихся сумерек.

– Пурпур, багрянец… Цвет противоречий, – пробормотал я. – Багровый от ярости… Багрянец крови… И в то же время – цвет царственности и спокойствия души, цвет королей и иерархов церкви, излюбленный оттенок самой Клеопатры.

Я замолчал, ожидая интерпретаций Дюпена, но он был полностью поглощен убранством зала. Лицо его окаменело, взгляд пылал.

– Цветы пурпурных оттенков очаровательны, – продолжал я. – Фиалка, ирис, дельфиниум, сирень, глициния, тюльпан, анютины глазки… И в то же время это – цвет кровоподтека, темных кругов под глазами, трупных пятен… цвет болезни и смерти. Да, эта декорация также весьма оригинальна.

Дюпен очнулся от оцепенения.

– И весьма гнусна, – прорычал он. – Этот зал – не что иное, как намеренное оскорбление в адрес моей семьи.

– Как это?

Глубоко вздохнув, Дюпен жестко, отрывисто заговорил:

– Вальдемар убил мою мать при помощи фиалок. Точнее, при помощи их аромата. Он прислал нам в подарок дорогие свечи. Сгорая, они насыщали воздух запахом фиалок. Горничная же не придумала ничего лучшего, как поставить столь элегантные свечи в спальню матери – она имела привычку читать при свечах, прежде чем отойти ко сну. Наутро отец обнаружил ее задохнувшейся: фиалковый парфюм маскировал запах яда.

– Простите мою бестактность, Дюпен.

Он поднял руку, останавливая извинения.

– Отец дал обет отомстить Вальдемару за убийство его родителей. И эта месть разорила его. Он не смог представить достаточных доказательств тому, что злодеяние организовано нашим врагом, и мать осталась неотмщенной. Пожалуй, кого-нибудь это могло бы навсегда отвратить от Бога, но мой отец, напротив, полностью посвятил себя ему и удалился от мира. Я остался с родственниками матери, а отец отправился в паломничество в Святую землю и умер где-то в пути.

– Вальдемар и в самом деле украл у вас все, – тихо заметил я.

Дюпен перевел взгляд на меня.

– Да. Именно поэтому отец так часто повторял: «Знания, в отличие от имущества, украсть нельзя». И поэтому я стараюсь жить согласно его словам.

– В самом деле, сказано мудро.

– И я отомщу за нашу семью. Да, может статься, что не я убью Вальдемара, а он меня. Но и тогда мой последний вздох смешается с его собственным. Идемте?

Он указал в сторону выхода.

Переступив порог последнего зала, мы замерли как вкопанные: он был много причудливее и грандиознее всех прежних. Стены, пол, потолок – все было обтянуто черным бархатом. Никакой мебели, никаких украшений – лишь огромные часы черного дерева стояли в углу, отмахивая секунды маятником. В центре зала с потолка свисала чудовищная люстра. Вспоминая убранство предыдущих залов, можно было бы предположить, что и здесь свет будет выбран в тон стенам – мрачный и неяркий, но нет! Подвески люстры и шары с заключенными в них свечами оказались ярко-алыми. Свет, струившийся вниз, казалось, заливал зал кровью. Прямо под этим зловещим сооружением находился прямоугольный каркас, накрытый черной тканью. Размером он был, пожалуй, с медвежью клетку, но изнутри не доносилось ни звука. В зале царила тишина – и лишь зловещее тиканье часов. Вдруг часы исторгли ужасный звон. Вздрогнув, я взглянул на циферблат. Стрелки показывали полночь. Под нестройный бой черных часов зал начал заполняться: гости спешили сюда, словно привлеченные зловещими звуками. Когда эхо последнего удара двенадцатого часа растаяло в сумраке, к укрытой черной тканью клетке вышла мадам Тюссо. Зал был уже полон народу, и мы с Дюпеном, пришедшие раньше прочих, оказались в первом ряду.

Мадам Тюссо заговорила по-французски:

– Дорогие гости! Братья и сестры! Благодарю вас за то, что вы почтили своим присутствием le Bal des Victimes. Право присутствовать здесь – ваше по рождению, и достопочтенный хозяин бала, мсье Виктор Деламар, пригласил каждого из вас лично. Надеюсь, убранство и атмосфера соответствуют вашим ожиданиям. – Здесь она сделала короткую паузу, рассчитывая на гром аплодисментов, который и воспоследовал незамедлительно. – Благодарю вас, я польщена, но честь столь удачного замысла принадлежит не мне, а хозяину бала. Теперь же настало время сорвать покровы с pièce de résistance[63].

С этими словами мадам Тюссо подняла руку, и, повинуясь ее знаку, протянутые с потолка проволоки сдернули черную пелену с большого прямоугольного каркаса в центре зала. Под ней оказался царственного вида человек, сидевший в роскошном восточном кресле в виде золотого дракона с распростертыми крыльями и злобно мерцающими рубиновыми глазами, вставшего на дыбы и поднявшего устрашающую голову так, точно он защищал своего повелителя. Повелитель дракона был одет, будто при дворе Людовика XVI: бархатный камзол, экстравагантный галстук, заколотый булавкой с огромным драгоценным камнем, элегантные панталоны, шелковые чулки, расшитый фиалками жилет и туфли с бриллиантовыми пряжками. Мерцающий свет окрашивал багрянцем его наряд и белую маску, скрывавшую лицо. Над его троноподобным креслом зловеще возвышалась та самая гильотина, которую я видел в зале ужасов мадам Тюссо.

– Леди и джентльмены! Позвольте представить вам хозяина бала, мсье Виктора Деламара!

Аплодисменты грянули вновь. Мсье Деламар сидел молча, не шелохнувшись, вбирая общее преклонение, граничащее с низкопоклонством.

– Наш любезный хозяин еще скажет вам несколько слов, но сначала я должна выполнить его последние указания. Жозеф! – Сын мадам Тюссо вышел из толпы и встал рядом с матерью. – Приготовьтесь.

Кивнув в знак согласия, Жозеф встал сбоку от мсье Деламара. Мадам Тюссо развернула свиток, который держала в руках, и начала читать вслух:

– Братья и сестры! Величайшим из желаний всей моей жизни было – собрать вас всех вместе в память нашего наследия – наших семей и нашей родины. Жизнь émigré[64] нелегка, будь она даже благословлена материальным богатством, ибо страдания человека, утратившего семью и дорогих друзей, вечны. Я долго носила на лице маску показного довольства жизнью, и всем вам прекрасно известно, сколь тяжело ее бремя. Теперь же настало время снять маски и на том завершить le Bal des Victimes!

Мадам Тюссо сорвала свою маску и эффектным жестом бросила на пол. Ее примеру последовал сын, а за ним и гости, разразившиеся спонтанными радостными возгласами. Поддавшись влиянию момента, снял черную маску и я, но тут же заметил, что Дюпен остался недвижим. Я вновь перевел взгляд на мсье Деламара. Жозеф Тюссо снимал с хозяина маску – медленно, даже слишком медленно, но наконец багровый свет озарил его лицо.

Лицо мсье Деламара оказалось узким, тонкогубым, неулыбчивым, с высокой переносицей и глубоко посаженными пронзительными глазками. Лицо его излучало злобу.

Снявшие маски гости умолкли, но тишину тут же прорезал дикий вопль. Дюпен, точно черный ангел мести, одним текучим движением обнажил рапиру, спрятанную в его трости, украшенной головой кобры, прыгнул к сидевшему перед нами человеку и вонзил клинок прямо в его сердце. Толпа ахнула в ожидании кровавого зрелища, но мсье Виктор Деламар хранил молчание и даже не шелохнулся. Лицо Дюпена исказилось в гримасе всеохватывающего ужаса, и он рухнул к ногам Деламара.

Маргит, 15 июля 1840 г., среда

Бордово-черная почтовая карета под гордым именем «Метеор», с красными колесами и до блеска отполированной латунной отделкой, была запряжена четверкой симпатичных вороных лошадей и выглядела, стрелой мчась по сельской дороге, ведущей из Лондона в Маргит, просто щегольски.

Первая часть нашего путешествия не отличалась ни комфортом, ни приятностью беседы. Шестеро теснились внутри, а еще десять человек устроились на крыше, но количество пассажиров ничуть не умалило стремлений кучера нестись сломя голову. Это оказало весьма неблагоприятный эффект на самочувствие молодого человека напротив, зажатого между двумя здоровяками. Все его жалобы на тошноту громогласно высмеивались, пока содержимое его желудка едва не оказалось на полу кареты. После этого он был изгнан соседями на крышу, что вряд ли улучшило его самочувствие, но избавило нас от новых вынужденных остановок.

Дюпен, казалось, не замечал ничего вокруг, и отвергал все мои попытки нарушить его мрачное молчание. Лишь сделав порядочный глоток из второй по счету фляжки бренди, он заговорил:

– Я был уверен, что это он. Абсолютно уверен. Мадам превзошла себя.

– Без сомнений, нам крупно повезло, что ваша жертва оказалась восковой куклой, иначе вы сейчас сидели бы в Ньюгейте, а с вами и я, как сообщник.

Дюпен нахмурился и опустил фляжку.

– Умом я вполне сознавал последствия своих действий, – сказал он, крепко стукнув себя по лбу. – Но действие было рождено здесь… – Он ткнул пальцем в левую сторону груди. – А ведь следовало быть внимательнее и вовремя понять, в чем дело.

– Атмосфере этого бала невозможно было противостоять. Она увлекла всех гостей до единого.

Дюпен вздохнул и снова припал к фляжке.

– Вы себе не представляете, чем бы я пожертвовал, лишь бы воск под острием моей рапиры превратился в настоящую живую плоть.

– Не знаю, что случилось между вами и этим Виктором Деламаром, но уж конечно не стоит из-за этого лишаться свободы и жизни!

– Вы ничего не понимаете, – огрызнулся Дюпен.

Упрямство Дюпена начинало раздражать.

– Так просветите меня.

Дюпен презрительно, по-кошачьи, сощурился, а когда вновь поднял взгляд, глаза его были полны холодной ярости.

– Это был не Виктор Деламар и даже не его восковое подобие. Это был Эрнест Вальдемар, чудовище, предавшее деда и бабушку, а после присвоившее все, что от них осталось ценного. Именно его, человека, сделавшего все, чтобы уничтожить семью Дюпенов, и изображала кукла, за которую мадам Тюссо столь щедро заплатили.

– Значит, они с Деламаром действовали сообща?

– Выходит так.

– Что же вы теперь предпримете?

Дюпен устремил взгляд в окно и некоторое время созерцал проносившиеся мимо поля.

– Пока ничего, – наконец ответил он. – Раскроем вашу тайну, а уж потом я найду способ принудить Деламара указать мне путь к его хозяину.

Как ни надеялся я, что Дюпен расскажет мне еще что-нибудь о Викторе Деламаре или бесчестном Эрнсте Вальдемаре, все мои надежды пошли прахом, так как Дюпен ухитрился заснуть – или, по крайней мере, притвориться спящим. Так он проспал до остановки на обед у придорожной гостиницы, за обедом ел скудно, а пил обильно, что лишь споспешествовало возобновлению дремоты, едва мы тронулись дальше. На мою долю выпало отвечать на расспросы соседей об Америке, и я старался как мог, невзирая на надоедливость одного из них, представлявшего себе мою родину исключительно по романам о Кожаном Чулке. Он упорно считал меня самозванцем-англичанином, никогда не бывавшим на Великом Фронтире по ту сторону Атлантики, потому что на мне не было ни штанов из оленьей замши, ни расшитых бисером мокасин, как у Натти Бампо. В конце концов я последовал примеру Дюпена и притворился спящим, а вскоре и на самом деле задремал.

Карета подпрыгнула, угодив колесом в большую яму. Проснувшись от толчка, я подумал, что теории Дюпена о важности снов для пробуждения памяти, пожалуй, верны: во сне перед моими глазами настойчиво маячил огромный воздушный шар, который мы видели в Гайд-парке. Теперь эта картина не оставляла меня и наяву: золотой морской змей, рассекающий синие волны в стремлении пожрать солнце с лицом Людовика XVI, и начертанные золотыми буквами слова: «Le Grand Serpent de la Mer». Однако как похоже на «Деламар»… да и на «Вальдемар»!

Вот оно!

Я встряхнул друга за плечо:

– Дюпен! Ведь разгадка спрятана на самом виду!

– Что за?.. – буркнул Дюпен спросонья.

– «Виктор Деламар» – частичная анаграмма от «Эрнест Вальдемар».

Дюпен нахмурился. Он все еще пребывал в самом мрачном расположении духа.

– А слова на воздушном шаре с золотым морским змеем, «Le Grand Serpent de la Mer»?! А семь залов на балу жертв? Мы старались разгадать смысл цветов и не заметили, что в каждом зале имелось изображение змеи или дракона!

Дюпен сосредоточенно наморщил лоб, вызывая в памяти ночь Бала Жертв. Взгляд его начал блуждать, точно оглядывая каждый из семи залов, препарируя их образы, сохраненные памятью.

– В самом деле, на голубых занавесях был изображен дракон, – медленно проговорил он. – Был также змий-искуситель с яблоком и жаровня в форме золотого дракона, изрыгающего оранжевые языки пламени…

– И желтые китайские фонарики были расписаны драконами! И на стеклянной чаше в зимнем зале был выгравирован ледяной дракон! Серебряные змеи поддерживали блюда, полные гроздьев винограда в зале Диониса! И, наконец, роскошное драконье кресло в последнем зале. Этот мотив неуклонно повторяется раз за разом. Даже на приглашении была необычная печать с изображением кадуцея.

– Да, – кивнул Дюпен. – Змея, которую я раздавлю каблуком, вообразила себя драконом. Узнаю Вальдемара.

Внезапно мне все стало ясно.

– Вальдемар хотел, чтобы вы пришли на Бал Жертв. Он знал, что ваш добрый друг мадам Тюссо добудет вам приглашение.

– И он был где-то там, в толпе, и наблюдал, как я выставляю себя на посмешище, пронзая рапирой восковое сердце.

Глаза Дюпена налились черной яростью, и я пожалел о том, что решил эту загадку. Все оставшееся время пути я притворялся спящим, чтобы не противостоять его дурному настроению, но его самоедство произвело на меня неожиданный эффект. Я необычайно воспрял духом. В конце концов, меня преследует не демон и не злой дух, а всего лишь человек, которого можно и нужно изловить. А если я буду поддаваться чувствам так, как поддается им сейчас Дюпен, то правосудие не настигнет врага никогда. Я исполнился решимости забыть все, что пережил, и продолжать расследование со спокойным сердцем и ясной головой.

Когда мы прибыли в Маргит, уже стемнело, но на улицах оказалось множество гуляющих, наслаждавшихся свежим – куда свежее, чем в Лондоне – вечерним воздухом. Мы проехали вдоль берега моря мимо ряда лавок, витрины которых были закрыты тщательно отполированными и заботливо украшенными ставнями. Несмотря на то, что было почти десять вечера, некоторые заведения только-только закрывались. Через несколько минут мы оказались у великолепного здания отеля «Белый олень», расположенного на Параде и обращенного фасадом к морю.

– Не прогуляться ли нам по набережной для освежения мыслей?

Дюпен вздрогнул и поднял саквояж.

– Боюсь, я предпочту удалиться в номер и лечь спать. Встретимся за завтраком.

– Хорошо, Дюпен. Надеюсь, вы прекрасно выспитесь.

– Вряд ли, – ответил он, решительно направляясь в фойе отеля.

* * *

Номер оказался не таким изысканным, как в «Аристократической гостинице Брауна», однако вполне удобным и уютным. Я распахнул окно, чтобы подышать свежим воздухом, и мне открылся прекрасный вид на море. Луна, едва пошедшая на убыль, серебрила лучом морской прибой. Руки и ноги ныли после долгой дороги в тесной карете, и от этого – вот странность! – совершенно не хотелось спать. Достав из чемодана шкатулку красного дерева, я перечел письма, касавшиеся нападения на сестер Портер после бала в честь дня рождения королевы. Именно Энн Портер обвинила Ринвика Уильямса перед судом в то роковое тринадцатое июля и вместе с сестрой Сарой показала под присягой, что Ринвик Уильямс и есть тот самый Монстр. Ее жених, мистер Коулмен, получил от Ангерштейна вознаграждение и, предположительно, воспользовался им, чтобы купить дом с меблированными комнатами на Нептун-сквер. Таким образом, мисс Энн Портер получила если и не долю награды, то несомненную, хотя и не прямую, выгоду. Встреча с мисс Портер принесет мне жизненно важную информацию, в этом я был уверен. Если она и лжесвидетельствовала в суде намеренно, у меня язык не повернулся бы обвинить ее в этом – ведь арест и заключение Уильямса спасли деда и бабушку от петли или, самое меньшее, от «транспортации». Возможно, опознай сестры Монстра в Элизабет Арнольд, я бы и вовсе не появился на свет.

Я сверился с адресом, записанным миссис Фентон на листке бумаги, и взглянул на карту, отпечатанную на обороте рекламного объявления отеля «Белый олень». Нептун-сквер на ней не оказалось, но Маргит совсем невелик сравнительно с Лондоном, и я был уверен, что мы отыщем мисс Портер. А будет ли она разговаривать с нами – уже другое дело.

Маргит, 20 июля 1790 г.

Дорогая сообщница!

Пока вы пели с театральной сцены песенки, написанные для всякого, кто пожелает их исполнять, я прогуливался по променаду с клинком в руке, готовый выступить с совершенно оригинальной импровизацией. Променад был темен и безлюден, но те, кому клинок Монстра пойдет на пользу, – персоны не робкого десятка. Памятуя о ваших советах, я соблюдал особую осторожность. Вскоре мне на глаза попалась женщина, шедшая в полном одиночестве. Видимо, она ничуть не опасалась прогуливаться в столь поздний час в одиночестве. Но ей наверняка не помешала бы компания! Я двинулся вперед, чтобы присоединиться к ней вместе со своим ножом – острым сюрпризом для леди! Я крался к ней осторожно – возможно, даже излишне осторожно, – но споткнулся обо что-то в темноте. Женщина, заметив мое присутствие, обернулась, чтобы поздороваться. «Хо! – воскликнул я. – Отведай моего славного лезвия!» И оно так приятно взрезало ее юбки! Но тут, вглядевшись в ее лицо, я понял, что знаю, кто это. Она из нашего театрального хора – не столь симпатична, как полагает, и выросла на улице. При виде Монстра она не дрогнула и не сробела, нет. Она завопила: «Вы?!» И Монстр отступил во тьму, и репутация его на высоте.

Ваш покорный слуга,

Маргитский Монстр.

Маргит, 16 июля 1840 г., четверг

Воздух был насыщен ароматами прибрежной флоры – дикой моркови, льнянки, кошачьей мяты, репейника, ночной фиалки. Пчелы сновали в воздухе между крупными желтыми соцветиями дикого укропа, насыщавшими легкий бриз запахом корицы. Дюпен тащился за мной по песку, и каждое его движение сочилось отвращением. Кофе не избавил его от нездоровой бледности, а яркое утреннее солнце заставляло недовольно щуриться.

– Даю слово: морская вода мигом придаст вам бодрости и прояснит ум.

Дюпен никогда не любил купаний, и сейчас ситуация доставляла мне совершенно неджентльменскую радость. Я уже порядком устал от его самобичевания.

– Мой ум и без того абсолютно ясен, – огрызнулся он. – А если будете продолжать ваши шутки, я вовсе откажусь от участия в этом вздорном предприятии.

– Тогда давайте сосредоточимся на том, что нам известно из писем. Генри Арнольд прибыл в Маргит где-то между четырнадцатым июня и седьмым июля тысяча семьсот девяностого года. Элизабет Арнольд последовала за ним после суда над Ринвиком Уильямсом, состоявшегося восьмого июля, и получила роль в Маргитском королевском театре, тогда как мужу ее это не удалось. Двадцать пятого июля тысяча семьсот девяностого года Генри Арнольд скончался, и его тело было найдено в одной из этих купальных машин.

С этими словами я указал на ярко раскрашенные фургоны впереди.

– Либо он был убит, а тело его – намеренно спрятано в купальной машине, – вставил Дюпен.

– Убит? В сообщении о смерти ни слова не говорилось о том, что Генри Арнольд был убит.

– Зато говорится, что в его кармане обнаружили склянку с белладонной и, по мнению доктора, осматривавшего обнаруженное тело, именно белладонна послужила причиной смерти. Также нам известно, что Элизабет Арнольд изо всех сил уговаривала мужа оставить роль Монстра, особенно после того, как суд признал Ринвика Уильямса виновным. Но, согласно переписке Элизабет Арнольд и миссис Смит, Генри Арнольд был уличен в нападении на женщину на променаде. И почти сразу после этого скончался.

– И какая же здесь взаимосвязь? – спросил я.

– Генри Арнольд отравился белладонной как нельзя вовремя. Как раз – чтобы его не успели арестовать за нападение на женщину, совершенное в манере Монстра, и допросить, – объяснил Дюпен, и тон его ясно давал понять, что он полагает меня страшным тугодумом. – И почему тело было обнаружено именно в купальной машине? Потому ли, что Генри Арнольд отличался любовью к ночным морским купаниям? Или потому, что кто-то пытался спрятать труп? Я бы скорее предположил последнее.

– Но не верите же вы вправду в то, что Элизабет Арнольд убила собственного мужа, которого, очевидно, любила и ради которого отвергла все выгоды обеспеченной жизни?

– Вспомните, чем она рисковала, когда Генри Арнольд изображал Монстра по ночам. Рано или поздно он был бы схвачен и, при его неуравновешенности, вполне мог обвинить жену как зачинщицу преступлений Монстра. И что сталось бы с их дочерью, умри они оба на виселице? В лучшем случае она попала бы под опеку отца и мачехи Элизабет. В худшем – ее ждала бы судьба всех сирот.

Взгляд Дюпена излучал, скорее, холодную отстраненность, чем сочувствие, и это привело меня в нешуточное раздражение, но я предпочел не высказывать его вслух.

Мы подошли к купальным машинам – ярко раскрашенным крытым фургонам, выстроившимся кавалькадой вдоль берега моря. Рядом со своими повозками стояли смотрители машин или «макальщики» – все, как один, коренастые, обожженные солнцем, в закатанных до колен штанах. Одни носили соломенные шляпы, другие повязали головы носовыми платками. Женщины-макальщицы, столь же коренастые и смуглые от загара, собрались возле машин для леди, расположенных в почтительном удалении от мужских.

Одна из величайших радостей жизни в Филадельфии – это купание в Скулкилле. Я, великолепный пловец, оказавшись в Маргите, просто обязан был испробовать такую новинку, как купальные машины. Правда, энтузиазм мой несколько подпортила мысль о том, что в одной из этих ярких повозок было найдено тело деда – по всей вероятности, умершего не своей смертью.

Я подошел к желтому фургону с красной каймой, в который смотритель как раз запрягал лошадь. Повозка оказалась устроена весьма разумно: основание примерно шесть на шесть футов, деревянные стенки без окон под островерхой крышей, в высоту примерно футов восьми – вполне достаточно, чтобы любой мог выпрямиться во весь рост. Благодаря огромным колесам, корпус машины возвышался на четыре фута над землей. Дверь с одной стороны предназначалась для входа в фургон с песчаного пляжа, а сквозь дверь с противоположного борта купальщик мог выйти прямо в воду.

– Если разум Генри Арнольда был помутнен от злоупотребления белладонной, могло статься, что он едва не утонул и нашел пристанище на ночь в купальной машине, – сказал я.

– Если человек страдает от боли или с трудом передвигается, ему будет тяжело вскарабкаться внутрь, – заметил Дюпен, указывая на лесенку, ведущую к двери.

– И вовсе не тяжело! – возразил подошедший смотритель. – Желаете окунуться? У меня как раз две машины свободны.

– Где находятся эти машины ночью? – спросил я.

– Вон там, сэр, прямо на пляже, возле купального домика, – смотритель указал в сторону импровизированных купален.

– Окончив работу, вы запираете их? – задал вопрос уже Дюпен.

Смотритель смерил нас взглядом, исполненным явного подозрения.

– Внутри ничего такого, чем вор мог бы соблазниться. Купальные костюмы мы на ночь убираем в купальни.

– Благодарю вас. Весьма познавательно. И – да, мы непременно окунемся.

– Может, просто осмотрим машины, и дело с концом? – предложил Дюпен.

– Я настаиваю. Мы должны опробовать эти машины на деле. Как без этого убедиться, что возможно, а что нет?

Дюпен сощурился и неохотно кивнул.

– Прекрасно, господа. Пожалуйте.

Смотритель указал мне на желто-красную машину, а Дюпена проводил к небесно-голубой. Дюпен с весьма мрачной миной поднялся по лесенке, а я забрался в свою машину, вполне удовлетворенный его дискомфортом.

Внутри купальная машина была устроена предельно практично: скамья, закрытая полка для одежды под потолком, два полотенца и длинная фланелевая рубашка для женщин-купальщиц. Свет проникал внутрь сквозь отверстие в крыше. Без всяких церемоний машина тронулась с места, отчего я рухнул на скамью и не мог не заметить, что лежать на ней невозможно – слишком узка. Значит, деду пришлось провести последние часы жизни, лежа на полу такой же – а может быть, этой самой купальной машины…

Повозка остановилась, и я услышал, как смотритель успокаивает лошадь, перепрягая ее спереди назад для возвращения машины на берег. Я быстро переоделся в прихваченный с собой купальный костюм, сложил одежду на полку и распахнул переднюю дверь. Море оказалось передо мной прямо на уровне пола повозки. Макальщик ждал у двери, чтобы помочь мне сойти. В море видны были еще несколько купающихся, но дверь машины Дюпена оставалась закрытой. Макальщик было подал мне руку, но я просто нырнул в воду с места. Вынырнув в добрых десяти ярдах от машины, я понял, что повел себя совершенно не так, как все. Купальщики, стоявшие в воде по грудь, удивленно глазели на меня, пока я плыл обратно к машине.

– Ну и напугали вы меня, сэр, – сказал макальщик с ужасом на лице. – Я уж думал, что потерял вас.

– Не бойтесь. Я очень люблю воду.

Мое заявление явно не убедило макальщика: он старался держаться как можно ближе, словно опасаясь, что я вновь скроюсь под водой.

Тут я с удивлением заметил, что вокруг никто, кроме меня, не носит купальных костюмов. Конечно, для мужчин моей родины – особенно принадлежащих к низшим классам – не в диковинку купаться в костюме Адама, но только если поблизости нет женщин. Оглянувшись в сторону женских машин, я увидел, что от ближайшей из них к воде тянется специальный навес из ткани, полностью скрывающий купальщицу от взглядов мужчин и наоборот, без малейшего ущерба для чьей-либо скромности.

Тут наконец-то открылась дверь машины Дюпена. Встав на пороге, он с опаской оглядел окружившую его со всех сторон воду. Над морем воцарилась тишина. Все мигом забыли про меня и уставились на Дюпена, одетого в длинную фланелевую рубашку и выглядевшего в ней просто анекдотически. Лицо его приобрело зеленоватый оттенок – возможно, от излишней желчности, а может, от света, отражаемого поверхностью моря. Сделав два шага вниз по лесенке, он тут же изо всех сил вцепился в ее боковые стойки. Подошедший макальщик развернул бухту веревки, надежно привязанной к борту машины.

– Позвольте-ка, сэр…

Обвязанный веревкой вокруг талии, Дюпен сделался вылитым монахом из ордена кающихся грешников. Макальщик подал ему руку, но поздно: набежавшая высокая волна бесцеремонно и совершенно непочтительно смыла Дюпена с его импровизированного насеста. Он скрылся под водой, и на поверхности остался лишь подол рубашки, поднявшийся кверху, точно вывернутый наизнанку купол парашюта. Воистину, для него, как француза, воздушная стихия была много роднее водной.

Я поплыл на помощь Дюпену, но макальщик не растерялся и рванул за веревку. Выдернутый на поверхность Дюпен закашлялся и принялся жадно хватать ртом воздух.

– Вы в порядке?

– В полном, – ответил Дюпен, испепеляя меня взглядом.

Он кое-как утвердился на песчаном дне, отчаянно хлопая руками по воде, чтобы удержаться на ногах. Но тут он заметил, что прочие купальщики совершенно не одеты, и его лицо вновь утратило невозмутимость, сделавшись из зеленоватого пунцовым.

Я кивнул на его фланелевую рубашку и не смог удержаться от шутки:

– Не жмет?

Дюпен сузил глаза, но промолчал.

– Не желает ли сэр окунуться? – спросил смотритель. – Очень пользительно для здоровья.

Коварная фраза сорвалась с языка прежде, чем я успел удержать ее:

– Конечно же, ему следует окунуться!

Макальщик немедленно ухватил Дюпена за плечо, а свободную руку опустил на его макушку и нажал, заставив уйти под воду с головой. Подняв его на воздух, он проделал ту же процедуру еще дважды, точно при крещении. Дюпен поперхнулся и забился, точно упавший в воду кот, но совладать с обидчиком ему было не по силам. Когда ритуал наконец был завершен, он ожег меня яростным взглядом, молча вскарабкался в купальную машину и захлопнул за собой дверь.

– Еще несколько минут, сэр, – сказал я макальщику и поплыл прочь от берега.

С каждым гребком я думал о том, вправду ли Генри Арнольд решился купаться в этих водах темной июльской ночью. Может, не совладав с волнами, он был выброшен на берег и, уже умирая, не нашел иного приюта, кроме купальной машины? Или он был оставлен в этом импровизированном гробу кем-то, не сумевшим спасти его жизнь? Или, что еще хуже, он был убит, а тело его – спрятано в машине злодеем, уверенным, что его никто не найдет до утра? В этом случае – как он был убит? В свидетельстве о смерти деда ни слова не говорилось о причине его гибели, и ни одно из писем не проясняло ее обстоятельств…

Поднимаясь обратно в купальную машину, я не приблизился к разгадке ни на шаг.

* * *

На прощание макальщик объяснил, что нам следует идти по дорожке вдоль берега моря, и она выведет нас прямо к дому номер четыре на Нептун-сквер. Дом с меблированными комнатами оказался весьма очаровательным, а миссис Коулмен, жена племянника мисс Портер – приветливой розовощекой женщиной средних лет. Я представил нас как журналистов, работающих над эссе о том, что чувствуют люди, оказавшиеся жертвами преступных нападений, и желающих побеседовать с мисс Портер о Лондонском Монстре. Как ни странно, миссис Коулмен это ничуть не удивило. Она лишь попросила нас немного погулять по променаду, и, если мисс Портер будет рада принять нас, то будет готова к нашему возвращению. Мы последовали ее указаниям, а когда вернулись обратно в меблированные комнаты, миссис Коулмен проводила нас внутрь.

– Мисс Сара примет вас в своей гостиной.

Мы поднялись вслед за хозяйкой по лестнице и оказались в мрачной полутемной комнате. Здесь она пригласила нас сесть напротив позолоченного кресла – боюсь, нарочно украшенного так, что оно напоминало трон.

– Она скоро будет.

Хозяйка оставила нас и закрыла за собой дверь. Я осмотрел комнату. Два окна были занавешены бархатными шторами, наподобие театрального занавеса, совершенно не пропускавшими свет. Затхлый воздух и множество ненужных вещей производили гнетущее впечатление. Целая толпа фарфоровых статуэток, изображавших исключительно влюбленные пары в аляповатых костюмах, точно устроила бал на каминной полке. Стены были увешаны листовками и гравюрами в рамках.

Заметив мой интерес к ним, Дюпен подтвердил:

– Да. Все это так или иначе связано с Лондонским Монстром. Впечатляющая коллекция.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что он не ошибся. Здесь были раскрашенные гравюры с изображениями демонов, размахивающих ножами в погоне за жертвами, юных леди, примеряющих медные кастрюли для защиты заднего места, зарисовки из зала суда, а также множество газетных статей и памфлетов о Монстре.

– Пожалуй, мисс Портер не в новинку выступать с лекциями о Монстре. И, конечно же, не бесплатно.

С этими словами Дюпен указал на пожелтевшую от времени карточку с надписью от руки «Вознаграждение», прислоненную к бронзовой чаше, стоявшей на специальном столике подле троноподобного кресла.

– Возможно, она ждет звона монет, падающих в чашу, прежде чем выйти к нам, – язвительно продолжал он, опуская в чашу деньги. – Что ж, будем надеяться, моя лепта будет соответствовать ее ожиданиям.

– Равно как и на то, что ее представление стоит этих денег, – улыбнулся я.

В тот же миг дверь в комнаты мисс Портер распахнулась, и в гостиную, басовито рыча, вошел скайтерьер, желтый, точно древние кружева. Я было решил, что мы стали жертвой злого розыгрыша, устроенного миссис Коулмен, и «мисс Сара» – всего-навсего дрессированная собачка, но за дверью послышалось шуршание шелка, и в гостиную вошла очень худая, строгого вида женщина с царственной осанкой, совершенно не соответствовавшей ее семидесяти годам. Одета она была в дурно сидящее бальное платье желтого шелка, сшитое по моде прошлого века – лишь низкое декольте было предусмотрительно надставлено относительно новыми кружевами.

– Шевалье Дюпен, мистер По, – с легким поклоном заговорила она. – Перед вами мисс Сара Портер, жертва Лондонского Монстра и свояченица человека, поймавшего его. Насколько я понимаю, для вашего эссе потребуются все подробности моей ужасающей истории.

Брови Дюпена медленно поползли вверх.

– Вы совершенно правы, – подтвердил я.

Мисс Портер опустилась в свое изукрашенное кресло, а пес устроился на скамеечке подле ее ног. Нам было указано на стулья напротив. Мисс Портер откашлялась и приосанилась.

– Тогда начнем. Мы с Анной, моей сестрой, пошили новые платья для бала в честь дня рождения королевы. – С этими словами она указала на свой наряд. – То был прекрасный повод, и великой честью для нас оказались полученные приглашения, но мы и не ведали, что во тьме нас поджидает зловещий Монстр, выбравший нас в качестве жертв!

Мисс Портер возвысила голос, словно вещая со сцены большого театра. Слова свои она сопровождала ходульной жестикуляцией, отчего сделалась похожа на огромную марионетку. Бал в честь дня рождения королевы она описала во всех деталях и красках; но едва дело дошло до подробностей самого нападения, ее история значительно разошлась с описанием, оставленным бабушкой.

– Колокола вот-вот должны были пробить полночь, и мы шли домой по Сент-Джеймс-стрит. Внезапно раздался возглас: «Эй там, вы ли это?!» Я обернулась и увидела… Монстра!

Вскочив, мисс Портер рывком раздвинула шторы. За ними оказался чудовищный человек с выпученными глазами, искривленным в злобном оскале ртом, пламенно-рыжей вздыбленной шевелюрой и огромным ножом в поднятой руке. Я подавил вскрик, а Дюпен слышно ахнул. Мисс Портер победно улыбнулась. Тут же стало очевидно, что перед нами – всего лишь восковая фигура, причем сильно пострадавшая от времени и природных стихий: руки ее были скрючены, точно у паралитика, а лицо страшно искажено.

– Я больше не потерплю подобных унижений, – пробормотал Дюпен.

Я опустил руку на его плечо, чтобы он не вскочил на ноги.

– Экстраординарная восковая фигура, – сказал я. – Где вам удалось раздобыть столь ужасающее чудовище?

– Этот Монстр был популярным аттракционом выставки восковых фигур миссис Салмон на Флит-стрит. А после смерти этой леди его купили мне в подарок, которого я в тот момент, признаюсь, не оценила. Но в конце концов он окупил свою немалую стоимость. Могу ли я продолжать мою речь?

– Да, просим, – поспешил я с ответом, пока Дюпен не высказал вслух собственный вариант.

Мисс Портер приняла новую деревянную позу.

– Я бросилась к родному крыльцу так быстро, как только могла, увлекая сестру за собой. Стуча в двери и призывая на помощь, я надеялась, что мы спасены. Но вотще! Внезапно я ощутила ужасную боль поперек поясницы.

Тут она повернулась задом, демонстрируя нам распоротую юбку, а ее вздорный пес зарычал при упоминании бесчестия, которому подверглась его хозяйка. Мисс Поттер вновь повернулась к нам лицом и продолжала вполголоса:

– Он нанес мне рану – прямо сквозь юбки.

Лицо Дюпена оставалось безмятежным, но тон был едок, точно кислота:

– Выходит, Монстр разрезал и ваше платье, и платье вашей сестры?

– Именно так. Два шелковых платья, палевое и желтое, а также и все, что было под ними, было порушено его ужасным клинком.

– Как интересно, – продолжал Дюпен. – Но в стенограмме суда над Ринвиком Уильямсом черным по белому сказано, что Монстром были разрезаны юбки вашей сестры, а вы получили удар по голове.

– Все было так, как я говорю, – тоном оскорбленной невинности ответила мисс Портер. – В конце концов, это случилось со мной, а не с вами.

– Конечно, с вами, это очевидно, – поспешил я вмешаться в надежде задобрить ее.

Но Дюпен продолжал настаивать на своем:

– Лицо нападавшего было ясно видно, несмотря на столь поздний час? И им, без малейших сомнений, был Ринвик Уильямс?

– Я видела его совершенно отчетливо, молодой человек. Я до сих пор обхожусь без очков. А Ринвик Уильямс и до этого приставал ко мне раз десять, так что не был совсем уж незнакомым человеком.

– А не знаете ли – может, Ринвик Уильямс до сих пор жив? – спросил я. – Ему сейчас должно быть года семьдесят три или семьдесят четыре.

– Этого я не могу вам сказать. Конечно, его жертвы опасались, что он выйдет на свободу и будет мстить тем, кто давал показания против него.

– И он пытался мстить?

– Было несколько таинственных происшествий, которые мог устроить он. Но против него не нашлось улик, – туманно отвечала мисс Портер. – Конечно, его и вовсе не следовало выпускать на свободу. За его преступления полагалась виселица, и более мягкий приговор оказался оскорблением, брошенным в лицо всем благовоспитанным леди, которых он ранил и чьи платья уничтожил. Такая моральная ущербность – и всего шесть лет в Ньюгейте, где ему разрешалось развлекать посетителей музыкой, плясками и выпивкой! Да для него это был сущий праздник! Обязательно напишите это в своем эссе.

– Ринвику Уильямсу разрешалось развлекать посетителей в Ньюгейтской тюрьме? – переспросил Дюпен. – Вы сами это видели?

– Этот бесстыдник посмеялся надо мной, прислав приглашение на свой «бал». Но я, конечно же, не пошла.

– Какая жалость.

Выражение лица Дюпена яснее ясного говорило о том, что он считает всю эту историю выдумкой.

– Я, шевалье Дюпен, давала показания на двух судебных процессах. Меня допрашивал сам скандально известный Теофил Свифт. Мне безразлично, верите ли вы моим словам, сэр, но составлять мнение, не изучив доказательств, глупо.

Мисс Портер указала на лист бумаги в одной из рамок на стене. Я поспешил пройти к ней. Дюпен последовал за мной. Листок представлял собою приглашение, написанное от руки.

Ринвик Уильямс

покорнейше просит доставить ему удовольствие,

прибыв на Бал у Монстра

к четырем часам 13 августа 1790 г.

в Ньюгейтский острог.

Вас ожидают развлечения, закуски, напитки и ужин.

Répondez s’il vous plait[65].

В соседней рамке оказалась газетная вырезка со статьей из «Оракл», датированной двадцатым августа 1790 г.

– Окажите мне честь, шевалье Дюпен, прочтите эту статью вслух, – попросила мисс Портер.

Очевидно, она была оскорблена недоверием до глубины души, но это совершенно не тревожило Дюпена. Он безмятежно, вполне нейтральным тоном прочел:

– «Вся глубина порока, свойственного нашему времени, была как нельзя лучше продемонстрирована на прошлой неделе в Ньюгейтской тюрьме. Лондонский Монстр разослал двум десяткам пар, среди которых – свидетельствовавшие в его пользу друзья, его братья и сестры, несколько заключенных, а также прочие лица, которых у нас еще будет возможность упомянуть – приглашения на бал. В четыре часа гости уселись чаевничать. По окончании чаепития заиграли две скрипки и флейта, и гости пустились в пляс. В развеселом танце наибольший восторг вызвали выходы и антраша Монстра, ловкость коего в подобных забавах весьма интересна, если вспомнить о школе, в которой он приобрел навыки, необходимые для этой области его достижений… – Здесь Дюпен сделал паузу и слегка поморщился от шутки, отпущенной «Оракл» в адрес бывшего балетного танцовщика, обернувшегося злодеем, режущим дам на улицах. – Около восьми часов гостям был подан холодный ужин и вина различных сортов, которые сделали бы честь и самому роскошному празднеству. К девяти гостям пришлось откланяться, так как именно в этот час двери тюрьмы запираются на ночь».

Дюпен повернулся к мисс Портер и слегка склонил перед ней голову.

– Может быть, на этом балу был кто-то из ваших знакомых? – спросил он. – Если Ринвик Уильямс вздумал посмеяться над вами, то, возможно, такие же приглашения получили и мистер Коулмен с вашей сестрой?

– Конечно, они тоже не пошли туда, – буркнула она. – Но раз уж вы не верите доказательствам, находящимся у вас под носом, я знаю человека, который был на этом балу. И его нетрудно отыскать.

– Кто-то из друзей Ринвика Уильямса?

– Пожалуй, да. Хотя всякий раз, когда ему требуется помощь, он называет своим лучшим другом меня, – посетовала она.

– Как же зовут этого человека, и где мы сможем его найти? – как можно вежливее спросил я.

– Это мистер Роберт Николсон. Вы найдете его в Ньюгейтской тюрьме. По крайней мере, на прошлой неделе, когда он писал мне с просьбой об еще одном займе, чтобы расплатиться с кредиторами, он был именно там.

– Значит, преступление мистера Николсона – несостоятельность? – спросил Дюпен.

– Несостоятельность – не преступление, а беда, – возразил я.

– Эти самые слова он повторял множество раз по разным поводам. Однако за пятьдесят-то лет он мог бы научиться воздерживаться от карточной игры. Особенно если постоянно проигрывает.

– Вечные должники – ненадежные друзья, – заметил я.

– А уж мужья из них – просто ужас, – горько добавила мисс Поттер. – Он отнял у меня не меньше, чем Монстр, и теперь я вынуждена жить своими историческими лекциями да еще щедротами племянника и его жены. А не позаботься я о разводе с мистером Николсоном – оказалась бы в Ньюгейте вместе с ним и Монстром. Разве это было бы справедливо?

– Конечно, нет. Спасибо вам за чудесную лекцию. Мы вам весьма обязаны, – сказал я, добавив в чашу еще несколько монет и увлекая Дюпена за собой, пока он не успел еще чем-нибудь обидеть леди.

Маргит, 17 июля 1840 г., пятница

– Эдгар! Эдгар, дорогой!

Тихий и нежный женский голос доносился издалека, но я отчетливо слышал каждое слово. Надо мной сгустилась тень. Я почувствовал, что рядом кто-то есть.

– Эдгар! Открой глаза!

Глаза открылись с трудом, словно веки были крепко сшиты нитями ресниц.

– Эдгар, я здесь.

В воздухе, поблескивая, кружились пылинки, и передо мной в нимбе света возникло лицо женщины. Черты ее были туманны, но я тут же узнал в ней бабушку.

– Я должна сказать тебе кое-что. Слушай внимательно.

Я постарался сосредоточиться на ее лице, но глаза словно прикрыло кисейной вуалью.

– Шкатулка красного дерева. Осмотри ее тщательнее – кроме писем, она хранит иные тайны. Тайны, которые могут спасти тебя от моих и твоих врагов.

С великим трудом я сел в постели, но лицо бабушки растворилось в окружавшем ее сиянии. Остался лишь солнечный луч, пробивавшийся сквозь чуть колеблемые ветерком шторы, да тень ангельского облика, пляшущая на стене.

Вправду ли это был только сон? Я выбрался из постели и решил очистить голову от тумана и отголосков сна. Мне предстояло провести день в одиночестве, так как Дюпен получил срочное сообщение от доктора Фруассара и уехал в Эрн-Бэй на встречу с ним. Я же планировал посетить все маргитские места, где могли часто бывать дед и бабушка, в поисках неожиданных подсказок и, может, затем, чтобы лучше понять их.

Вошедшая служанка накрыла для меня завтрак – чай и яйца-пашот с тостами и колбасками. Расправляясь с едой, я перечел письма, написанные бабушкой и дедом во время их жизни в Маргите, но слова, услышанные или приснившиеся, а может, просто воображенные, никак не шли прочь из памяти. Шкатулка красного дерева. Осмотри ее тщательнее. Кроме писем, она хранит иные тайны… Я взял со стола шкатулку и осмотрел ее со всех сторон в поисках того, чего мог не заметить раньше. Простучал крышку, дно и стенки. Как следует встряхнул. Подергал бронзовые ручки и накладку врезного замка, открыл шкатулку, вынул письма и взвесил ее на ладони. Как будто не слишком легка и не слишком тяжела для ящичка красного дерева с таким толстым дном… Вот оно! Сплошное дно почти в три дюйма толщиной. Я подергал стенки шкатулки вбок и вверх, и правая неожиданно поддалась. Я потянул еще и еще, и между стенкой и дном шкатулки образовалась брешь. Стенка медленно скользнула вверх. Видимо, дно – фальшивое. Я нажал на край основания шкатулки, и оно выдвинулось, открыв мне потайное отделение, наполненное какими-то бумагами. Спрятанными на самом виду… Сгорая от нетерпения, я нажал еще и еще, пока на стол не выпала маленькая стопка писем – ровным счетом три. Я взглянул на них. Почерки те же: вот рука деда, а вот – бабушки… Но зачем? Зачем было прятать эти письма, оставив на виду множество других, вполне доказывающих их виновность?

«Тайны, которые могут спасти тебя от моих и твоих врагов»… Знамение с того света. Игнорировать его – просто безрассудство. Трепещущими, словно мушиные крылья, пальцами я развернул письма и обнаружил, что в двух из них – угрозы, а в третьем – мольба о прощении. Да, теперь все стало ясно. Дурные деяния могут быть оправданы, если они совершены перед лицом опасности, нависшей над твоим ребенком и тобой самим. Нашел ли мой враг потайное отделение в шкатулке, прочел ли эти письма? Конечно, нет, иначе вынул и уничтожил бы их как свидетельства своей жестокости и злопамятности. Теперь цель моих маргитских расследований стала определеннее. Следовало искать пропущенный намек или свидетельство, которое прояснит причину смерти Генри Арнольда – был то несчастный случай или убийство?

Залпом допив чай, я разложил на столе карту Маргита и начал отмечать на ней места, упоминавшиеся в письмах деда и бабушки. Королевский театр, променад, пристань, маяк, купальные машины и, конечно же, отель «Белый олень» были обозначены на карте вместе с наиболее оживленными улицами. Но тут я заметил нечто странное. На месте, где, как я теперь знал, находился дом номер четыре на Нептун-сквер, был начертан крестик. Присмотревшись, я заметил цифру 1, которой был помечен Марин-парад, особо обозначенный на карте наряду с отелем «Белый олень». Цифра 2 отмечала Сесил-сквер – это место не было выделено на карте, но из писем бабушки и деда я знал, что они снимали там комнаты. Тройкой был помечен неведомый мне дом на Куин-стрит, а четверкой – угол Хоули-сквер и Аддингтон-стрит, где находился Королевский театр. Весьма странно…

Тут мне вспомнилось, что я ведь не сам выбирал отель, его рекомендовал и зарезервировал для меня портье из «Аристократической гостиницы Брауна». А враг мой вызнал, где я остановлюсь, использовал свои навыки писаря и нарисовал на обороте рекламного объявления отеля карту, а потом подсунул ее в мой лондонский номер. И эта карта, конечно же, весьма недвусмысленно намекает, что мне ничего не остается, кроме как обойти все обозначенные на ней места.

Выходя из отеля «Белый олень», я был полон решимости разгадать загадку карты, но, идя по Марин-парад, почувствовал внезапный приступ тошноты. Я остановился, глотая свежий морской бриз, точно лекарство. Но избавиться от странного головокружения мне так и не удалось. Солнце сияло над морем, и каждый луч, отражаясь от волн, словно вонзался в глаза. Я шел вдоль берега и на каждом шагу старался укрыться в тени, но тень будто нарочно избегала меня. Меня пошатывало, глаза застилал туман, точно после жуткой попойки, а в голове отдавались эхом строки из найденных писем.

«Мы с Элизой не видели вас уже несколько дней, и оставили вы нас в отчаянной нужде. Как бы нам не оказаться на улице».

Где же правда, а где ложь? Я надеялся, что от морского воздуха мне полегчает, но вместо этого мысли начали путаться, голова заныла, строки смешались, слились в единую эссенцию чувств, возникших между бабушкой и дедом перед самой его смертью. Я изо всех сил старался привести мысли в порядок, но, свернув на Нью-стрит, вдруг увидел впереди женщину в бирюзовых юбках, идущую быстрым шагом. Она оглянулась – всего на миг, но я сразу узнал лицо бабушки. Без сомнений, это была она. И, как ни странно, меня это совсем не удивило. Я последовал за ее призрачным обликом на Сесил-сквер и увидел, как она входит в аккуратный кирпичный домик под номером тринадцать.

«Деньги, приготовленные в уплату за аренду, исчезли – вернее, пропиты, судя по пустой бутылке из-под джина, оставленной возле шкатулки, где я храню жалованье. Не могу передать, как сжалось мое сердце, когда я обнаружила пропажу».

«Ваше письмо меня крайне огорчило. Обвинения, обвинения без конца и края! Неужели вы считаете меня настолько безответственным, что я способен пропить деньги, отложенные на уплату аренды?»

Я смотрел и смотрел на доходный дом, где жили когда-то дед и бабушка, а солнце все жалило и жалило мои глаза, и у меня возникло престранное ощущение: будто внезапно упала огромная вуаль, отделяющая повседневную жизнь от иного мира, не предназначенного для наших взоров. Прошлое предстало передо мной воочию, точно я оказался в видениях какого-то кутилы, накурившегося опиума.

* * *

Войдя в свои комнаты, Элизабет увидела Генри и остановилась на пороге. Не замечая ее, он спрятал что-то в карман, запер шкатулку красного дерева и опустил ключ в вазочку для заколок, стоявшую на ее туалетном столике. Стоило Элизабет войти в комнату, Генри тут же сделал вид, что проверяет, как чувствует себя спящая в своей кроватке Элиза. Элизабет положила на стол хлеб и сыр, а рядом поставила бутылку джина. Генри немедленно откупорил бутылку и налил себе полный стакан.

– Не настаивайте более – мне надоело сидеть дома, точно нудная старая дева, пока вы поете в том самом театре, где мне отказали в роли. Не добавляйте же к этой ране новых оскорблений!

Взгляд Генри метнулся к дверям – так озираются загнанные звери. Казалось, гнев его переполнил комнату. Налив себе еще стакан джина, он осушил его одним долгим глотком, мимоходом поцеловал Элизабет в щеку и устремился к двери. Едва он вышел, Элизабет открыла шкатулку красного дерева и с тревогой на лице принялась перебирать свернутые письма. Наконец она захлопнула крышку – и в тот же миг передо мной захлопнулось окно в прошлое.

* * *

Сосредоточившись на карте, я отыскал тройку, которой была помечена Куин-стрит. Я отправился туда и обнаружил аптекарскую лавку с большой витриной, в которой были гордо выставлены две изрядные оплетенные бутыли – одна с какой-то фиолетовой жидкостью, другая – с лимонно-желтой. Взглянув сквозь стекло, я увидел тускло освещенное помещение с солидными деревянными прилавками. Стены были сплошь уставлены шкафами со множеством выдвижных ящичков, аккуратно надписанных по-латински. На полке стояли с десяток больших склянок – в них находились свернувшиеся кольцами змеи с широко разинутыми пастями. На другой полке скалило зубы небольшое чучело крокодила.

За прилавком стоял редковолосый седой человек с пронзительными голубыми глазками. Стоявшая перед ним бабушка протягивала ему листок бумаги. Тот развернул его, пробежал взглядом и недоверчиво сощурился, но все же повернулся к ряду аптекарских склянок и бутылочек за его спиной и окинул его взглядом. Слова «Artemisia absinthium», «Chininum hydrobromicum», «Oxymel scillae», «Oleum pini pumilionis», «Opio en polvo», «Calomel», «Syrupus sennae», «Papav» и «Tolu» мало о чем говорили мне. Снадобья или, может, яды – этого я не знал[66]. Фармацевт отыскал склянку с ярлыком «Atropa belladonna», поставил ее на прилавок, приготовил настойку и сцедил ее в синий пузырек. Придвигая его к Элизабет, он устремил на нее немигающий взгляд.

– Атропа белладонна, она же – красавка обыкновенная… Как вы помните, Атропой греки звали одну из мойр, богинь судьбы. Как раз ту самую, что обрезала нить человеческой жизни. Будьте осторожны с этим снадобьем, мадам.

Расплатившись с ним, Элизабет повернулась к витрине и встретилась со мной взглядом. Оплетенные бутыли в витрине зловеще замерцали, точно в них было налито колдовское адское варево. Атропа белладонна…

* * *

Тут видение исчезло. Опомнившись, я обнаружил, что снова иду по Сесил-стрит, на этот раз – в сторону Хоули-сквер. Конечно, никаких доказательств тому, что бабушка вправду купила пузырек настойки белладонны, который был найден на теле деда, у меня не было. И все же я чувствовал, что это правда. Неужели образ мыслей Дюпена заразил и меня? Или тревожные подозрения порождены письмами, которые я нашел в потайном отделении шкатулки?

Вскоре я дошел до угла Хоули-сквер и Аддингтон-стрит, где располагался Королевский театр – тот самый, который привел бабушку к успеху, а деда – к гибели.

– Кто упрекнет в чрезмерном пристрастии к джину человека, вынужденного играть одну и ту же мелодию раз за разом, без конца, только потому, что певцы не способны выучить текст?!..

– Давайте закончим нашу пьесу и двинемся дальше. Я уверена, мы добьемся достойной вас роли.

Мне было известно, что бабушка получила завидую роль в «Хитроумном плане щеголей»[67], а дед лишился даже должности пианиста… Смогла бы бабушка отравить его, как предполагал Дюпен, если он продолжал играть роль Монстра и рисковать жизнями их обоих?

С этой зловещей мыслью, пульсирующей в мозгу, я переступил порог и обнаружил себя в ином мире. Помещение походило скорее на церковь, чем на театр, но атмосфера его не имела ничего общего с атмосферой рая или храма божьего. Неверный свет свечей; застоявшийся промозглый воздух, пропитанный морской солью; тяжелый, словно разбухший от морской воды старый занавес… Таинственные испарения, точно голодные духи театра, окутали меня, вынуждая забраться на импровизированный алтарь, служивший им сценой, и взглянуть в зал, на тянущиеся в бесконечность ряды кресел. Казалось, я наяву слышу голоса актеров и звуки фортепиано. Свечи мерцали, точно рой светляков, голова кружилась, шепот звучал громче и громче:

– Я куда более искусный пианист, чем этот самозванец!

Дед, погубленный пьянством, правдами и неправдами искал себе оправданий и завидовал успеху своей жены…

Какое-то движение привлекло мой взгляд к задней стороне сцены. Там обнаружился старый реквизит, ветхие декорации… и дверь! Открыв ее, я оказался на внутреннем дворе, залитом палящим солнцем, и от резкой боли в глазах отступил назад. Мимо меня наружу неверными шагами вышел – почти вывалился – невнятно бормотавший на ходу человек.

…Достопочтенный мистер Чарльз Тьюбс обнаружил Генри в сточной канаве совершенно неспособным держаться на ногах. Одежда его была в полном беспорядке, рассудок – помрачен, речь – неразборчива…

С ужасом смотрел я на деда, спотыкающегося на ходу и отчаянно протирающего глаза. Он весь взмок от пота и совершенно не сознавал, где он и что с ним – казалось, самый дух жизни покидал его, только что выставленного из театра новым пианистом, мистером Чарльзом Тьюбсом. Что же сгубило Генри Арнольда: джин или яд?

– Элизабет… Монстр… Я – Монстр…

Лицо бабушки, стоявшей рядом со мной у порога, исполнилось страха. Схватив фляжку с водой, она вышла во двор, где, не разбирая дороги, блуждал Генри. Достав из кармана пузырек синего стекла, она вылила его содержимое в воду…

– Интересно… что бы все сказали про талант миссис Арнольд… узнав, что лучшую свою роль она сыграла не на театральных подмостках… а на улицах Лондона?..

Услышав, что во фляжке – джин, Генри вцепился в нее мертвой хваткой. Элизабет помогла ему поднести горлышко к губам и заверила мистера Тьюбса, что отведет мужа домой, в чем ей совершенно не нужна его помощь.

* * *

Стоило мне покинуть прохладный сумрак театра и выйти во внутренний двор, солнце добела выжгло небо, замутило очертания всего вокруг, и я потерял бабушку с дедом из виду. Взглянув на карту, я увидел, что пятым номером обозначены купальные машины, шестым – пристань, а седьмым – маяк. Я чувствовал себя совершенно разбитым, голова гудела, в горле пересохло, однако я был полон решимости выяснить, о чем же должна поведать мне загадочная карта.

– Помните: тому, у кого ничего не осталось, нечего и терять, если правда раскроется. Не злите же меня, если не желаете навлечь на себя гнев Маргитского Монстра!

Нетвердым шагом добрался я до Марин-парада. Гуляющая публика явно сторонилась меня. Дойдя до песчаного пляжа, я снова заметил бирюзовые юбки и увидел Элизабет. Она вела Генри к желто-голубой купальной машине. Пляж отчего-то был темен и совершенно безлюден, если не считать бабушки с дедом. Я крался за ними, но они не замечали меня. Отекшее лицо Генри покраснело, язык вывалился, точно в тщетной попытке слизнуть хоть немного влаги с пересохших губ, а глаза – странно блестели и зияли черной бездонной пустотой, точно глаза самой смерти. Элизабет сунула в карман сюртука Генри синий аптечный пузырек и письмо, поднялась по лесенке к двери купальной машины и распахнула ее. Втащив мужа внутрь, она уложила его на пол. Глаза его закрылись, дышал он тяжело и прерывисто.

– Пожалуйста, вернитесь домой. Ваши жена и дочь очень скучают по вас, несмотря на все наши трудности.

Слова из того самого письма, которое оказалось в кармане Генри, когда он был найден в купальной машине! Значит, письмо написано нарочно, чтобы отвести от Элизабет подозрения?

Закрыв за собой дверь машины, Элизабет двинулась обратно через маргитский пляж. На щеках ее блестели слезы.

– Он перешел в руки Господа прежде, чем я успела прийти на помощь.

Из купальной машины донесся тихий стон. Но она шла прочь, не оглядываясь.

* * *

Я пришел в сознание от того, что кто-то встряхнул меня за плечо.

– С вами все в порядке, сэр? – спросил смотритель купальных машин.

– Да-да, со мной все замечательно. Просто слегка перегрелся на солнце.

Я двинулся через пляж в направлении пристани и маяка, в надежде, что морской бриз прояснит мысли и изгонит прочь призраки прошлого.

Неужели я видел истинную сцену смерти деда? Или всего лишь сам выдумал этот ужасный сюжет, порожденный письмами из тайника?

Я прошел пристань от края до края, постоянно озираясь, не мелькнут ли впереди бирюзовые юбки, но не увидел ничего. Дойдя до маяка, я оглядел гавань и пляж с купальными машинами с высоты. Вновь – ничего. Может, призраки прошлого, наконец, ушли?

– Взгляни, как темны воды морские.

Они снова были здесь!

Я почувствовал чью-то руку в кармане сюртука и хотел было закричать, позвать на помощь. Но прежде, чем я успел открыть рот, сильный толчок сбросил меня с пристани вниз – прямиком в холодные объятия темных вод.

Маргит, затем Лондон, 18 июля 1840 г., суббота

Холод. Холод и мерный плеск. Свист ветра и пронзительный хохот чаек в ушах. Щека зарылась в песок, морская соль ела глаза. Волны прибоя вновь и вновь накрывали меня, набегая на берег. Медленно подняв веки, я увидел бескрайние зеленые воды Стикса под тяжелыми тучами цвета перезрелых слив. Негромко пророкотал гром, и синеву туч расколола надвое яркая вспышка молнии. Меня вновь окатило волной, и я увидел собственные руки – пальцы одной из них глубоко впились в мокрый песок, другая же вцепилась в обод колеса.

– Вот он!

Чьи-то руки грубо вздернули меня кверху, и я сел, не разжимая пальцев, сомкнутых на ободе колеса купальной машины. Одежда промокла до нитки, кожа горела от морской соли. Все тело болело, и силы совершенно оставили меня.

– По, это Дюпен. Как вы здесь очутились?

– Не знаю…

Песок засасывал, словно болотная трясина. Солнечный луч раскаленным клинком вонзился в глаз, заставив взвыть от боли.

– Позвольте, я вам помогу.

Дюпен поднял меня на ноги, но у меня потемнело в глазах так, точно светлое утро внезапно сменилось ночной тьмой. Я осел наземь, уронив голову между коленей.

– Глубже… дышать глубже, – пробормотал я про себя.

– Давайте-ка доставим вас в отель. Вы в состоянии идти?

Дюпен закинул мою руку себе на плечо, и мы кое-как дотащились до отеля «Белый олень».

– Видения, – пробормотал я. – Все это было сном внутри сна…

* * *

Мы покинули Маргит в два часа дня на пакетботе под названием «Эклипс», хотя Дюпен возражал и говорил, что мне следует остаться в отеле и отдохнуть еще сутки. Отыскал он меня на рассвете, и до часу дня я проспал без сновидений, что придало мне достаточно сил, чтобы подняться на борт пакетбота, отправлявшегося в Лондон. Задерживаться еще на сутки в Маргите мне совсем не хотелось – избежав смерти один раз, я не имел ни малейшего желания встречаться с ней вновь.

– Как вы себя чувствуете, По? Вполне ли вы оправились?

– Пожалуй. Вчера мой разум был в страшном помутнении. Я словно бы спал и бодрствовал в одно и то же время.

– Это уж точно. Вы ведь едва не утонули. Кой черт понес вас среди ночи к этим треклятым купальным машинам?

Я покачал головой.

– Нет, случилось совсем другое. Я видел сцены из прошлого, ужасные сцены. Потом кто-то столкнул меня в воду, а дальше – ничего. Темнота. Придя в себя, я обнаружил, что лежу на песке рядом с той купальной машиной.

– Вы навещали питейные заведения в мое отсутствие?

Сознаюсь, мне не следовало удивляться вопросу Дюпена. Тем не менее, я был удивлен.

– Нет, никакой выпивки. Совершенно никакой. Мой рассудок действительно был в помутнении, точно после опиума, но в такое состояние его привел не я. Быть может, это начало болезни?

В ответ Дюпен продемонстрировал мне аптекарский пузырек синего стекла.

– Вы хотите сказать, что это не вы выпили его содержимое?

– Именно так. Это принадлежит Генри Арнольду. Точнее, Элизабет – она сунула этот пузырек в карман Генри.

Во взгляде Дюпена отразилось нешуточное изумление.

– Это было обнаружено при вас. В кармане вашего сюртука.

Неужели я схожу с ума? Эти явления, видения – я прекрасно помнил их все, и все, что я видел, складывалось в весьма неприглядную картину. Возможно, все это извлекла из переписки деда и бабушки моя излишне буйная фантазия, но ведь не помраченный же рассудок?

Я мысленно вернулся к прогулке по пристани…

– Я почувствовал, что кто-то лезет в мой карман, – медленно проговорил я. – После этого он столкнул меня в воду. Падение помню во всех подробностях – оно было медленным, точно во сне.

Я не стал рассказывать Дюпену о том странном спокойствии, охватившем меня, когда вода вытолкнула меня на поверхность, при виде желтых, сиреневых и багровых туч, взорвавшихся над морем, словно фейерверк. Когда же воды вновь сомкнулись над моей головой и потянули в глубину, я не испугался и не начал барахтаться, но просто пошел ко дну, готовый отдаться окутавшему меня мраку, пока не услышал голос. То был голос Сисси, звавший меня все громче и громче, повторявший мое имя снова и снова, пока я не ринулся наверх, молотя руками и ногами, пока не вырвался из жадных рук моря и не ощутил под коленями песчаное дно. Когда же я в следующий раз открыл глаза, то обнаружил, что лежу на песке, крепко, точно в саму жизнь, вцепившись в колесо купальной машины.

Понюхав горлышко синего пузырька, Дюпен нахмурился пуще прежнего.

– Когда именно вы начали чувствовать себя странно?

– Сразу после завтрака.

– Где вы завтракали? В отеле?

– Да. Служанка принесла поднос – чай и приготовленную пищу.

Дюпен еще раз осмотрел синий пузырек.

– Белладонна – яд, способный причинить смерть или бред с галлюцинациями. Усиленное сердцебиение, сухость во рту, нарушения зрения ощущали? Самое главное: вызывал ли яркий солнечный свет боль в глазах?

– Да. Я чувствовал себя, словно во сне. Следуя карте с отметками, я видел Элизабет и Генри Арнольдов. Видел, как она отравила его белладонной и оставила в купальной машине.

– Галлюцинации налицо. Я думаю, ваш враг последовал за нами в Маргит и влил настойку белладонны вам в чай.

Меня затошнило. Я почувствовал себя точно так же, как на борту «Ариэля» после приснопамятного запоя, и поспешил наклониться через борт «Эклипс», но, к счастью, сумел сдержаться и не осрамиться.

– Полагаю, человека, преследовавшего вас, вы не видели.

Я отрицательно покачал головой и тут же вспомнил о тайнике в шкатулке красного дерева.

– Однако есть новые улики, которые могут помочь установить личность моего врага. Судя по всему, это Ринвик Уильямс.

Дюпен сдвинул брови.

– Будьте любезны пояснить?

– Лучше показать.

Я открыл чемодан и вынул из него шкатулку.

– Я помню содержание писем, – резким от нетерпения тоном заметил Дюпен.

– Но тех трех, что хранились в потайном отделении, вы не читали.

Дюпен мигом подобрался, точно волк при виде жертвы.

– Покажите.

Я отодвинул стенку шкатулки и продемонстрировал двойное дно и три письма, спрятанные под ним.

– Экстраординарно, – пробормотал Дюпен. – Как же я не заметил этого? Позвольте…

Он принял у меня шкатулку, собрал ее и изучил со всех сторон, затем снова открыл тайник и поднял на меня взгляд.

– Простейшая конструкция, но сработана исключительно тонко. Заметить сочленение почти невозможно. А письма?

– Думаю, Элизабет Арнольд спрятала их там, чтобы обезопасить себя. Одно – с угрозами от мужа, другое – с угрозами от Ринвика Уильямса, датированное двадцатым ноября тысяча семьсот девяносто пятого года, вскоре после его освобождения из Ньюгейта. Там он клянется, что отыщет ее и в Америке и свершит свою месть.

Дюпен кивнул.

– А третье?

– Написано бабушкой моей матери семнадцатого марта тысяча семьсот девяносто восьмого года, в день ее одиннадцатилетия. Ясно показывает, насколько она опасалась за свою жизнь и хотела, чтобы ее дочь знала, что она любит ее. Прочтите сами.

Дюпен вынул письма из тайника. Пока он читал, я сосредоточился на том, что видел вокруг, чтобы одолеть недомогание и тревоги. Капитан пакетбота был одет в расшитый золотом мундир и цилиндр – первое придавало ему бравый военный вид, второе же делало похожим на гробовщика. На кожухе гребного колеса имелось объявление, гласившее: «С человеком у руля не разговаривать!», однако нашим попутчикам это ничуть не препятствовало. Хотелось бы и мне ощутить хоть кроху веселья окружающих…

– Очень интересно, – сказал Дюпен, покончив с письмами. – Ринвик Уильямс очень хотел отомстить вашей бабушке. Если он преуспел в этом, то мог завладеть и письмами, которыми она обменивалась с вашим дедом.

В его словах имелась логика.

– Да, но я подозреваю, что писем из тайника он не читал, иначе уничтожил бы собственное письмо, в котором угрожал бабушке.

– Вполне вероятно, – согласился Дюпен.

– А если Ринвик Уильямс исполнился решимости отомстить за предательство не только бабушке, но и всем ее потомкам… Как было сказано в том стишке, «истреби же все ее потомство – такова ей награда за вероломство»… Тогда надо полагать, что он старается сохранить инкогнито, чтобы я не добился его ареста.

Дюпен обдумал мои слова.

– Да, это вполне логично, если все, происшедшее с вами, дело его рук или же сделано по его наущению, – в конце концов согласился он. – Однако не стоит забывать о миссис Фонтэн и ее многоликом возлюбленном. Поскольку вполне вероятно, что вчера вас намеренно отравили белладонной, следует подумать и вот о чем: быть может, и в своем нездоровье на борту «Ариэля» на деле виновны не вы, а некто посторонний?

Я до сих пор корил себя за то, что поддался бесу-искусителю и нарушил обещание, данное Сисси. Но, если Дюпен прав, то моя совесть, выходит, чиста, несмотря на ущерб для репутации?

– Учитывая, что миссис Фонтэн и «профессор» сговорились заключить вас в погребе, следует задаться вопросом: быть может, они же и одурманили вас на «Ариэле»? Конечно, судя по вашим рассказам, в первую очередь к вам относился враждебно мистер Мэкки, однако доступ в вашу каюту имел не он, а двое других ваших попутчиков.

Меня словно крепко ударили в живот.

– Невозможно, Дюпен, совершенно невозможно. Миссис Уоллис так нянчилась со мной, пока я был болен, а муж ее, доктор, заботливо осматривал меня… Нет, они не могли!

– И все же доктору Уоллису с женой не составляло труда напоить вас вином с настойкой опия, а затем внушить вам, страдающему от пагубных последствий этой смеси, что вы злоупотребили выпивкой. Им нужно было всего-то подмешать настойку в ваше вино за ужином или хотя бы в воду, а после, когда снадобье подействует, принести к вам в каюту побольше бутылок из-под спиртного. Роль доктора и сестры-сиделки обеспечила им обоим свободный доступ к вам. Держать человека в немощи проще всего тому, кто делает вид, будто лечит его. Конечно, я не видел ни доктора Уоллиса, ни его супругу, но вполне вероятно, что это были те же самые миссис Фонтэн и «профессор», только в ином обличье. Вспомните об ее актерском мастерстве и о том, как виртуозно «писарь-профессор» сыграл перед нашими глазами несколько ролей.

Я вспомнил появление в дверях моей каюты миссис Уоллис, окруженной солнечным сиянием, точно нимбом.

– Но миссис Уоллис была светловолосой, точно ангел, а миссис Фонтэн – брюнетка, – неуверенно возразил я.

– Не будем забывать о множестве обличий ваших деда и бабушки, игравших роль Монстра. Конечно же, миссис Фонтэн в состоянии отыскать хороший парик, чтобы сбить вас с толку.

Теория Дюпена повергала в ужас, но я, как ни старался, не мог найти в ней ни малейших логических неувязок. Неужели в том, что я был прикован к постели, в бреду, совершенно беспомощный, в полном расстройстве ума и здоровья, повинны доктор и его жена? Как они, должно быть, потешались над моим плачевным состоянием! Да еще пользовались полной свободой рыться в моих личных вещах, читать все мои мысли, доверенные бумаге, все мои чувства, выраженные в словах!.. К тому же, пока я блуждал в бесконечной тьме ночных кошмаров, они могли убить меня, как только им заблагорассудится! Да, я был в их власти целиком и полностью, но тем не менее я ведь жив…

– Они наслаждались, мучая меня на «Ариэле», и тайком подбрасывая мне письма деда и бабушки, чтобы я страдал и страдал, пока их история в полной мере раскрывается передо мной. Вероятно, я еще жив только потому, что враг мой намерен сообщить мне что-то еще.

– Да, – согласился Дюпен.

– Таким образом, я должен установить личность врага, прежде чем он объявится с последней частью этой истории и убьет меня.

– Думаю, вы правы, – сказал Дюпен. – Но не тревожьтесь, мы отыщем его раньше.

Я с сомнением покачал головой. Как бы высоко ни ценил я дружбу Дюпена и мощь его интеллекта, я все же не был уверен, что он в силах спасти меня от злодея, который, казалось, способен проникать сквозь стены и растворяться в воздухе.

Лондон, 19 июля 1840 г., воскресенье

Утро сияло необычайной свежестью красок, точно за ночь весь окружавший меня мир был заново раскрашен ярче на два, а то и три оттенка. Подметальщики сновали взад-вперед, шурша метлами в надежде заработать монетку расчисткой пути перед леди в пышных юбках или перед джентльменом в хороших ботинках. Юная девушка в костюме, украшенном блестками, исполняла задорный танец на квадратном коврике, и брошенные ей прохожими пенни поблескивали под ее ногами. Неподалеку бродил древний старик, едва переставляя обмотанные тряпками ноги, и пел таким хриплым голосом, что слов было не разобрать. Прочие уличные артисты под утренним солнцем выглядели ярче летних бабочек – китайский жонглер; акробат, изгибавшийся совершенно противоестественным человеческой природе образом; фокусник, извлекавший монеты и цветные платки из карманов, шляп и ушей зрителей…

Вся эта яркая, живая атмосфера моментально поблекла, стоило лишь нам достичь Ньюгейтской тюрьмы. При свете дня она выглядела не менее величественно, чем той ночью, в окружении толпы. Ее как будто нарочно выстроили так, чтобы вселять страх в сердца прохожих. Громоздкое здание было темным и распластанным по земле, точно древняя жаба, сидящая над вековечной трясиной. Тяжеловесные камни над входом, редкие окна в сплошных каменных стенах – все в облике здания внушало невольную тревогу, согласно замыслу зодчего. Мне пришлось отправиться в Ньюгейт одному, так как Дюпен сослался на необходимость провести день в Британском музее за поисками информации о Ринвике Уильямсе в подшивках газет. Он явно не верил, что бывший муж мисс Портер сможет предоставить нам сколь-нибудь ценные сведения, но тут я был с ним не согласен: человек, сидевший вместе с Ринвиком Уильямсом в тюрьме, наверняка хоть что-то да знает о нем.

Человек, стоявший передо мной, звался мистером Терли и был тюремным надзирателем. Около тридцати пяти лет, очень маленького роста, и, очевидно, большой любитель поесть: его черный костюм был ему столь тесен, что он, казалось, едва мог сделать вдох. Широкополая шляпа придавала ему вид скорее комичный, чем солидный (к коему он явно стремился), однако с виду он был вежлив и готов всемерно помочь посетителю. Я заявил, что пишу исследовательскую статью о тюрьмах для филадельфийского научного журнала и готов заплатить за экскурсию по тюрьме и возможность побеседовать с мистером Николсоном – он, как и говорила мисс Портер, действительно находился в Ньюгейте.

Мистер Терли невесть с чего решил, что, оказав мне помощь, обретет в Филадельфии широкую известность.

– Сперва пройдемте на мужской двор, – сказал он, проворно шагая впереди меня и машинально крутя на пальце огромную связку ключей. – Там у нас содержатся те, кто поприличнее – должники и так далее.

– Там мы найдем и мистера Николсона?

– Именно так, – подтвердил мистер Терли, важно кивнув. – Этот, если бы только представилась возможность, проиграл бы даже свою бессмертную душу.

– Я уже слышал об этом.

Мы миновали комнаты и спальни надзирателей, прошли сквозь тяжелые дубовые ворота и очутились в длинном и узком лабиринте коридоров. На ходу мистер Терли снабжал меня разнообразными фактами из истории Ньюгейтской тюрьмы. Наконец мы вошли в мужское отделение – большую, выбеленную известью комнату, вмещавшую две дюжины заключенных. Обитатели ее мрачно уставились на нас.

– Вот здесь они принимают пищу, – сообщил мистер Терли, указывая на стол. – А вот здесь отдыхают, – он указал на участок пола, над которым рядком висели на вбитых в стену крюках плетеные коврики-подстилки. – А вот здесь заключенные принимают посетителей.

Я взглянул сквозь забранный железной решеткой проем в стене и увидел за ним, примерно в ярде, еще один проем, также забранный решеткой.

– Посетитель ничего не может передать заключенному – никаких инструментов для побега и прочих запрещенных предметов.

– Уверяю, я не намерен передавать мистеру Николсону ничего запретного, – улыбнулся я.

– Я насчет вас и не думал ничего такого, сэр, – официальным тоном ответил мистер Терли. – Но порой бывает. Да-да, бывает.

Он покачал головой, видимо, вспоминая некие мрачные события, затем повернулся к обитателям тюрьмы и обвел их широким жестом.

– А вот это – заключенные.

– Думаете переезжать к нам, сэр? – пискнул невинного вида мальчуган лет четырнадцати. – По мне, чем здесь, так лучше уж в Ботани-бей. Или откуда вы там, если туда еще берут таких, как мы?

– Ма-алчать! А-атставить дерзости! – начальственным тоном гаркнул мистер Терли.

В помещении находились трое, кому было уже за семьдесят. Интересно, кто из них – друг Ринвика Уильямса?

– Могу ли я побеседовать с мистером Николсоном? – напомнил я своему провожатому.

– Николсон, – зычно скомандовал мистер Терли, – пожалуйте сюда! Наш гость из Филадельфии, мистер По, желает говорить с вами.

– Филадельфия, столица квакеров? Издалека гость, издалека…

От группы заключенных отделился и заковылял к нам иссохший старик с морщинистым лицом. Один глаз его был затянут бельмом. Костюм мистера Николсона был весьма модным и роскошным много лет назад, отчего он очень походил на призрака из прошлых времен.

– Роберт Николсон, – представился старик.

Я осторожно пожал поданную руку. Казалось, плоть ее иссохла до костей, а кожа на ощупь оказалась сухой и тонкой, точно бумага или сухой кукурузный лист.

– Вы имеете честь познакомиться с мистером По, ученым, который пишет статью для научного журнала, – объявил старику мистер Терли. – А мистер Николсон – из Шотландии, но Ньюгейт для него, можно сказать, второй дом. Много раз он покидал нас, но еще ни разу не забыл вернуться.

Мистер Николсон улыбнулся, обнажив прорехи в зубах.

– Родился в Инвернессе, обнищал в Лондоне.

– Злостный неплательщик. Многие приходили мистеру Николсону на помощь, но он никак не может пройти мимо игорного стола. Несмотря на то, что проигрывает куда чаще, чем выигрывает.

Я почувствовал, что не могу судить этого старика за его грехи. В конце концов, только милосердие добрых друзей спасло от дома призрения мою собственную мать, да и сам я в юности, проигравшись, серьезно увяз в долгах.

– Я слышал, вы были знакомы с Ринвиком Уильямсом. Тем самым, которого осудили за преступления Лондонского Монстра.

Я ожидал, что Николсон начнет мямлить и увиливать, но он ответил немедленно.

– Да, конечно! Ринвик Уильямс, отправленный в Ньюгейт как Монстр… Я был на балу, который он здесь устроил. До сих пор прекрасно помню это, – признался старик. – Вот же штука: далекое прошлое помнится мне во всех подробностях, а что было вчера – тут же вылетает из головы. А бал… да, замечательный у нас тогда вышел вечер!

– Что за бал, мистер Николсон? – нахмурился надзиратель. – Где?

– Здесь, во дворе, – отвечал старик. – В августе семьсот девяностого, и погода выдалась прекрасная. Я был – только-только с воли, и Ринвик Уильямс тоже.

– Пожалуйста, расскажите об этом бале, мистер Николсон, – попросил я. – Казалось бы, Ньюгейт – место вовсе не подходящее для празднеств.

Мистер Николсон согласно кивнул.

– Ну, сказать «бал» – это, пожалуй, преувеличение. Просто собралось человек пятьдесят. Уильямс разослал приглашения своим родственникам, друзьям-подругам со своей цветочной фабрики – прелестные там были француженки, как сейчас помню – и другим знакомым, поддерживавшим его, пока тянулись судебные разбирательства. И товарищей по заключению вроде меня, конечно, пригласил – тем более мы-то и так уже были здесь. Для начала выпили чаю, слегка закусили, а там началась музыка – две скрипки и флейта. Хозяин наш был весьма искусным танцовщиком. Думаю, ему и на сцене выступать доводилось.

Все эти подробности, определенно, внушали доверие к рассказчику. Я ободряюще кивнул.

– После нам подали холодный ужин и вдоволь вина. А к девяти вечера всем посторонним гостям пришлось откланяться, так как в этот час запирают ворота тюрьмы.

Я перевел взгляд на мистера Терли. Тот, хоть не сразу, но уловил мой безмолвный вопрос.

– Да, после девяти часов – никаких посетителей не положено, это верно, но заключенным нельзя устраивать балы. Вправду, сэр, вы, должно быть, путаете.

Слегка смущенный историей старика, мистер Терли вежливо, но твердо покачал головой.

– Вероятно, это было возможно в семьсот девяностом? Мистер Терли, как вы полагаете, могли ведь порядки с тех пор измениться?

– Ну… – Мистер Терли ненадолго задумался. – Не могу знать, так как в то время меня здесь не было. Пятьдесят лет назад правила внутреннего распорядка могли быть другими. Но в данный момент это, конечно же, запрещено.

– Да, праздник удался на славу, – смущенно продолжал мистер Николсон. – Наверное, так веселиться мне с тех пор больше и не доводилось.

– И не доведется, – твердо сказал надзиратель, полный решимости подавить любое вольнодумство в зародыше.

– Может, мне разрешите, сэр? – пропищал юный пройдоха. – Меня-то мамка часто «монстром» ругала. А раз так, можно мне устроить такой же бал?

– Определенно, нет, – ответил мистер Терли.

– Как я понимаю, Ринвик Уильямс настаивал на своей невиновности и подал прошение о пересмотре его дела, которое и было удовлетворено в декабре тысяча семьсот девяностого. Он вновь был признан виновным, но в менее серьезном правонарушении. Мистер Николсон, как вы, будучи знакомым с ним лично, полагаете – был он вправду виновен или нет?

Старик рассмеялся.

– Конечно, Ринвик Уильямс частенько заглядывался на дам. Но, сказать вам правду, перед прекрасным полом он робел. Трудно поверить, что у него хватило бы удали разрезать юбки на женщине, а уж тем паче – такой уйме женщин. Помню, как он боялся свою жену…

Вдоль моей спины словно пробежала целая муравьиная колонна.

– Жену? Ринвик Уильямс был женат?

– Именно, сэр. Они познакомились на том самом «Балу у Монстра», как его после назвали. Она тоже была из заключенных, но за что сидела – не знаю. Может, несостоятельность. Хотя характер у нее был отвратительный – возможно, и за что-то посерьезнее.

– Я и не знал, что заключенные мужчины и женщины могут вступать в связь.

По большей части, я сказал это самому себе, но мистер Терли взял на себя труд ответить.

– Случается, – с праведным возмущением сказал он. – И не без злосчастных последствий, лишь умножающих скорбь и несчастье.

– Еще бы, – хмыкнул мистер Николсон. – Именно такая ситуация с Ринвиком Уильямсом и вышла. Без средств к существованию, заключен в тюрьму, да вдобавок – новорожденный младенец. И женщина, считающая, что он должен содержать ее с сыном.

– Сын, рожденный в Ньюгейте?

Мурашки вновь пробежали по моей спине. Мистер Николсон кивнул:

– Его брат, аптекарь, был очень недоволен – зачем ему лишний рот.

Я тут же начал высчитывать, сколько лет может быть сыну Ринвика Уильямса сейчас. Ринвик Уильямс отбывал наказание с июля 1790 до конца 1796 года. Если его сын родился во время заключения, то теперь ему, должно быть, от сорока пяти до сорока девяти. Однако мне воспоминаний старика было мало, требовались более веские доказательства его существования.

– Не припомните ли год рождения ребенка?

Старик Николсон ненадолго задумался, прикрыв зрячий глаз и словно бы глядя на меня в упор другим, бельмастым.

– Когда родился – не припомню, – сказал он, разом обращая в прах мои надежды. – А вот крестили его в мае тысяча семьсот девяносто пятого – я как раз ненадолго вышел из Ньюгейта и жил у сестры. Этот день я помню точно, так как был приглашен на крестины.

– Где же его крестили? – перебил я его, забыв от нетерпения о манерах.

Старик пожал плечами, словно ответ был очевиден.

– В церкви Гроба Господня, где же еще?

– Всех младенцев, рожденных в тюрьме, крестят там – благо церковь эта от нас через улицу, – добавил мистер Терли.

Безусловно, в этом был смысл. Мне уже не терпелось отправиться в эту церковь и разузнать о таинственном сыне Ринвика Уильямса побольше.

– Благодарю вас, мистер Николсон. Вы оказали мне неоценимую помощь.

– Что ж, был рад помочь. И был бы еще более рад, если бы сердце вам подсказало ссудить мне небольшую сумму, которая весьма помогла бы в моем положении.

С этими словами старик улыбнулся беззубой улыбкой, заставившей меня смутиться. Но едва я потянулся к карману, мистер Терли отрицательно покачал головой.

– Радуйтесь, что вам довелось помочь ученому человеку, мистер Николсон. Пусть это и будет вам наградой. А возмещение ваших долгов – обязанность ваших друзей и родственников, а никак не мистера По.

Прежде чем я или старик успели вымолвить еще хоть слово, мистер Терли увлек меня к выходу. Быстрым шагом мы миновали полутемный коридор и вышли на открытый квадратный дворик.

– Здесь заключенные могут совершать моцион, – сообщил он. – И здесь, если верить мистеру Николсону, был устроен тот самый бал.

Он недовольно покачал головой, явно расстроенный столь вопиющим нарушением порядка.

– Экстраординарно! – сказал я.

Мне не терпелось отправиться в церковь Гроба Господня и попытаться найти доказательства тому, что у Уильямса был сын, но прежде необходимо было закончить экскурсию. Пройдя через двор, мы в конце концов оказались в знаменитой «давильной камере»[68] – длинном, мрачном помещении с двумя маленькими оконцами в каменной стене. На полу в полном унынии распластались двое.

– Это все равно что покойники, – сказал мистер Терли. – Приговоренные к казни ждут ее здесь до утра.

Заключенные не могли не слышать его слов, но даже не шелохнулись. Я вспомнил о бедном мистере Курвуазье. Как, должно быть, страдала его душа, пока он сидел здесь в ожидании петли! Вот такой участи опасалась и бабушка, и эти опасения толкнули ее на ту самую ложь…

Мистер Терли провел меня через лабиринт коридоров, из вежливости я задавал какие-то вопросы об устройстве тюрьмы, о ее истории, о самых закоренелых преступниках, содержавшихся в ней, но почти не запомнил ответов. Кровь бурлила в жилах от предвкушения того, что я могу обнаружить в церкви Гроба Господня, мысли путались, точно после доброй порции мятного джулепа. Наконец мы добрались до выхода из тюрьмы, где я невнятно пообещал прислать мистеру Терли экземпляр будущей научной статьи и удалился с поспешностью, граничившей с грубостью.

* * *

Режущий уши уличный шум Сноу-хилл исчез без следа, стоило мне ступить под свод церкви Гроба Господня. Войдя, я остановился, чтобы внимательнее рассмотреть великолепие ее интерьера. Два ряда колонн тосканского ордера делили пространство натрое, края потолков в виде крестовых сводов были украшены орнаментом, изображавшим голубей. Роскошный резной алтарь величественно сиял позолотой под тремя оконными проемами, а уж орган был просто поразителен! Сквозь небольшие окошки струился нежный свет, все внутри дышало покоем.

И все же смерть неразрывно связывала церковь Гроба Господня с Ньюгейтом. Каждый раз перед казнью церковный звонарь спускался в туннель, ведущий из церкви в тюрьму, и, достигнув места назначения, двенадцать раз звонил в ручной колокол, призывая преступников, ожидающих виселицы, к покаянию. Интересно, как обстояло дело с детьми ньюгейтских заключенных, младенцами, ожидавшими крещения?

Стараясь не мешать сидевшим на скамьях со сложенными на груди руками и взглядами, опущенными долу, молящимся, я прошел через зал в поисках кого-либо, кому я мог бы задать интересующие меня вопросы. Должно быть, мое поведение выглядело подозрительно: повернувшись, чтобы осмотреть противоположный конец зала, я обнаружил прямо перед собой весьма рослого и строгого пожилого человека с седыми волосами и пронзительными синими глазами, одетого в простую черную сутану.

– Вы заблудились, сэр? – спросил он глубоким резким басом.

Если таким голосом читать приговоренным строфы, призывающие к покаянию, то на виселицу они наверняка должны отправляться с неподдельным страхом в сердцах.

– Я ищу кого-нибудь, кто помог бы мне отыскать запись о крещении. Мистер Терли сообщил мне, что искать следует здесь.

Человек в сутане взирал на меня, словно чувствовал в последней моей реплике некоторое преувеличение.

– Отчего вы ищете эту запись? Вы полагаете, что некто на самом деле не был крещен или является самозванцем?

Новость о том, что Ринвик Уильямс, возможно, имел сына, так возбудила мои нервы, что я не учел возможных препятствий на пути к главной, жизненно важной детали – имени его сына. Что же ответить? Скрыть правду – вдруг он узрит обман своим острым взглядом? Рассказать все как есть – вдруг он знает историю Ринвика Уильямса и Монстра и откажет?

– Я ищу запись о крещении, совершенном в мае тысяча семьсот девяносто пятого года. К сожалению, точной даты назвать не могу. Отца звали Ринвик Уильямс. Он вместе с матерью ребенка был заключен в Ньюгейтскую тюрьму, там этот ребенок и родился. Я же – родственник мисс Сары Портер из Маргита, пострадавшей некогда от нападения Ринвика Уильямса. Теперь же ее снова преследует какой-то дьявол, и она подозревает, что это сын того самого Лондонского Монстра. Я здесь, чтобы помочь мисс Портер удостовериться, вправду ли у Ринвика Уильямса был сын, и если так, то как его зовут.

Клирик окинул меня взглядом таксидермиста, изучающего мертвую птицу. Хмыкнув, он распахнул передо мной дверь. Мы прошли в комнату, где находился стол и множество полок, забитых книгами. Подойдя к полкам, он быстро отыскал огромный том в кожаном переплете и сел с ним к столу. Я остался стоять на пороге, и священник, не поднимая глаз и не говоря ни слова, подозвал меня к себе резким жестом. Я сел в кресло у стола и принялся ждать, наблюдая, как его палец скользит вдоль строк.

– Крещен в мае тысяча семьсот девяносто пятого, отец – Ринвик Уильямс? – переспросил он.

– Да.

– Мать – Элизабет Робинс?

– По-моему, да, – соврал я.

– Их сын, Джордж Ринвик Уильямс, был крещен здесь тридцать первого мая означенного года.

Священник развернул ко мне книгу и указал в ней нужную запись.

– Но Ринвик Уильямс тогда еще пребывал в заключении! И освобожден был лишь в декабре. Видимо, дата ошибочна.

– Дата верна, – твердо ответил священник. – Такие ситуации с преступниками, содержащимися в Ньюгейте, возникают гораздо чаще, чем хотелось бы.

– И сына назвали Джорджем Ринвиком Уильямсом?

– Так здесь сказано.

С этими словами он захлопнул кожаный переплет.

– Большое спасибо, сэр!

– Надеюсь, эти сведения помогут мисс Портер.

– Помогут, я уверен!

Священник лишь чуть приподнял густые брови.

– Всего хорошего, сэр.

* * *

Кучер гнал лошадь по узким улочкам, ведущим к «Аристократической гостинице Брауна», неровной рысью. Я ликовал. После Ринвика Уильямса действительно остался сын сорока пяти лет от роду, и это совпадало с возрастом человека, изображавшего писаря, профессора и человека со злобным взглядом, сидевшего в зале на моих публичных чтениях. Помня о непрестанном стремлении Дюпена уничтожить Вальдемара, сгубившего его семью, я вполне допускал, что Джордж Уильямс может желать мне вреда, пусть даже я никак не причастен к ложному обвинению, выдвинутому бабушкой против его отца, Ринвика Уильямса. Также нельзя было отрицать вероятность, что и доктор Уоллис на самом деле – все тот же переодетый Джордж Уильямс, но ужас от этой мысли уравновешивался тем, что теперь мне известно истинное имя врага. Мой враг – больше не таинственный призрак, наделенный сверхъестественными силами, а всего лишь человек по имени Джордж Уильямс.

Добравшись до «Аристократической гостиницы Брауна», я предвкушал, как расскажу о своем открытии Дюпену, но мгновенно забыл обо всем, едва портье подал мне маленький пакет, надписанный рукой Мадди. Наконец-то! Весточка из дому, от моих любимых! Совершенно счастлив от этого нежданного подарка судьбы, я поспешил к себе в номер и там немедленно разорвал пакет. Восемь писем выскользнули на ониксовый столик. Я опустился в кресло и некоторое время подождал, устраиваясь поуютнее, прежде чем приступить к чтению любых, хоть самых пустячных новостей о любимой жене. После этой приятной интерлюдии я развернул письмо Мадди… и вся моя радость обратилась в прах.

Филадельфия, 10 июня 1840 г.

Дорогой мой Эдди!

С Вирджинией плохо. Вечером после твоего отъезда она слегла. Я думала, она просто сильно тоскует о тебе, но вот уже три дня она ничего не может съесть, кроме бульона, и самочувствие ее все хуже. Она упрашивала не сообщать тебе о ее болезни, но я не хочу тебя обманывать. Возможно, твое возвращение (чем скорее, тем лучше!) поможет нашей девочке поправиться.

С любовью, Мадди.

И эта новость плыла через Атлантику больше месяца… Каким беспомощным я почувствовал себя! Не говоря уж о том, что плавание в Филадельфию займет еще шесть недель. Что же я обнаружу дома, вернувшись к концу августа?

Я немедля взялся организовывать обратное путешествие и прибег к помощи сурового ночного портье, отнесшегося к сложившейся ситуации с удивительным сочувствием. Он обещал организовать мой отъезд как можно скорее и сдержал обещание. Через несколько часов у меня был билет на «Грампус», отплывавший из Лондона в Нью-Йорк двадцать первого июля. Сердечная тревога заставила улечься рано. В постели я перечел письма Сисси, надеясь, что это хоть немного подсластит сны. После я погасил свет и тут, в темноте, мне пришло в голову, сколь сильно может изменить чью-нибудь жизнь письмо, которое было отправлено, но так и не дошло до адресата.

Театр на Брод-стрит, Чарльстон

16 марта 1798 г.

Дорогая моя доченька!

Пишу эти строки в твой одиннадцатый день рождения – в день, который всегда был так дорог мне. К письму прилагаю прядь своих волос – на долгую память, в опасении, что нам с тобой осталось быть вместе не так долго, как хотелось бы. Будь ты постарше, я объяснила бы тебе все на словах, но, пока ты еще не подросла, оставлю это письмо тебе на будущее.

Для начала знай, что ты – весьма одаренная актриса. Каков талант очаровывать публику! Я сама имела некоторый успех на сцене, но ты намного превзойдешь меня, если выберешь это ремесло. Если так, надеюсь, твой талант сослужит тебе добрую службу и твоя театральная жизнь будет радостной, потому что обычно она нелегка.

А теперь пора перейти к менее приятным предметам. Приложенный к письму ключ отпирает шкатулку, которую тебе передадут на твое шестнадцатилетие, если я не доживу до этого радостного дня. Внутри хранятся письма, написанные в ужасные времена нашей жизни в Англии. Они объясняют кончину твоего отца. Если и мне случится умереть внезапно, эти письма откроют виновного в моей смерти.

Этот ящик Пандоры содержит и другие письма, которые следовало предать огню еще в Англии, но у меня просто не поднялась рука, ведь письма эти – все, что осталось мне на память о твоем отце. Тоска о прошлом – опасное чувство, и потому я часто читала их, чтобы не забывать, как странны и причудливы были повороты моего жизненного пути. Если судьба распорядится так, что эти письма окажутся в шкатулке после моей смерти, умоляю тебя: уничтожь их, не читая. Мне больно от мысли, что ты отвратишься от меня по какой бы то ни было причине. Уверена, что ты, как хорошая дочь, отнесешься к этой просьбе с уважением.

Элиза, дорогая, никогда не сомневайся в моей любви к тебе. Если я не по собственной воле покину тебя, твой отчим и твой талант позаботятся о тебе. На случай же, если несчастье постигнет и отчима, мистер Ашер и миссис Сноуден обещали взять тебя под свое крыло.

Закончу это письмо на более радостной ноте. Надеюсь, что в будущем каждый твой день рождения будет столь же замечателен, как сегодняшний. Я убеждена, дорогая моя, что ты далеко превзойдешь меня на сцене и избежишь многих моих ошибок. Помни, что я нежно люблю тебя и всякий раз, вынужденная сделать нелегкий выбор, выбирала так, чтобы не разлучаться с тобой.

С любовью,

Мама.

Лондон, 20 июля 1840 г., понедельник

Повозка неслась с огромной скоростью, кренилась с боку на бок, отчаянно тряслась, проваливаясь в каждую рытвину и подскакивая на каждом ухабе, так что нам оставалось лишь крепко вцепиться в сиденья и беречь головы. Выехали мы чертовски рано, а куда – Дюпен не говорил. Поначалу я не желал покидать гостиницу, не выпив кофе, но от такой езды стряхнул с себя остатки сна и без него.

После того как Дюпен в третий раз раздраженно постучал в потолок экипажа, скачка замедлилась настолько, что я смог, наконец, рассказать о своем посещении Ньюгейтской тюрьмы.

– Его зовут Джордж Ринвик Уильямс, сейчас ему сорок пять. Наверняка мой мучитель – он.

Изумление Дюпена было столь велико, что он не сразу нашелся с ответом и недоверчиво покачал головой.

– Учитывая скандальную славу Монстра, удивительно, что в газетах я не обнаружил ни слова о его ребенке.

– Знаете, хотя личность врага нам теперь и известна, я в растерянности. Что же предпринять дальше?

– Не забывайте предупреждение Уильямса. «Nemo me impune lacessit» – никто не оскорбит меня безнаказанно. Если враг избрал себе такой девиз, благоразумие требует считать, что он также руководствуется и следующей максимой: оскорбивший мою семью – оскорбляет меня.

Какое бы отторжение ни вызывало у меня предположение Дюпена, он, скорее всего, был прав.

– Знание всегда дает хоть какие-то преимущества, По. Джордж Уильямс больше не может играть роль зловещего вездесущего призрака. Он уже причинил вам немало страданий, и, как мы уже говорили, финальный шаг его мести наступит, когда он раскроется перед вами – ведь он наверняка желает, чтобы вы запросили пощады.

– Вы так думаете, потому что сами хотели бы сделать то же самое с Вальдемаром?

– Вовсе нет. Мне не нужно, чтобы он молил о пощаде. Я желаю ему справедливой участи – смерти.

От спокойного тона Дюпена кровь стыла в жилах.

– Но ведь я ни в чем не виноват! Не могу же я отвечать за преступления деда и бабушки!

– Уверяю вас, Уильямс смотрит на вещи иначе. Ваша бабушка устроила на суде представление, чтобы Ринвика Уильямса наверняка упрятали за решетку вместо нее. Ни один сын не простит такого по отношению к своему отцу. Между вашими семьями – кровная вражда, и выходов у вас всего два. Теперь, когда нам известно, кто ваш враг, вы можете пойти со всем, до чего нам удалось доискаться, в полицию – и надеяться, что там вам поверят. Возможно, они возьмут Джорджа Уильямса и миссис Фонтэн под арест за то, что они посадили вас в погреб, отравили белладонной и столкнули в море. Конечно, никаких веских доказательств всего этого у нас нет – разве что я могу подтвердить ваши обвинения. Но, даже если в полиции вам и поверят, о преступлениях ваших деда и бабушки станет известно всему свету.

Радость от разоблачения врага исчезла без следа. Я чувствовал, что Дюпен целиком и полностью прав.

– Каков же другой выход?

– Убить Джорджа Уильямса прежде, чем он уничтожит вас, – ответил Дюпен.

– Убить? Вы так просто советуете мне убить сына того человека, чья жизнь была разрушена благодаря моей бабушке?

Дюпен пожал плечами с леденящим кровь безразличием.

– Совершенно ясно, что Уильямс не успокоится, пока не загонит вас в могилу. Вряд ли вас можно назвать убийцей, если вы защищаете собственную жизнь. Подумайте о своей жене и ее матери – пока Уильямс преследует вас, им тоже угрожает опасность.

Сделав паузу, чтобы дать мне как следует осознать сказанное, Дюпен добавил:

– Конечно, ситуация не лишена сходства с положением вашей бабушки.

Отрицать это было бы глупо, но все равно – я не мог вот так запросто лишить человека жизни.

– Amicis semper fidelis, По. Рядом с вами верный друг со шпагой в руке. Джордж Уильямс враг вам – значит, он враг и мне. Не бойтесь, я уничтожу его без колебаний.

Заверения Дюпена, к стыду моему, не вызвали во мне особой благодарности – его холодная, расчетливая готовность убивать граничила с безумием.

– Благодарю вас, – осторожно ответил я. – Будем надеяться, нам не доведется столкнуться с Уильямсом – завтра я отплываю в Филадельфию.

– Правда? – удивленно переспросил Дюпен.

– Я получил письмо от тещи. И как только прочел, что Сисси больна, сразу же заказал билет. Извините, мне следовало сообщить вам об этом еще вчера вечером.

Дюпен лишь отмахнулся от извинений.

– Я всего лишь хотел помочь. Поскольку в момент вашего отъезда ваша жена пребывала в добром здравии, с ней, скорее всего, уже все в порядке. Но вы, конечно же, обязаны возвращаться немедля.

– Не просто обязан – у меня нет другого выхода. Остается только молиться о том, чтобы она и впрямь поправилась. Если бы я остался в Лондоне, понадеявшись, что все обойдется, и ошибся, то никогда не смог бы простить себе этого.

– Постарайтесь все же отставить в сторону тревоги о здоровье жены, пока не вернетесь к ней, – посоветовал Дюпен. – Иначе и себя самого доведете до болезни.

– Постараюсь. Это очень трудно, но я понимаю, что вы правы.

Дальше мы ехали молча. Наконец наш экипаж замедлил ход и остановился на Флит-стрит.

– Вчера в Британском музее мне не удалось отыскать ничего полезного о Ринвике Уильямсе, – сказал Дюпен. – Но одна моя находка может вас заинтересовать.

Открыв дверцу повозки, он спустился на мостовую. Я последовал за ним и обнаружил, что мы стоим перед храмом, выстроенным в неоготическом стиле.

– Церковь Святого Дунстана на Западе, – объявил Дюпен. – Была перестроена в тысяча восемьсот тридцать первом, но церковь на этом месте целых восемь столетий. Вскоре вы оцените важность этой информации.

С этими словами Дюпен повел меня за собой, но не в церковь, а на церковный двор. Уверенно шагая между надгробий, он достиг северо-восточного угла кладбища, где могильные камни более прочих пострадали от времени и природных стихий, и остановился напротив маленького, совсем простого надгробия. Я взглянул на надпись и остолбенел.

ГЕНРИ АРНОЛЬД

МУЗЫКАНТ, ЛЮБИМЫЙ МУЖ И ОТЕЦ

РОЖДЕН 15 АВГУСТА 1760 г.

ОСТАВИЛ СЕЙ МИР 25 ИЮЛЯ 1790 г.

– Вот подтверждение тому, что Элизабет Арнольд использовала средства, выделенные ей отцом, чтобы достойно похоронить мужа. Если, конечно, она в самом деле получила средства, обещанные в письме от миссис Уильям Смит от пятого августа тысяча семьсот девяностого года.

Я кое-как кивнул, но слова застряли комом в горле – я даже не ожидал от себя столь сильной печали. Дюпен молча отошел на несколько шагов и оставил меня наедине с могилой. Я перечитывал немудреную эпитафию вновь и вновь. Сколь же краток этот итог целой жизни! Действительно, бабушка поступила по чести, обеспечив мужу достойное погребение, но неужели он был недостоин эпитафии подлиннее? Хотя бы четверостишия, украшенного одним-двумя ангелочками?

Я попытался измыслить подобающую молитву или хотя бы стихотворение, но горькая печаль совершенно спутала мысли. Смерть деда была безотрадна, и здесь он оказался в одиночестве: ни семьи, ни друзей – никого, кто мог бы навестить его могилу. Нет, такой памяти – а может, скорее, забвения – не заслуживает никто. При этой мысли я заплакал над могилой – так, будто знал и помнил деда. Ведь что бы он ни натворил и как бы ни умер, мама очень любила его…

Визгливый крик сороки прервал мое скорбное безмолвие. Птица спустилась по плечу мраморного серафима, перепрыгнула на распростертое белое крыло небесного создания и снова закричала – печально и пронзительно.

– Весьма к месту, – негромко сказал Дюпен, будто читая мои мысли. – Ваша бабушка была весьма замечательной женщиной. Она умудрилась оставить потомкам память о муже, несмотря на отчаянное безденежье и противодействие отца с мачехой. По ее письмам видно, что он был очень дорог ей, несмотря ни на что. Быть может, ее любовь и переплеталась с темнейшими из человеческих чувств, но невозможно отрицать, что она любила его.

Я удивленно взглянул на Дюпена, но тот спокойно рассматривал сороку, чистившую перья, сидя на могучем мраморном крыле, точно на насесте.

– Не забывайте, что Истиной, – продолжал Дюпен, широким жестом указывая на белеющего перед нами ангела, – можно манипулировать при помощи контекста. Ваш враг, Джордж Ринвик Уильямс, подбросил вам те письма, какие хотел. История, сконструированная им для вас, нацелена на то, чтобы причинить вам боль. Не доставляйте ему этого удовольствия.

– Я очень благодарен вам, Дюпен. Искренне благодарен.

* * *

Обратная поездка в «Аристократическую гостиницу Брауна» прошла вяло. Каждый из нас погрузился в собственные размышления. Ни я, ни Дюпен не довели свою миссию до удовлетворительного завершения, но за время поездки этому ничем нельзя было помочь.

В гостиницу мы прибыли к полудню.

– Я отправлюсь собирать вещи к завтрашнему отплытию, но не присоединитесь ли вы ко мне где-нибудь за ранним ужином?

– Быть может, в шесть у «Рулса» в Ковент-Гарден? – предложил Дюпен.

– Прекрасно.

Мы было двинулись к лестнице наверх, но портье окликнул меня:

– Вам письмо, мистер По.

Сердце мое едва не остановилось от страха перед новыми ужасными новостями из-за океана. Я бросился к стойке, и портье подал мне конверт, запечатанный черным воском. Схватив его, я рухнул в ближайшее кресло и немедленно вскрыл. При виде знакомого элегантного почерка страх слегка отпустил меня: письмо было написано рукой того самого писаря, Джорджа Ринвика Уильямса. Пока Дюпен ждал поблизости, я прочел сообщение.

Встреча 20 июля 1840 г., пять часов.

Катакомбы под англиканской часовней, кладбище Всех Душ, Кенсал-грин.

Подписи не было, но кто, кроме моего врага, мог прислать это?

Я передал письмо Дюпену.

– Уильямс осведомлен о вашем отъезде, – заметил Дюпен. – Разумнее всего будет пренебречь этим приглашением.

– Вы же знаете, что я не могу этого сделать.

– Тогда выдвигайте контрпредложение. Назначьте встречу в менее безлюдном и, кстати, менее… макабрическом месте.

– Каким образом? Уильямс знает, где меня найти, но обратное неверно, да к тому же я завтра уезжаю.

– Если вас убьют, уехать вам не удастся.

– Дюпен, я вас не понимаю. Еще недавно вы говорили, что нужно перейти в наступление, потому что Уильямс не успокоится, пока не загонит меня в могилу. А теперь – предлагаете спасаться бегством?

Дюпен сдвинул брови.

– Если вы встретитесь с Уильямсом в этих катакомбах, у него будут все преимущества, так как он, безусловно, хорошо знает это место.

– Но если мы пойдем вместе, Уильямсу будет не так-то легко убить меня. Кроме того, я надеюсь, что с ним можно договориться – извиниться за то, что сделали мои предки. Объяснить, что я не имею к их деяниям ни малейшего отношения. Что до получения всех этих писем я вообще ничего не знал об этой истории. Этого должно быть вполне достаточно, чтобы уладить недоразумение – мы ведь все-таки не Монтекки с Капулетти.

– По-моему, именно ваш пенсильванский Уильям Пенн сказал: «Знание – сокровище мудрого». Если уж вас не отговорить от этого безрассудства, то к нему, по крайней мере, нужно тщательно подготовиться. Я поспешу в Британский музей и поищу план этих катакомб. Вам же предлагаю заняться снаряжением: два фонаря, свечи и, если можно, оружие для вас. Отправимся в три, прибудем в катакомбы прежде вашего противника – это даст нам некоторое преимущество.

– Хорошо, давайте поступим как люди мудрые, – согласился я. – И попробуем победить ненависть Джорджа Уильямса разумом и здравым смыслом.

Дюпен поднял трость и взглянул в рубиновые глазки золотой кобры.

– Можно попробовать, – сказал он.

* * *

В три часа, как уговорились, мы сидели в экипаже, направлявшемся в Кенсал-грин. Дюпен развернул свиток, на котором оказался весьма запутанный план катакомб.

– Как всегда, вычерчено предельно скрупулезно.

– Когда жизнь зависит от возможности ориентироваться в незнакомом месте, аккуратность – прежде всего. Вот здесь показано, как соотносятся часовня и колоннада с катакомбами под ними, а это – почти целый акр площади. Как видите, у Уильямса будет множество мест, где спрятаться, – сказал Дюпен. – Входов – два: лестница с западной стороны вот этой террасы и лестница вниз отсюда, изнутри часовни. – Он указал оба пункта на плане. – И взгляните сюда: один главный коридор проходит через центр с севера на юг, другой – с востока на запад. Усыпальницы расходятся от центра радиально в четырех направлениях. Говорят, здесь достаточно места для тысячи гробов, расположенных на каменных стойках в нумерованных камерах. Нумерации на плане нет, но она может оказаться полезной, когда мы будем внутри. Свет в катакомбы попадает через вентиляционные шахты, однако следует приготовиться и к полной темноте.

Дюпен кивнул на купленные мной фонари.

– Вероятно, Уильямс тоже имеет при себе копию этого плана и обследовал катакомбы заранее.

– Вполне возможно, – согласился Дюпен. – Это дает ему немалое преимущество.

– Но нас двое, так что перевес на нашей стороне.

– Не стоит полагаться на то, что Уильямс придет один. Конечно, миссис Фонтэн вряд ли явится на эту встречу, однако в доме на Бейхем-стрит у них был еще минимум один сообщник – не считая служанки.

Я вспомнил о камнях, которыми швыряли в нас «духи». Миссис Фонтэн, ее служанка и профессор в тот момент стояли рядом со мной. Значит, Дюпен прав. У Уильямса есть еще один, а то и два сообщника. Казалось бы, это должно встревожить, но вместо этого я ощутил волну странного веселья. Сейчас Джордж Ринвик Уильямс раскроет нам последнюю часть загадки, а после этого есть надежда завершить наше противоборство чем-то наподобие мирного соглашения. Но если Уильямс твердо решился убить меня, мы с Дюпеном положим этому конец. И скоро, совсем скоро я отправлюсь домой, а прошлое воистину останется позади и никак не коснется моей жены…

Извозчик высадил нас у самых ворот кладбища Всех Душ за час до назначенного времени, и я тут же был тронут обманчивым обаянием этого места. Аллеи белых пихт, цветущих кустов и трав создавали приятный сумрак – очаровательное место для пикника или прогулки, если не знать о мертвых, нашедших здесь последний приют. По пути к катакомбам мы глубже и глубже погружались в загробный мир, населенный множеством мраморных ангелов вперемешку с фениксами и бабочками, величественных мавзолеев, украшенных символами древних культур – пирамидами, лотосами, египетскими профилями, обелисками… Склепы были обрамлены фризами из резных венков и гирлянд, языков вечного пламени и змей, кусающих собственный хвост. Все это сулило вечную жизнь и победу над Смертью. Мы молча шли по дорожке меж элегантных и аляповатых надгробий. Я понимал, что место было выбрано нарочно, с целью внушить мне тревогу, но это понимание не избавляло от ощущения надвигающейся гибели.

Дюпен, судя по выражению его лица, чувствовал нечто схожее. При виде величественного здания впереди он негромко сказал:

– Вот и англиканская часовня.

Стены часовни торжественно сияли белым мрамором на фоне окружавшей их зелени. Четыре колоссальные дорические колонны образовывали портик, обращенный к центральной аллее. По обе стороны от него тянулись крытые двойные колоннады. Пространство между колоннами было вымощено каменными плитами и гранитными шашками. Все вместе создавало впечатление строгости и величия.

– Вход в некрополь внутри, – сказал Дюпен, внимательно оглядывая окрестности. – Двери в часовню открыты, но сторожа не видно. Похоже, Уильямс подкупил его, чтобы он провел этот вечер дома. Я надеялся, что мы спустимся в катакомбы первыми, и все же полагаться на эти надежды не стоит.

– Но если он хорошо обследовал катакомбы заранее, ему нет нужды являться сюда задолго до назначенного времени.

– Возможно, – согласился Дюпен. – Однако следует соблюдать осторожность. Давайте подыщем выгодную позицию. Кстати… – Он замедлил шаг и взглянул мне в глаза. – Еще не поздно отказаться от этой безумной затеи.

– Поздно, – твердо ответил я.

И в самом деле – было поздно. Я чувствовал себя солдатом, идущим на бой: враг много сильнее, но долг и вера не позволяют повернуть назад.

Мы поднялись по каменным ступеням и вошли в часовню. Прекрасно расписанный потолок и окно с витражом воодушевляли, но катафалк в центре зала создавал обратный эффект. Подойдя к двери в левой стене, Дюпен отворил ее и заглянул внутрь.

– Спуск в катакомбы, – шепнул он. – Вы запомнили план подземелья хотя бы в общих чертах?

– Думаю, да.

– Не будем зажигать фонари, пока не отойдем от лестничного проема. Если Уильямс уже внизу, он не сможет убедиться, что это мы, а не некто посторонний, явившийся навестить могилу предка. Спускайтесь осторожнее – ступени узки, а лестница винтовая.

Я молча кивнул. Мы вошли в дверь, и я аккуратно прикрыл ее за собой. На лестнице стало темно. Мрак укрыл нас от чужих глаз, но и спрятал от нас тех, кто мог затаиться внизу. Мы двинулись вниз. Казалось, воздух с каждым шагом становится холоднее. Запах сырой земли с ноткой гнили внушал такое отвращение, что я едва не потерял сознание. Я словно снова оказался в том погребе, полном крыс, по соседству с ужасным скелетом на дне ямы. Пожалуй, я не учел всей серьезности предостережения Дюпена.

Спустившись вниз, Дюпен двинулся вперед. Я поспешил за ним, чтобы не отстать от него. Во мраке, густом точно чернила, не было видно ни зги – лишь слышался тихий шорох одежды Дюпена. Я двигался вперед, ощупывая влажную стену, пока рука не провалилась в пустоту – раз, другой, третий – видимо, это были входы в усыпальницы. Нащупав четвертый проем в стене, я услышал скрежет и увидел крохотный огонек.

– Сюда, – послышался голос Дюпена.

Я свернул в усыпальницу.

– Сверху, сквозь вентиляционные шахты, сюда должен проникать свет. Но здесь темно. Ошибка – следовало осмотреть их снаружи.

– Поднимаемся наверх?

– Поздно, – ответил Дюпен. – Лишимся всех достигнутых преимуществ. Нужно обследовать катакомбы, оставаясь незамеченными, чтобы я мог занять позицию поблизости от вас и прийти вам на помощь, когда вы встретитесь с Уильямсом. Если, конечно, он явится сюда сам.

До этого мне не приходило в голову, что Уильямс может и не встретиться со мной лицом к лицу. Однако Дюпен был прав, а моя уверенность в непременной встрече с врагом граничила с непростительной наивностью. Какой же преступник в такой ситуации подставит себя под возможную угрозу?

– Не забывайте следить за нумерацией камер – пригодится, если потребуется сориентироваться.

Дюпен поднял фонарь и осветил вход в сводчатую усыпальницу, забранный литой чугунной решеткой. Внутри на полках покоились гробы. При виде них я дрогнул. За моей спиной находилась еще одна сводчатая усыпальница с двенадцатью камерами. Некоторые были закрыты решетками, прочие оставлены открытыми, невзирая на возможных грабителей, которыми кишели другие кладбища. Камеры, как и говорил Дюпен, были пронумерованы.

Вдруг красный отблеск мелькнул в свете фонаря. Сердце мое замерло. Кто прячется там, во мраке? Но тут же я разглядел, что это всего лишь клок красной ткани на крышке гроба.

– Двигаемся на север, – сказал Дюпен. – Главного коридора избегаем – так нас труднее выследить. Свой фонарь зажигайте лишь в крайнем случае – таким образом, Уильямс может принять меня за вас.

Свет фонаря Дюпена мерцал на стенах катакомб, но не мог разогнать густой черный мрак, окружавший нас так, что формы всего помещения было почти не различить. Мы двинулись вперед по узкому коридору, но внезапная череда громких хлопков заставила нас замереть на месте. Осторожно двинувшись дальше, мы вскоре увидели в свете фонаря тень, яростно бьющуюся о прутья западных ворот.

– Птица, – шепнул Дюпен, и я с облегчением вздохнул. – Идем вперед, затем свернем на восток и так, по кругу, вернемся обратно к лестнице.

Крадучись, он двинулся вперед, но я не мог сделать и шагу: вид птицы, в ужасе бьющейся о прутья решетки, приковал меня к земле, словно силой животного магнетизма. Если подойти и выпустить ее, я окажусь на виду. Оставалось лишь надеяться, что птица не поддастся страху и доживет до утра, когда ворота откроются.

– По, – окликнул меня Дюпен.

Вздрогнув, я пошел на свет его фонаря. Двигаясь зигзагами, от усыпальницы к усыпальнице, чтобы запутать след, мы пересекли северный коридор и оказались в северо-восточном секторе катакомб. Свет фонаря в руке Дюпена приплясывал, точно какое-то призрачное эфирное создание, на краткие мгновения выхватывая из темноты камеры в стенах. Некоторые гробы были окованы по углам узорчатой латунью, обивка других была украшена золотым шитьем, поблескивавшим в свете свечи, или венками из искусственных цветов, выглядевших в полумраке совсем как живые. Были здесь и совсем простые гробы, без каких-либо украшений, а на верхних полках встречались и совсем маленькие – последние прибежища детей или даже младенцев. Казалось, сам воздух катакомб напитан печалью. Некоторые камеры были замурованы, чтобы никто не проник внутрь – или наружу. Многие камеры были пусты, при желании в них вполне мог бы спрятаться человек, и потому Дюпен светил фонарем то направо, то налево в поисках признаков присутствия Уильямса.

Едва мы добрались до дальнего конца катакомб и ступили в восточный коридор, вдоль него неожиданно пронесся сильный порыв ветра. Фонарь в руке Дюпена моргнул и погас. Я инстинктивно пригнулся к земле, опасаясь удара по голове, который мог бы лишить меня сознания.

– Быстрее, – шепнул Дюпен.

Проворно, точно подземные существа, мы шмыгнули через коридор. Шорох одежды и стук кожаных подошв о камень эхом всколыхнули промозглый воздух. Я старался дышать как можно тише и реже, пока от этого не начала кружиться голова. Войдя в очередную усыпальницу, Дюпен остановился. Раздался резкий чиркающий звук шведской спички, в воздухе запахло серой, и фонарь засветился вновь. Мы прижались спинами к стенам, и Дюпен осторожно поднял фонарь вверх. Ничего. И тут до нас донесся тихий звук. Трудно было сказать, что это – крыса шмыгнула в нору, раненая птица из последних сил хлопнула крыльями или кто-то осторожно опустил ногу на каменный пол. С какой стороны донесся этот звук, тоже трудно было понять. Воцарилась тишина, но мгновением позже ее нарушил лязг металла о металл. Низкий голос с французским выговором эхом разнесся во мраке:

– Шевалье Дюпен! Вы полагаете, будто ваши предки были отправлены на гильотину без всякой вины? Что это я оболгал их?

Громоподобный вопрос этот застал меня врасплох и не на шутку встревожил. Я ожидал услышать голос Уильямса, а вместо этого нам бросает вызов некто, притворяющийся врагом Дюпена. Меж тем его маскарад очевиден: с чего говорить по-английски, когда оба они – и Вальдемар и Дюпен – французы? Значит, эти слова адресованы скорее мне, чем Дюпену. А уж допустить, что Вальдемар и Джордж Уильямс могут действовать заодно – и вовсе нелепо.

– Настало время признать их злодеяния и услышать правду о том, что породило вековечную вражду между Дюпенами и Вальдемарами!

Прежде чем я успел сказать хоть слово, Дюпен с фонарем в руке метнулся назад, оставив меня в коварной темноте.

Я попытался зажечь шведскую спичку, но дрожь в пальцах не давала одолеть темноту. От страха мысли понеслись вскачь. Конечно же, при помощи этой уловки Уильямс задумал разделить нас, и, как ни странно, ему это удалось – Дюпен, поддавшись жажде мести, поставил под угрозу и свою и мою жизнь. Наконец спичка зажглась, и я поднес пламя к фитилю свечи. Огонек заколебался в сыром, враждебном воздухе. Я был в растерянности. Следовать за Дюпеном? Или остаться на месте в надежде найти способ спасти нас обоих?

Тут до меня донеслись шаги – словно кто-то спускался вниз по деревянной лестнице. Крадучись, я двинулся по коридору к центру катакомб, высматривая тень Уильямса или его возможного сообщника. Каждый звук отдавался в ушах с десятикратной громкостью и, казалось, шел сразу с нескольких направлений. Я не знал, что тому причиной – устройство катакомб или мои собственные взвинченные нервы. Добравшись до усыпальницы, из которой была видна лестница, я выглянул сквозь проем, надеясь разглядеть отблеск фонаря Уильямса, но передо мной был лишь сумрак. Я прислушался, стараясь уловить звук, который мог бы указать, где он – или Дюпен и тот человек, что изображал Вальдемара. Любой самый неясный отзвук доводил до предела, и наконец я не выдержал напряжения – мысли превратились в слова, прежде чем я смог удержать их:

– Уильямс! Вы здесь? Уильямс!

Сзади донесся шорох. Я резко обернулся. Свет фонаря заплясал на стенах, но позади не оказалось никого и не слышалось более ни звука. В нарастающем отчаянии я двинулся на восток, прочь от входа в катакомбы.

– Или, может, это мсье Вальдемар?

Слева, из соседней усыпальницы, раздался голос, отчего ноги мои словно примерзли к полу:

– Вы в первый раз оказались правы, мистер По. Неплохо. Хоть и не сразу, но вы пришли к истине. Мсье Вальдемара здесь нет. Вашему другу Дюпену следует быть осторожнее. Самая страшная угроза – та, которой мы не видим.

Об этом я успел подумать и сам, поскольку до сих пор не мог понять, где находится враг.

– Покажитесь, Уильямс. Роль труса не к лицу мужчине.

Его ядовитый смех эхом расколол темноту, обволакивая меня и дразня.

– Я не играю роли, мистер По, хоть и было сказано: весь мир – театр, все женщины, мужчины в нем актеры, и каждый не одну играет роль[69]. Вот Арнольды – да, они и вправду сыграли множество ролей на своем веку.

– Как и вы за время нашего непродолжительного знакомства. Писарь, торгующий балладами, профессор на спиритическом сеансе, литературный критик на моих чтениях, а теперь и мсье Вальдемар. К чему эти шарады, к чему весь этот маскарад? Чего вы добиваетесь, мистер Уильямс? Извинений за то, что совершили мои предки? Если так, я охотно принесу вам извинения, но нельзя же винить меня в тех бедах, что случились с вашим отцом!

Воздух вокруг застыл в наступившей тишине. По коже словно скользнули призрачные пальцы – я чувствовал присутствие врага, но не видел и не слышал его. Осторожно приблизившись к соседней усыпальнице, я заглянул внутрь, но там не было ничего, кроме гробов да пустых камер.

– Я даже еще не родился, когда он был заключен в тюрьму, – сказал я в темноту дрожащим, точно пламя свечи, голосом.

Легкое дуновение сзади змеиным языком коснулось моей шеи. Казалось, голос Уильямса сочится в самое ухо:

– Занятно слышать подобное от внука женщины, чьи притворство и обман отправили в Ньюгейт вместо нее самой человека, ни в чем не повинного.

Я резко развернулся, чтобы схватить его, но позади не оказалось никого. Должно быть, я не сумел сдержать возгласа разочарования: смех врага – а может, и самого дьявола – раздался из следующей усыпальницы.

– Если все это и правда, она наверняка не раз жалела о том, что натворила.

– Боюсь, я знаю больше, чем вы, мистер По, и ваше предположение не имеет ничего общего с действительностью.

– Откуда вам знать? Вы никогда не видели моей бабушки и не можете знать, что было у нее на уме, – с отчаянием возразил я.

– Чарльстон. Двадцатое июля тысяча семьсот девяносто восьмого года. Ровно сорок два года назад. Поразительное совпадение. Можно сказать, роковое.

Мое сердце замерло. Чарльстон… Там бабушка в последний раз вышла на сцену. Там ее видели в последний раз. Там она, предположительно, умерла.

– Объяснитесь, Уильямс.

– Виновные умирают ночью в своей постели, сжимая руки призрачных исповедников, а губят их грехи, в которых они не смеют признаться.

Голос Уильямса вновь прозвучал сзади, и я описал фонарем широкий полукруг, но за спиной не было никого. Я вновь развернулся, попятился в коридор и прижался спиной к стене, светя фонарем то направо, то налево, однако его слабый свет не мог совладать со сгустившимся надо мной мраком. Несмотря на могильный холод, по спине стекла струйка пота. Казалось, Уильямс одновременно был везде и нигде.

– Мне жаль, что все так скверно вышло с вашим отцом и вашей семьей, но зачем вам мучить меня? Прошлого ведь не воротишь вспять, и…

Голос Уильямса оборвал меня:

– Спросите себя, мистер По, как можем мы избавиться от жаждущего возмездия призрака, которого не запереть в четырех стенах и над которым не властно само время?

Проклятие Уильямса повергало в ужас, но то, что возникло передо мной в свете фонаря, тут же многократно затмило его. Сердце замерло в груди: с каменного пола, поблескивая, взирал на меня глаз. Человеческий глаз! Я не мог противиться его гипнотической мощи. Он влек к себе – ближе, еще ближе… И в тот самый момент, когда я наклонился и протянул руку, чтобы схватить это жуткое око, раздался быстрый топот, и прямо над моей головой в камень с громким лязгом врубился металл. Я бросился на липкий от влаги пол, чтобы избежать второго удара, но клинок свистнул в воздухе, крылатой фурией кинувшись за мной. Я перекатился вбок, острие коснулось спины, рассекло ткань и обожгло плоть – сперва льдом, а затем пламенем. Чудовищный вой, отраженный каменными стенами, эхом раскатился по подземелью, и стремительная волна тьмы увлекла меня в глубины вечной ночи.

* * *

Зловонные испарения сгустились вокруг. От каменного пола веяло сыростью. Когда мне удалось открыть глаза, я увидел неяркий свет и ощутил запах крови.

– По?

Голос звучал еле слышно. Чьи-то пальцы коснулись плеча. Я с трудом сел.

– Уильямс…

– Это Дюпен.

Мой разум был затуманен, пальцы правой руки – крепко стиснуты. Разжав кисть, я вновь наткнулся на взгляд того самого глаза, грубо вырванного из глазницы. Я ахнул от ужаса, но тут же понял, что это та самая брошь, изображавшая чарующие темно-синие глаза миссис Фонтэн, украшавшая жилет Уильямса во время спиритического сеанса на Бейхем-стрит, а сейчас спасшая меня от неминуемой смерти – это последнее обстоятельство отчего-то казалось вполне закономерным.

Я спрятал искусственный глаз в жилетный карман.

– Уильямс вооружен шпагой или кинжалом. Он пытался убить меня, но, по-моему, рана не опасна.

– Позвольте взглянуть, – шепотом сказал Дюпен, поднимая фонарь.

Я повернулся к нему спиной.

– Вам повезло, – сообщил Дюпен. – Клинок проник сквозь одежду, но едва оцарапал плоть.

Я развернулся к нему. Выражение его лица оказалось столь же мрачным, как и тон.

– Простите, – сказал он. – Мне ужасно жаль. Я погнался за Вальдемаром, но он, казалось, был одновременно повсюду. Потом я услышал ваш крик, бросился на звук и увидел Уильямса над вашим недвижным телом. Я обнажил оружие, но Уильямс выбил у меня из рук фонарь. Он совсем запыхался; я ударил на слух, и клинок вонзился в его тело, но не могу сказать, была ли рана смертельной. В ответ он дико замолотил кулаками, я потерял равновесие, ударился головой о край полки… Словом, ему удалось уйти.

Он поднял фонарь и принялся вглядываться в темноту.

– Вы опасаетесь, что он выжидает момента для нового нападения? – прошептал я.

– Он мог воспользоваться возможностью и сбежать, но не исключено, что он все еще поблизости.

– Тогда нам следовало бы поскорее покинуть это место.

Я зажег свой фонарь от фонаря Дюпена и с трудом поднялся на ноги. Освещая все на своем пути, мы осторожно дошли до лестницы. Я поднялся наверх первым, подождал Дюпена и толкнул дверь, но она даже не шелохнулась. Я попробовал еще раз, молотя по ручке, но дверь оставалась крепко заперта.

– Поднажмем вместе, разом! – предложил Дюпен.

Мы навалились на дверь вдвоем. Дюпен болезненно застонал, но дверь не поддалась.

– Заперто надежно, – сказал Дюпен. – Нужно вернуться к западным воротам – будем надеяться, они не заперты.

Мы вновь спустились вниз. Дюпен при каждом шаге пошатывался от боли. Каждый звук, достигавший моих ушей, повергал меня в ужас – ведь здесь, во мраке, мог скрываться Уильямс, выжидая удобного момента, чтобы убить меня. Однако мы дошли до западных ворот беспрепятственно. Увидев свет, проникающий внутрь сквозь решетку, я воспрянул духом, но тут же увидел на полу ту самую птицу – мертвой. Это внушило мне невыразимый страх. Я встряхнул створку ворот, уже наперед зная, что и этот выход надежно заперт.

– До наступления темноты запасные свечи зажигать не стоит, – сказал Дюпен. – Кроме того, нужно придумать, как запереться в одной из камер на случай его возвращения.

Меня затошнило. Лежать среди костей и трупов, среди неупокоенных душ и скорбных призраков?

– Я не могу. Лучше уж сидеть здесь и снова рисковать встретиться с клинком Уильямса, чем прятаться среди мертвецов. Это уж точно сведет меня с ума.

Огарок свечи, словно дожидавшийся этих слов, догорел и погас, растекшись лужицей воска.

Дюпен кивнул и молча прикрыл глаза – от боли, а может, в раздумьях. Вскоре он заговорил:

– Есть мысль.

С этими словами он направился обратно к лестнице. Я последовал за ним, стараясь держаться поближе и внимательно прислушиваясь, не раздастся ли поблизости шорох. Он подошел к двум металлическим стойкам, соединявшим пол с потолком, поставил фонарь на пол и – неведомо с какой целью – принялся крутить ворот, соединенный с одной из стоек.

– Это катафалк. Вот только работает ли его механизм…

– Не понимаю.

Дюпен на минуту остановился и прижал ладонь ко лбу, затем глубоко вздохнул и вновь принялся крутить ворот.

– Взгляните наверх, По.

Подняв взгляд, я увидел темную фигуру размерами примерно с гроб.

– Тот самый катафалк посреди часовни?

– Да.

Катафалк опускался вниз ужасно медленно, и Дюпен вновь остановился, тяжело дыша.

– Мы сможем взобраться по этой стойке наверх?

– Нет, – ответил Дюпен, снова подняв фонарь. – Эти железные пластины смыкаются за катафалком, скрывая его спуск в подземелье.

– Тогда зачем это все? Чего мы добьемся?

– Следите за катафалком.

Дюпен повернул ворот в обратную сторону, и, подняв фонарь, я увидел, что катафалк поднимается обратно к потолку.

– Поднимемся верхом на катафалке?

– Надежда есть.

Я сменил Дюпена у ворота. Механизм скрипел, точно какая-то древняя махина наподобие Архимедовых катапульт, но в конце концов катафалк опустился на пол. Он был достаточно широк, чтобы на нем уместился гроб со взрослым человеком внутри.

– Очевидно, подниматься придется по одному – второму же придется вращать ворот, – сказал Дюпен.

– Тогда вы – первым, – ответил я. – Вы ранены.

Едва эти слова слетели с моих губ, я почувствовал, как подземелье смыкается надо мной – отсыревшие стены, земля, мрак, твари, питающиеся падалью, сама Смерть… Меня охватила паника. Дюпен тем временем взобрался на катафалк. Как он был похож на покойника! Набрав полную грудь воздуха, я с силой выдохнул – еще и еще, – пока мое дыхание не заглушило все остальные звуки. Взявшись за ворот, я повернул его раз, другой, с каждым выдохом поднимая катафалк выше и выше. В ушах раздался звук хода моих карманных часов – тик-так, тик-так. Каждая секунда звучала громче прежней, и вскоре тиканье сделалось столь же нервным, как и учащенное биение моего сердца. Ладони совсем вспотели от страха и от тяжелой работы. Во мне росло беспокойство, что катафалк вдруг рухнет обратно вниз. Капли пота струились по спине, от каждого шороха и скрипа позади, кожа покрывалась мурашками, а сердце замирало в ожидании свиста рассекаемого клинком воздуха. Плечи начали болеть от непривычных усилий, ладони горели. Катафалк скрипел, металл скрежетал о металл, заставляя стискивать зубы, и каждая новая секунда несла с собой новую муку. Пытаясь ускорить подъем, я крутанул ворот резче, и левая ладонь внезапно соскользнула с него. На миг меня охватил ужас – казалось, будто все потеряно, катафалк сейчас рухнет вниз и Дюпен разобьется о неумолимый каменный пол, но я инстинктивно придержал ворот локтем и вновь ухватился за него обеими руками. Страх придал мне сил, я закрутил ворот как сумасшедший, налегая на него всем весом, и стон от боли при каждом повороте эхом отражался от каменных стен. Наконец катафалк достиг потолка, и я взмолился, чтобы не отказал механизм, управляющий металлическими створками, закрывавшими ведущий в часовню проем.

Катафалк исчез, словно по волшебству. На миг я почувствовал несказанное облегчение. Но тут же раздался скрип – невыносимый, пронизывающий с головы до пят. Перед глазами пронеслась череда ярких, точно гравюры-кьяроскуро[70], образов: вот Уильямс пронзает шпагой грудь Дюпена, вот истекающий кровью Дюпен, умирая, падает на пол часовни… Но хлынувший сверху поток света разогнал темноту – дверь, ведущая в часовню с лестницы, распахнулась!

– Скорее, По!

Я бросился на голос Дюпена, точно сам дьявол гнался за мной, прыгнул в свет, заливавший лестницу, и взбежал наверх, в часовню, полную золотисто-розовых лучей заходящего солнца. Испытанное мной облегчение разом съежилось. На полу в луже крови лежал тот самый дружелюбный и радушный портье из «Аристократической гостиницы Брауна», с которым я почти каждый день от момента прибытия в Лондон обменивался любезностями. Теперь же глаза его, обращенные к потолку, были широко открыты, а лицо искажено в гримасе боли и потрясения.

– Джордж Ринвик Уильямс, – негромко подтвердил Дюпен. – Все кончено, По. Ваш враг мертв.

* * *

Таинственный запах особой мази Дюпена вывел меня из ступора. Помазав ею и у себя под носом и глубоко вдохнув, он заметно оживился.

– Но как? Как это мог оказаться он? И… – Я указал на лужу крови. – Как могло выйти это?

– Да, удивительно. Я достал его клинком, но из-за полной темноты не мог знать, смертельной ли оказалась рана.

Я не мог оторвать взгляда от гостиничного портье, оказавшегося Джорджем Уильямсом. Мне бы вздохнуть с облегчением, видя, что мой враг, человек, желавший моей смерти, погиб сам, но – вот странность! – я чувствовал себя обманутым. Я ведь искренне хотел уладить дело миром, дать понять, что его стремления убить меня напрасны. Теперь же получалось, что я опроверг сам себя.

– По, все завершилось как нельзя лучше. Вы ошибались, полагая, что ваши слова смогут убедить его отказаться от мести. Я знаю точно, вы уж поверьте.

С этими словами Дюпен положил руки мне на плечи и слегка встряхнул меня.

– Идемте. Пора возвращаться на Довер-стрит.

Я согласно кивнул, но вид распростертого на полу Уильямса вызвал во мне новый приступ тошноты.

– Мы так и оставим его здесь?

Дюпен пожал плечами.

– А что нам остается?

У нас и вправду не было выбора, однако такой поступок казался жестоким и недостойным. Интересно, если бы выражение мертвого лица Уильямса было жестче, яростнее, я чувствовал бы то же самое?

– Можно хотя бы сообщить привратнику, – наконец сказал я.

– Можно. Но тогда привратник обязан будет вызвать полицейских, а уж они вряд ли позволят вам уплыть до завершения расследования, – возразил Дюпен. – Не забывайте, что этот человек пытался убить вас. И не считайте себя обязанным поступать с ним по чести. В данном случае это будет непростительной глупостью.

Я поднялся на ноги и вышел из часовни вслед за Дюпеном. Последние лучи солнца меркли, окрашивая небо лазурью и заставляя мраморных стражей надгробий сиять в предвечерних сумерках. Мы тихо шли по аллее, и мне казалось, будто каждый из ангелов и херувимов провожает нас взглядом, исполненным праведного негодования оттого, что мы оставили покойного лежать в луже крови на полу часовни и никому ни словом не обмолвимся о его гибели.

Лондон, 21 июля 1840 г., вторник

Дождь монотонно барабанил по крыше всю ночь. Море бушевало. Грянул гром, ослепительный зазубренный клинок расцвел, распустился голубоватыми языками пламени и ударил в мачту. С невыносимым грохотом мачта раскололась надвое, и верхняя ее часть начала медленно падать в море, хлопая парусами, словно гигантскими крыльями. Огромная волна поднялась ей навстречу и окатила палубу как раз там, где стоял я, замерший от ужаса. Спутанные паруса и бурные воды опутали, обволокли меня, и я почувствовал хватку чьих-то рук – рук мертвеца, рук духа моряка, брошенного на волю волн где-то вдали от берегов. Эти руки потянули меня в темную толщу воды. Я отчаянно забился, затрепыхался, но тьма не отпускала. В легкие, вытесняя воздух, хлынула вода, и…

Я с облегчением открыл глаза, но лишь затем, чтобы увидеть огни святого Эльма на мебели и плещущую воду, поднимающуюся так быстро, что кровать моя тут же всплыла. Раздалось хлюпанье, точно кто-то шел вокруг моей кровати по воде, но никого не было видно.

– Помогите! – закричал я. – На помощь!

– Никто не придет на помощь, – шепнул чей-то голос. – Никто тебе не поверит.

С этими словами мертвый моряк навалился на меня, погрузив мою голову в воду. Его расплывчатое, неверное, точно огонек гнилушки, сияние жужжало в ушах, как пойманная трупная муха.

* * *

Сколько же часов прошло?..

Меня выдернул на поверхность луч света, коснувшийся лица, и негромкий стук в дверь. Еще не проснувшись, я вскочил с постели и прямо в ночной рубашке, развевающейся, словно одеяния ангела мести, распахнул дверь. Дюпен успел вовремя отскочить и не попасть под удар. Отпрянул назад и я. Мне показалось, что передо мной мой двойник: ужас в моих глазах совершенно точно отразился и в его взгляде. Так мы простояли в тишине – уж не знаю сколько, пока не явилась служанка с завтраком, взглянувшая на нас с нешуточной тревогой.

– Мы договаривались встретиться в восемь, – неуверенно сказал Дюпен.

– Да, конечно. Боюсь, я проспал. Прошу вас, входите. Я быстро.

Вскоре я присоединился к Дюпену и жадно выхлебал налитый им кофе.

– Что ж, все завершилось к полному вашему удовлетворению. Вам удалось завершить ваше дело до отъезда, – сказал он.

– В самом деле. Но без вашей помощи это было бы невозможно. Я вам крайне признателен, Дюпен, и не обращайте внимания, если я кажусь рассеянным. Я до сих пор ошеломлен от того, кем оказался мой враг.

Дюпен кивнул.

– Если человек демонстрирует позитивные черты характера и выглядит дружелюбно, трудно представить себе, что он может быть замешан в нечистоплотных деяниях. Конечно, только самые законченные преступники способны так искусно скрывать свою истинную сущность под маской добропорядочности.

– Да, и его маска была весьма убедительна. Вдобавок, служа здесь, он всегда знал, когда мы уходим и возвращаемся.

– И имел доступ в наши комнаты, – согласился Дюпен. – Потому ему и не составило труда внушить вам иллюзию, будто вас преследует бесплотный дух.

– Да, теперь я это понимаю. Не понимаю другого: как к Уильямсу попали письма деда и бабушки? Но этого, боюсь, мы не узнаем уже никогда.

Дюпен нахмурился.

– Признаться, я полагал, что Уильямс расскажет вам обо всем прежде, чем покусится на убийство. Это в обычае у преступников, изобретающих сложные, хитроумные планы. Они непременно желают похвастать своим хитроумием.

– Да, это вполне логично, но то, что Уильямс сказал мне там, в катакомбах, мало что может прояснить.

– Что именно он сказал? – спросил Дюпен.

– «Как можем мы избавиться от жаждущего возмездия призрака, над которым не властно само время?» – негромко сказал я. – Так он спросил. Или примерно так.

– Вечное мщение, а мститель – всего лишь призрак. Вполне подходит. Что-нибудь еще?

Мне не пришлось рыться в памяти – слова сами слетели с языка:

– «Виновные умирают ночью в своей постели, сжимая руки призрачных исповедников, а губят их грехи, в которых они не смеют признаться».

Дюпен раздраженно хлопнул ладонью о столешницу.

– Ну конечно! Спрятано на самом видном месте, а я умудрился не увидеть!

– Боюсь, что я и сейчас не вижу.

– Да, мы догадались, что необычное наследство послано вам не вдовой вашего приемного отца, и в конце концов пришли к выводу, что отправитель как-то связан с Ринвиком Уильямсом. Но ни я, ни вы не задались вопросом, как эти письма вообще попали в руки вашего врага! Мы допустили как нечто само собой разумеющееся, что Ринвик Уильямс оставил шкатулку красного дерева и письма в наследство своему сыну Джорджу.

– Но как они попали к Ринвику Уильямсу? Кому пришло бы в голову, что подобные письма вообще существуют? А бабушка уж тем более никому не сказала бы о них. Удивительно, что она не уничтожила их, хотя именно такое намерение высказывала в письме к моей матери!

Дюпен кивнул.

– Письма, спрятанные в потайном отделении, свидетельствуют, что Элизабет Арнольд опасалась за свою жизнь. Точнее говоря, она опасалась, что Ринвик Уильямс может убить ее. Если Ринвик Уильямс был в Чарльстоне в марте тысяча семьсот девяносто восьмого, что подразумевается в письме к вашей матери, мы можем взять на себя смелость предположить, что смерть Элизабет Арнольд и прибытие Уильямса в Америку взаимосвязаны.

Завтрак в моем желудке как будто разом скис.

– Вы хотите сказать, ее убил Ринвик Уильямс? Но нам говорили, что она умерла от желтой лихорадки.

– Причиной смерти могла быть и болезнь. Но что, если Уильямс присутствовал при этом, а затем ушел, прихватив шкатулку красного дерева вместе со всем содержимым? Когда же он умер, его имущество перешло к сыну. После чего вы получили свое «наследство».

Я вспомнил слова Уильямса и пришел в ужас.

– Двадцатое июля тысяча семьсот девяносто восьмого… – прошептал я.

– Простите, что?

– Уильямс в катакомбах упомянул эту дату, но не потрудился пояснить, к чему.

– Можно предположить, что это дата смерти вашей бабушки, – кивнул Дюпен. – А также день, когда Ринвик Уильямс завладел письмами, которые уличили бы ее в преступлениях, будь она жива. Нам неизвестно, когда Джордж Уильямс узнал, что настоящими преступниками были ваши бабушка с дедом. Может, отец жаловался в семейном кругу на то, что пострадал без вины? Может, он показал украденные у вашей бабушки письма жене? Или, может, Джордж Уильямс узнал об этих письмах только после смерти отца? На эти вопросы вы вряд ли найдете ответ, поскольку Уильямс мертв. Но знать, что теперь вы и ваша семья можете не опасаться его мести, само по себе неплохо.

– Да, – согласился я. – Еще раз благодарю вас от всего сердца. Воистину, Дюпен, эта поездка была более чем неожиданной и во многих отношениях страшной, и я ни на миг не сомневаюсь, что если бы вы не пришли на помощь и не присоединились к моему расследованию, то и меня, и мою семью в Филадельфии попросту постигла бы таинственная смерть.

– Я говорил это уже не раз, но лишь потому, что слова эти истинны: Amicis semper fidelis.

Тут мне сделалось нестерпимо стыдно.

– Вы ведь так и не рассказали, чем кончилась ваша встреча с доктором Фруассаром, а я совсем забыл спросить. Удалось ли доктору узнать что-либо ценное?

– Только то, что Вальдемар вернулся в Париж. Доктору удалось добыть некоторые сведения, которые могут оказаться полезными в будущем, но не сейчас. Вдобавок я с облегчением узнал, что моя репутация не пострадала оттого, что на балу я выставил себя на посмешище. Мадам, оставаясь моим верным другом, убедила всех, что это было частью представления. Правду знает лишь Вальдемар. Не сомневаюсь, что уничтожу его, но сделать это сейчас, в Лондоне, видно, не судьба. – Он щелкнул крышкой своего брегета. – Я должен оставить вас, чтоб дать вам спокойно завершить приготовления к путешествию. Надеюсь, вы не будете возражать, если я не стану провожать вас на борт?

– Вовсе нет.

Дюпен встал. Поднялся и я. Он торжественно пожал мою руку.

– Возможно, вы вновь приедете в Париж и устроите там публичные чтения. Пожалуйста, не забывайте: мой дом – ваш дом.

– Это было бы прекрасно. А может, вы решитесь наведаться на наши берега. В Филадельфии наверняка совершается множество преступлений, достойных вашего таланта.

– Возможно. – Дюпен отворил дверь и шагнул в коридор. – Прощайте, По. Счастливого пути.

Дверь медленно закрылась за ним. Интересно, увижу ли я моего друга вновь? Хотелось бы надеяться, что да…

* * *

Покидать «Аристократическую гостиницу Брауна» после того, как она служила мне домом в течение нескольких недель, оказалось до странности непривычно. Выйдя в фойе, я обнаружил, что строгий портье уже приготовил счет. Я расплатился.

– Очень жаль, что вы покидаете нас раньше, чем собирались, мистер По, но увы – время не ждет. Если ваша супруга больна, вам, конечно же, следует вернуться к ней. Что может быть важнее семьи? От имени «Аристократической гостиницы Брауна» желаю вам счастливого пути и благодарю за то, что остановились у нас.

Вскоре я уже сидел в экипаже и ехал в доки Ост-Индской компании, где должен был взойти на борт «Грампуса». По пути я старался воспрянуть духом, размышляя о том, что совсем скоро отправлюсь обратно в Филадельфию, к своим родным и любимым. Путешествие в Лондон было начато с целью доказать, что дед и бабушка подверглись наглому оговору. На самом же деле я узнал, что вправду являюсь потомком преступников, умерших постыдной смертью. Но самым неприятным открытием оказалось не это. Теперь я твердо знал, что и сам, подобно бабушке, способен убить человека ради безопасности тех, кого люблю.

Эпилог

Филадельфия, ноябрь 1840 г

Дома…

«Грампус» вошел в порт. Я закрыл глаза и окунулся в волны звуков и запахов Филадельфии. Все те шесть недель, что мы пересекали Атлантику, сон не был моим другом. Дни проходили в тревоге о здоровье жены, ночная же тьма возвращала меня в катакомбы, к последней встрече с Джорджем Уильямсом, едва не завершившейся моей, а не его гибелью. Но наконец-то настал первый день сентября, я добрался до нашего верного кирпичного домика и, едва переступив порог, был встречен объятиями жены и ее матери. Все, что случилось со мною за лето в Лондоне, растаяло, точно тень в лучах солнца. Я снова был дома, с теми, кого люблю, и что мне до прошлого, если я не выпущу его со страниц этих инфернальных писем?

Здоровье Сисси с тех пор, как Мадди написала о ее болезни, шло на поправку. Чтобы укрепить его окончательно и заодно улучшить мое плачевное состояние, мы возобновили ежедневные прогулки вдоль реки. Индейцы-делавары называли ее «Ганшованави», что означает «Ревущие воды»; а голландцы – «Скулкилл», то есть «Потайная протока». Река и в самом деле была очень противоречива – здесь мчались могучие стремнины, но и темнели тихие заводи, сгубившие много неосторожных пловцов. Противоречивость реки напоминала меня самого – семья видела лишь одну светлую мою сторону, а темная была надежно спрятана от близких.

Мы наслаждались бабьим летом, продлившимся до середины октября. Обычно Сисси сидела на берегу за шитьем или чтением, пока я плавал, чтобы восстановить силы, а Мадди собирала дикую зелень для ужина. Ради жены я изо всех сил старался избавиться от меланхолии, не отпускавшей с того самого вечера в катакомбах, когда Смерть предпочла мне моего врага. Чуткая к моим настроениям, Сисси не раз предлагала облегчить душу и рассказать ей, что печалит меня, однако я упорно отмалчивался. Зачем тревожить ее рассказами о том, что могло случиться, но не случилось? К тому же, я, честно говоря, опасался, что деяния предков уронят меня в ее глазах. Захочет ли она жить дальше с внуком преступника и мужеубийцы? Я полагал, что нет.

К концу октября задули ветра, по воздуху полетели, точно искры, красные и оранжевые листья. Вскоре деревья тянулись небу, точно костлявые черные пальцы, а после и речные отмели начали замерзать, положив конец нашим идиллическим прогулкам по берегу. Дни становились короче, свет уступал место тьме, и я писал как одержимый, чтобы облегчить душу, превратив терзавшие меня воспоминания в рассказы, которые надеялся продать. Именно в поисках возможностей сделать это я и принял приглашение художника Джона Сартейна[71] посетить вместе с ним выставку в зале Фонда художников восемнадцатого ноября. Сартейн как раз недавно получил заказ на рисунки для первого номера нового журнала Джорджа Грэма, а я питал надежду напечатать там несколько рассказов.

Выставка оказалась замечательным развлечением для Сисси, а мистер Сартейн демонстрировал чудеса обаяния. Собрание картин было весьма внушительным. Прогуливаясь по залам, я наслаждался живописью и вдруг увидел знакомый облик. Сердце замерло. Нет! Не может быть! Прямо на меня смотрели глубокие темно-синие глаза – ее глаза! Ошибиться я не мог – ведь я каждый день рассматривал хранящуюся в жилетном кармане брошь, в точности повторяющую ее глаз и спасшую меня от клинка Уильямса в катакомбах под англиканской часовней.

– Миссис Фонтэн… – прошептал я, шагнув вперед точно зачарованный и встряхнув головой, чтобы сбросить навалившееся оцепенение.

Передо мной была всего лишь картина – портрет в золоченой овальной раме наподобие виньетки. Плечи, бюст, волосы сливались с сумрачным фоном, добавляя к поразительному сходству впечатление светящегося призрака, возникшего из мрака. Я замер перед картиной как вкопанный. В чертах и выражении лица было столько сходства, будто миссис Ровена Фонтэн оказалась здесь рядом, последовав за мной из убогого домишки в Кэмден-таун в филадельфийский зал Фонда художников.

– Весьма экстраординарная дама. Нелегко было передать сходство.

Обернувшись, я увидел жену и Сартейна в обществе незнакомого темноволосого человека. Незнакомец смотрел на меня.

– Позвольте представить вам автора, – сказал Сартейн. – Это – мистер Роберт Стрит.

– Весьма впечатляюще, сэр. Собрание картин превосходно.

Мы с другом Сартейна обменялись рукопожатием. Он смотрел на меня пристально, изучающе, и от этого нервы мои натянулись, точно струны. Наконец он повернулся к портрету.

– Да, благодарю вас. Многие говорят, что именно эта картина – лучшая.

– И в самом деле, она чудесна. Но кто же вам позировал?

Задавая этот вопрос, я от души надеялся на чудо. Быть может, здесь, в Филадельфии, всего лишь двойник миссис Фонтэн, а сама она пребывает на родине?

Художник сдвинул брови, в раздумьях покачал головой и, наконец, махнул рукой:

– Не припомню. По-моему, какая-то актриса из Лондона.

Гнетущее чувство, охватившее меня, усилилось.

– Когда вы писали портрет миссис Фонтэн?

Жена подняла брови, не понимая, откуда я могу знать имя женщины, изображенной на портрете, и мои слова осели пылью на языке.

– Миссис Фонтэн? – Эксцентричный художник на миг задумался и тут же широко улыбнулся. – О да. Вы совершенно правы. Я написал ее портрет в начале октября, вскоре после ее прибытия в Филадельфию.

Значит, миссис Фонтэн совсем недавно приехала в Филадельфию. Это не могло оказаться простым совпадением. Какие дела могут здесь быть у нее, кроме мести за смерть ее возлюбленного, Джорджа Уильямса?

Художник меж тем с улыбкой обратился к моей жене:

– Но кого на самом деле стоит написать – это вас, миссис По! Надеюсь, вы не будете оскорблены, если я скажу, что ваша красота экстраординарна. Почту за честь написать ваш портрет.

– Благодарю за столь любезное предложение, – улыбнулась жена. – Возможно, в будущем.

– О, с этим не стоит медлить! Красота увядает, время нас не щадит.

Жена отрицательно покачала головой, и художник снова обратился ко мне:

– Тогда я должен написать вас, сэр. Нельзя забывать о грядущих поколениях! – Он указал широким жестом на портреты, висевшие вокруг. – Эти люди уже никогда не будут забыты!

– Несомненно, вы правы, но, боюсь, я также должен отказаться, – ответил я.

Уж я-то точно знал, что некоторые вещи следует предать забвению. Как мне хотелось бы забыть и миссис Фонтэн, и Джорджа Уильямса, и все, что связывало меня с ними! Но как забыть их, если миссис Фонтэн и вправду сейчас в Филадельфии?

Дорога домой прошла в дымке беспокойства. Сисси тревожно поглядывала на меня, точно в ожидании приступа лихорадки, я же сотрясал воздух пустой болтовней, чтобы не проговориться невзначай.

– Ветер играет с нами в пути, в воздухе пахнет снегом, – сказал я, глубже пряча дрожащие руки в карманы пальто.

Пальцы левой руки нащупали сложенный лист бумаги. Я ахнул от страха. Я знал, что до прихода на выставку карман был пуст. Я был уверен в этом.

«Как? Как она проделала это?» – едва не закричал я, сдержавшись лишь чудом.

Рука Сисси коснулась моего плеча.

– Что с тобой, Эдди? Тебе плохо?

Что я мог ей ответить? Что женщина, портретом которой она восхищалась на выставке в зале Фонда художников, следит за мной – вернее, за нами? Что она как-то ухитрилась незаметно, точно призрак или демон из самого ада, подсунуть мне в карман какую-то бумагу? Как мог я открыть своей любимой, что в Филадельфии объявилась женщина, желающая зла мне и моим близким, и теперь она следит за нами, выжидая удобного случая?

– Со мной все в порядке, – солгал я. – Все хорошо.

Впереди, в темноте, показался призрачный огонек – пламя свечи, пляшущее за оконным стеклом.

– Смотри, мы почти дома. Идем поскорее в тепло.

Взяв жену под руку, я ввел ее в наш дом, сжимая в левой руке отравленный страхом листок.

Я вынул его из кармана лишь поздней ночью. Мы съели приготовленный Мадди ужин. Мы обсудили выставку и эксцентричность мистера Стрита. Я рассказал о планах относительно нового журнала. И только когда Сисси и Мадди отправились спать, я, наконец, вынул письмо и развернул его.

Филадельфия, 18 ноября 1840 г.

Дорогой мистер По!

Наши лондонские встречи завершились не так, как было задумано, но, даю слово, мы встретимся вновь. Nemo me impune lacessit. Я приду неожиданно. Вы подумаете, что это лишь завывание ветра в трубе, пробежавшая по полу мышь, одинокий треск сверчка. Но тщетно будете вы тешить себя этими иллюзиями. Настанет час нашей последней встречи, и вы познаете весь ужас, испытанный моим отцом на скамье подсудимых, всю гнетущую тоску, снедавшую его в Ньюгейте, все горести его семьи, с которой он был разлучен. Утешеньем же вам будет лишь быстрая расплата. Когда она свершится, дело моего отца будет, наконец, завершено.

Поспешите оставить след в истории, мистер По. Время не ждет.

За сим остаюсь искренне ваш,

Джордж Ринвик Уильямс.

Уильямс?! Но как же так? Это было невозможно, однако почерк, безусловно, принадлежал Уильямсу. Но я отчетливо видел и помнил человека, распростертого на полу часовни в луже крови. Это был он – Уильямс, портье из «Аристократической гостиницы Брауна», улыбавшийся мне в лицо, подавая почту, а за спиной – шпионивший за мной и замышлявший убийство. Как? Он был мертв. Он не дышал, и сердце его не билось. Клинок Дюпена пронзил его, словно ту самую восковую куклу, но на этот раз жертва уж точно была из плоти и крови…

Внезапно мне все стало ясно! Наука графология говорит, что «Молитва» Курвуазье была написана левшой, как и рекламное объявление «Аристократической гостиницы Брауна». Об этом же говорил и Дюпен. И оба мы совершенно упустили из виду эту ключевую улику… Я вспомнил, как портье – неразговорчивый черноволосый и черноглазый человек – рисовал для меня импровизированную карту, маршрут до Саутгемптон-уэй, неуклюже изогнув левую руку, чтобы не размазать чернила. Обычно этот портье дежурил по ночам, и мы нечасто видели его, но он, определенно, был того же сложения и роста, что и писарь с профессором и доктором Уоллисом. Все это был он, мой враг, только под разными личинами! Мертвый же человек в часовне был его коллегой, работавшим по утрам. Возможно, Уильямс заплатил ему за пособничество, а может, он был втянут в это дело обманом – неважно. Это пособничество он искупил собственной жизнью.

Я вспомнил утро моего отъезда из Лондона и сердечное прощание ночного портье. «Что может быть важнее семьи?..» Я вздрогнул от мысли, что безобидные слова вежливости на самом деле могут обратиться страшной угрозой.

Спал я той ночью плохо. Каждый скрип, каждый шорох заставлял вскакивать в постели. То же повторилось и следующей ночью, и той, что настала за ней. Как ни старался я выкинуть угрозу Уильямса из головы, она не покидала меня, точно наваждение. И чем больше я старался скрыть свои тревоги от Сисси, тем больше страдал. Мое настроение становилось мрачнее и мрачнее с каждым днем. «Nemo me impune lacessit»… Эта угроза терзала меня. И день за днем я возвращался к этим проклятым письмам, пока не понял, что должен избавиться от них. Но разве я мог предать их огню, утопить в Скулкилле, закопать в лесу? Нет, не мог. Рука не поднималась.

Поэтому я схоронил письма в той самой шкатулке красного дерева, присовокупив к ним и темно-синий глаз. Выломав из пола спальни три половицы, я уложил шкатулку в проем между лагами, а потом уложил половицы на место, да так искусно и хитро, что отныне мое проклятое наследие надежно укрыто от любопытных глаз и от меня самого.

* * *

Как я уже говорил, я вполне спокоен и ясен умом. Если все вокруг – сияние солнца, звон чашек о блюдца и вилок, ложек и ножей о тарелки – и кажется мне слишком резким, то это лишь из-за безобидной обостренности чувств. Нет, я не повредился умом. Каждый вечер полон забот – я защищаю нас от неминуемого. Я проверяю, надежно ли заперты ставни, хранящие нас от самой тьмы ночи. Лежа в постели, я не спускаю глаз с теней на стенах и чутко прислушиваюсь, не вползает ли зло в наш добрый маленький дом.

С наступлением утра я шепчу себе: «Ты в безопасности» – и стараюсь забыть о навязчивых тревогах. На свете есть тайны, разглашать которые не позволено, и я поклялся перед призраками тех, кто предшествовал мне, что все, записанное на этих страницах, ляжет со мной в могилу. Уверен, это самое мудрое решение за всю мою жизнь.

Благодарности автора

Я бесконечно благодарна моему литературному агенту Оли Мунсону, а также Бекки Браун, Хелен Фери и Дженнифер Кестер из литературного агентства «Эй Эм Хит» за неоценимую помощь. Огромное спасибо моему редактору – чудесной Дженни Пэррот, Полу Нэшу, Софи Уилсон, Марго Нил, Кейлин Нил и всем сотрудникам «Уанворлд Пабликейшнз», с которыми было так приятно работать. Большое спасибо издательству «АСТ», редактору Вячеславу Бакулину, а также Дмитрию Старкову – за потрясающее внимание к деталям и бережное отношение к языку.

Благодарю за поучительную обратную связь своих подруг и коллег Шону Джиллиган и Салли Гриффитс, критиковавших каждую строку, и читателей, с которыми встретилась в Университете Южного Уэльса, – особенно Роа Миддлхерста, Криса Мередита и Сару Браутон. Особая благодарность – Филиппу Гроссу, вдохновившему меня писать этот роман, едва услышав о зачатках его замысла. Его постоянный энтузиазм и конструктивные советы заставляли меня продолжать работу даже тогда, когда этот проект меня обескураживал. Спасибо Алену Нослиру, Кейт Браун – за вдохновение, рожденное в беседах о совпадениях сюжета с событиями из жизни, и особенно – Даррену Хиллу.

Благодарности переводчика

Большое спасибо моей жене Светлане. Минимум треть этого перевода – ее заслуга.

Благодарю также моих старых друзей Валерия Ушакова и Наталью Фейгину за крайне полезную критику и помощь в переводе некоторых стихов.

Литература и источники

Исследования, потребовавшиеся, чтобы написать этот роман, доставили мне истинное наслаждение. Особо должна оценить энтузиазм и знания персонала Национального исторического музея Эдгара Аллана По в Филадельфии; катакомбы кладбища Всех Душ в Кенсал-грин; Филадельфийскую публичную библиотеку, где хранится собранная полковником Ричардом А. Гимбелом коллекция материалов и экспонатов, связанных с жизнью Эдгара Аллана По, включая Хвата, домашнего ворона Чарльза Диккенса.

Далее приведу список нехудожественной литературы и прочих источников сведений об Эдгаре По и Лондонском Монстре, которые могут быть интересны моим читателям.

Ackroyd Peter. Poe: A Life Cut Short (London: Chatto & Windus, 2008).

Ashton John. Old Times: A Picture of Social Life at the End of the Eighteenth Century (London: J. C. Nimmo, 1885).

Bondeson Jan. The London Monster: A Sanguinary Tale (London: Free Association Books, 2000).

The Edgar Allan Poe Society of Baltimore. The Collected Works of Edgar Allan Poe: A Comprehensive Collection of E-texts. (www.eapoe.org).

Meyers Jeffrey. Edgar Allan Poe: His Life and Legacy (London: John Murray, 1992).

The Proceedings of the Old Bailey. London’s Central Criminal Court, 1674 to 1913 (www.oldbaileyonline.org) [See: Old Bailey Proceedings. 8 July 1790 and 13 December 1790].

Примечания

1

Перевод М.А. Энгельгардта.

2

John Ashton’s Old Times: A Picture of Social Life at the End of the Eighteenth Century (1885). – Здесь и далее примеч. пер.

3

Имеется в виду фарс «Ночь ошибок, или Унижение паче гордости» Оливера Голдсмита.

4

Друг верен всегда (лат.).

5

Персонаж пьесы Ричарда Бринсли Шеридана «Школа злословия»; синоним хитрой и мстительной интриганки.

6

Месть – это блюдо, которое следует подавать холодным (фр.).

7

Живой картины (фр.).

8

Имеется в виду расхожая поговорка: «Если бы при каждой мысли о тебе у меня появлялся цветок, я провел бы всю жизнь в саду».

9

Вольная цитата из монолога Офелии (Шекспир У. Гамлет. Перевод Б.Л. Пастернака).

10

Вольная цитата из монолога Макбета (Шекспир У. Макбет. Перевод Ю.Б. Корнеева).

11

«Из чресл враждебных, под звездой злосчастной, Любовников чета произошла» (Шекспир У. Ромео и Джульетта. Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник).

12

Шекспир У. Как вам это понравится. Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.

13

Шекспир У. Сон в Иванову ночь. Перевод М.М. Тумповской.

14

Еще один намек на «Сон в Иванову ночь»: «Вы, Гермия прекрасная, готовьтесь отцовской воле прихоть подчинить; не то присудит вас закон афинский (его же мы не властны изменить) к обету девственности или к смерти» (Перевод М.М. Тумповской).

15

Шекспир У. Гамлет. Перевод М.В. Лозинского.

16

Вольная цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Укрощение строптивой». Перевод П.В. Мелковой.

17

Шекспир У. Отелло, венецианский мавр. Перевод Б.Н. Лейтина.

18

Шекспир У. Венецианский купец. Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.

19

Вольная цитата из монолога Яго (Шекспир У. Отелло, венецианский мавр. Перевод Б.Н. Лейтина).

20

Персонажи пьесы Уильяма Шекспира «Сон в Иванову ночь».

21

В 1753 г. в Англии и Уэльсе было ужесточено положение о браке. Согласно новому закону, предложенному лордом Хардвиком, пары младше 21 года могли венчаться только с согласия родителей или опекуна. Стало обязательным оглашать имена жениха и невесты в церкви или предварительно приобретать лицензию на брак, проводить церемонию в церкви в присутствии свидетелей. Эти ограничения не имели силы на территории Шотландии, где юноши и девушки могли вступать в брак, не спрашивая разрешения, соответственно с 14 лет и 12 лет. Для этого было достаточно в присутствии свидетеля назвать друг друга супругами. Поскольку деревня Гретна-Грин была первым населенным пунктом по ту сторону границы на дороге из Лондона в Шотландию, она на целых два столетия стала популярным местом, где несовершеннолетние влюбленные могли заключать брак в обход английского закона, и даже вошла в поговорку.

22

Персонаж пьесы Р.Б. Шеридана «Школа злословия», бедная провинциалка, оказавшаяся в высшем свете Лондона благодаря удачному браку.

23

Персонаж пьесы Р.Б. Шеридана «Школа злословия», джентльмен болезненно тщеславный и нетерпимый к чужим достоинствам. Согласно сюжету считается великим поэтом и умницей, хотя не опубликовал ни одного произведения, так как, по его словам, «печататься пошло».

24

Сара Сиддонс – знаменитая британская актриса, находившаяся на пике славы в 1790 г.

25

Комедия Ханны Коули, написанная в 1783 г.

26

Здесь автор, возможно, ошибается: согласно истории вопроса, Хакни-Брук исчезла лишь к 1850-м гг.

27

Подлинная английская реклама конца XVIII в.

28

Героини популярных в конце XVIII в. пьес и опер «Опера нищего» (Дж. Гей и И. К. Пепуш), «Школа злословия» (Р.Б. Шеридан) и «Ночь ошибок, или Унижение паче гордости» (О. Голдсмит).

29

Вы француз? Ну да, кто же еще (фр.).

30

Как вы полагаете? (фр.)

31

Возможно (фр.).

32

Как ваше имя, мсье? (фр.)

33

Le Grand Serpent de la Mer – Великий морской змей (фр.).

34

Персонаж одноименного рассказа Э. А. По из сборника «Гротески и арабески». Далее по тексту – намек на сюжет этого рассказа.

35

Очень приятно (фр.).

36

Весьма громкое преступление, совершенное в 1827 г. и известное как «Убийство в Красном амбаре».

37

Модная во времена По и Дюпена теория о связи психических свойств человека и строения его черепа. Позднее признана антинаучной.

38

С 1827 по 1828 г. совершили 16 убийств, известных как «Уэст-портские убийства». Способ убийства, применявшийся Бёрком и Хэром, – удушение путем сдавливания грудной клетки жертвы, – получил в английском языке самостоятельное название «бёркинг».

39

Упокой Господи их души. Спасти их жизни я была не в силах и потому сочла долгом спасти хотя бы облик (фр.).

40

За что они так же признательны вам, как и я (фр.).

41

Если вы так полагаете, я удовлетворена, шевалье (фр.).

42

Когда небеса примут меня, я расскажу вашим дорогим бабушке и дедушке, каким уникальным человеком вы стали (фр.)

43

А я расскажу, с каким искусством вы почтили их память (фр.).

44

Это была честь для меня (фр.).

45

Легендарный дипломат, путешественник, оккультист и алхимик эпохи Просвещения, утверждавший, что открыл тайну бессмертия. Происхождение, настоящее имя и дата рождения неизвестны.

46

Популярный роман Уильяма Харрисона Эйнсворта «Джек Шеппард» был написан за год до лондонских приключений По и Дюпена в жанре так называемого «ньюгейтского» романа, для которого характерны романтически приукрашенные образы преступников, связанных с аристократическим обществом.

47

Книга Иова, 1.21.

48

Скандально известный лондонский адвокат, родственник писателя Джонатана Свифта.

49

В 1756 г. эта мануфактура была переведена в г. Севр, после чего ее изделия получили известность под названием «севрский фарфор».

50

Здесь и далее цитируется по изданию: Вильям Вильсон. Сочинение Эдгара По. Санкт-Петербург: Издание А. Смирдина (сына) и комп., 1858. Переводчик неизвестен.

51

«Пейсли» – набивной или тканый рисунок, имитирующий узоры кашмирских шалей.

52

В Средневековье «Уксус четырех разбойников», или «Уксус четырех воров», рекомендовали применять во время эпидемий «заразительных лихорадок» или более грозных «моровых поветрий» внутрь и наружно для протирания тела, окуривания помещений и обеззараживания различных предметов. Во времена По и Дюпена это средство представляло собой уксус, настоянный на чесноке и ароматических травах.

53

Небольшой британский хлебец быстрого приготовления, традиционно приготовляемый в Шотландии и на юго-западе Англии. Обычно делается из пшеницы, ячменя или овсянки, с пекарским порошком как пищевым разрыхлителем; является основным компонентом так называемого девонширского чая со сливками.

54

Говорящий ручной ворон Грип – примечательный персонаж исторического романа Чарльза Диккенса «Барнеби Радж» (1841). Прототипом послужил ворон, принадлежавший писателю. В разное время у Диккенса жили три ворона, всем им хозяин давал имя Грип, что можно примерно перевести как Хват или Хватайка. По мнению некоторых литературоведов, Грип послужил толчком к созданию знаменитого стихотворения Эдгара По «Ворон».

55

Комедия «The Ton», написанная Эглантиной Уоллес и поставленная на сцене в 1788 г., несмотря на блестящий актерский состав, была признана публикой и критиками скучной и в целом провальной.

56

«Подобно зеркалу» (лат.).

57

Популярное в XVIII и XIX вв. приспособление для купания на морских пляжах, позволявшее мужчинам и женщинам купаться, соблюдая правила приличия тех времен. Представляло собой крытую повозку, на которой купальщика ввозили в воду при помощи лошадей. Затем повозку разворачивали так, чтобы купальщик не был виден с берега.

58

«Бал Жертв» (фр.). Особый тип парижских танцевальных собраний, получивших распространение в 1794 г. Посредством таких балов «золотая молодежь» выражала протест против ужасов революционного террора предыдущего периода французской истории. На такие балы допускались только родственники дворян, казненных в период Революции и Диктатуры. Для Лондона 1840 г. – не слишком обычное мероприятие.

59

Наряд приговоренной (фр.).

60

Роялистски настроенная парижская молодежь конца XVII в. с особой манерой одеваться. Предшественники английских денди. Возможно – одна из первых европейских молодежных субкультур.

61

Рада видеть вас! (фр.)

62

Императрица Франции в 1804–1809 гг, первая жена Наполеона I.

63

Главного блюда (фр.).

64

Эмигранта (фр.).

65

Соблаговолите ответить (фр.).

66

«Полынь горькая», «хинин бромисто-водородный», «уксусно-медовая микстура» и т. д. – популярные в XVIII в. фармакологические средства. Эдгар По не ошибается, что бы ни предположил – в списке представлены снадобья от совершенно безвредных до наркотических и даже ядовитых.

67

Комедия Джорджа Фаркера, одного из самых популярных драматургов XVII–XVIII вв., называемого «последним из плеяды величайших комедиографов Реставрации».

68

В Ньюгейте существовала так называемая «давильная камера», или «давильный двор», где пытке подвергались наиболее упрямые заключенные, не желающие давать какой-либо определенный ответ на предъявленное обвинение. Пытка состояла в том, что на заключенного накладывали груз, постепенно увеличивая давление. Там же содержались перед казнью приговоренные к смерти.

69

Шекспир У. Как вам это понравится. Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.

70

Очень контрастный способ печати гравюр с использованием отдельной доски для каждого тона и светотени.

71

Американский художник и иллюстратор, современник и друг Э.А. По.

Content

Карен Ли Стрит
Эдгар Аллан По и Лондонский Монстр

От автора

Пролог Филадельфия, декабрь 1840 г

На борту «Ариэля», следующего из Филадельфии в Лондон, июнь 1840 г

Ливерпуль, затем Лондон, 1 июля 1840 г., среда

Лондон, 2 июля 1840 г., четверг

Лондон, 2 июля 1840 г., четверг

Лондон, 3 июля 1840 г., пятница

Лондон, 4 июля 1840 г., суббота

Лондон, 5 июля 1840 г., воскресенье

Лондон, 6 июля 1840 г., понедельник

Лондон, 7 июля 1840 г., вторник

Лондон, 8 июля 1840 г., среда

Лондон, 9 июля 1840 г., четверг

Лондон, 10 июля 1840 г., пятница

Лондон, 11–12 июля 1840 г

Лондон, 13 июля 1840 г., понедельник

Лондон, 14 июля 1840 г., вторник

Маргит, 15 июля 1840 г., среда

Маргит, 16 июля 1840 г., четверг

Маргит, 17 июля 1840 г., пятница

Маргит, затем Лондон, 18 июля 1840 г., суббота

Лондон, 19 июля 1840 г., воскресенье

Лондон, 20 июля 1840 г., понедельник

Лондон, 21 июля 1840 г., вторник

Эпилог Филадельфия, ноябрь 1840 г

Благодарности автора

Благодарности переводчика

Литература и источники

Примечания