Страхослов

Jones S. Horrorology. The Lexicon of Fear / edited by Stephen Jones.

© Stephen Jones, selection and editorial material, 2015

© Stephen Jones, The Library of the Damned, 2015

© Robert Shearman, «Accursed», 2015

© Clive Barker, «Afraid», 2015

© Michael Marshall Smith, «Afterlife», 2015

© Pat Cadigan, «Chilling», 2015

© Mark Samuels, «Decay», 2015

© Joanne Harris, «Faceless», 2015

© Muriel Gray, «Forgotten», 2015

© Kim Newman, «Guignol», 2015

© Ramsey Campbell, «Nightmare», 2015

© Reggie Oliver, «Possessions», 2015

© Angela Slatter, «Ripper», 2015

© Lisa Tuttle, «Vastation», 2015

© Stephen Jones, Epilogue, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Посвящается Джонни – истинному знатоку науки ужаса

Библиотека Окаянных

В Библиотеке Окаянных, в потаеннейших тенях этого колоссального хранилища знаний, сокрыт один книжный шкаф, где на запыленных полках лежат богохульнейшие и кощунственнейшие, лишающие всякой надежды фолианты и свитки, позабытые всеми, кроме горстки избранных.

Здесь в один ряд выстроились тайные тома: «Книга Эйбона»[1] и «Книга Иода»[2], «Фрагменты Келено»[3] профессора Лабана Шрусбери, латинская версия «Cthäat Aquadingen»[4], «Cultes de Goules»[5] графа Франсуа-Оноре Бальфура д’Эрлета, «De Vermis Mysteriis»[6], «Песнопения Дхол»[7], не подвергавшееся цензуре издание «Короля в желтом»[8], «Некрономикон»[9] безумного араба, «Пнаконические манускрипты» и разнообразные «Пнаконические фрагменты»[10], все девять томов рукописи «Откровения Глааки»[11] и отдельный том, включающий дополнения Антония Куайна[12], «Семь манускриптов Хсана»[13], единственное сохранившееся издание «Завета Карнамагоса»[14], чей переплет укреплен пластинами из человеческих костей, изъятый из продажи седьмой том «Libros Sanguis»[15] Британца, а также оригинальное немецкоязычное издание «Сокровенных культов»[16] Фридриха фон Юнцта. Тайное знание, запечатленное на этих страницах, скрывали их переплеты, надежно хранимые вдали от любопытных взоров людских.

И лишь немногим избранным было ведомо об их существовании, и среди немногих тех лишь единицы когда-либо забредали в окутанный зловещими тенями угол Библиотеки и осмеливались взять в руки книгу, чтобы выведать сокровеннейшие тайны, содержащиеся в ней.

Говорят, что среди тех Искателей Истины многие заглянувшие в нечестивые фолианты мгновенно лишились рассудка, другие же предпочли вырвать свои кровоточащие глаза, лишь бы не вчитываться в искореженные письмена, лишь бы не оставаться один на один с теми строками ни секундой дольше.

И на тех позабытых полках, среди всех тех книг, чьи названия да не удостоятся произнесения никогда более, находится один гримуар – и говорят, что он ужаснее и отвратительнее их всех. Книга та – сам «Страхослов».

На его маняще мягких и нежных страницах начертаны слова беспредельного ужаса, проступающие в историях, ибо истории те мечтают проникнуть в разум опрометчивого читателя.

Вы спросите: откуда же об этом ведомо мне? Когда-то давным-давно я был неофитом, только приступившим к изучению древней науки ужаса, хоррорологии, и потому мне было позволено оставаться под теми богомерзкими сводами сколько заблагорассудится. Я был одним из тех самых Искателей Истины, кто осмелился вспороть полог тьмы и узреть то, что находится за гранью человеческого понимания.

И с этим запретным знанием ко мне в какой-то миг пришло понимание. Я больше не мог позволить тем истинам оставаться сокрытыми. Так я отважился на величайшее преступление: охваченный столь несвоевременным порывом к восстановлению справедливости, я отправился в Библиотеку и, уверившись в том, что никто не следит за мною, вырвал стопку страниц из «Страхослова», а затем поспешно покинул те чертоги, прежде чем кто-либо узнал о моем грехе.

Но о преступлении том, безусловно, узнали.

Как мог я, обретя все те знания, даже помыслить, что могло быть иначе?

И я бежал, полный решимости однажды открыть эти строки миру. Я верил, что когда на таящийся в них ужас прольется свет дня, тогда и только тогда сила этих строк угаснет – и Библиотекари отступятся от погони за мной. Библиотекари, с их странно удлиненными лицами, с их причудливо изогнутыми конечностями…

Но теперь, когда миновали бессчетные эоны, они нашли меня. В пространстве снов я слышу их пронзительные голоса – и знаю, что они уже близко. У меня мало времени.

И потому теперь я делюсь этими строками с вами. Из этих слов слагается язык первозданного ужаса, и изложенные этим языком истории – не для пугливых и малодушных.

Но помните: прочтете их – и пути назад уже не будет. Они впечатаются в вашу память навсегда, коварные страхи медленно опутают ваше бессознательное, обовьют его своими леденящими щупальцами, и тогда вы тоже постигнете истинное значение ужаса.

Но тогда, друг мой, может быть уже слишком поздно для нас обоих…

Б

БЕЗЛИ́КИЙ[17], безликая, безликое (книжн. поэт.). Лишенный индивидуальности, характерных признаков (собств. не имеющий лика, лица).

Ближайшая этимология: лик род. п. – а облик, прили́к м., прили́ка ж. «приличие, манеры», слик «сравнение», (сюда же лицо́), укр. лик «изображение, икона», русск. – цслав. ликъ, ст. – слав. лице, греч. πρόσωπον, болг. лик «картина; цвет лица», сербохорв. лик, род. п. лика «лицо, форма, образ», словен. lik «фигура, образ, изображение», чеш. líce «щека, лицо», польск. lice «щека, лицо», в. – луж., н. – луж. lico «щека». Родственно ирл. lecco «щека», нов. – ирл. leaca – то же, др. – прусск. laygnan – то же (вместо *laiknan).

Синонимы: безгласный, безличный, безымянный.

Пример: Безликая тень, всегда поджидающая тебя, когда ты входишь в диковинный старинный дом твоей памяти…

Безликие. Джоанн Харрис

Джоанн Харрис известна читателям в первую очередь как автор международного бестселлера «Шоколад», по которому был снят фильм, номинировавшийся на премию «Оскар». С тех пор, как в 1989 году вышла ее первая книга, Джоанн Харрис опубликовала десяток романов, включая «Проповедь Локи» – фэнтези для взрослых, основывающееся на древнескандинавской мифологии. Ее рассказ «Одиночество путешественника во времени на длинные дистанции» недавно был включен в антологию «Доктор Кто: путешествия во времени»[18].

Я помню это место. Я уже бывал здесь. Давным-давно, когда я был ребенком, когда мне было шесть лет, я уже видел эту стену, этот порог. Это стена церкви, и тропинка к ней вьется в зарослях лаванды, и колоколенка на церкви совсем маленькая. И дверь эту я когда-то видел: белая дверь, окованная черным железом, без звонка, без колотушки. Прорези для писем в двери тоже нет, может быть потому, что никто не живет в этом доме, а может быть потому, что так внешний мир не сможет проникнуть за эту дверь. Дверь безлика, за ней пусто. Внутри ничего не происходит.

За лужайкой в стороне от этой двери виднеется ограда церковного двора. Сегодня ворота открыты, и я могу заглянуть внутрь. У ворот растет тис, а за ним зеленеет лужайка и в обрамлении подснежников, примул и крокусов высятся надгробия.

Могильные плиты безлики, как и та дверь. Время и ветра стерли с них надписи, вознаградив их за терпение россыпями золотистого и серебристого лишайника, – золото и серебро, как награды на соревнованиях, словно за смерть можно обрести награду, первое место, второе место. Помню, я пытался когда-то разобрать, что же написано на этих могилах, давным-давно, когда был еще ребенком. Я стоял на коленях в прогретой солнцем траве и водил по плите кончиком пальца, нащупывая неровности. Вот эта немного напоминает букву «а», а эти похожи на цифры «1» и «6» – 16. А может быть, это просто следы червей-камнеедов, лениво переползавших от слова к слову и вносивших неразбериху в высеченные на камне факты.

«Червей-камнеедов не бывает», – вспомнились мне слова дедушки.

Но они бывают. Я знаю, что бывают, как знаю, что бывают Мелочи. Потому что я их видел. Я всегда их видел. В последнее время они попадаются мне на глаза все реже, но в год, когда умерла мама, исчезла из этого мира, как исчезают слова, написанные мелом на доске, когда их стирают, в тот самый год Мелочи кишели вокруг, они были повсюду: сидели на церковной стене, суетились на лужайке, подмигивали мне, кружа в воздухе, прятались за диваном и тянули ко мне лапы – или то были пальцы? – стоило только отвернуться.

Вот что случилось со мной в тот год, год, когда мне исполнилось шесть лет. В то время я не знал, что изменилось, и не понимал, как долго это продлится. Только потом они сказали мне правду: мама погибла в аварии, папа остался дома, а меня отправляют к дедушке и бабушке в Оксфордшир, с глаз долой.

Но в то время я знал только, что все почему-то передают мне подарки, хотя Пасха только миновала и до моего дня рождения было еще далеко. Еще меня почему-то забрали из школы, хотя до конца учебы оставалось три дня. И я заметил, что когда я спрашиваю о маме, все говорят что-то свое: мол, она теперь с ангелами, или отправилась в путешествие, или устала и ей нужно отдохнуть.

Никто не сказал мне, что она мертва, и это пугало меня, сбивало с толку – потому что я знал, что такое смерть, но никто больше этого почему-то не понимал. Я попытался объяснить бабушке, что ангелов не бывает, но она только поджала губы, как поступала всегда, когда я говорил что-то, что ей не нравилось. А потом, когда я захотел поиграть в машинки, выстроил их на дорожке и принялся сталкивать друг с другом, как в сериале «Придурки из Хаззарда», бабушка сказала, мол, я такой же, как мой отец, и что же теперь с нами всеми будет. Поэтому я взял свои машинки и вышел на лужайку поиграть. Бабушка строго-настрого запретила мне уходить далеко от дома и путаться у людей под ногами.

День стоял солнечный. И теплый, как часто бывает на каникулах. На лужайке росли желтофиоли и тюльпаны, а под старой каменной стеной, отделявшей сад дедушки и бабушки от церковного двора, цвели бледно-желтые примулы.

День стоял солнечный. По земле протянулись длинные тени, и мимо меня пробежали Мелочи, думая, что я не вижу их, – быстроногие, наглые как крысы, они метнулись к стене и исчезли.

Я думал, может, мама тоже их увидела. И поэтому попала в аварию. Я представлял себе, как это случилось: вот мама едет на своей голубой машине, а Мелочь, решившая притвориться мячиком, псом, велосипедом или даже маленьким мальчиком, как я, выбегает на дорогу, пританцовывая: она хочет украсть мою маму.

Тогда-то я и заметил дверь. Белую дверь, окованную железом, без звонка, без прорези для писем. Я понял, что дверь старая: дерево под краской пошло трещинами, вздыбилось, вспучилось, как крышка сундука с сокровищами, поднятого со дна морского.

Я отвернулся. Мелочь вернулась, дразнила меня, украдкой выглядывая, чтобы я заметил ее краем глаза. Точно котенок, играющий с клубком: подбежит и отпрянет. Она отпрыгивала всякий раз, как я смотрел в ее сторону. Мелочи не любят, чтобы их видели, они лишь изредка показывались мне, когда я был один, да и то не всегда. Мелочи безлики, конечно, но иногда их можно увидеть. Теперь Мелочь приняла облик маленькой голубой машинки, замершей на пороге, маленькой голубой машинки, в точности такой же, как автомобиль, за рулем которого сидела моя мама, когда разбилась…

Я повернулся. Да, вот она, на ступеньке. Голубая игрушечная машинка. У меня такой не было. Голубая игрушечная машинка у старой белой двери. У меня мурашки побежали по спине. Я шагнул вперед, но маленькая голубая машинка уже исчезла. А дверь была открыта.

Вначале я не знал, что делать. Я понимал, что нельзя входить в дома незнакомцев, но почему-то это место меня притягивало. Может, из-за голубой машинки, облик которой, наверное, приняла какая-то Мелочь.

Я шагнул к двери. Вернее, прыгнул, как зайчик. Вокруг никого не было. Лужайка была пуста. Еще один прыжок. Помню, тогда я подумал, что если запрыгну внутрь, а не войду, то так сумею защититься.

Защититься от чего? Этого я не знал. Но мне часто рассказывали сказки о злых королевах или ведьмах, которые заманивали маленьких детей в свои дома и потом пожирали непрошеных гостей, поглощали их тела и души. Мне говорили, что это всего лишь сказки, выдумки. И в то же время утверждали, что моя мама теперь с ангелами. Но как можно верить в ангелов, думал я, но не верить в чудовищ, ведьм и привидения?

На мне были голубые башмачки. Голубые башмачки с пряжками. Девчачьи башмачки. Это все из-за них, думал я. Из-за них мама ушла. А теперь они привели меня к этому дому и обманом заманили внутрь.

Еще один прыжок – и я уже за порогом. Коридор вымощен каменными плитами, в воздухе стоит какой-то запах – не противный, но непонятный, – запах древности, дерева, камня, дыма, немного похожий на запах в церкви. Что-то в воздухе мягко поблескивало.

Деревянная лестница вела наверх, налево. Голубая машинка устроилась на ступеньке, нахально делая вид, что так и должно быть, словно мгновение назад ее не было снаружи. Помню, такие игрушки выпускала фирма «Матчбокс». Небесно-голубой мини-ровер, в точности как у мамы. И я знал, что если бы я начал играть с этой машинкой, блестящие резиновые колеса оказались бы упругими, как у новой игрушки. Колеса моих старых машинок уже давно сдулись, ведь я играл с ними много лет.

Дверь за моей спиной захлопнулась. Яркий свет пасхального денька потускнел. Я что-то заметил краем глаза – Мелочь, серую и безликую. Я отвернулся, а когда вновь посмотрел на лестницу, голубая машинка уже преодолела половину ступеней. Лестница вела к небольшому арочному окну (как в заставке передачи «Играйка», подумалось мне). Пасхальное небо едва просматривалось за витражом с красными, голубыми, зелеными и коричневыми стеклышками. Я поднялся по узкой винтовой лестнице, и воздух наполнился Мелочами – они купались в разноцветных лучах перед витражом, мерцали, точно китайские фонарики. Это было красиво и почему-то неправильно, но мне совсем не было страшно. Мне не пришло в голову, что меня сюда заманили, как Гензеля и Гретель в пряничный домик, а Кая во дворец Снежной Королевы. Я чувствовал странное воодушевление, точно было в этом старом доме нечто такое, что должен был найти именно я…

Ступени привели меня на площадку у окна, но лестница продолжалась, и я поднялся по ней под крышу дома, на третий этаж. Там я увидел спальню с двумя кроватями, обе аккуратно заправлены. Тут тоже никого не было. В вазе на подоконнике стояли подснежники – из всех цветов мама любила подснежники больше всего, – и мне вспомнился церковный двор, усеянный подснежниками, и сочная трава на могилах. Я задумался, там ли похоронят маму и склонятся ли подснежники над ее головой – скорбные, как мудрые маленькие эльфы. И начнут ли черви-камнееды пожирать высеченную на ее надгробии надпись, чтобы вскоре ее могильная плита стала такой же, как и все остальные, гладкой, как масло, пустой, как старческая память.

У моих голубых башмачков были каучуковые подошвы, и потому они поскрипывали на деревянном полу, старом, истертом, как палуба пиратского корабля, исхоженном тысячами ног. Если это корабль, подумалось мне, то здесь должен быть наблюдательный пост, место, куда можно забраться и смотреть, не покажется ли вдалеке земля. А Мелочи будут парить в воздухе как птицы, мельтешить среди огромных парусов, белых, как облака.

У окна стояло кресло. Я забрался туда и выглянул наружу. Внизу простиралась лужайка, высилась стена, виднелось несколько деревьев – одно было настолько старым, что ему требовались подпорки, и только благодаря им дерево не падало. За клумбами пологий склон спускался к реке, стремительно несшей свои темные воды. К кромке берега вели каменные ступени. Я знал, что эта река – Темза, хоть в здешних местах ее называли иначе. Темза[19] – древнее имя, нездешнее, полное скрытой угрозы и тайн. На лужайке поблескивало что-то голубое. Мне даже не нужно было присматриваться, чтобы понять: это маленькая голубая машинка затаилась в траве. В конце концов, она все-таки была Мелочью.

Только тогда мне впервые стало не по себе. Я вошел в незнакомый дом без приглашения, а значит, стал правонарушителем. Да и сам дом пугал меня – такой красивый и такой пустой. Всегда можно понять, что в доме никто не живет, – как можно понять, что человек умер, а не спит или притворяется мертвым. Правда, тогда я еще не видел мертвых, но все равно знал, что так и есть. И в этом старом доме никто не жил. Мне исполнилось всего шесть лет, но я это понимал. Никто не спал на этих кроватях, все ящички комода были пусты. И все же здесь было тепло и царила безупречная чистота, в вазе стояли цветы и повсюду горели лампочки.

Вернувшись к лестнице, я спустился на второй этаж, но там было так же пусто, как и на третьем. Две спальни – в одной стояла большая двуспальная кровать и протянулось во всю стену огромное окно с частым переплетом. Ванная комната – с такой огромной ванной, что в ней можно было утонуть. Никакой одежды в платяном шкафу, ни следа пыли на потертых коврах или старой темной мебели. На одной из стен висела картина – портрет какой-то женщины в длинном платье. У женщины были темные волнистые волосы, как у моей мамы, но лицо оставалось в тени и было словно размыто, потому я так и не понял, кто же был изображен на этом полотне.

Но почему-то картина мне не понравилась. Как и портрет в коридоре – темный портрет, на котором был изображен кто-то старый, но и эта картина тоже была какой-то размытой, безликой, словно чья-то огромная рука стерла ее. Может быть, так и происходит, когда кто-то умирает: лицо на его портрете исчезает, как исчезает имя на могильной плите. Я задумался, исчезнет ли так же и лицо моей матери, сотрется ли из моей памяти? Наверное, со временем так и случится, подумал тогда я.

Краем глаза я заметил, как что-то подергивается влево-вправо. Тут было много Мелочей, и от этого мне тоже становилось не по себе. Мелочь издала негромкий звук, немного напоминавший тихий смех. Словно она знала, что испугала меня. Я спустился на первый этаж и открыл дверь в гостиную. Тут тоже царило запустение. Огромный пустой камин, обшитые дубом стены, пол, похожий на палубу пиратского корабля, шаткий, неровный. За гостиной обнаружилась столовая с длинным дубовым столом и множеством стульев. За ней – кухня с буфетом, где на полках стояла очаровательная фарфоровая посуда, голубая с белым. Тут тоже висели портреты мужчин и женщин в старомодной одежде, но ни на одной картине не сохранилось изображение лица – только размытые, смазанные пятна на его месте. Стекло кухонной двери украшал витраж с изображением двух крылатых херувимов. Я вспомнил, как дедушка говорил, мол, моя мама сейчас с ангелами. Но даже ангелы здесь были безлики, их кудри обрамляли пустоту.

Маленькая голубая машинка стояла за дверью, я видел ее сквозь стекло. Но кухонная дверь была заперта и закрыта на засов: я не мог открыть ее. Мелочь шмыгнула мимо локтя, едва не задев меня, но я успел увернуться. Я опять услышал тихий смех, он доносился откуда-то из столовой. Я представил себе, как Мелочи наблюдают за мной, затаившись в старом темном камине, таком большом, что в нем можно было зажарить целого быка. Сейчас камин казался страшным от населявших его теней.

На столике в кухне стояла еще одна ваза с подснежниками. Я задумался: кто же ставит цветы в доме, где никто не живет? А потом понял еще кое-что: за все то время, что я обходил этот дом, я ни разу не видел зеркала. Ни одного. Даже в ванной, даже над трюмо в спальне. Здесь не было зеркал и часов, поскольку даже время оставалось здесь безликим, храня тишину.

Я не знал, есть ли еще лицо у меня или меня тоже стерли. Поэтому я посмотрел на свое отражение в окне, но стекла между тонкими перегородками были рифлеными и какими-то странными, и я увидел только бледное смазанное пятно.

Это испугало меня, и я повернулся, собираясь покинуть этот дом. Мелочи бросились врассыпную. Они были серыми, как мыши-полевки, только двигались намного быстрее. Они мне не нравились. Мне хотелось сказать им: «Убирайтесь! Вы всего лишь Мелочи! И вас не существует». Но потом я подумал: может быть, я тоже всего лишь Мелочь, я прячусь за плинтусом взрослого мира, безликий, и не отбрасываю тени. Я бросился в коридор, мои голубые башмачки скрипели на дощатом полу. Вся моя смелость исчезла, Мелочи катились по полу, как стеклянные шарики.

Я распахнул дверь гостиной и увидел маленький голубой мини-ровер на каменных плитах коридора. Он словно хотел, чтобы я остался здесь, остался навсегда в этом доме, остался и играл машинками на гладком полу. А на лестнице кто-то был, кто-то, чье лицо я не мог разглядеть, но его тень падала на стену, огромная, смазанная, размытая…

Дом наполнился шепотами. Со всех сторон на меня смотрели Мелочи. А потом существо на лестнице произнесло мое имя, мягко, но очень отчетливо. Этот голос был мне почти знаком – хоть это и было невозможно, – а маленькая голубая машинка уже стояла у моей ноги, очень близко, и выглядела такой настоящей…

– Тебя тут нет, – сказал я пустоте.

Но я здесь, – прошептал голос.

– Кто ты?

Я могу стать кем захочешь. Я могу стать кем угодно. Подари мне лицо. Дай мне жизнь.

Я покачал головой.

– Ты призрак.

Призраков не бывает. Бывают только сны и воспоминания. И никто не умирает по-настоящему, пока его кто-то помнит. Поэтому подари мне лицо. Я знаю, ты можешь.

– Это из-за тебя такое случилось с картинами? – спросил я. – Ты украло их лица?

Тень на ступенях вздохнула.

Я не краду, я беру взаймы, – ответило существо. – Вы, люди, так легко забываете. Год или два, самое большее десять – и они уже меркнут. Но ты помнишь лицо твоей матери. Позволь мне носить его, мальчик. Позволь мне вновь увидеть мир…

Я подумал о матери, попытался вспомнить ее лицо, голубизну ее глаз.

Позволь мне носить ее лицо, мальчик.

– Но ты не будешь моей мамой.

Я могу стать ею, если ты позволишь мне.

Мне вспомнился волк, спрятавшийся в домике бабушки, чтобы съесть маленькую девочку. Я посмотрел на свои голубые башмачки.

Что, если бы ты мог вернуть ее? – Голос был нежным, ласковым. – Что, если бы ты мог вернуть ее хотя бы на минуту? Что бы ты сделал? Что бы сказал?

Я зажмурился. Что-то шевельнулось рядом. Теперь я уже чувствовал запах ее духов, аромат колокольчиков, мама всегда пользовалась этими духами. Я слышал ее шаги на лестнице.

Я знаю, что ты хочешь увидеть меня, – сказала она. – Я знаю, что ты хочешь мне сказать.

И она была права. Все дело было в этих башмачках, девчачьих башмачках с пряжками. Мама купила их мне на день рождения, чтобы я надел их на праздник, но я знал, что друзья будут смеяться надо мной, и потому отказался надевать эти башмачки.

«Не глупи, – сказала тогда мама. – И вовсе они не девчачьи. Это просто нарядные башмачки. Хотя бы примерь их. Ради меня».

Я покачал головой, закрыл глаза и зажмурился.

Она бы так обрадовалась, подумал я. Я знал, что башмачки были дорогими. И тогда мама села в свою маленькую голубую машинку и поехала в магазин за тортом мне на день рождения, а я даже не поцеловал ее на прощание…

«Не хочу, не буду, ненавижу тебя!» Вот что я тогда сказал.

Одно маленькое словечко. Такая мелочь. Но теперь оно преследовало меня повсюду. Мысль о том, что если бы я примерил башмачки, если бы задержал маму, поцеловав ее на прощание, если бы все эти мелочи помешали тому, что случилось потом… Грузовик повернул на красный свет, и маленькую голубую машинку бросило прямо под прицеп, а мой торт на заднем сиденье размазало по салону…

Все это заняло всего пару секунд. Секунды – тоже мелочи. И я не понимал, как такие мелочи могут быть настолько огромными, настолько важными.

Ты можешь рассказать мне что угодно, – сказало сотканное из теней существо на ступеньках. – Позволь мне помнить ее за тебя. Позволь мне забрать маленькую голубую машинку, и голубые башмачки, и торт на день рождения. Позволь мне забрать эти мелочи. Они тебе больше не нужны.

И на мгновение мне захотелось согласиться. Захотелось этого больше всего на свете. Я уже начал открывать глаза, собираясь сказать: «Ладно, хорошо, ты можешь забрать их все», но уже тогда я понимал, что сто́ит мне взглянуть этому существу в лицо (если у него вообще было лицо) – и оно останется со мной навсегда, может быть, до самой моей смерти. И оно было голодным. Как волк, как злая ведьма, оно было голодно, и оно будет жрать, только не мою душу, как ведьма из сказки, а мои воспоминания. Существо будет жить в этом доме, приняв облик моей матери, оно будет носить ее лицо, ходить по дому из комнаты в комнату, сидеть в кресле у окна, смотреть на сад. А я позабуду о ней, буду забывать ее день ото дня, и это будет невыносимо…

И тогда я увидел, что дверь наружу приоткрыта – всего чуть-чуть. И я посмотрел на дверной проем, увидел солнечный свет снаружи и бросился к двери со всех ног, и мои голубые башмачки скользили по полу, их каучуковые подошвы оглушительно скрипели на каменных плитах – с таким звуком резко тормозит разогнавшаяся машина.

Мама за моей спиной вскрикнула – жалобно, одиноко, в отчаянии, и от этого крика у меня разрывалось сердце. В тот же миг что-то схватило меня за рукав, но я не оглянулся. Я распахнул дверь и выбежал на солнечный свет. Дверь за моей спиной захлопнулась. Все было кончено. Улицу заливали яркие солнечные лучи. И нигде не было следов Мелочей.

С тех пор миновало шестьдесят лет. Я никогда не возвращался туда, до этого самого дня. И все же мне кажется, что это было только вчера. Дверь ничуть не изменилась, не изменился и дом. И когда я смотрю на окно, то вижу мое лицо – не то лицо, что я ношу сейчас, но лицо того мальчика, которым я был когда-то. И мальчик торжествующе смотрит на меня…

Процессия доехала до кладбища. Черные машины выстроились в переулке. В церкви двенадцать раз звенит колокол – и умолкает. Я думаю о том, скоро ли и я поблекну, растворюсь, превращусь в ничто. Думаю о том, сожрут ли черви-камнееды надпись на моей могильной плите. Думаю о том, откроется ли эта дверь, белая дверь без прорези для писем, откроется ли она или теперь заперта навсегда.

Я вижу в окне спальни вазу с гиацинтами. Из всех цветов я больше всего любил гиацинты. Под стеной в церковном дворе, неподалеку от моей могилы, мой сын высадит гиацинты, и они расцветут рядом с подснежниками, каждую весну они будут цвести.

Я помню это место. Я уже бывал здесь раньше. Я помню его, как и помню лицо моей матери. Ее голубые глаза, ее улыбку. Помню, как она целовала меня в лоб. «Никто не умирает по-настоящему, пока его кто-то помнит», – сказала мне она. И теперь я понимаю, что она имела в виду. Надеюсь, поймет и мой сын. И я надеюсь, когда он найдет этот дом – а он непременно найдет этот дом, – он поймет, что оставить позади.

Я протягиваю руку к двери. Она открывается.

В коридоре пахнет гиацинтами.

Г

ГИНЬО́ЛЬ[20] (ньё), – я, м. (фр. guignol петрушка, паяц). 1. одуш. Персонаж французского театра кукол, возникшего в 18 в. в Лионе. 2. Пьеса, театральное представление, изобилующее ужасами.

Ближайшая этимология: в значении кратких скетчей, изобилующих насилием, ужасом и садизмом, слово происходит от названия парижского театра ужасов Гран-Гиньоль, работавшего на Монмартре с 1897 по 1962 год. Название театра, вероятно, происходит от имени куклы Гиньоль.

Синонимы: арлекин, гансвурст, грасьосо, паяц, полишинель, пульчинелла, пьеро, петрушка, панч.

Пример: Гиньоль становится подозреваемым в серии убийств, совершенных неподалеку от места проведения макабрических сценических постановок в Париже…

Гиньоль. Ким Ньюман

Взрезать горло… как персики с мороженым

Оскар Метенье. Луи [21]

Ким Ньюман – писатель, литературный критик, кинокритик и журналист. Его последние опубликованные произведения – критическое исследование «Классика Британского института кино: Куотермасс и колодец», мини-серия «Охотник на ведьм: тайны Пустоши» (в соавторстве с Морой Макхью) из цикла комиксов «Дарк Хорс Хаус», расширенное переиздание его знаменитого цикла «Эра Дракулы» и его последний роман, «Тайны школы Мрачноскалья». Ангелы Музыки вернутся в рассказе «Призраки над Парижем».[22]

Если бы не жонглер в маске, она бы прошла мимо тупика Шапталь. Все в этом районе казалось таким ярким, что легко было не заметить слабо освещенный cul-de-sac[23], пусть на тротуаре и были нарисованы красной краской ведущие туда следы. А ведь когда-то одного лишь намека на кровь хватало, чтобы привлечь «знатоков» в Théâtre des Horreurs, Театр Ужасов. Теперь же, когда нужна была уже не столь эксклюзивная публика, требовалось что-то более приметное.

Когда одинокие туристы забредали в этот quartier[24], бандиты настораживались – точно загоравшие на солнце крокодилы соскальзывали с заболоченного берега в воду, чтобы преследовать легкую добычу. Они улыбались – и казалось, что во рту у них слишком много зубов. Кэйт Рид[25] догадывалась, что не стоит ходить по рю Пигаль[26] после наступления темноты. Щуря глаза за толстыми стеклами очков, она всматривалась в потемневшие от грязи таблички на домах, кое-где заклеенные толстым слоем рекламных плакатов. Воспользоваться путеводителем в этом квартале – все равно, что сразу сообщить местным, да еще и на ломаном французском: «Я ищу дорогу в морг».

Поэтому Кэйт решительно шагала по улице, точно прекрасно знала, куда направляется, – эта привычка сохранилась у нее с тех пор, как она работала репортером криминальной хроники. Монмартр показался ей не таким отвратительным, как Монто в Дублине или Уайтчепел в Лондоне[27]. Было в апашах[28] что-то щегольское, романтическое. Все дело в том, что парижские бандиты при встрече приподнимали chapeaux[29] и целовали дамам ручки, грабя или обворовывая жертву, и редко прибегали к коварным ударам ножом или кулаком под ребра, как поступали их коллеги в Ирландии или Англии…

…впрочем, Кэйт пришла сюда как раз из-за череды напрочь лишенных романтики исчезновений и весьма негалантных убийств. «Нескончаемый поток ужасов», как писали на театральных афишах, выплеснулся со сцены на улицы. Точки на карте, отмечавшие красным места, где в последний раз видели жертв и где были обнаружены останки, подозрительнейшим образом располагались в окрестностях тупика Шапталь. В Sûreté[30] лишь разводили руками: мол, да, количество нераскрытых преступлений немного увеличилось. И потому местные «неравнодушные честные торговцы» – что, как подозревала Кэйт, на самом деле означало преступный синдикат, возмущенный тем, что какой-то другой хищник завелся на их территории, – поручили расследование теперешнему начальству Кэйт.

Оглянувшись в поисках кого-то подозрительного, она поняла, что есть из кого выбирать. Проститутки и нищие толпились у дверей домов. Зазывалы и сутенеры высовывали головы из окон полуподвальных помещений, расхваливая услады, которые готовы были предложить всем желающим. Кафе и кабаре, бистро и бордели, поэты и портретисты, карманники и куртизанки. Выпивка, вкусности, веселье и вечная вина – чего только не найдешь в уютных укромных закоулках и прямо на улице. Музыканты изо всех сил старались «переиграть» друг друга, поднимая невообразимый гам. Тут можно было вкусить любого греха на выбор, по желанию клиента. Конечно, грешок обойдется дешевле, если mademoiselle соблаговолит зайти вон в тот темный переулок…

Монмартр, Холм Мученика, получил свое имя в честь жертвы убийства. В год Божий 250-й Святой Дионисий, епископ Парижа, был обезглавлен язычниками. Он подобрал свою отрубленную голову и поднялся на холм, читая проповедь и так разжигая веру в сердцах безбожников, и только потом упал мертвым. В местных церквях и храмах красовались изображения этой священной отрубленной головы, словно в показе мерзостей религия соревновалась с Театром Ужасов.

Впереди группка монахинь пела псалмы, в то время как мать-настоятельница пламенно вещала о недопустимости греха. Подойдя ближе, Кэйт увидела, что монашеские рясы скорее подошли бы для исполнения канкана, чем для преклонения колен в покаянной молитве. Похоже, предписания этого монашеского ордена требовали носить ажурные чулки и лакированные кожаные сапожки. Проповедуя, настоятельница время от времени щелкала кнутом – иные джентльмены жаждут порки, ибо для них наказание куда сладостнее самого греха.

Уличный артист в костюме мрачной гориллы крутил ручку шарманки, а обезьянка в полосатой тельняшке неуклюже пританцовывала. На груди гориллы висела табличка, оформленная в стиле art nouveau[31], – приглашение в Театр Ужасов.

Его помощник – лицо обезьянки побрили и напудрили, поэтому на первый взгляд казалось, будто это человеческое дитя, – выглядел несчастным. Руки обезьяны были сложены, как на картинке с веселым морячком, и Кэйт увидела, что они сшиты на локтях и запястьях. Швы были свежими, мелкие капли крови падали на мостовую. Хвост несчастного создания тоже был закреплен нитками в нужном положении. Животное не плясало, а дергалось от боли под музыку.

Если бы уличный музыкант сотворил что-то подобное с животным в Лондоне, разъяренная толпа притащила бы его в полицейский участок – хотя он мог бы обойтись и хуже с ребенком, и никто бы и бровью не повел.

Кэйт достала маленький нож из манжета – она подготовилась к этой вылазке – и украдкой перерезала веревку, удерживающую обезьянку рядом с colonne Morris[32]. Существо бросилось бежать, высвободив руки и срывая с себя одежду, и юркнуло под ноги зевак.

Владелец пустился в погоню, но в громоздком костюме гориллы особо не побегаешь, вот он и споткнулся о вовремя выставленный зонтик.

Кэйт перевела взгляд с зонтика на его владелицу – та была одета в кимоно, украшенное золотыми бабочками, и шляпку с цветами. Сестра по «Ангелам Музыки»[33] одобрила ее вмешательство. Во время полевых исследований они не должны были выдавать знакомство друг с другом, но Юки едва заметно кивнула. Как и всегда, лицо Юки Кашимы[34] оставалось прекрасным и бесстрастным. Кэйт даже не подозревала, что эта женщина способна на сентиментальность, но затем вспомнила, что в Японии обезьяны считаются священными животными.

Юки прошла вперед, а Кэйт инстинктивно оглянулась в поисках второй своей тени и увидела, как та неодобрительно хмурится, стоя на противоположной стороне улицы. Клара была странной даже по меркам англичан. Что пришлось пережить Юки, Кэйт даже представить себе не могла, но ей проще было проникнуться теплыми чувствами к японке, чем к этой миссис Кларе Ватсон[35]. Возможно, красавица вдова была худшим человеком в их троице, зато она тоже работала на организацию, занимавшуюся восстановлением справедливости, – как именно эта организация работала, Кэйт еще предстояло выяснить.

И Кэйт, и Клара были рыжими. Наверное, парни редко дразнили Клару «морковкой» или «конопатой»: если Кэйт прятала короткую шевелюру под шляпки и платки, то Клара распускала волосы, и они роскошной огненной гривой рассыпались по ее плечам. Как часто бывает с рыжими, Кэйт страдала от веснушек на носу, а вот у Клары кожа была молочно-белой, безупречной, как у Юки во время официальных мероприятий, когда японка наносила на лицо традиционный толстый слой грима. Миссис Ватсон была на шесть дюймов выше своих сестер-ангелов, но смотрела на них свысока вовсе не поэтому.

Как бы то ни было, они должны были действовать сообща. Учитывая сложившиеся обстоятельства, Кэйт могла смириться с присутствием этой вечно чем-то озабоченной дамочки. Никто не становился Ангелом Музыки, если над ним не довлело Прошлое… Обычно недавнее прошлое, омраченное скандалом, риском и бегством. Они все покинули страны, где жили раньше, и осели в Париже. Клара, англичанка, никогда не ступавшая на землю Великобритании, жила в Китае, но впала в немилость у какого-то безумного мандарина и у колониальных властей. Ее интересовала тюремная реформа… Правда, ее цель состояла не в том, чтобы оградить несчастных заключенных от страданий, а в том, чтобы их муки стали куда более жестокими и эстетичными. Юки приехала из своей родной Японии, где за ее голову была назначена награда. О своих прегрешениях она предпочитала не распространяться – сказала лишь, мол, «раздала долги семейства». Кэйт перешла дорогу банкиру Генри Уилкоксу[36]. Для рубрики «Невинные жертвы современного Вавилона»[37] газеты «Пэлл-мэлл» она написала статью о том, как он пользовался услугами малолетних проституток. После этого его перестали пускать в престижные клубы, и в какой-то мере справедливость была восстановлена, хотя Кэйт предпочла бы, чтобы его на долгий срок отправили в тюрьму, где порядки устанавливала бы Клара Ватсон. После этого являвшиеся по его первому зову адвокаты и нанятые бандиты превратили Лондон в едва ли подходящее место для Кэйт.

Прежде чем уехать из Англии, Кэйт раздобыла рекомендательное письмо от Верховного Управителя клуба «Диоген»[38] директору агентства «Призрак Оперы». Чем клуб «Диоген» был для Великобритании, тем «Призрак Оперы» для Франции – тайная организация, созданная для раскрытия загадочных преступлений, не соответствующих компетенции (и компетентности) обычной полиции и спецслужб. Статус (временного) Ангела Музыки позволял обрести защиту. Кэйт была рада работать на человека, которого боялись больше любой акулы капитализма. Те, кто хотел отомстить наглым девицам, содрать с них кожу живьем, посмотреть, как Верховный Императорский Палач[39] отрубит им голову, или просто довести до банкротства иском о клевете, отступали, понимая, что этим они разозлят месье Эрика.

Никто не хочет, чтобы ему на голову упала люстра.

Юки словно невзначай постукивала по мостовой зонтиком – тот был для нее чем-то вроде фетиша, и она никогда не расставалась с ним после захода солнца, хотя в этом городе вечно моросило, и потому старый добрый английский дождевик был бы куда практичнее. Этим стуком Юки привлекла внимание Кэйт к нарисованным кроваво-красной краской следам. Шарманщик в костюме гориллы был первой «живой афишей», повстречавшейся ей на пути к Театру Ужасов. Следы – расположенные так, чтобы создавалось впечатление, будто тут шел раненый, – привели Кэйт к актеру, жонглировавшему черепами размером с яблоко.

На зазывале была маска из папье-маше. Кэйт уже не раз видела это лицо за последние пару дней – на плакатах, в журналах, на масках детей в парке и нищих, выпрашивавших су на улице.

Гиньоль.

Похоже, Париж полнился слухами об этом скачущем шуте. Люди говорили о его толстом брюхе, верблюжьем горбе, мерзком красном носе, чересчур широкой улыбке, ужасных зубах, нарумяненных щеках, белых перчатках, из которых торчали длинные острые когти, красно-белом полосатом трико, расшитом черепами, змеями и летучими мышами колете, всклокоченных седых волосах, башмаках с загнутыми носками, его остроумии, жестоких шутках, громких песнях…

Насколько Кэйт понимала, Гиньоль был аналогом английского Панча. Оба основывались на персонаже неаполитанской commedia dell’ arte[40], хитром плуте по имени Пульчинелло, только его имя изменилось при переводе на другие языки. Но этого Гиньоля нельзя было спутать со столь похожими на него прототипами и тезками. Образ приобрел новое значение… По сути, он был новым произведением искусства, созданным на злобу дня: последний писк моды.

Этот жонглер не был настоящим Гиньолем – если «настоящий» Гиньоль вообще существовал. Но зато жонглировал он мастерски, удерживая в воздухе пять черепов.

Пропуская Кэйт в тупик Шапталь, зазывала отошел в сторону, не уронив ни одного черепа. Она свернула в вымощенный булыжником переулок, и блеск рю Пигаль померк. Было слышно, как где-то капает вода и раздается эхо ее шагов. Вначале Кэйт подумала, что над землей стелется туман, но затем поняла, что это дым, валивший из какого-то театрального устройства.

В конце тупика возвышалось ветхое здание высотой в четыре этажа. Его можно было принять за заброшенный склад, хотя над рассохшейся дверью горели газовые лампы, а внутри мерцали светильники.

Когда-то в этом здании находилась церковная школа. В 1791 году, во время антиклерикальных эксцессов эпохи Террора[41], разъяренная пьяная толпа ворвалась в школу – и мгновенно протрезвела, обнаружив там мертвых монахинь и их учениц в окружении разбитых пузырьков из-под яда. Директриса школы, желая уберечь своих подопечных от гильотины, приказала добавить в молоко, которое все пили на завтрак, мышьяк. С тех пор в этом доме была то кузница, то притон фальшивомонетчиков, то лекционный зал, то мастерская скульпторов. Безусловно, руководство Театра Ужасов преувеличивало, но действительно ходили слухи о том, что в этом здании постоянно проливалась кровь: два кузнеца подрались молотами; в результате полицейской облавы погибли невинные люди; сеансы публичной вивисекции привели к убийству не пользовавшегося особой популярностью мучителя животных – его убили на его же столе; обезумевший помощник скульптора задушил трех девушек-моделей, а затем покрыл их тела воском, чтобы сотворить с ними нечто и вовсе невообразимое.

Около десяти лет назад импресарио Жак Юло[42] дешево купил этот дом и превратил его в дорогой театр. Программа включала выступления клоунов, смешные песни и пьесы, в которых актеры играли в костюмах животных. Но зрителям оказалось непросто смеяться в стенах, оскверненных ужасом. Театр разорился, и после последнего – убыточного – представления месье Юло нанес белый грим клоуна на лицо и повесился прямо на сцене в пустом зале. Злые языки говорили, мол, если бы он сыграл свою последнюю шутку перед зрителями, все билеты были бы раскуплены и его компанию удалось бы спасти.

Завет любого театрала – публика всегда пойдет смотреть то, что захочет увидеть. И урок месье Юло усвоили его преемники, превратившие Théâtre des Plaisantins в Théâtre des Horreurs[43]. Раз это место не подходит для смеха, что ж, пусть в нем эхом разносятся вопли.

Кэйт была в переулке не одна. Юки прошествовала мимо жонглера, но затем вернулась, делая вид, что охвачена праздным любопытством. Она присоединилась к группке зрителей, которым явно не нужны были кровавые следы на тротуаре, чтобы отыскать путь сюда. Кэйт заметила их бледный, возбужденный вид. Наверное, habitués[44]. Вскоре сюда подойдет и Клара. Кэйт пропустила собравшихся у театра людей вперед и последовала за ними к скрипучей двери, которая открывалась, казалось, сама по себе. Старуха в кассе выдавала голубые billets[45]. Чтобы пройти в это здание в глухом переулке, приходилось заплатить не меньше, чем за билет в Гранд-опера. Закрашенные и выведенные заново цифры на утлом старом плакате свидетельствовали о том, что в последнее время цену поднимали уже несколько раз, – видимо, после того как началось повальное увлечение Театром Ужаса. Месье Эрик, любитель высокого искусства, должно быть, оказался не в восторге от столь возмутительного конкурента. Возможно, это еще одна причина, по которой организация «Призрак Оперы» заинтересовалась l’affaire Guignol[46].

Зажав билет в руке, Кэйт прошла за занавес – стоявшая у входа гибкая девушка в черном трико и маске Гиньоля отдернула полог в сторону. Присоединившись к неожиданно торжественной процессии зрителей, Кэйт спустилась по шаткой лестнице в тускло освещенный коридор. Один или два ее спутника – похоже, эти люди тоже очутились тут впервые – пытались шутить, но их слова в тесном пространстве звучали глухо. Театральный дым стелился над ковром, скрывая потертости и заплаты. Впрочем, Кэйт не могла понять, то ли это настоящие следы обветшания, то ли продуманные декорации. На стенах висели предупреждения – не плакаты с соответствующим дизайном, а безыскусные таблички, смотревшиеся весьма официально:

ВНИМАНИЕ! ЛЮДИ СО СЛАБЫМИ НЕРВАМИ И ЖЕНЩИНЫ!

Кэйт присмотрелась внимательнее.

РУКОВОДСТВО ТЕАТРА СНИМАЕТ С СЕБЯ ВСЯКУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА МЕДИЦИНСКИЕ ПРОБЛЕМЫ, ВОЗНИКАЮЩИЕ ВО ВРЕМЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ… В ТОМ ЧИСЛЕ (НО НЕ ТОЛЬКО) ОБМОРОК, ТОШНОТА, ВЫПАДЕНИЕ ВОЛОС, СЕДИНА, ИСТЕРИЧЕСКАЯ СЛЕПОТА И ГЛУХОТА, НЕДЕРЖАНИЕ КИШЕЧНИКА, МИГРЕНИ, КАТАЛЕПТИЧЕСКИЕ ПРИПАДКИ, ВОСПАЛЕНИЕ МОЗГА И/ИЛИ СМЕРТЬ ОТ СТРАХА И ШОКА

На каждом плакате писали также:

КОШМАРЫ ГАРАНТИРОВАНЫ

Но Кэйт видела Фостера Твелвтри[47] в постановке «Смерть малышки Нелл» и слышала, как Уильям Макгонаголл[48] читает свое стихотворение «Крушение моста через реку Тей»… Понадобится что-то большее, чем какие-то французские страшилки, чтобы нарушить ее сон.

Две женщины, переодетые медсестрами, потребовали, чтобы каждый зритель подписал (в двух экземплярах) документ, снимающий с руководства театра ответственность за «эмоциональное переутомление, дискомфорт или проблемы медицинского характера и т. д.». Не веря в законную силу этой бумаги, Кэйт положила свой экземпляр в программку в качестве сувенира. И только когда вся бумажная волокита подошла к концу, зрителей пустили в зал.

Помещение было размером с провинциальный лекторий или клуб. Деревянные стулья без обивки. Никто не платил за комфорт. В отличие от крупных театров и опер Лондона, Нью-Йорка и Парижа, в этом театре не было электрического освещения – в Théâtre des Horreurs до сих пор стояли газовые светильники. Под свесом крыши красовались скульптуры святых и ангелов – реликт тех времен, когда тут была церковная школа. Спустя столетие надругательств и пренебрежения эта священная компания преобразилась – отломанные крылья и носы, пошлые надписи, разбитые лица. В зале могло разместиться около трехсот человек – партер, занавешенные ложи, балконы.

Кэйт села в партере по центру, между пожилым мужчиной (должно быть, уже вышедшим на пенсию клерком) и счастливым отцом семейства – этот толстый бюргер явился сюда с пышногрудой женушкой и тремя детишками, вылитыми копиями родителей. После всех предупреждений и подписания документов Кэйт с изумлением обнаружила, что на представление пускают детей.

Пожилой клерк явно был человеком весьма респектабельным. Одобрительно кивая головой, он читал статью в «Ла Ви Франсез», консервативной католической газете, призывавшей огонь небесный на всех предателей Франции. Они считали государственной изменой попытки высказать или напечатать точку зрения, согласно которой капитан Альфред Дрейфус[49], отбывавший каторгу на острове Дьявола, не виновен в шпионаже. Самым странным Кэйт казалось то, что все, похоже, знали, что Дрейфус невиновен, а предателем был другой офицер, майор Эстерхази. Такие газеты, как «Ла Ви», издававшиеся за счет Жоржа Дю Руа[50], человека невероятно влиятельного, все еще утверждали, что подвергнуть сомнению даже столь явно неверное решение военного суда – это оскорбление Франции. Дрейфус был евреем, и Дю Руа (как и многие другие противники Дрейфуса) подходил к сложившейся ситуации с позиций крайнего антисемитизма. Военный врач, выступавший за создание фонда в поддержку семьи полковника Анри (тот покончил с собой, когда всплыли свидетельства его вины: он в порыве патриотизма подделал доказательства против Дрейфуса), позволил себе фразу: «…лучше бы вивисекции подвергали евреев, а не ни в чем не повинных кроликов». Портреты Дрейфуса, выступившего в его поддержку писателя Эмиля Золя и карикатурные изображения кроликов после этого стали жечь на углах улиц моралисты-патриоты, которые, безусловно, и Театр Ужасов бы осудили, сочтя Théâtre des Horreurs тошнотворным и унижающим человеческое достоинство. Наверное, этот благовоспитанный читатель «Ла Ви Франсез» мог наслаждаться и тем, и иным развлечением… Если, конечно, он не явился сюда высказать свой протест против Гиньоля и облить публику кислотой.

Кэйт осторожно оглянулась. Юки заняла место в последнем ряду – наверное, чтобы ее головной убор никому не застил сцену. В Англии – или, вынуждена была признать Кэйт, даже в Ирландии – на японскую женщину в традиционном национальном костюме все таращились бы, как на сбежавшего из зоопарка дикого зверя. Но французы были более толерантны – или же просто не хотели отпугнуть потенциальных покупателей. В конце концов, еврейкой Юки уж точно не была. Клара устроилась в ложе, и Кэйт заметила, как поблескивает ее театральный бинокль. Справедливо, что она получила лучшее место в зале: в конце концов, она была знатоком развлечений, предлагавшихся в этом театре.

Небольшой оркестр заиграл мрачную музыку. По залу разносили угощения – вино в черных бокалах с надписью «яд» и конфеты в форме черепов, глаз и ползучих тварей. Кэйт купила леденец в форме кобры и лизнула сладкую мордочку змеи. Она вела список карманных расходов, который потом предъявляла Персу[51] – он был помощником месье Эрика и решал мелкие бытовые проблемы.

Кэйт всегда любила театрализированные действа, она бывала на многолюдных патриотичных шествиях и в веселых мюзик-холлах. Она видела премьеру «Микадо» Гилберта и Салливана, снискавшую колоссальный успех, – кстати, Юки утверждала, что никогда не слышала об этой опере, хотя все спрашивали ее об этом. Пришла она и на последнее представление провальной «серьезной драмы» Гилберта «Брантингем-Холл». Была знакома с Оскаром Уайльдом[52], хотя все еще не решалась навестить его здесь, на чужбине, в Париже. Хохотала над пантомимами Дана Лено[53] и песнями Мари Ллойд[54]. Зажимала уши, когда Карузо[55] брал верхние ноты и когда улюлюкали индейцы Буффало Билла[56]. Восторженно охала, глядя на фокусы Маскелайна-младшего[57]. Уснула, слушая Макбета в исполнении Ирвинга[58]. Видела прибытие поезда и исчезновение Дьявола в клубах дыма[59] в Salon de Cinematographe[60]. Впечатлить ее будет не так-то просто.

С одной стороны сцены выстроились женщины в костюмах медсестер, к ним присоединился высокий мужчина в белом халате. На шее у него висел стетоскоп, а в руках он держал аптечку. Кэйт подумалось, что едва ли этому «доктору» приходилось заниматься тут чем-то серьезным: самое большее, что он делал, так это давал зрителям нюхательную соль и расстегивал им воротнички. Все эти предостережения и присутствие медицинского персонала – просто часть шоу, позволяющая растревожить публику еще до того, как поднимется занавес. Даже Кэйт подверглась этому влиянию и ощутила некий frisson[61].

Дым в зале был не таким густым, но Кэйт ощутила слабое головокружение. Если тут добавляют в гликоль опиаты, то понятно, почему «кошмары гарантированы».

Музыка умолкла. С шипением погасли газовые светильники.

И в темноте… раздалось хихиканье. Басовитый хриплый смех. Он бередил нервы, точно скальпель палача.

Шорох бархата – раздвинулись тяжелые складки занавеса. Послышался барабанный бой – но не из оркестровой ямы. Каждый удар сопровождался каким-то хлюпающим звуком…

На сцене полыхнули вспышки. Загорелся свет рампы. По рядам пополз запах серы.

На сцене были декорации: голая комната, побеленные стены, стол, заколоченное окно.

Дробь продолжалась – вот только били не в барабан.

На сцене ничком лежала женщина средних лет. На ее спине сидел гротескного вида черт и бил женщину по голове кочергой. С каждым ударом на волосах проступали багровые пятна. Кровь оросила белую стену…

Это кукла или актриса в специальном плотном парике?

Черт вкладывал в удар всю свою силу, подпрыгивая верхом на женщине и намеренно забрызгивая стену. Кэйт даже почувствовала запах крови – резкий, неприятный, отдающий медью.

Еще пара ударов, и кровь – или что они там использовали в качестве реквизита – залила зрителей в двух передних рядах. А Кэйт еще удивлялась, почему многие не сняли шляпы и верхнюю одежду. Кто-то в зале был шокирован, но habitués знали, чего ожидать. Они наслаждались этим кровавым ливнем.

Совершив убийство, черт отбросил в сторону успевшую погнуться кочергу.

Оркестр заиграл мрачный похоронный марш. Черт судорожно запрыгал, дергаясь, точно марионетка на невидимых ниточках. Затем он поклонился. Зал взорвался аплодисментами.

…Гиньоль, во всей своей безумной славе. Глаза в прорезях недвижимой маски живо поблескивают.

– Кое-какие разногласия с concierge[62] улажены! – пронзительно крикнул он.

Особое звучание голоса – грубое, визгливое – достигалось специальным инструментом, пищиком, который использовался и в шоу Джуди и Панча. Ходили слухи, что Гиньоль, вернее, актер, скрывавшийся за этой маской, хирургически встроил в свой речевой аппарат этот инструмент – иначе во время выступления он мог бы проглотить пищик и подавиться. Его смех звучал так, словно сами демоны преисподней прочищали горло.

Представление, по сути, еще не успело начаться, а костюм Гиньоля уже был залит кровью.

– Приветствую вас в Театре Ужасов, друзья мои. Нам многое предстоит показать вам. В конце концов, наше представление создавалось с образовательной целью. Мы научим вас тому, что мир полон жестокости и дикости. Если увиденное испугает, огорчит и ужаснет вас, просто скажите себе, что это лишь игра, надувательство. Если же вам станет скучно или вы ощутите уныние, скажите себе, что все это – настоящее. Вы никогда не видели мою concierge, и теперь вам уже поздно знакомиться с ней. Возможно, вы никогда ее и не увидите… Я всегда могу найти ей замену. Может быть, мы нанимаем отчаявшихся madams и забиваем их до смерти каждую ночь, а по средам и субботам – еще и утром. Многие говорят, что отдали бы жизнь за шанс выйти на сцену… И если бы мы не исполнили это желание, то не сделало ли бы это нас бессердечными?

Конечно, на нем была маска. И если казалось, что выражение его лица изменяется, то все дело было в игре теней и света рампы. Но иллюзия живого лица была довольно жуткой.

Гиньоль был третьей маской театра, нахально втиснувшейся между печальным ликом Трагедии и смеющейся Комедией.

Злорадный лик Ужаса.

Месье Эрик, чей голос доносился из-за сцены, повествуя о дивной музыке, тоже носил маску. Может быть, все это расследование, по сути, сводится к распре между двумя личинами? Чудовища Парижа соревнуются за титул Короля Маскарада?

Если отправить статью в «Газетт», эта фраза может послужить заголовком. Тем не менее Кэйт обязана была хранить молчание о том, что узнает в ходе своей работы в организации. Неразумно было бы нарушать условия, выставленные ее временным работодателем.

Рабочие сцены унесли вялое, кровоточащее тело привратницы – судя по тому, как оно изогнулось, оно больше напоминало настоящий труп, а не куклу.

В списке пропавших без вести было несколько женщин подходящего возраста, которые могли бы исполнить роль привратницы. Тем не менее нужно быть безумцем, притом до крайности наглым, чтобы совершать такие преступления при заплативших за развлечение свидетелях. Наверное, речь шла о каком-то фокусе, который Кэйт пока не удалось разгадать.

Гиньоль уселся на краешке сцены и мило болтал с первым рядом, советуя зрителям, как отмыть кровавые пятна, и отпуская комплименты – мол, какие очаровательные шляпы, и глаза, и шеи. Он медленно повернул голову – в маске смотрелось это весьма пугающе – и, взглянув на Клару Ватсон в ложе, послал ей воздушный поцелуй. Подхватился на ноги, проделал изящный пируэт и завершил свой кровавый номер глубоким поклоном.

Неужели этот клоун знал об Ангелах? Кэйт не представляла, как бы он мог узнать о них. Наверное, этим жестом он просто хотел проявить уважение к тем, кто купил самые дорогие билеты в зале.

– А теперь, хе-хе-хе, перейдем к самой сути дела… или сути тела?

На авансцену спустили зарешеченные железные клетки, почти во всех сидело по измученному человеку. Клетки были отделаны шипами. Звенели цепи, звучали стоны, струилась кровь.

Гиньоль начал новый номер словами:

– Давным-давно, в подземельях Кадиса…

Высокие фигуры в черных балахонах с остроконечными капюшонами выволокли на сцену юношу – он был раздет до пояса, и его торс поблескивал – и белокурую девушку в белоснежной сорочке…

…к этому моменту Кэйт уже понимала, как работает Театр Ужасов. Если ты увидел на сцене что-то белое, вскоре оно окропится красным.

– …плелся заговор, – продолжал Гиньоль. – Богатая молодая сирота, верный возлюбленный, жестокий дядя, занимающий высокий пост, ложное обвинение, обещанное служителям церкви вознаграждение – в том случае, если будет получено признание. Эта драма нашла отражение во многих пьесах. Много было пересудов и перетолков. Но мы поняли, что вникать в эту историю – сущее расточительство. Правда, какое вам дело до того, перешли ли золотые монеты из наследства невинной девушки в карманы иссушенных старостью священников? Мы отказались от показа преамбулы, поскольку прекрасно понимаем: вы хотите увидеть эту сцену, кульминацию, как можно быстрее. И потому наше представление начинается с кульминации, а потом…

Юношу и девушку затолкали в клетки и приподняли над сценой. Девушка истошно кричала. Юноша держался отважно, как и подобало мужчине. Под висящими клетками расстелили вощеную ткань.

На сцену выкатили жаровни с раскаленными углями. Затем вышел огромный мордоворот с бритой головой. На нем был длинный передник. Повязка на глазу не полностью закрывала уродливый шрам, занимавший треть его лица. Зал огласился криками «Браво, Морфо!»[63]. Похоже, популярный актер. Морфо ухмыльнулся, наслаждаясь аплодисментами. Затем он расстелил на столе клеенчатый сверток, гордо демонстрируя множество острых, крючкообразных, изогнутых, колючих приспособлений. Подхватив отброшенную Гиньолем гнутую кочергу, он резким движением выпрямил ее – к ликованию публики – и положил на жаровню.

Возможно, этот громила и главный актер враждуют? В театре такое бывает. Морфо не было на афишах, но у него были верные почитатели.

– Кого будем пытать первым? – осведомился у публики Гиньоль. – Дона Бартоломео или прелестную Изабеллу?

– Наподдай этой шлюхе! – крикнул кто-то из партера. – Наподдай всем шлюхам!

– Нет, вначале вспори брюхо парню, этому красавчику! – Голос был женский. Не Клара, но кто-то со сходными вкусами. – Давайте полюбуемся его кишками!

– Да какого черта, задай жару им обоим!

Зрители участвовали в представлении, как на шоу Джуди и Панча, только тут звучали голоса взрослых.

Актеры в клетках выглядели по-настоящему испуганными. Они ничуть не переигрывали. Согласно программке, роли Изабеллы и дона Бартоломео исполняли актеры с псевдонимами Берма[64] и Фрозо[65]. Мало кто в этом театре решался озвучить свои настоящие имена. Актрисы из кабаре «Мулен Руж» и «Ша Нуар» поступали так же.

Морфо снял с жаровни раскаленную кочергу и ткнул ею в мозолистую ногу одного из актеров второго плана в клетках. Мужчина завопил. Claqueurs[66] принялись насмехаться над ним, передразнивая крики боли. Никто на сцене Театра Ужасов не мог испугать Кэйт больше, чем его публика.

– Вот вы, мадам. – Глаза Гиньоля поблескивали за маской, их взгляд уперся в Кэйт. – Мадам с рыжими волосами и яркими очками. Кого вы предпочитаете?

Кэйт оцепенела. Она ничего не ответила.

– Бартоломео, Изабелла, оба… или никто?

Кэйт кивнула, почти невольно.

– Гуманистка, дамы и господа. Редкий гость в этом квартале. Итак, мадам… нет, мадмуазель… вы слишком мягкосердечны, чтобы навлекать пытки на этих невинных, так? Быть может, вы предложите себя в качестве замены? Ваша нежная плоть вместо их тел? У нас найдутся клетки для птичек любого размера. Морфо превратит вас в прелестную канареечку, и вы запоете, ощутив прикосновение его раскаленного железа и острых лезвий. Неужели такая перспектива не манит вас?

Кэйт вспыхнула. Ее лицо словно горело. Пожилой господин рядом тяжело задышал. Он искоса поглядывал на нее, словно она была праздничным пирожком с пылу с жару. Его длинные, тонкие пальцы судорожно сжались. Кэйт захотелось поменяться с кем-то местами, только чтобы не сидеть рядом с ним. Она повернулась к семье дородных бюргеров с другой стороны – все они восхищались Морфо, до последнего, самого толстенького, ребенка – и с изумлением увидела, что и они в восторге от происходящего.

– Итак, мадемуазель, не присоединитесь ли к нашему веселью?

Кэйт отпрянула, качая головой. Морфо нарочито нахмурился, выпятив нижнюю губу, точно обиженный ребенок.

– Я так и думал! – рявкнул Гиньоль. – Всякому гуманизму есть предел, даже когда речь идет о лучших из нас.

Он встал между подвешенными любовниками и поднял руки, словно изображая весы.

– Нужно получить признание Изабеллы, чтобы сжечь ее как ведьму. Тогда церковь наложит лапу на ее богатства, – напомнил он. – Думаю, самый простой способ получить признание… это выжечь глаза ее возлюбленному раскаленным железом!

Морфо ткнул кочергой в клетку дона Бартоломео… дважды.

В нос Кэйт ударила вонь паленой плоти. Молодой человек завопил, его крик подхватила Изабелла, за ней закричали и несколько зрителей.

На лице юноши – пустые окровавленные глазницы, из них валит дым…

Или так кажется. Тут должен быть какой-то фокус.

Всхлипнув, Изабелла обмякла в своей клетке, затем принялась рвать на себе волосы от горя, сраженная ужасом. В таком состоянии она не могла подписать признание – и в этом был изъян коварного плана ее жестокого дядюшки. Впрочем, как и говорил Гиньоль, зрителям было все равно.

Они пришли сюда только для ужасов. Морфо взял в руку маленькие щипцы, потом покачал головой и заменил их самыми большими клещами. Его сторонники зааплодировали, засвистели. Клещами он вырвал кусок плоти с предплечья дона Бартоломео и бросил окровавленный ком на жаровню. Раздалось шипение…

Действо продолжалось. Кэйт не могла отвернуться, но и смотреть ей не хотелось. Она сняла очки, и зрелище, к счастью, сменилось чередой размытых пятен… но она все еще могла слышать происходящее – и чувствовать запахи.

Когда она решилась надеть очки и зрение сфокусировалось, на сцене как раз доставали из вспоротого живота дона Бартоломео длинную гирлянду из кишок и внутренностей. Ее бросили на дно его клетки, вниз закапала кровь, а гирлянда все подрагивала, покачивалась…

«Это просто колбаски в соусе», – напомнила себе Кэйт. Театр Ужасов покупал свиную кровь и лошадиные внутренности на окрестных скотобойнях. Хорошо одетый пучеглазый буржуа в переднем ряду подхватился на ноги, возмущенно заявляя, мол, это все – сплошное надувательство. Гиньоль выдернул наглеца с его места и острыми, как нож, когтями, торчавшими из перчаток, ударил мужчине в горло прямо над воротником. Голова оторвалась и покатилась по залу. Подсадная утка в зале пожала плечами, сбрасывая окровавленный торс, и из костюма выскочил ухмыляющийся карлик. Верхняя часть тела буржуа на поверку оказалась плетеной рамой, обтянутой костюмом. Гиньоль забавлялся с оторванной головой, тыча носом в стеклянные глаза.

По крайней мере, этот номер был фокусом.

– Это наш старый приятель, Крошка Цахес![67] – объявил Гиньоль, отшвырнув голову в сторону. – Как вы себя сегодня чувствуете, месье Цахес?

Карлик, улыбнувшись еще шире, кивнул.

– Что-что? Я вас не расслышал. Вы хотите, чтобы я вспорол вам горло и высвободил ваш голос?

Карлик резко замотал головой.

Гиньоль схватил Крошку Цахеса за шею – точно так же, как хватал до этого шею поддельного буржуа.

– Какой вы у нас непослушный, – приговаривал Гиньоль. – Вас нужно прооперировать, друг мой.

Челюсть Гиньоля опустилась, в маске теперь зияла дыра. В ней что-то блеснуло. Язык? Пищик? Затем наружу выдвинулась серебристая бритва. Должно быть, актер удерживал ее ручку зубами.

Лезвие скользнуло по горлу Крошки Цахеса, оставив тонкую багровую линию.

– Я могу говорить, могу говорить! – воскликнул карлик. Голос у него был низкий и густой.

Резкое движение – и бритва вонзилась глубоко в плоть, следуя намеченной линии на шее Крошки Цахеса.

Фонтан крови ударил в зал, залив на этот раз не только передние два ряда.

Очки Кэйт забрызгало красным.

Морфо ломал Изабелле пальцы на ногах щипцами, но представление продолжалось. Была в Гиньоле анархическая жилка – он не терпел порядка, и новые игрушки всегда привлекали его внимание. Потребовалось много времени, чтобы вся «кровь» вышла из Крошки Цахеса. Он трясся, и красная жидкость проливалась на сцену, а затем каскадом текла с ее края, точно багровый водопад. Карлик бился в агонии, превратив свою смерть в шоу.

Гиньоль затянул бессмысленную песню:

– Кобер-добер, увы, Цин-Циннобер!

Опять последовали аплодисменты.

…и так это представление продолжалось. Менялись декорации, ставились новые «пьески» – простые ситуации, позволявшие демонстрировать жестокость. В интерпретации «Системы доктора Смоля и профессора Перро» Эдгара Аллана По[68] Морфо выступил в роли маньяка, который становится главой психбольницы, лоботомировав главврача. С Изабеллой и доном Бартоломео было покончено, но Берма и Фрозо вернулись под иными личинами – и вновь их пытали и избивали. Они играли роли пленников в гареме жестокого восточного владыки… учеников английской школы-интерната, где директор-карлик (Крошка Цахес, целый-целехонький) не уставал лупить их розгами и палками… пассажиров в спасательной шлюпке с голодными матросами, где им приходилось выбирать, кого съедят первым, когда припасы иссякнут… брата и сестру, сшитых вместе цыганами, которым нужна была новая диковинка для шоу уродов. Кэйт даже показалось, что Берме, хоть та и великолепно отыгрывала страдания, немного наскучило все это… а вот красавчик Фрозо, похоже, радовался каждому новому унижению. Он едва ли не умолял ударить его ножом, цепом или дубиной.

В начале представления Морфо строил из себя силача, но его энтузиазм угас, когда оживился Гиньоль. Маэстро лично победил медведя, задушил младенца, убил польского короля…

Выступление прервал Святой Дионисий – его отрубленная голова вдруг принялась читать проповедь о греховности этого представления. Гиньоль схватил голову и зашвырнул ее за кулисы с громогласным презрительным улюлюканьем, усиленным пищиком. И почему в Париже были так важны отрубленные головы? От Святого Дионисия до доктора Гильотена – у этого города одно обезглавливание на уме.

Обезглавленное тело святого комично замахало руками – и его подхватило и унесло прочь на театральном подъемнике. Поскольку за шиворот его поддеть было нельзя, крюк подъемника пришлось крепить к диафрагме.

Кэйт сверилась с программкой. Антракт не предполагался.

Берму как раз погружали в банк с электрическими угрями, когда растрепанный юноша, похожий на поэта-декадента, вскочил на ноги – и упал в обморок. Медсестры унесли его в медпункт, а Гиньоль мановением руки остановил представление на сцене. Угри извивались и потрескивали. Актриса поерзала – ее рубашка пропиталась водой и стала почти прозрачной. Доктор ослабил воротник юноши и приложил стетоскоп к его груди.

– Доктор Орлофф[69], он скончался? – спросил Гиньоль.

Доктор убрал стетоскоп и ударил парня в грудь, делая массаж сердца. Раз, еще и еще. Затем он подал знак медсестрам, и те подали ему какую-то бутылочку. Поднеся бутылочку к носу пострадавшего, Орлофф откупорил ее.

Зритель пришел в себя и приподнялся.

…и доктор Орлофф вспорол ему грудь скальпелем, залившись таким же искаженным пищиком смехом, как и сам Гиньоль. Похожий на поэта юноша – еще одна подсадная утка в зале! – хохотал и вопил. Глаза доктора Орлоффа блестели от восторга. Медсестры, точно гарпии, набросились на юношу и принялись рвать его плоть.

– Пациента не удалось спасти! – провозгласил доктор.

Оркестр заиграл похоронный марш на мотив канкана, и зрителя – протестующего, мол, он жив и здоров, пусть и ранен – запихнули в гроб. Морфо вбил гвозди в крышку, и крики, доносившиеся изнутри, затихли.

Берма, заскучавшая и всеми позабытая, дрожала в холодной воде.

– Этот юноша стал жертвой мора! – заявил доктор Орлофф. – Его немедленно надлежит предать земле, пока весь Париж не охватила эта страшная болезнь. Носороговит! Тропическая лихорадка, приводящая к деформации черепа. Огромный костяной шип вырастает из nasum[70], что приводит к ужасной агонии, деформации лица и наконец смерть кажется благословением.

Гиньоль глубокомысленно кивнул.

Из гроба донесся стук.

В сцене разверзлась дыра – готовая могила – и Морфо с работниками сцены опустили туда гроб.

– Серьезно, я бы хотел, чтобы меня сейчас же выпустили отсюда, – говорил поэт. В его речи слышался явственный английский акцент. – Право же, эта шутка затянулась. Я был только рад помочь вам с этим веселым представлением… но тут становится все труднее дышать, знаете ли…

Но Гиньоль уже забавлялся игрой в бильбоке, правда, вместо шарика он использовал череп, а вместо палочки – кость скелета. Морфо потряс бак, пытаясь взбодрить впавших в летаргию угрей.

Английский парень все говорил что-то, хоть и неразборчиво… затем закашлялся и наконец замолчал.

– Кризис был предотвращен, – провозгласил Гиньоль. – Хвала небесам, что управление театра наняло столь квалифицированных медиков. Что ж, вернемся к созерцанию барышни и угрей…

* * *

Кэйт и сама натерпелась ужасов. Пожилой джентльмен, сидевший рядом, не сводил глаз со сцены, но, прикрыв пальцы сложенной «Ви Франсэз», опустил ладонь ей на колено. Кэйт кольнула его в запястье острием маленького ножа – и мужчина мгновенно убрал руку. Этот roué[71] совсем не огорчился, когда его отвергли. Он слизнул багровую каплю с пореза на запястье – кровь у него была куда темнее, чем проливавшаяся на сцене. Ему повезло, что на месте Кэйт не оказалась Юки. Она отрубила бы его руку и бросила ему на колени.

Последний номер, по сути, был больше похож на обычную театральную постановку, чем на калейдоскоп кровавых образов, характерный для большинства сегодняшних выступлений. Похоже, кто-то даже написал подробный сценарий.

Актеры изображали statues vives[72] в музее восковых фигур. Гиньоль играл экскурсовода, описывавшего преступления, благодаря которым заработали свои soubriquets[73] столь респектабельные леди и джентльмены как Потрошитель[74], Брадобрей[75], Отравительница Мари[76], Синяя Борода[77], Черная Вдова[78] и Парижский Оборотень[79].

Затем декорации изменились – восковая фигура оборотня Бертрана Кейе ожила и заползла на кладбище. Там Кейе задушил скорбящую у могилы женщину.

Для разнообразия на этот раз Кейе играл Фрозо – ему представилась возможность совершать убийства, а не быть убитым. Но зрители помнили о предыдущих страданиях актера, и потому изображаемое им чудовище казалось жалким и даже вызывало какое-то сочувствие. Действие пьесы разворачивалось в 1871 году. Арест и суд над этим безумцем был сущим фарсом, он пришелся как раз на время падения Парижской коммуны. В то время заседало так много комитетов и подкомитетов, обсуждая цели и достижения Коммуны, а также оказавшиеся впоследствии тщетными способы ее спасения, что для суда не нашлось ни одного подходящего помещения, и дело Кейе рассматривали в заброшенной лавке коновала. Свидетелей, юристов, полицейских и родственников жертв постоянно отзывали из зала, а то и волоком тащили на баррикады – версальская армия отвоевывала город. Показания заслушивались под стрельбу за окном. Кейе готов был признаться в совершенных им преступлениях, но в этот момент в импровизированный зал суда ворвались солдаты враждующих сторон, и уже через мгновение пол лавки был залит кровью. Когда бой переместился в другое место, Кейе, запинаясь, продолжил перечисление своих преступлений и навязчивых идей.

Гиньоль острил и потешался, повествуя о «Le Semaine Rouge»[80], самой кровавой неделе во всей кровавой истории Парижа, превзошедшей даже эпоху Террора. Мания убийства Кейе казалась сущим пустяком на фоне чудовищных, куда более циничных ужасов. Большинство его «жертв» были уже мертвы, когда он добирался до них. Он задушил двух-трех человек, но результат его не удовлетворил. Свежие трупы были слишком сухими на его вкус. Чтобы соответствовать желаниям Кейе, труп должен был уже начать разлагаться. Тем временем сотню заложников, включая священников и монахинь, казнили по приказу Комитета общественного спасения[81]. Чтобы отомстить, победоносная армия убила тридцать тысяч человек – невиновных, виновных, не имевших никакого отношения к политике. Убить могли любого, кто подвернулся под руку.

Кэйт показалось, что каждая из этих смертей нашла свое отражение на крошечной сцене. Берма появилась в этой постановке в образе Духа Свободы[82], триколор приобнажал ее грудь. Ее застрелили. Берма медленно протанцевала по сцене под барабанную дробь выстрелов. Тонкие алые ленты, символизировавшие кровь, разлетелись от ее тела во все стороны. Оркестр заиграл «Марсельезу», нарочито фальшивя. Prima diva[83] ужасов – сегодня ее пытали, били, оглушали, душили, калечили, расчленяли, уродовали и унижали – снискала бурные аплодисменты за последнюю сценическую смерть этим вечером. Даже клакеры Морфо хлопали ей. На сцену бросали погребальные венки. Не выходя из роли, Берма сыграла смерть своей героини под грудой черных и красных цветов.

Этот номер был куда более современным, чем средневековые подземелья или экзотические страны, где разворачивалось действие других постановок Гиньоля. Бо́льшая часть зрителей еще помнила 1871 год. Они жили во времена Коммуны, похоронили друзей и родных, исстрадались. Скорее всего, некоторые богачи средних лет в зале непосредственно принимали участие в тех убийствах. Толпа представительниц буржуазии выкалывала глаза мертвому генералу коммунаров, пока офицеры регулярной армии отдавали приказы, согласно которым солдаты потом расстреливали целые районы.

Когда пали баррикады, судьи еще обсуждали дело о безумии Бертрана Кейе. Заседание прерывалось: то ему мешали кулачные бои, то дуэль, то убийство, то «чистки». Из-за ошибки писца месье Дюпона поставили к стенке вместо приговоренного к смерти месье Дюпонна[84]. En fin[85] старший судья, который легкомысленно подписал смертный приговор архиепископу Парижа, заслушивая признание Кейе, объявил самого себя безумным – в тщетной попытке избежать собственной казни. Когда Гиньоль отрубил судье голову, не осталось никого, кто мог бы вынести решение по делу печального, всеми позабытого подсудимого. Продажный тюремщик (его играл Морфо) отпустил Кейе на свободу.

Изумленный таким везением, маньяк, повинуясь довлевшим над ним страстям, отправился в свое излюбленное место. Кейе прибыл на кладбище Пер-Лашез, когда там расстреливали последних гвардейцев Коммуны. Никто не обращал внимания на жалкого убийцу-аматора – кроме сторожевого пса, укусившего Кейе, когда тот копался в могиле в поисках достаточно разложившегося трупа. Рана от укуса на ноге каннибала-оборванца нагноилась, он не стал ее лечить – и присоединился к груде тел.

Этой постановкой Гиньоль – он сам играл сторожевого пса – пытался донести до зрителей некую мысль… Пусть при этом он плясал, обвязавшись кишками, и вырывал глаза у карликов, монахинь и недовольных критиков. Если на основании преступлений Бертрана Кейе можно сделать вывод о том, что он был монстром, то что говорить о политиках и генералах, которые могли одним росчерком пера уничтожить сотню людей – да что там сотню, тысячу, тридцать тысяч, миллион, шесть миллионов!

Tableau vivante[86] вернулись, но вместо отравителей, удушителей и палачей они были одеты как политики, судьи, полицейские, священники и редакторы газет. Их руки были багровыми от крови.

На этот раз экскурсовод не стал называть, кого представляют «восковые статуи», но Кэйт узнала многих. Министр Эжен Мортен[87], сохранивший свой пост после множества коррупционных скандалов и содержавший с десяток любовниц за счет налогоплательщиков… Дознаватель Шарль Прадье[88], предлагавший ссылать на каторгу на остров Дьявола всех журналистов, которые доказывали невиновность Дрейфуса и вину Эстерхази… Генерал Ассолант[89], отозванный из Алжира после случаев полицейского произвола и поставленный во главе парижского гарнизона для поддержки общественного порядка… Отец Керн[90], исповедник членов правительства и видных общественных деятелей, по слухам – самый развратный человек Франции, хотя на публике он всегда держался скромно… И Жорж Дю Руа, редактор газет «Ла Ви Франсез», «Л’Анти-Жюиф» и детской газеты «Аризона Жим».

Гиньоль торжественно прошествовал перед рядом восковых чудовищ, награждая каждого букетом цветов и лентой – он включил этих уважаемых людей в Légion d’Horreur, Легион Ужаса!

Кэйт не ожидала увидеть здесь политическую пропаганду, но это, безусловно, была именно она. И как только Гиньолю такое сошло с рук? Редакции газет сжигали дотла, а журналистов подвергали мучениям, достойным «Системы доктора Смоля и профессора Перро», за меньшее. Как для заведения, готового нажить себе много могущественных врагов, Театр Ужасов удивительным образом никто не преследовал.

Даже до критики сильных мира сего, способных закрыть это заведение, в ходе представления Гиньоль, похоже, умудрился оскорбить всех: католиков (особенно иезуитов); протестантов (особенно масонов); евреев (что неудивительно); атеистов и вольнодумцев; консерваторов; центристов; радикалов; любого, в чьих жилах была примесь нефранцузской крови; любого, в чьих жилах французской крови не было вовсе; врачей; полицию; суды; преступников; каннибалов; военных; колониалистов и антиколониалистов; хромых и немощных; циркачей; любителей животных; людей, переживших Парижскую коммуну; друзей и родственников тех, кто не пережил Парижскую коммуну; женщин всех сословий; театральных критиков; криворуких; тупоголовых; добросердечных.

В городе, где поэтические чтения или симфонический концерт могли вызвать народный бунт, этот театр воспринимали с огромным терпением, и Кэйт подозревала, что кто-то его защищает. Неужели Театр Ужасов приносил столь большую прибыль, что его руководство могло себе позволить подкупить всех? Включая парижскую толпу, которую, как известно, очень легко спровоцировать и совсем нелегко задобрить.

На прощание Гиньоль спел песню, припев которой цензурными словами можно было передать как «если эти тени оскорбили вас, то не пошли бы вы…».

Занавес. Овации.

– Мне конец не понравился, папочка, – сказал один из пухлых малышей. – У меня голова заболела от таких мыслей.

Толстый папаша с любовью погладил мальчонку по голове.

– Ничего, сейчас все пройдет.

Гиньоль выглянул из-за занавеса и вышел поклониться напоследок.

Пару минут проказ и прощальных слов спустя он удалился и включился свет.

Представление заканчивалось в одиннадцать часов. Кэйт, наклонив голову, двинулась к sortie[91].

Чтобы выйти из театра, ей пришлось пробираться сквозь толпу работников театра в масках Гиньоля. Они продавали сувениры: пивные кружки с изображением Гиньоля; пиалы с аутентичной кровью Théâtre des Horreurs; открытки с актерами в запечатанных конвертах, чтобы зрители не знали, какую открытку покупают (сколько открыток с Крошкой Цахесом приходилось купить коллекционеру, чтобы раздобыть редкую открытку с полуголой Бермой?); крошечные пищики, очевидно, созданные для того, чтобы довести родителей до массового убийства детей, которому можно будет посвятить новый номер; значки с лицом Гиньоля или окровавленными вырванными глазами.

Поддавшись искушению, она купила роскошно иллюстрированную брошюру с фотографиями номеров и диаграммами, показывавшими, как создавались сценические эффекты, а также краткие contes crueles[92] для тех, кто не понял сюжет. Эта брошюра может пригодиться ей в расследовании. Кэйт была убеждена, что существует какая-то связь между преступлениями на улице и преступлениями на сцене. Словно реальные ужасы подтверждали главную мысль «Баллады о Бертране Кайе». Впрочем, жертвам, безусловно, было все равно, убивали ли их для того, чтобы донести до публики некую философскую мысль, или же просто так.

Пройдя в боковую дверь, Кэйт увидела толпу поклонников, собравшихся у гримерок актеров. Некоторые из них были неумело загримированы: вывалившиеся глаза, сочащиеся язвы, вампирские клыки. Какой-то mec[93] в морской тельняшке гордо демонстрировал еще не зажившую татуировку, изображающую ухмылку Гиньоля. На других были дешевые маски. Невзирая на отсутствие пищиков, они пытались имитировать голос Гиньоля. Пьяный франт в смокинге пытался удержать в охапке огромный букет черных роз. Кэйт подозревала, что этот Жанно-у-Гримерки[94] был поклонником настрадавшейся сегодня Бермы, хотя он скорее походил на того, кто любит получать порку, а не пороть, пусть и по обоюдному согласию.

Вернувшись на рю Пигаль, Кэйт заметила вдалеке бросавшийся в глаза головной убор Юки и остановилась в раздумьях. Предполагалось, что они должны возвращаться в pied-a-terre[95], которое Перс арендовал для этого расследования, разными дорогами. Кэйт вспомнила несколько возможных маршрутов.

В идеале ей хотелось бы пройтись по берегу Сены, чтобы проветрить голову. Театр Ужасов производил гнетущее впечатление. После вечера в битком набитом зале с этим странным дымом и запахом гниения у любого закружится голова, даже без парада пыток.

Кэйт миновала веселые кафе и кабаре, но ужасы исказили ее восприятие. Она взирала на мир не сквозь розовые очки, а через залитые кровью. Музыка и смех звучали пронзительно и жестоко. Красивые лица казались безумными и коварными.

С афиш на нее взирал Гиньоль. Кэйт почудилось, что она заметила его в толпе. Впрочем, этого нельзя было исключать. В тупике Шапталь продавалось много масок Гиньоля из папье-маше.

Кэйт приняла необходимые меры предосторожности, чтобы исключить слежку: скорее для тренировки, чем из опасений, что за ней следят. Она вошла в ресторан и вышла оттуда через кухню – одного взгляда хватило, чтобы отбить у нее всякое желание когда-нибудь отобедать в этом заведении. На ходу она переоделась, сменив броский клетчатый пиджак на неприметный зеленый.

Затем Кэйт заняла столик в углу многолюдной забегаловки в маленьком дворике и заказала pastis[96].

Никто не пытался флиртовать с ней, и в какой-то мере это навеивало грусть. Если девушка сидит одна во французском кафе и никто к ней не пристает, должно быть, от нее исходят невидимые волны опасности.

Кэйт уже исполнилось тридцать два года. Совсем молодая… хотя ее школьные подружки, рано выскочившие замуж, уже обзавелись детьми, и их дочери и сыновья были почти взрослыми. Как незамужняя, «нетипичная» женщина, она привыкла к постоянному неуместному вниманию – в Англии, не говоря уже о Париже. Кэйт Рид манила парней, как аттракцион на ярмарке: каждый думал, что может выиграть. А если проиграет – что ж, ничего страшного, все равно она старая дева. Особенно ей докучали «респектабельные» джентльмены – мужья ее школьных подруг и даже их отцы, – но хуже всего были пламенные борцы за идеи, которые она поддерживала, сторонники независимости Ирландии или женской эмансипации. Они полагали, что она должна спать с ними просто потому, что они выступают за правое дело. Что ж, теперь она бы предложила этим надоедливым «товарищам» приударить за Кларой Ватсон, знатоком изощренных пыток.

Послышалась игра аккордеона. Музыкант в точности походил на стереотипного француза со сцены мюзик-холла – берет, навощенные усы, разве что связки лука не хватало. Он играл вальс «вразвалочку» из «Бабочки» Жака Оффенбаха[97]. В дворике расчистили место для пары танцоров, собиравшихся исполнить знаменитый танец апашей. Парень в шляпе набекрень и полосатой рубашке в такт бравурной вихлястой музыке закружил свою длинноногую партнершу по двору, имитируя жестокую сексуальную игру. Fille[98] то отвергала грубые поползновения своего garçon[99], то заискивала с ним. Все это время с уголка его рта свисала зажженная сигарета, и парень выдыхал колечки дыма, а затем впивался в губы девушки поцелуем. Даже танец на Монмартре предполагал тычки, пощечины, удары в пах и захваты. Девушка выхватила из-под подвязки нож, но mec отобрал его и швырнул в стену. Лезвие воткнулось в афишу Гиньоля.

Кэйт потягивала ликер, от едкого вкуса слезились глаза и жгло язык. Этот напиток с сильным запахом аниса почти не отличался по крепости от абсента. А тот, как известно, приводил к сифилису, чахотке и смерти.

Танец закончился, уличные музыканты наслаждались аплодисментами. Они собирали монетки, и Кэйт дала девушке су, надеясь, что синяки, просматривавшиеся под ее пудрой, проступили от чрезмерных репетиций.

Идея гиньолевской пьесы о Кейе состояла в том, что жестокость повсеместна, она не ограничивается одним безумцем и сценой маленького театра. Ужас был всеобъемлющим, всеохватывающим… Он прослеживался и в статуях Святого Дионисия, державшего в руках собственную отрубленную голову, и в ритуализированном домашнем насилии танца апашей. Эпоха Террора и дни Коммуны миновали, но Гиньолевы Легионеры Ужаса занимали высокие посты во власти. Жорж Дю Руа мог бросить честных министров на съедение les loups[100], но помогал Эжену Мортену сохранить должность. Где бы ни заходила речь о деле Дрейфуса, вспыхивали народные волнения. На одной неделе война с Германией казалась неизбежной, на следующей столь же неизбежным выставлялся союз с Германией против Великобритании. Отца Керна назначили инспектором детских домов. Ширились ужасные слухи о его ночных визитах к маленьким подопечным, но даже Золя не решался открыто бросить вызов священнику. Недавний заговор военных, собиравшихся сделать из генерала Ассоланта нового Наполеона, сорвался в последнюю минуту. Кэйт нравилось считать себя благоразумным человеком, но она работала на безликое создание, которое якобы швырнуло люстру на голову зрителей в опере просто потому, что ему не понравилась актриса в роли Гретхен в «Фаусте».

Может быть, все это просто шутка?

Насилие не ограничивалось Парижем. Британский Панч, брат Гиньоля, бил свою Джуди не меньше любого апаша… а еще убивал полицейских, судей и крокодилов. В Ист-Энде Кэйт провела немало времени с женщинами, пытавшимися вывести синяки после того, как они отправились за мужьями в паб, чтобы не дать им пропить деньги на оплату квартиры. Потому шоу Джуди и Панча совсем не вызывало у нее смеха. По крайней мере, девушки апашей давали сдачи.

Кэйт обвела взглядом дворик. Люди отлично проводили время, пусть тут и орудовали карманники. Невзирая на все ужасы мира, жизнь продолжалась – и в ней было много радостей. После танца уличные музыканты сели за столик выпить – и девушка флиртовала со своим партнером по танцу и аккордеонистом. Кэйт немного успокоилась и, пожав плечами, попыталась отбросить тягостные мысли.

Нож уже вынули из стены – и под глазом Гиньоля на афише зияла треугольная дыра, похожая на слезу.

Кэйт подумала о глазах Гиньоля, этих живых глазах, поблескивавших за маской из папье-маше. Ей казалось, она узнаёт эти глаза. Но так ли это? Гиньоль был сокрыт, когда снимал маску. Он мог оказаться кем угодно.

Программка и брошюра мало чем помогли ей. Там были напечатаны биографии Бермы, Фрозо, Морфо (якобы ветерана сражений в Марокко, раненного в бою) и остальных, но на странице о Гиньоле приводились сведения о персонаже, а не об актере. Гиньоль – это Гиньоль, а не исполнитель этой роли… Жан-Франсуа Такой-то или Феликс-Фредерик Имярек. Неважно. Под фотографией Бермы был абзац, посвященный ее прежней жизни и карьере. До того как стать примадонной в Théâtre des Horreurs, она играла и в других театрах, начав с эпизодической роли служанки Клеопатры и заканчивая ролями Джульетты и Дездемоны. Под снимком же Гиньоля – только список его преступлений. Обретший славу сценариста, постановщика и управляющего Театра Ужасов, он вынырнул словно ниоткуда, купив остатки компании покойного месье Юло.

Его театр стал писком моды в Париже, вызывая бурные обсуждения. У. Б. Йейтс[101], Густав фон Ашенбах[102] и Одилон Редон[103] провозглашали Гиньоля гением, хотя Кэйт готова была поспорить, что они ни за что не пригласили бы его на ужин. Поль Верлен[104], Жан дез Эссент[105] и Андре Жид[106] поносили Гиньоля, называя его мошенником, хотя непоследовательный Эссент тут же утверждал, что любит этого дьяволенка, как родного брата. Лео Таксиль[107] поддерживал «безумного шута» Театра Ужасов в своей листовке «La France Chrétienne Anti-Maçonnique»[108], затем утверждал, что изобрел Гиньоля… но его творение вырвалось из-под контроля. Стоит ли обсудить эту теорию с месье Эриком? В контексте организации «Призрак Оперы» едва ли будет неуместным предполагать, что вымышленный персонаж возродился к жизни и теперь убивает настоящих жертв.

Но она так ничего и не выяснила об этом человеке в маске.

При мысли о Гиньоле ей становилось не по себе. Очень легко было представить его лицо – его глаза – в темном углу или в толпе людей. Кэйт все еще чувствовала, что он – или кто-то в его маске – неподалеку… и может напасть на нее в любой момент.

Но, быть может, на нее не нападали потому, что хищник покрупнее взял ее под защиту?

Разбавив анисовый ликер водой, Кэйт осушила стакан и ушла, торопясь на встречу Ангелов.

За ней еще следили? И следили ли вообще?

Словно Гиньоль ждал ее, где бы она ни появлялась. В свете рамп на сцене его злодеяния выглядели абсурдно… и Кэйт даже становилось смешно, несмотря ни на что. Но во тьме глухого переулка фигляр покажется совсем несмешным.

По руке Кэйт побежал холодок. Опустив взгляд, она увидела три прорези в рукаве своего жакета – и блузки. Будто ее полоснули три невероятно острых когтя, вспоров ткань и оставив нетронутой кожу, а она ничего не заметила.

Послышался смех Гиньоля, но, быть может, Кэйт просто показалось.

* * *

Hópital des Poupées[109] мадам Мэндилип[110] находилась на Плас де Фролло, треугольной площади на отшибе рю Пигаль, столь же захолустной, как и тупичок Шапталь. Маленький магазинчик редко был открыт, покупателей там было немного. Вся витрина была уставлена запылившимися куклами. Их застывшие улыбки и стеклянные глаза напоминали Кэйт о ее детской комнате в отчем доме. Она всегда боялась старомодных, немного потрепанных кукол, которые ей так любили дарить тетушки. Оформление витрины было неслучайным – это позволяло отпугнуть зевак. Если когда-то и существовала женщина по имени мадам Мэндилип, она давно покинула эту лавку.

Наконец-то Кэйт добралась до безопасного пристанища. Она постучалась в дверь в ритме начала арии герцога Мантуанского из «Риголетто». Эти детские игры в шпионов, столь любимые среди так и не повзрослевших, казалось, мальчишек клуба «Диоген» и агентства «Призрак Оперы», неизменно вызывали у нее улыбку. Условный стук, пароли, невидимые чернила, шифровки – и это не говоря о накладных усах и, конечно, масках. Но нож в рукаве напоминал ей, что и она не устояла перед соблазнами смертоносной игры.

Перс впустил ее. Он был исполнителем воли месье Эрика в мире вне стен Оперы. Многие считали, что его начальник – лишь миф, но Перса и в Опере, и в городе знали. У него были свои осведомители, часто он выступал посредником при переговорах и заставлял людей платить по счетам. По слухам, Перс был чревовещателем, и это он заставлял говорить маску в гримерке за зеркалом. Кэйт знала, что это неправда, но понимала, как такой слух мог появиться.

Сдержанного смуглого Перса еще иногда называли Дарога. По сути, это было не имя, а титул – начальник полиции. Эрик и Перс помогали полиции в провинции Мазендеран много лет назад, хотя теперь дорога туда им была заказана. Слухи об их делах в Персии дошли до клуба «Диоген». Они якобы сбежали от тамошней полиции, украв зелье вечной молодости у матери шаха. Это могло бы объяснить, почему директор организации «Призрак Оперы» и его главный помощник не стареют с течением времени. Впрочем, еще один способ казаться вечно молодым – носить маску и редко показываться на людях.

Клара и Юки пили чай из самовара.

– Итак, дамы, как вам представление? – спросила Кэйт.

Клара Ватсон поморщилась.

– Мне было скучно… Правда, угри мне понравились. Очаровательные создания.

Юки Кашима покачала головой, и колокольчики в ее прическе тихо звякнули.

– Я мало что поняла. В этом кровопролитии не было чести, только зря затраченные усилия. И отрубить голову… не так просто. Голова не отваливается, как у куклы, от слабого прикосновения.

Кэйт не хотела знать, как Юки стала знатоком в деле обезглавливания. Нет, мысленно поправилась она, на самом деле ей хотелось бы это узнать. Ей хотелось знать все, даже если правда окажется неприятной. Именно поэтому она была отличной журналисткой и ее взяли в «Ангелы Музыки».

И все же история Юки – насколько Кэйт понимала, в этой истории были огонь и кровь, удостоившиеся бы постановки на сцене Театра Ужасов, – сейчас мало ее заботила.

Налив себе чаю, Кэйт добавила в чашку сахар и молоко – в глазах всех присутствовавших в комнате это было варварством, и разве что куклы ее не осуждали.

– Не могу сказать, что постановка показалась мне скучной, – признала Кэйт. – Хотя после четвертого-пятого выколотого глаза это начинает немного надоедать. В своей чудовищной манере Гиньоль даже интересен. Он создает качественное зрелище. Кем бы он ни был, он звезда. По крайней мере, в этом театре. Гротескный, но блистательный. Морфо не может сравниться с ним, хотя у него есть поклонники. Что касается всего остального… Ну, никто не идет в Театр Ужасов, чтобы насладиться драмой, роскошными декорациями, серьезным сценарием или даже актерской игрой. Впрочем, учитывая сложившиеся обстоятельства, игра актеров была весьма убедительна. Это место полностью соответствует своему названию. Оно воспроизводит древнейшие развлечения – гладиаторские бои до смерти и публичные казни.

– Только в Европе истинное мастерство в этих искусствах было утрачено, – заметила Клара. – Вот в Китае…

Кэйт уже наслушалась от этой англичанки, как замечательно живется в Китае.

Перс вмешался до того, как Ангелы начали пререкаться. Открыв записную книжку, он достал карандаш.

– Мисс Рид, миссис Ватсон, по вашему экспертному мнению, совершались ли сегодня на сцене настоящие преступления?

– Только преступление против искусства, – сказала Кэйт.

Перс задумался. По слухам, пропавшие на Монмартре появлялись на один вечер в Театре Ужасов. Кэйт подозревала, что руководство театра активно поддерживает эти слухи. Любой человек сцены знал о ценности «смерти на потеху публике».

– Если, конечно, это не фокус с канарейкой Макса Валентина, – добавила Клара.

Кэйт не знала, что она имеет в виду.

– Максимилиан Великий был иллюзионистом, – объяснила Клара. – Он не был особо знаменит, и большинство своих фокусов почерпнул или украл у других мастеров. Ничего нового. Тем не менее был у него один фокус, приводивший в недоумение его соперников. Фокусники не любят конкурентов и гордятся своим умением разгадывать трюки. Любому, кто сможет повторить фокус Максимилиана, предлагалась награда. Ни один из великих иллюзионистов с этим не справился. Маскелайн, Робер-Уден[111], Мельес[112]. А фокус был такой: Макс демонстрировал залу птичью клетку, в которой пела милая маленькая канареечка. Затем он складывал клетку в блин. Снимал крышку. Пуфф! Клетка пуста. Но вдруг птичка вновь заводит песню – в другом месте зрительного зала. За креслом в партере, в вырезе ассистентки, в кармане зрителя в переднем ряду. Каждую ночь канарейка исчезает и появляется вновь.

– Я, кажется, разгадала фокус, – сказала Кэйт. – Канарейки дешевые, так?

– Именно. В конце концов фокусник по имени Янус Старк[113] понял, как это работает. Пружины, сдавливающие клетку, невероятно мощные. Каждый вечер канарейку давило всмятку. Птица погибала мгновенно. А другая канарейка занимала ее место – до следующего представления, когда уже она оказывалась в клетке. Как только это вскрылось, Максимилиан обанкротился. Европейцы сентиментальны до глупости. Мне кажется, многие канареечки предпочли бы умереть в мгновение славы, исполнив последнюю песнь, чем жить в безвестности. До этого вечера я лелеяла надежду, более того, даже была уверена, что Театр Ужасов предлагает шанс на славную смерть. В рамках культуры Востока это было бы великолепно. Но реальность, как это часто бывает, разочаровала меня.

Кэйт знала, что миссис Клара Ватсон отнюдь не хотела бы, чтобы на нее обрушилась крышка клетки. Ее собственную крышу снесло уже давно.

– Итак, во время представления никому не причинили вреда? – уточнил Перс.

– Все, что мы видели, было надувательством, – заявила Клара. – То есть животные, конечно, погибли, чтобы Гиньоль получил свой реквизит… Но человеческая кровь на сцене не пролилась. У человеческой крови особый запах, да и цвет ни с чем не спутаешь. Мы видели только фокусы. Зрители не замечают, что в лицо им летит не кровь, а краска, потому что их отвлекает болтовня Гиньоля. Актеры срывают тонкие полоски марли телесного цвета, обнажая нарисованные раны, на которых проступает фальшивая кровь. И, конечно, все это сопровождается криками и наигранными муками.

Какое-то время Кэйт тоже пыталась отвлечься от самого шоу, выискивая зацепки и угадывая, как работал тот или иной фокус. Но в рамках представления на зрителей обрушивалась такая волна ужасов, что трудно было не поддаться, удержать мысли о том, где здесь обман, а где реальность, а не просто реагировать на происходящее на сцене. Она запомнит Гиньоля, «Балладу о Бертране Кайе» и Легионе Ужаса.

– Но я все-таки засомневалась в случае с привратницей, которой проломили череп в самом начале представления, – сказала Кэйт. – Она подходит под описание одной женщины из списка пропавших.

– Она потом выходила на сцену в роли женщины-собаки в номере с уродцами, – сказала Клара.

Да, это было понятно. У Гиньоля маленькая труппа. Один актер исполнял по две, три, четыре роли, а то и больше. Если дона Бартоломео и Изабеллу убили на глазах у публики, как потом возвращались в уже других ролях Фрозо и Берма? Даже Крошка Цахес, карлик, которому перерезали горло, появился в другом номере: его забили до смерти нищие Двора чудес[114]. Преступление его героя состояло в том, что он действительно был калекой, и потому притворявшиеся слепцами и калеками не могли соревноваться с ним. Матрона с безумными глазами, в брошюре названная Малитой[115], играла привратницу, женщину-собаку, гильотинированную мадам Дефарж[116] и скорбящую задушенную Кейе. Актера заменить не так просто, как канарейку.

– Но кто-то все-таки похищает людей и убивает их в районе тупика Шапталь, – напомнил Перс. – По свидетельству очевидцев, когда происходят эти преступления, Гиньоль всегда где-то поблизости.

– Гиньоль – это маска, – возразила Кэйт. – Любой может надеть маску. Особенно в Париже. В этом городе больше масок, чем в Венеции во время карнавала.

– Это верно, – согласилась Клара. – Маски Гиньоля тут повсюду.

Англичанка достала из ридикюля маску и приложила к лицу.

– Их продают в театре, – пропищала она, подражая голосу Гиньоля. – Два франка штука.

– Может быть, Гиньоль не только невиновен, но и сам стал жертвой, поскольку истинный преступник или преступники пытаются навлечь на него подозрения, – предположила Кэйт. – У столь успешного заведения, как Театр Ужасов, должны быть враги. Кабаре «Ша Нуар» и комедии «Театра Антуана» уже не привлекают зрителей, как прежде. Но если распустить слух, что зрителей в театре Гиньоля убивают, то это может отпугнуть публику.

– Ты не понимаешь людей, Кэти, – ухмыльнулась Клара. – С тех пор как начались убийства, продажи билетов в Театр Ужасов возросли. Я бы предположила, что зрителей манит только взаимосвязь проливающейся на сцене краски и настоящей крови, рекой текущей на улицах.

– Ты принимаешь свои личные склонности за общий принцип, Клара. Люди не такие, как ты.

– Именно что такие, как я, дорогая. Большинство из них просто не хотят этого признавать.

Кэйт посмотрела на Юки, не вмешивающуюся в их спор.

– Ты знаешь, что она сделала, – напомнила Клара. – Юки больше похожа на меня, чем я сама. Я в основном только смотрела. А Юки действовала. Этим зонтиком она отправляла людей в могилу.

Японка молча отхлебнула чай.

– Поэтому это ты тут ненормальная, Кэти.

Кэйт опять покраснела. Ее пальцы крепко сжали чашку.

– Ну, вот видишь, – проворковала Клара. – Разве тебе не хочется влепить мне пощечину, глупышка? Может быть, вырвать мне глаза вот этой чайной ложечкой? Разбить эту чашку и вогнать осколок фарфора мне в шею?

Англичанка торжествующе улыбнулась, словно победила в споре. И Кэйт знала, что ей не оправдаться. В конце концов, она была ирландкой. Кроме того, они отвлеклись от темы разговора.

Юки допила чай и задумчиво посмотрела на пару кукол-апашей, затем взяла их и, мурлыкая мотив, разыграла на столе сценку танца. В ее руках куклы двигались изящнее, чем парочка, которую Кэйт сегодня видела в кафе, но все же… когда речь заходила об апашах, даже у детской куклы были нож под подвязкой и юбка с разрезом. Клара бы сказала, что такова правда жизни.

О господи, может быть, Клара права? Она не такая как все, а Гиньоль нормален?

Никто важный – или просто приметный – не исчез и не был убит, поэтому в обществе не поднялся шум. Жертвы были простыми работягами, пьяницами, старыми шлюхами, заезжими иностранцами, идиотами. Трупы находили в реке, в канализации или на свалках. Тела не только успевали разложиться: их объедали крысы, птицы или рыбы. Неудивительно, что каких-то частей тела могло не хватать. И невозможно было доказать, что погибших пытали перед смертью. А у полиции были другие приоритеты.

– Я не понимаю, почему об этом не пишут в газетах, – сказала Кэйт.

Перс и Клара пожали плечами.

– В Лондоне такая история вызвала бы ажиотаж. И дело не только в убийствах, но и в близости к Театру Ужасов. Да это же настоящий клад для редактора английской газеты! Только подумайте: это ведь возможность высокопарно вещать о падении общественной морали, образцом которого является чудовищное представление Гиньоля, и в то же время можно, смакуя яркие подробности, описывать насилие на сцене и на улицах. А в качестве иллюстрации к статье напечатать фотографию столь привлекательной в своих страданиях Бермы в рваной одежде. Цикл статей о театре Гиньоля печатался бы несколько недель, да что там, несколько месяцев. Начались бы митинги протеста под сценами театра, бурное обсуждение в парламенте, вышел бы запрет на рекламу Театра, потом распространились бы петиции об усилении цензуры. Конечно, в Лондоне лорд-камергер никогда бы не допустил ничего подобного Théâtre des Horreurs.

– И кто тут теперь циник, Кэти?

– Париж не может быть настолько blasé[117], Клара. Может быть, Монмартр toujours gai[118], но и во Франции хватает синих чулков, лицемеров и моралистов.

– На что вы намекаете, мисс Рид? – уточнил Перс.

– Кто-то уладил этот вопрос. Я знаю, как это работает в Дублине и Лондоне. Сомневаюсь, что в Париже дела обстоят иначе. Газеты конкурируют друг с другом, но принадлежат членам одних клубов. Если владельцы газет согласятся, что какую-то историю следует замалчивать, так и происходит. И неважно, что думают по этому поводу журналисты. Зайдите в паб «Чеширский сыр» на Флит-стрит, и любой писака предоставит вам длинный список потрясающих историй, которые ему пришлось замять. Конечно, тут рука руку моет. Ты не будешь писать, что моего брата арестовали в борделе для геев в Бейсуотер, а я скажу своим ребятам прекратить расследование мошенничества в акционерной компании, где ты числишься в совете директоров. Давайте не будем упоминать мирных жителей, которых твой взвод уничтожил в Гиндукуше… при условии, что в прессе никогда не напишут о группе азартных игроков, которые дали взятку команде по крикету, а это были мои парни, чтобы они не забили три раза подряд. Так ведут дела джентльмены. И в интересах этих джентльменов – вернее, людей, наделенных властью, – чтобы все оставалось по-прежнему. С самого приезда в Париж я читала местные газеты, и хотя словесные перепалки между сторонниками и противниками Дрейфуса куда ожесточеннее, чем это было бы возможно в лондонской прессе, уверена, что тут работает та же схема. Раз мы так и не увидели в местных газетах статью «Убийства Гиньоля» – а именно такой заголовок она получила бы в Англии! – значит, в интересах каких-то высокопоставленных людей, чтобы эту историю замяли.

Перс пристально посмотрел на нее. Хоть он ничего и не говорил, было ясно, что он все время сомневался в ее ценности для агентства. Насколько Кэйт понимала, обычно Ангелами Музыки становились люди вроде Юки с ее опытом отрубания голов или Клары с ее жаждой крови. Искательницы приключений, амазонки, чудо-девочки, дикарки и дивы, сущие дьяволицы. Наверное, по сравнению с этими шикарными женщинами Кэйт казалась перемазанной чернилами замарашкой.

Но только что она продемонстрировала, почему Эрик принял ее на работу.

– И у вас есть предположения, что это за высокопоставленные люди?

– Любопытно, что вы задали этот вопрос, Дарога… А еще любопытнее, что до вас этот вопрос никто не задавал, верно? Как я уже говорила, я просматривала парижскую прессу. Кстати, поверить не могу, что тут действительно выходит серьезная газета под названием «Л’Анти-Жюиф», то есть «Против евреев»! Я читала страницы светской хроники и бульварную прессу, серьезные журналы и листовки-пустышки, колонки сплетен и рекламу. У Театра Ужасов на удивление хорошее освещение в прессе… О нем пишут, как о занятном развлечении, пусть и низкого пошиба. Зато он у всех на слуху. Достопримечательность Парижа, как кабаре «Фоли-Бержер» или та уродливая железная башня на Марсовом поле. Конечно, почти все театральные критики печатают разгромные рецензии, кроме разве что нескольких безумных энтузиастов. Мне кажется, руководство театра проплачивает плохие отзывы. Кто захочет идти в Театр Ужаса, если его представления никому не кажутся оскорбительными? Интересующий нас вопрос – убийства – никогда не упоминаются на одной странице со статьями о Гиньоле. Взаимосвязь убийств и театра, настолько очевидная для нас и тех людей, которые наняли агентство, полностью игнорируется прессой, а в результате «улаживания» этого вопроса, как я это называю, и полицией тоже. Все знают о преступлениях в окрестностях театра, но разбираться с ними приходится нам… что само по себе показывает, насколько важен наш призрак – простите, другой наш призрак.

– Так значит, речь не идет только о владельце газет?

– Нет. Тут замешан кто-то с политическими связями. Возможно, учитывая, что тут, как и у меня на родине, многим заправляют священники, – и со связями в католической церкви. Да, и «свой человек» в армии. Я полагаю, вы можете назвать имя человека, полностью подходящего по это описание.

– Она имеет в виду Жоржа Дю Руа, – сказала Клара.

Кэйт пожала плечами, не подтверждая и не опровергая это предположение.

– И его приспешников, – продолжила Клара. – Мортена, Ассоланта, Прадье и Керна.

Проспер-Жорж Дю Руа де Кантель, когда-то скромный Жорж Дюруа, выслужился из грязи в князи. В буквальном смысле. Он был в армии во времена франко-прусской войны, участвовал в подавлении Коммуны, затем служил в Алжире. Выйдя в отставку, работал журналистом, потом стал редактором и – благодаря мезальянсу – владельцем «Ла Ви Франсез», респектабельной газеты для среднего класса. Построил целую издательскую империю, выкупив другие газеты, в том числе и пресловутую «Л’Анти-Жюиф». Все старательно делали вид, что забыли о его тесте, от которого он и унаследовал «Ла Ви». Тесть Дюруа был одним из еврейских финансистов, во французском Новом Завете названных дьяволами. Ранняя часть его карьеры даже вызывала у Кэйт уважение: тогда он был талантливым репортером и необычайно амбициозным юношей, стремившимся подняться по социальной лестнице. Он справедливо выступал против людей, растративших часть средств на строительство Панамского канала, и бессовестно заврался в своих публикациях, одобрявших суд над Дрейфусом. Его статьи привели к увольнению нескольких высших государственных служащих. Перейдя от издательского дела к политике, он стал депутатом от Аверони[119] в Палате представителей[120], хотя его газеты обеспечивали ему куда большее влияние, чем пламенные речи в Национальной ассамблее[121]. Президенты принимали от него предложения как приказы. Он был основателем одного из нескольких французских антисемитских обществ, и, судя по его статьям, евреи ему мерещились повсюду… По его мнению, именно они были повинны во всех несчастьях Третьей республики. Наконец-то снизойдя до статьи о «монмартрских исчезновениях», «Ла Ви» обвинила во всем безумных раввинов.

Лицо Перса оставалось невозмутимым. Но, быть может, и он задумался о том, осмелится ли месье Эрик пойти против Дю Руа?

– Тебе бы просто хотелось, чтобы это оказался он, верно, Кэти? – ухмыльнулась Клара. – Он настоящий злодей, прямо как в мелодрамах. Тебя выгнали из Англии, потому что ты перешла дорогу такому типу, как Жорж Дю Руа. Представляешь, насколько тебе будет приятнее наказать его за эти преступления, а не выяснить, что убийца… ну, кто-то вроде Бертрана Кейе? Жалкий безумец, ничтожный и нищий, как и его жертвы.

– Кейе? Оборотень? Я не понимаю…

– Он был в одном из номеров Гиньоля, Дарога. Одним из чудовищ. Гиньоль на его примере показал, как действует ничтожный монстр в мире, где правят наделенные властью чудовища.

– Вы строите свою теорию… на театральной постановке?

– Сама эта теория появилась из-за театральной постановки, – ответила Клара. – В конце этого номера Гиньоль показал на сцене Дю Руа и его приспешников, назвав их «Легион Ужаса». Священник в соседней ложе, пускавший слюни и бормотавший «Шлюха!» всякий раз, когда Берму пытали, покраснел от ярости. Признаю́, я была удивлена. Этот номер смотрелся весьма неуместно. Да и само понятие «Легион Ужаса» кажется довольно странным.

– Все остальное представление состояло только из каких-то мерзостей, – согласилась Кэйт. – Но этот номер был продуманным. Прямо как… редакционная статья в бульварной газетенке.

– Да… Я была разочарована. Я думала, Гиньоль должен быть кем-то вроде вольнодумца в духе Пана, а вовсе не анархистом, готовым подложить оппоненту бомбу.

– Ты не о том думаешь, Клара. Дело не в оскорблении Дю Руа на сцене. Не это интересно и подозрительно. Интересно, что все молчат по этому поводу.

– Молчат?

– Почему Гиньоля не вызвали на дуэль? Если Дю Руа не готов сражаться сам, то многие из его друзей вполне могли бы застрелить наглеца.

– Во французских дуэлях нет чести, – прокомментировала Юки. – Пистоли… ха!

– По какой-то причине Гиньоля не трогают. Кто-то его защищает. Он осмеливается оскорблять тех, кто легко мог бы заткнуть ему рот.

– Тебе просто мерещатся масонские заговоры. Или заговоры иезуитов, – хмыкнула Клара. – Чем ты лучше Дю Руа с его одержимостью евреями?

Ее слова обидели Кэйт, но она стояла на своем.

– Я подозреваю, что если мы выясним, почему Легион Ужаса терпит Théâtre des Horreurs, мы узнаем, кто стоит за этими убийствами. Если все приобрело настолько широкий размах, как кажется, то по собственному опыту вам говорю: никто не поблагодарит нас, если мы вытащим истину на свет божий… Если нам вообще позволят это сделать.

Перс улыбнулся, что для него было большой редкостью.

– Мисс Рид, боюсь, возникло некоторое недоразумение… Наше агентство наняли не для того, чтобы посадить убийц на скамью подсудимых, а для того, чтобы покончить с ними.

Оставалось обсудить кое-что еще.

Кэйт показала прорези на рукаве.

– Ты просто где-то зацепилась по неаккуратности, – поморщилась Клара.

– Значит, ты тоже.

Кэйт указала на три параллельных разреза на ее корсаже прямо над бедром. Клара повернулась, и дыры разошлись, как раны.

Она присвистнула.

– Я ничего не заметила.

Юки обнаружила аккуратные, точно декоративные, разрезы на своем кимоно – на рукаве.

– Чтобы мы не заметили этого, ткань должны были взрезать чем-то очень острым, – сказала японка. – Тонкие лезвия. Умелая рука.

Она взяла три чайные ложки и вложила их между пальцами, а потом сжала кулак. Ложки торчали, точно когти. Она взмахнула рукой, демонстрируя, как был произведен удар.

Кэйт подозревала, что Юки может ранить противника этими ложками сильнее, чем обычный апаш ножом.

Ей вспомнились острые накладные ногти на руке Гиньоля, три крошечных кинжала, торчавшие из дыр в перчатке.

– Я видела… мне показалось, я видела Гиньоля, – сказала Кэйт.

– Человек в маске, – напомнила Клара. – Он может оказаться кем угодно.

– Я его тоже видела, – кивнула Юки. – Настоящего Гиньоля. Того, из театра. Другой костюм, другая маска… но глаза те же.

Перс даже бровью не повел.

– Думаю, мы можем считать это предупреждением. Мы все живы только потому, что Гиньоль оставил нас в живых.

Юки опустила ложки. Невзирая на то, что бой так и не состоялся, она прикидывала свои шансы в дуэли: зонтик против когтей. Что ж, быть может…

Клара была вне себя от возмущения. У нее было меньше платьев, чем хотелось бы. Из Китая она уехала, прихватив всего пару драгоценностей, которые можно было выгодно продать. Европейские модные наряды были ей не по карману. Итак, она попросила денег на швею – сверх обычного жалования. Перс возразил, сказав, что все необходимые наряды они могут брать в костюмерной. В результате давней договоренности месье Эрик мог пользоваться имуществом Оперы. Кэйт подумалось, что забавно будет увидеть Клару, щеголяющую в костюме Эмилии из Ливерпуля[122] или Марии Стюарт. Сама же она просто достанет нитку и иголку, которые всегда брала с собой в дорогу, и зашьет рукав, так что никто ничего не заметит.

Англичанка осматривала прорези на своем платье, касаясь уцелевшей кожи и не сломанных ребер. Тело у нее тоже было белым, как фарфор. Может, она принимает ванны с мышьяком или белизной?

– Это было не предупреждение, – покачала головой Юки. – Змеи никого не предупреждают. Они просто кусают. Это приглашение?

– На танцы вечером? – фыркнула Клара.

Кэйт вспомнился танец в кафе. Апаш, гонявшийся за своей девушкой и избивавший ее под музыку. Пощечины и порезы – все, как мужчинам нравится.

– Может, просто отрубим этому клоуну голову? – мрачно предложила Клара. – А потом сожжем этот дурацкий театр дотла. Это решит проблему Гиньоля. Нет театра – нет театральных убийств.

– Легко сказать, – возразила Кэйт. – Слишком уж много масок Гиньоля. Сложно будет выбрать, кому нужно рубить голову.

– Давайте отрубим их все. Соберем целую гору отрубленных голов.

– Тебе стоит заняться театральным делом, Клара. Я знаю один театр, где твой талант оценят по достоинству.

Клара вдруг состроила рожицу и очень по-детски показала Кэйт язык. Та, не сдержавшись, рассмеялась.

Перс остановил эту перепалку.

– Ангелы, прошу вас… Мы ведь не в школе. Прошу вас оставаться в рамках пристойности. Последние события нужно воспринимать серьезно. Месье Эрик очень резко реагирует на любые действия, направленные против его агентов. Будут… приняты ответные меры.

– То есть мы можем пасть первыми жертвами в войне масок?

– Мисс Рид, агентство «Призрак Оперы» не допустит, чтобы с вами что-то случилось.

– Человека, способного на такое, будет трудно остановить. – Юки все еще потрясенно взирала на разрезы на своем кимоно.

Следующие несколько дней Кэйт провела, пытаясь установить связь между Гиньолем и Жоржем Дю Руа и его кругом.

Представляясь (в определенном смысле правдиво) иностранной журналисткой, она ходила к давним знакомым из парижской прессы и часами сидела в пыльных архивах газет и официальных документов. Пока что это ничего не дало, но хотя бы ее знание французского стремительно улучшалось. Она обещала присылать материалы в «Газетт», если ей попадется что-то, что может заинтересовать английских читателей, и потому, ничего не сказав об этом Персу, набросала черновик статьи о моде на Гиньоля – с описанием своего вечера в Théâtre des Horreurs. В Лондоне считалось, что в Париже развлечения куда пикантнее, чем на родине. Естественно, английские газеты были обязаны описывать во всех подробностях ужасные, непристойные развлечения, от которых уберегли британских зрителей.

Она оставила свою carte de visite[123] в мрачном отеле «Эльзас», где жил Оскар Уайльд. Консьерж сказал, что поэт плохо себя чувствует, а потому не может принять товарища по изгнанию. Выйдя на рю де Бо-Ар, Кэйт догадалась, в какой комнате он живет, – там приоткрылась занавеска. Кэйт скучала по прежнему Оскару. Его любовь к сплетням помогла бы раскрыть это дело. Уайльд уже вышел из тюрьмы, но жил теперь в Париже – Золя же укрылся в Лондоне, чтобы тюрьмы избежать. Власти преподали им урок: гению не стоит забываться.

Кэйт понимала, что Уайльд и Генри Уилкокс повинны в одном и том же преступлении. Формально Уайльда приговорили к каторжным работам, неформально – к унизительному изгнанию, но никто не пытался преследовать в судебном порядке Уилкокса. Из-за секса с мальчиками-проститутками – даже она, человек тактичный, утверждала, что Оскар ужасно подходит к выбору любовников, – ирландцу пришлось покинуть Великобританию. Секс с их метафорическими (а иногда и настоящими) младшими сестрами не помешал Уилкоксу изгнать из Великобритании ирландку. Чего ни сделаешь, только бы избавиться от проклятых ирландцев.

Временами Кэйт казалось, что она краем глаза видит Гиньоля. Когда Ангелы собрались в лавке мадам Мэндилип, Клара вынуждена была признать, что у нее сложилось то же впечатление. Но мог ли один клоун преследовать их обеих? Или маски раздали его помощникам? Юки сказала, что за ней не следили. Может быть, Гиньоль опасался японки больше, чем остальных Ангелов?

Какая-то связь между Гиньолем и Легионом Ужаса, безусловно, существовала, но ее доказательством служило лишь отсутствие. Отсутствие реакции со стороны Дю Роя и его сторонников на оскорбляющую их постановку потрясало воображение. Публичное унижение, оставшееся не отмщенным, было чем-то экстраординарным в городе, где брошенное сгоряча слово могло привести к дуэли, обливанию кислотой и даже бунту. В Париже поэты затевали больше драк, чем грузчики. В восьмом округе два соперничавших кутюрье модной одежды закололи друг друга ножницами. Неизвестный патриот застрелил в спину Фернана Лабори, адвоката Золя. Маркиз д’Амблези-Сера[124], министр, обвиненный в поддержке законов против дуэлей, сражался – и победил! – на дуэли, приняв вызов от Аристида Форестье[125], судьи, настаивавшего на праве любого француза всадить шпагу или пулю в любого другого француза, с которым у него возникли разногласия. По его мнению, хотя это право и не было записано в кодексе Наполеона, оно соответствовало пусть не букве, но духу закона.

Может быть, Гиньоль чем-то шантажировал Дю Руа? Быть может, у него были снимки, на которых этот патриот Франции принимает пенную ванну с майором Эстерхази, Лили Лангтри и кайзером? Или генеалогическое древо, доказывавшее, что этот антисемит на самом деле еврей? Или Гиньоль был порождением Легиона Ужаса и заслужил право на такие постановки услугами, оказанными Легиону, столь чудовищными, что теперь ему все сойдет с рук? Убийства были частью истории, но на этом она не заканчивалась, в этом Кэйт была уверена.

Пока она опрашивала знакомых и просматривала газетные вырезки и документы, Клара Ватсон вела параллельное расследование. Она вращалась в иных, куда более мрачных кругах, проникая в парижские злачные места, где говорила с негодяями и распутниками. Благодаря своим увлечениям эта английская вдовушка была вхожа всюду: делала ставки на кулачных боях без правил, проводившихся в катакомбах в окружении черепов; посещала притоны курильщиков опиума и бордели; слушала, о чем говорят на черных мессах и что шепчут смертники в своих камерах. Она собрала сплетни среди сутенеров, у членов банды Les Vampires[126] и в местном отделении Клуба самоубийц[127]. В своих вылазках в мир отбросов парижского общества Клара часто узнавала то же, что и Кэйт, ведущая расследование в более респектабельной части общества. А это значит, что они обе приближались к разгадке. И все же ответы на интересующие их вопросы пока что получить не удавалось.

В городе ходили и другие слухи, которые, как полагала Кэйт, были связаны с Гиньолем. Генриетта и Луиза[128], сестрички-сиротки, пропали на Монмартре. Их друзья говорили, что они сбежали в цирк. Ни один цирк, судя по всему, их не принял. Их бледные личики, облагороженные на снимках, вызывали жалость. Даже Sûreté заинтересовалась этой историей, но ни один знаменитый сыщик – Альфонс Бертильон[129], Фредерик Ларсан[130], инспектор Жюв[131] – не смог отыскать девочек. Проведя вечер в архиве отдела поиска пропавших без вести, Кэйт выяснила, что в этом же районе пропало с десяток людей, пусть и не столь очаровательных, как эти малышки. Общественного интереса это не вызвало.

В Hópital des Poupées Юки занялась витриной и расставила там кокэси. Эти деревянные куклы, состоявшие только из головы и туловища, казались Кэйт пугающими – они напоминали ей насаженные на кол головы. Тем временем Перс ожидал от Кэйт и Клары результатов расследования.

Через неделю Ангелы вновь собрались в кукольной лавке.

На рукаве у Клары виднелась кровь, но вдова сказала, мол, ничего страшного, это не ее. Да уж, эта женщина не страшилась опасности. Клара была сумасшедшей, но при этом умной и – на свой манер – осторожной. Ей даже удалось проделать хорошую работу сыщика.

Перс попросил Кэйт рассказать, что она выяснила о Легионе Ужаса.

– У Жоржа Дю Руа и остальных долгая общая история. Бертрана Кейе на самом деле судили за двадцать лет до времен Коммуны. В постановке Théâtre des Horreurs его арестовывают в тысяча восемьсот семьдесят первом, в последние ее дни. По сценарию историю убийцы передвигают во времени, чтобы сопоставить его преступления с великой резней le semaine sanglante[132]. Гиньоль словно подсказывает нам, где искать.

– Тебе этот Гиньоль повсюду мерещится, – заявила Клара.

– А тебе нет?

Вдова пожала плечами.

– Возможно.

– В чем бы ни был смысл этой постановки – а у меня нет причин полагать, что он отличается от очевидного, то есть попытки испугать и шокировать зрителей, приятно пощекотать им нервы, – Легион Ужаса в полном составе находился в Париже во времена Коммуны. Я еще не могу этого доказать, но уверена, что наши пять глубокоуважаемых друзей впервые встретились именно там. Ассолант и Дю Руа были солдатами Версальской армии, молодыми офицерами, командовавшими un escadron de mort[133]. Они не воевали, они проводили казни. Сейчас в это трудно поверить, но Мортен и Прадье были коммунарами. Они пришли в политику как радикальные последователи Бланки[134], борцы за социальную справедливость. Когда Коммуна пала, они изменили своим убеждениям. Отец Керн был заложником, одним из немногих, кому удалось выжить. Мортен и Прадье предали своих товарищей, сдав их эскадрону смерти, и за это Ассолант и Дю Руа их отпустили. После Кровавой недели было объявлено, что Мортен и Прадье шпионили в пользу Версаля – мол, они только притворялись коммунарами. Любого, кто осмеливался оспаривать эту версию, ставили к стенке. Ассоланта повысили, а Дю Руа порезвился в Алжире, прежде чем уйти из армии и начать подъем по социальной лестнице – вначале в газетном деле, затем в политике. Эти пятеро были союзниками почти сорок лет. Они заботятся друг о друге. Когда Мортену угрожал финансовый скандал, в «Ла Ви Франсез» вышла редакторская статья, в которой отстаивалась его невиновность. Певчего, обвинившего Керна в домогательствах, отправили под суд по подложному обвинению – и судья Прадье приговорил его к каторге на острове Дьявола. Когда ширились слухи о том, что Ассолант был причастен к неудавшейся попытке государственного переворота, Дю Руа восхвалял его в своих газетах, призывая наградить доблестного военного. В тысяча восемьсот семьдесят первом они были врагами. Сейчас они ближе, чем братья.

– Интересно, мисс Рид, – отметил Перс. – Но мне вспоминается аргумент, выдвинутый миссис Ватсон несколько дней назад. Вы хотели бы, чтобы эти люди оказались виновны. Вы презираете их за статус и положение в обществе. Если бы они оказались сущими чудовищами, это лишь укрепило бы вас в ваших предрассудках.

Кэйт попыталась обдумать такую возможность. Расследуя преступление Генри Уилкокса, она не доверяла собственным инстинктам, действовала осторожно, ничего не публиковала, пока информация не поступала хотя бы от двух, а то и больше, надежных осведомителей, не принимала во внимание не подтвержденные доказательствами, пусть и правдивые, слухи. Здесь она пользовалась тем же методом: полностью игнорировала подвернувшиеся сплетни из третьих рук, рассматривала только те факты, которые могла проверить, даже если все указывало на то, что документы подделаны или уничтожены. Она была довольна тем, что собрала достаточно доказательств. Их хватило бы, чтобы выдвинуть Дю Руа и его приспешникам список обвинений в преступлениях, совершенных десятилетия назад. Впрочем, вряд ли французский (или британский) суд вынес бы справедливый приговор в этом деле. Пока что ей не удалось установить только одно – связь Легиона Ужаса и убийств на Монмартре.

Перс посмотрел на Клару.

– Я решила отозвать свои возражения, – невозмутимо заявила она.

Кэйт обратила внимание на странную форму ее фразы – Клара точно давала показания в суде.

– На каком основании? – осведомился Перс.

– Я полагаю, что Кэти права. Эти люди виновны.

– У вас есть доказательства?

– Конечно же, нет. Эти люди не оставляют доказательств своей вины. Это все чувства и интуиция, Дарога. Вы нанимаете только женщин, так чего же вы ожидали?

Кэйт хотелось влепить Кларе пощечину за эти слова, хотя та и поддержала ее.

– В районах, где людей непросто запугать, стоит лишь произнести имена этих пятерых, как воцаряется тишина, – объяснила Клара. – Там, во тьме, таятся люди, которых вы могли бы назвать чудовищами, – и даже они боятся Жоржа Дю Руа. Больше, чем… ну, например, Призрака Оперы. А ведь их не обеспокоит резкая статья в «Ла Ви Франсез» или спорное решение Ассамблеи. У остальных тоже зловещая репутация. Доктор Иоганнес[135], сатанист, утверждает, что отец Керн – худший человек в Париже. И не в переносном смысле, как сторонник дьявола мог бы обвинить христианина в его неверных с точки зрения сатанизма моральных установках. Иоганнес имел в виду общепринятое понятие зла. Худший человек в Париже. Буквально. Чудовищами не рождаются, ими становятся. Сиротские приюты, которыми заведует Керн, стали фабриками по производству таких чудовищ: жестокостью, лишениями и лицемерием там уродуют детские тела и души. Керн вырастил целые поколения, армию уродов. Я восхитилась бы таким учреждением, если бы не изъяны в вопросах эстетики. Ассолант – мясник, безусловно. За его ошибки другие расплачивались кровью. Еще до того, как во времена Кровавой недели в его распоряжение предоставили гильотину, он своими приказами убил больше французов, чем немцев. Мортен и Прадье – мелкие сошки. Они удержались на своих постах так долго только потому, что Дю Руа их защищает. По словам их бывших любовниц, Мортен – страстный сторонник учения маркиза де Сада (а это верный признак притворщика в кругах истинных знатоков высокого Искусства Пыток), а Прадье подвержен презренному пороку Захер-Мазоха. Они виновны. Все, с кем я говорила, утверждают так. Но потом не могут сказать, в чем именно эти пятеро виновны. Или не хотят сказать, невзирая на… крайние методы убеждения.

При словах «крайние методы убеждения» по телу Клары пробежала дрожь наслаждения – по крайней мере, именно так показалось Кэйт. Уж Клара определенно не была притворщицей в своем излюбленном искусстве.

Кэйт тоже охватило возбуждение – но по другой причине.

– Может быть, кто-то из Легиона и есть Гиньоль? – спросила она. – То есть мы все предполагали, что этот попрыгун в маске – юноша. Но есть ведь наркотики. Дю Руа или Керн могут накачиваться чем-то, что превращает их на пару часов в шустрого дьяволенка. Достаточно, чтобы выступить на сцене.

– Но постановка порочит их! – возразила Клара.

– Думаешь? Может, эта пьеска – хвастовство?

Клара задумалась.

– Или оскорбления Легиона Ужаса могут быть способом отвести от себя подозрения. Как нападки Хайда на Джекила[136].

– Маловероятно, – покачала головой Клара. – У этих людей достаточно врагов, чтобы им не нужно было становиться собственной мрачной тенью.

– Это верно, – согласился Перс.

Кэйт признала, что она права.

– Может быть, Гиньоль – человек из их прошлого? Переживший Кровавую неделю, брошенный Эскадроном смерти живьем в братскую могилу, он выбрался оттуда, одержимый манией мести. Или подчиненный, которого швырнули на растерзание волкам, переложив на него вину за преступления кого-то из этих пятерых, – и теперь, после долгих лет страданий от тифа и побоев в колонии, он вернулся в город. Или один из упомянутой тобой армии уродов, Клара, после кошмара в сиротском доме ставший сломленным Übermensch[137]. Но если это так, то почему просто не убить их? Насмешка кажется слабой местью.

– Француз предпочтет смерть осмеянию, – объяснила Клара. – Французы – странный народ, они дерутся ногами и ублажают женщин языком.

– Я уже слышала эту поговорку, правда, в несколько более грубой формулировке.

– Я пыталась не травмировать твою нежную ирландскую душеньку.

– Ну, в Дублине тоже много подобных поговорок про англичан. Да и вообще везде, куда они приперлись, чтобы на чужих землях развевался их флаг.

– Итак, мы нисколько не приблизились к истине, – опять вмешался Перс.

После предыдущей перебранки Кэйт, к ужасу своему, поняла, что она нравится Кларе Ватсон. Кэйт не думала, что та вообще способна на такое чувство, но и сам по себе факт казался ей неутешительным. По слухам, в Ост-Индии Клара наняла людей, чтобы те заразили ее лучшую подругу проказой. Как Ангелы Музыки Кэйт и Клара должны были спеться. И они использовали дружеское подтрунивание, забавлявшее их самих, но окружающим казавшееся оскорбительным. В чем-то это подтрунивание напоминало флирт.

– Быть может, наша дочь Эрин[138] и не приблизилась к разгадке, – ухмыльнулась Клара. – Но дочь Боадицеи[139] еще не признала поражения.

Несложно было представить себе Клару в колеснице с лезвиями, прикрепленными к колесам. В Китае она, скорее всего, могла бы заказать такую повозку – и с легкостью бы убедила какого-нибудь поддавшегося ее чарам военачальника собрать целую толпу крестьян, только чтобы испытать новую игрушку.

– Да просто скажи уже, что ты выяснила, больная ведьма!

– Ах, Кэти, что с твоими манерами? Ты так покраснела… Я, право же, опасаюсь за твое здоровье…

– Тебе пора рассказать нам все, – тихо сказала Юки.

Перестав дурачиться, Клара опустила на стол белую прямоугольную картонку с нарисованным алым кругом.

– Что это?

– Приглашение. Если показать его на входе в Театр Ужасов в определенный день месяца после полуночи, тебя пропустят на дополнительное представление, о котором не рассказывают кому попало. Только для избранных cercle rouge[140]. Купить такое приглашение нельзя. По крайней мере, расплатившись за него деньгами. Те, кого мы сегодня обсуждали, – или хотя бы некоторые из них – возможно, регулярно появляются на этих представлениях, хотя мне так и не удалось выяснить, приходят они туда в качестве актеров или зрителей. Круг нарисован чернилами, не кровью. Но чтобы раздобыть эту карточку, мне пришлось пролить кровь. Великий Вампир, которого едва ли можно чем-то удивить, сказал, что больше никогда не хочет присутствовать при этом après-minuit[141], но мне представление, скорее всего, понравится. Понимайте это как хотите.

Великий Вампир был главой самой дерзкой парижской банды под названием «Вампиры». Еще один человек в маске. В его случае необходимость прятать лицо была вызвана тем, что его пост был опасен, к тому же многие хотели занять это место, поэтому маска оставалась той же – зато носившие ее сменялись постоянно. Но хотя менялся главарь банды, его правая рука, Ирма Веп, всегда оставалась той же и хоть не занимала в группировке лидирующую позицию, пережила много Великих Вампиров. Кэйт понимала, что стоит избегать Веп, эту Демоницу Хаоса. Тем не менее агентство «Призрак Оперы» и банда «Вампиры» соблюдали шаткое перемирие.

Она осмотрела карточку. Круг напечатали на плотном картоне, в красной краске просматривалась позолота. Такую краску будет непросто подделать, хотя методы отдела декораций и афиш Оперы были весьма эффективны.

– Сколько нам придется ждать?

– Представление уже завтра, – ответила Клара. – Надеюсь, твой нежный желудок выдержит такую нагрузку.

Кэйт принялась листать записную книжку.

– Да, Кэти, – кивнула Клара, – все исчезновения, похоже, происходили в течение недели до в каждом месяце… а тела находили через пару дней после этого представления.

Все переглянулись.

– Я, пожалуй, завтра куплю себе новую шляпку, – сказала Клара. – Приходить в театр дважды в одном и том же наряде – сущая невоспитанность. Кроме того, насколько я поняла, у cercle rouge есть традиция надевать на представления chapeaux с вуалью, а то и маски.

– Ты купи шляпку, а я приобрету револьвер, – ухмыльнулась Кэйт.

– Резонно. Ни один театральный критик не должен являться на представление без оружия. Еще, возможно, неплохо было бы купить корсет со вставками из свинца.

Кэйт не шутила. Ей действительно нужно было оружие.

Юки могла войти в клетку льва – крошечными шажками, ведь традиционное японское платье ограничивало ее движение, – с одним только зонтиком в руках и выйти с новым ковриком. В стильном пальто Клары, сшитом на заказ, было множество аккуратных карманов в подкладке, битком набитых разнообразными режущими, колющими и дробящими приспособлениями – как метательными, так и ближнего боя. Кэйт была наименее опасной из теперешнего состава Ангелов. Карманный нож, которым разве что яблоки можно было чистить, едва ли поможет ей в сражении с Гиньолем и Легионом Ужаса, даже если она успеет выхватить его из рукава.

Перс передал ей записку для месье Келу, главного оружейника Парижской оперы. Под оружейную был отведен весь подвал, и подземные владения месье Келу были заставлены мешками с песком и пропахли порохом. Кроме мечей и топоров, необходимых для постановки опер Вагнера[142] со всеми их воинами и валькириями, здесь хранилось много функционирующих ружей, пистолей и даже небольшая пушка – все для защиты здания от разъяренной толпы. По крайней мере, Кэйт предполагала, что именно для этого. Не нужна была картечница, чтобы казнить любовника Тоски[143], и едва ли для классических постановок требовалась полевая артиллерия, но и такого добра у месье Келу хватало. Месье Эрик пережил осаду Парижа во времена франко-прусской войны, а затем и правление Коммуны. И у него были причины опасаться обозленной толпы с факелами. Его бледная призрачная рука чувствовалась во всем в Опере, начиная от переоборудования самого здания и заканчивая принятыми в нем правилами.

Месье Келу предложил ей пару изготовленных на заказ пистолетов с перламутровыми рукоятями. Такие скорее подошли бы Энни Оукли[144], чем оперной актрисе, подумалось Кэйт. Пистолеты показались ей лишком легкими, показушными. Подумав, она выбрала ничем не примечательный, немного потрепанный британский револьвер типа «бульдог». Она умела стрелять из этой модели – изначально именно «бульдоги» были на вооружении ирландской полиции, – к тому же револьвер отлично помещался в ее сумочке и придавал дополнительный вес, поэтому можно было воспользоваться ридикюлем вместо дубинки, если не удастся вытащить оружие и выстрелить.

Оружейник рассказал ей, какие меры предосторожности следует соблюдать при обращении с «бульдогом», и Кэйт, надев наушники для стрельбы, выстрелила в соломенную мишень с прикрепленной фотографией – украшенным автографом снимком Эммы Кальве[145], примадонны Опера-Комик, главного конкурента Парижской оперы. Пуля попала мадемуазель Кальве в горло. Кэйт метко стреляла, а у револьвера был хороший баланс.

– Мадемуазель, будьте осторожны… – сказал ей напоследок месье Келу. – Не стоит считать себя неуязвимой.

Кэйт полагала, что учла это пожелание, но уже через четверть часа его слова эхом прозвучали в ее ушах.

Выйдя на плас д’Опера, она немного расслабилась. После столь долгого пребывания на Монмартре хорошо было очутиться в пристойном районе, где на каждом шагу не встречались апаши. Глядя на величественный фасад Оперы Гарнье, она думала о месье Эрике. У нее даже возникло чувство, будто он где-то неподалеку, как ангел-хранитель. Странно, что ее опекает такое создание, но Кэйт привыкла к странностям.

Сев за столик уличного кафе, она заказала черный кофе с круассаном и приступила к неспешной трапезе. Хорошенькие девушки из театрального хора и corps de ballet[146], хихикая, весело болтали за соседними столиками. С ними пытались познакомиться проходившие мимо юноши, но в основном девушки их отшивали.

Кэйт развернула «Энтрансижан», резко выступавшую против Дрейфуса газету, которую кто-то оставил на ее столике. Она просмотрела страницы, выискивая интересующие ее материалы и мысленно переводя абзац-другой, – пусть ее разговорный французский был еще далек от совершенства, при чтении она с легкостью понимала даже самые витиеватые предложения. В газете она наткнулась на статью Анри Рошфора[147], подпевалы Дю Руа, о судьях гражданского суда, позволивших Дрейфусу подать апелляцию и оспорить решение военного суда. «Стоило бы позвать опытного палача, чтобы тот срезал им веки, а затем посадил им в глазницы огромных ядовитых пауков. Пусть пауки вгрызаются в их зрачки, выедают белок глаз, пока не останется уж ничего в их пустых ныне глазницах. И затем, когда этих слепцов привяжут к позорному столбу перед Дворцом правосудия, где они и свершили свое мерзкое злодеяние, пусть же на грудь им повесят табличку: «Так Франция карает предателей, готовых продать ее врагу!» Учитывая, что публичное обсуждение велось на таком уровне, бутафорская кровь и пронзительные крики на сцене Театра Ужасов уже не казались столь удивительными.

Девушки за соседним столиком рассмеялись.

Сложив «Энтрансижан», Кэйт решила поскорее выбросить эту дрянь в ближайшую урну, чтобы оградить других отдыхающих в этом кафе от ее яда.

Девушки все еще хохотали. Над чем они так смеются?

Раздался знакомый мотив шарманки: к кафе направлялся уличный музыкант в костюме гориллы, который раньше повстречался Кэйт на рю Пигаль, – l’affiche vivante Театра Ужасов. То ли он поймал свою несчастную обезьянку, то ли нашел ей замену. Может быть, этих животных привозили в Париж те же подлецы, которые снабжали Максимилиана Великого канарейками?

Костюм обезьянки изменился – теперь на ней была миниатюрная маска Гиньоля и его наряд.

– Танцуй, Султан[148], танцуй, – сказал Маленький Гиньоль.

Горилла пустилась в пляс.

Должно быть, шарманщик ко всему был еще и чревовещателем, причем весьма талантливым. Пронзительный голосок, похожий на искаженный пищиком голос Гиньоля, не только, казалось, доносился из-под маски обезьянки, но и ничуть не был заглушен массивной маской гориллы.

И все же Кэйт не могла крикнуть ему «Браво!». Она помнила сшитые руки животного.

– Ах, Султан, что тут у нас? Прелестницы из Оперы…

Девушки в кафе захихикали.

– И… что ж, не столь прелестная мадемуазель, работающая на Оперу.

Обезьянка запрыгнула на стол Кэйт и выхватила у нее из рук остатки круассана. Булочка раскрошилась – прорезь в маске была слишком узкой, и обезьянка не могла съесть украденное.

Под маской горели яростные глаза, в них плескалась боль. Кэйт вспомнился безумный взгляд настоящего Гиньоля.

Горилла вперевалочку приблизилась к ее столику.

Кэйт сунула руку в ридикюль. Нет… Просто шарманщик понял, как она навредила ему, и теперь хотел отыграться. Но это не значит, что его можно застрелить. Месье Келу посоветовал бы ей приберечь пули до того момента, когда они действительно понадобятся.

Кэйт улыбнулась обезьянке, но та не выказывала ни малейшей благодарности своей спасительнице. Должно быть, Султан жестоко наказал животное за попытку освободиться.

Лицо Кэйт горело. Она опять залилась краской.

Девчонки из хора беззлобно рассмеялись. А вот хихиканье обезьянки, доносившееся из-под маски, вдруг зазвучало весьма зловеще. Должно быть, Султан вновь подавал голос.

И вдруг Маленький Гиньоль схватил ее за волосы и рывком сдернул со стула.

– Потанцуй со мной, Рыжик, потанцуй! – пронзительно воскликнул он.

Девушки зааплодировали. От неожиданности Кэйт чуть не упала, но устояла, удивленно кружа с дрессированной обезьянкой.

Музыка утихла, но танец продолжался. Маленький Гиньоль толкнул ее к Султану, и сильные руки в перчатках сжали ее талию. Кэйт стояла лицом к лицу с музыкантом в костюме гориллы. Веки актера были подведены углем, чтобы сливаться с черной маской. Его глаза тоже горели – мрачный сосредоточенный взгляд.

Султан закружил ее в вальсе, удаляясь от столика.

Официант подхватил ее ридикюль – должно быть, кладь показалась ему неожиданно тяжелой – и одними губами произнес:

– Мадемуазель, вы забыли сумочку…

Вот и вооружилась.

Кэйт начала вырываться, но танцевавший увалень в массивном вонючем костюме гориллы крепко сжимал ее. Ее волокли прочь по плас д’Опера. Маленький Гиньоль шлепнулся на четыре лапы, следуя за ней: теперь он вновь напоминал скорее обезьянку, чем человечка.

– Au secors, au secors![149]

Султан подражал ее голосу. Послышался новый взрыв смеха.

– Меня похищает этот дикий зверь! Кто же придет на помощь бедной беззащитной женщине, захваченной ужасной тварью из джунглей?

Зрители, сидевшие в кафе, зааплодировали, решив, что на этом представление заканчивается. Кто-то бросал уличному музыканту монетки – но их подобрал какой-то громила, как и оставшуюся у столиков шарманку. Султан пришел за ней не один. Но он пришел именно за ней.

Кэйт поняла, что это… похищение!

Ее кружило и вертело. Похититель, танцуя с ней вальс, продвигался к открытой дверце черной кареты. Вместо семейного герба или официального символа на дверце был нарисован простой алый круг.

– Сколь ужасна будет страсть этого дерзкого существа, сколь беззащитно тело мое! Что за мерзкие желания таятся в его душе, что жаждет он сотворить со мной?!

Кэйт пыталась перекричать эти возгласы чревовещателя, но ей не хватало воздуха.

– Впрочем, я вынуждена признать, что все это так увлекательно! – не умолкал пронзительный голос. – В Париж приезжают за новым опытом… а этот опыт будет, безусловно… великолепен. Ах, если бы только он не был так красив… если бы только я не тосковала по родине! Я убегу с месье Султаном! Мы признаем наши желания, пусть они и примитивны, и познаем естество любви в лесах!

Кэйт удалось выхватить из манжеты нож, но Султану было известно об этом оружии. Он больно сжал ее запястье, и нож упал на мостовую. Обезьяна пинком отбросила его как можно дальше.

Вблизи кареты похититель отпустил одну ее руку.

Кэйт напряглась, готовясь нанести ему удар в пах. Но огромная рука в перчатке от костюма гориллы зажала ей рот тряпкой, пахнувшей чем-то сладким… а потом мир померк.

Кэйт пришла в себя в темноте. Голова болела. Женщина знала, что ее усыпили хлороформом, но не понимала, сколько пробыла без сознания.

Она сидела на мягком стуле. Судя по ощущениям, где-то в подвальном помещении. Что-то холодило лодыжку – ее приковали к ножке стула, а стул был прибит к полу. Руки ничто не сковывало, но Кэйт не хватало сил на то, чтобы шевелить ими.

В комнате царили холод и сырость. Пахло нафталином.

Она поняла, что ее переодели, – теперь на ней была то ли камиза, то ли ночная рубашка.

Неужели это жилище Султана, человека-гориллы?

Кто-то включил газовую лампу, и Кэйт уставилась на свое отражение в огромном зеркале: волосы всклокочены, кожа приобрела нездоровый бледный вид и на ней проступили веснушки, яркие, как капельки крови. Рубашка была нескромной, но удивительно хорошего качества. По крайней мере, ее похитила состоятельная горилла.

В отражении в зеркале Кэйт увидела, что похититель стоит у нее за спиной, регулируя свет лампы. Он снял маску, но лица его Кэйт так и не увидела – голову мужчины, плотно прилегая к коже, обтягивала черная ткань с прорезями для глаз и рта.

– Она пришла в себя, – позвал Султан.

У противоположной стены тянулся ряд кресел, как в приемной дорогого дантиста или в парикмахерской. Стены украшали театральные афиши и фотографии знаменитых актеров. По краям зеркала виднелись наклеенные снимки: изуродованные лица, выколотые глаза, расплющенные носы, ужасные шрамы. Если когда-то так выглядели настоящие люди, то эти снимки, наверное, были образцом для гримеров, пытавшихся шокировать публику внешним видом актеров. Если же эти ужасы были созданы при помощи грима, то были истинным триумфом в деле гримирования – и работники театра стремились повторить этот успех. На столике под зеркалом стояли баночки пудры и краски, в миске лежали стеклянные глаза. Безликие деревянные головы венчались разнообразнейшими париками, в том числе безволосым париком и всклокоченной шевелюрой оборотня Бертрана Кейе. Рядом на стойке висели костюмы, что объясняло запах нафталина.

Кэйт была в гримерной Театра Ужасов.

Султан, уже не имитируя походку обезьяны, подошел к ней и, схватив за подбородок, осмотрел ее лицо.

Кэйт плюнула бы в него, но у нее пересохло в горле.

Будто прочитав ее мысли, он налил в стакан воду из кувшина и поднес к ее губам, а затем осторожно влил жидкость ей в рот.

Ей стоило бы окатить его этой водой. Но вместо этого Кэйт просто сказала:

– Спасибо.

В гримерную вошли и другие люди. Кэйт узнала Морфо. Как оказалось, его шрамы были настоящими. За ним последовали Орлофф, театральный врач, и Малита, исполнявшая несколько ролей на сцене театра. А за ними…

– Я ведь сказала тебе, что нужна кровь, чтобы получить приглашение в Алый Круг, – усмехнулась Клара Ватсон. – Но я никогда не говорила, что нужна моя кровь.

Кэйт чуть не подавилась водой. Она попыталась вскочить, но оковы на ноге удержали ее.

– Спокойнее, спокойнее, – промурлыкала англичанка.

Так значит, Клара стала Падшим Ангелом? Перебежчицей. Кэйт могла бы и раньше догадаться. Эта ведьма была безумна, а потому легко могла отречься от данного обещания. И почему месье Эрик этого не предусмотрел?

Кэйт отпустила комментарий о том, как Кларе надлежит поступить. Надо сказать, ее предложение едва ли было возможно с точки зрения анатомии.

– Знаешь, в Китае я как-то видела рабыню, которая действительно была способна на такое. – Клара нежно улыбнулась.

Доктор Орлофф приложил холодный стетоскоп к ее груди. Кэйт чувствовала, как бешено бьется сердце.

Затем он с сугубо профессиональным видом ущипнул ее за левую и правую руки. Кэйт поморщилась.

– Хорошие рефлексы, – отметил он. – Откройте рот, милочка.

Сжав челюсть Кэйт, Орлофф заставил ее открыть рот.

– И хорошие зубы. Приятно видеть такие здоровые зубы. Многие дамы пренебрегают уходом за полостью рта. Они полагают, что если улыбаться с закрытым ртом, то никто и не заметит дырок и гнили.

– Потом сто́ит снять с нее скальп, – предложила Малита. – У нас бывает мало рыжих… и париков не хватает.

Все это не очень-то воодушевляло.

– Зачем я здесь? – осведомилась Кэйт.

– Кэти, ты станешь звездой сцены, – объяснила Клара. – Изюминкой сегодняшнего après-minuit в Театре Ужасов. Как обычно говорят? Только одно представление!

Если… нет, когда она выпутается из этой передряги, она отомстит. Значит, Клара знаток пыток? Что ж, миссис Ватсон не училась в ирландской школе…

Клара нагнулась, делая вид, что целует Кэйт в щеку, и прошептала:

– Courage[150]. Доверься мне. Ангелы навсегда.

Затем, помахав ручкой, она вышла из комнаты.

– Что, дешевое местечко на этот раз выбрала? – бросила ей вслед Кэйт.

– Ни пуха ни пера! – ответила Клара. – По меньшей мере…

Может быть, Кэйт ее неправильно поняла? Если все это – часть сложного плана, чтобы разведать тайны Алого Круга, Кларе стоило бы предупредить своих товарищей. Или, быть может, Падший Ангел мучила ее ложной надеждой на спасение?

Малита подошла с расческой и принялась укладывать волосы Кэйт. Такую прическу она еще никогда не носила.

С объективной точки зрения, прическа Кэйт понравилась.

Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, ей было непросто поблагодарить свою гримершу.

Après-minuit не означало, что занавес поднялся, как только часы пробили полночь. Пока Кэйт была без сознания, Гиньоль устроил обычное вечернее представление. После этого зрители и большинство работников театра ушли, и начались приготовления к постановке для Алого Круга.

Малита спрятала веснушки Кэйт под толстым слоем пудры (на это, казалось, ушло несколько баночек), накрасила ей губы алым и нарумянила щеки. Затем, взяв красный карандаш, женщина добавила последний штрих – мушку на верхней губе.

С Кэйт сняли оковы и силой заставили ее надеть костюм дешевой шлюхи: блузку с низким вырезом, цыганскую юбку, берет, побитую молью красную шаль, лакированные сапожки. Кэйт подумалось, что она выглядит смехотворно – как кукла на витрине лавки мадам Мэндилип, дешевая кукла, которую никто так и не купил.

Малита поволокла ее из гримерки. Идти в этих сапожках на высоких каблуках и с толстой подошвой было непросто. Кэйт провели по коридору, подняли по лестнице – и она очутилась на сцене. Занавес был опущен, декорации изображали опушку леса и какие-то мраморные статуи. На полу была разложена грязная клеенка. Работники сцены стояли наготове с ведрами и швабрами.

Султан надел маску, но снял перчатки. Его руки, сжимавшие охотничье ружье, были перепачканы черным.

Хотите увидеть что-то по-настоящему страшное? Вот вам горилла с оружием.

Здесь собрались и другие люди – одетые в странные костюмы и загримированные.

Молодой человек в белом галстуке и фраке о чем-то спорил с невозмутимым Морфо. Кэйт узнала Жанно-у-Гримерки, которого заметила во время своего первого посещения Театра Ужасов. Его букет черных цветов увял. Наверное, он все-таки пробрался за кулисы, надеясь воздать должное la belle[151] Берме. Другие – куда более жалкие – были трезвы в достаточной степени, чтобы испугаться. Старая карга, переодетая герцогиней, но вонявшая, точно нищая прачка. Две худенькие девочки в костюмах животных – Генриетта и Луиза, пропавшие сироты, сбежавшие в цирк. Однорукий и одноглазый солдат в военной форме – он гордо заявил, что это уже его третье выступление в après-minuit. Кэйт подумалось, что актеры этого представления редко появлялись на сцене вновь.

Доктор Орлофф обвел взглядом похищенных, одурманенных или отчаявшихся бедняг.

– Вопите, сколько вам угодно, – сказал он. – У нас маленький театр, но нужно много усилий, чтобы зал был полон. Нашим зрителям нравятся громкие крики. Оставайтесь в свете рамп. Нет никакого смысла истекать кровью в темноте, верно? Вам нужно ваше мгновение славы. Если вам захочется взмолиться о пощаде, обращайтесь к зрителям. Музыканты в оркестре играют с завязанными глазами, им нет дела до того, что происходит на сцене. Другие актеры – профессионалы, они будут действовать по сценарию.

– А есть шанс, что над нами смилостивятся? – спросила девушка в ацтекском головном уборе.

– Конечно же, нет. Но мольбы, крики и плач развлекают некоторых членов Алого Круга. И раздражают других, которым просто хочется поглазеть на представление. Но многие только рады оттянуть мгновение услады. Кто знает, быть может, они проявят largesse[152] к вашим близким, если вы хорошенько их попросите. Вы здесь, чтобы вернуть долг семьи, не так ли, Нини?[153]

Принцесса ацтеков, которой была уготована роль жертвы, кивнула.

– Следуйте своим инстинктам. Я уверен, вас ждет триумф. И ваш папенька будет спасен от позора.

Кэйт даже в голову не пришло, что кто-то мог намеренно передать себя во власть Гиньоля. Очевидно, все можно купить. Чем больше она узнавала об этом кровавом деле, тем страшнее оно казалось.

Старуха упала на колени, смяв платье, и запричитала, брызгая слюной. Морфо рывком поднял ее на ноги и, влепив пощечину, заставил замолчать. Подошла Малита с пуховкой и пудрой и начала восстанавливать испортившийся грим.

Султан повесил ружье за спину и принялся карабкаться по веревке под потолок над сценой – ловко, точно настоящая горилла.

Быть может, ей удастся сбежать, если она погонится за ним? Нет, не в этой ужасной обуви.

Подняв голову, Кэйт увидела, что Султан устроился в переплетении веревок и блоков. Достав ружье, он направил дуло в сторону сцены и, посмотрев на Кэйт, обнажил губы в ухмылке – фальшивые губы под маской, повторявшей его мимику. Да, то был человек-горилла многих талантов: чревовещатель, похититель женщин, акробат, меткий стрелок…

Пока Султан сидит там, нет никакого смысла предпринимать попытки к бегству.

Едва ли удастся и заручиться поддержкой других актеров. Кэйт не знала, кто еще пришел сюда добровольно, как Старый Солдат и Нини. Большинство же тех, кого принудили выступать на этой сцене, как Жанно-у-Гримерки или Герцогиня, были не в том состоянии, чтобы помочь Кэйт – или самим себе. Сироток – одну девочку нарядили в костюм рыбки, а вторую летучей мыши – явно морили голодом.

При таком положении вещей Кэйт разве что могла рассчитывать хотя бы перед смертью получит ответы на интересовавшие ее вопросы.

Она подняла руку, как на пресс-конференции.

– Мисс… э-э… Рид, верно? – откликнулся Орлофф. – Чем могу помочь?

– Если не принимать во внимание тот очевидный факт, что у меня нет ни малейшего желания участвовать в представлении, могу я хотя бы полюбопытствовать… зачем все это?

– Не понимаю. Что именно?

– Все. Это après-minuit, Алый Круг, ваши зрители – которых, могу поспорить, я готова перечислить поименно. Зачем все это?

Доктор Орлофф озадаченно посмотрел на нее. Неужели никто раньше не задавался этим вопросом?

– Полагаю, я могу просветить нашу гостью, – сказал кто-то за ее спиной, слегка повысив голос.

Оглянувшись, Кэйт увидела Жоржа Дю Руа.

Журналист и политик нарядился, точно пришел в оперу: цилиндр, костюм, на пальцах и булавке для галстука поблескивали драгоценности. Когда-то именно его ставшая притчей во языцех красота помогла Дю Руа войти в круги высшего общества – флиртуя в салонах, он обеспечивал материалом колонку сплетен, благодаря которой стал известен. С возрастом он немного располнел, но сохранил гладкую кожу и яркий цвет глаз. Он красил усы и укладывал их воском.

Кэйт прошла бы мимо него на улице и не заметила – и все же он-то и оказался настоящим монстром. Это пухлощекое розовое личико было его маской.

Дю Руа вел на поводке Гиньоля – тот шел на четвереньках, как охотничий пес.

– Признаю́, – сказал Дю Руа, – я, как и мои товарищи по Алому Кругу, испытываю зависимость. Да, мы знатоки таких радостей, безусловно. Мы привередливы – этого у нас не отнимешь. Мы разборчивы, конечно. Но мы зависимы от этих радостей, как наркоманы. Нам нужно то, что нам нужно. Мы должны заполучить это. Обязаны. Если уж мы сами не можем участвовать, мы должны хотя бы смотреть. Ведь это наибольшая, пусть и тайная, услада всего человечества, знаете ли.

– Убийство?

– Можно назвать это и так… но, право же, какое банальное слово. Убийство безыскусно. Люди могут застрелить или заколоть друг друга – во время ссоры или просто так, без причины. Дуэли, заказные убийства, несчастные случаи… Смерть наступает слишком быстро, ее не смакуют, ею не наслаждаются.

– Все это из-за Кровавой недели?

Дю Руа задумчиво взглянул на нее.

– Ну конечно. У некоторых из нас такие наклонности проявились раньше… во время осады Парижа, когда слонов в зоопарке забивали на еду… или на поле боя… или еще в школе. Мы трепетно застывали, останавливаясь у края дозволенного, не доходя до познания своей истинной сущности. Мы удовлетворяли свои потребности – но способом куда менее пикантным, чем нужный нам. А в ту славную великую неделю, в те великолепные дни мы в полной мере познали, что нам нужно. То было подлинное откровение. Наслаждение в избытке, дорогая моя. В избытке! Пиршество смерти! Оргия кровопролития. Убийство за убийством, резня за резней! Утонченнейшее искусство смерти…

Теперь Кэйт понимала, почему Клара Ватсон предала ее ради членства в Алом Круге.

– Вы просто… безумны. Безумны и богаты притом. Ужаснейшее сочетание.

Дю Руа улыбнулся, обнажив безукоризненные белоснежные зубы.

– Критиковать каждый может.

– Вы удовлетворены ответом, мадемуазель Pomme de Terre?[154] – осведомился Орлофф. – Вам была дарована великая привилегия – интервью с нашим импресарио. Эксклюзив.

– Сомневаюсь. Он словно отрепетировал эти слова. Мне кажется, он уже говорил это раньше. И ему так же скучно от этого, как и мне.

Орлофф подал знак, и Малита отпустила Кэйт пощечину.

Ирландка сжала кулаки, но затем вспомнила о горилле с заряженным ружьем.

В Театре Ужасов царила необычная тишина. Дю Руа приподнял цилиндр, прощаясь с актерами, и удалился, вручив поводок Гиньоля Морфо. Тот ухмыльнулся, затягивая ошейник, и откуда-то из горла Гиньоля раздалось шипение – воздух прошел через пищик.

Итак, чудовища сцены сменились.

Это уже не представление Гиньоля. Это представление Алого Круга.

Доктор Орлофф выставил актеров на фоне декораций, точно у расстрельной стены. Кэйт в какой-то мере ожидала, что им завяжут глаза, но потом поняла – это было бы проявлением милосердия… а Алый Круг не был склонен к милосердию.

Морфо, Малита и Орлофф остались впереди сцены. Морфо оголил торс, демонстрируя боевые шрамы. Малита и Орлофф надели белые халаты и передники. За кулисами виднелась скамейка с реквизитом – там громоздились молотки, щипцы, ножи, серпы, дубинки, долото и другие пыточные приспособления, которые Кэйт не смогла распознать. Были там и бутылочки с ядом и кислотой. Рядом со скамьей стоял низенький, круглолицый и лысый парень с застывшей улыбкой, готовый в любой момент подать нужный инструмент. Очень профессионально.

Кэйт подумала, не схватить ли бутылку с кислотой, но потом поняла, что в таком случае ее застрелят. Она не сомневалась в том, что мужчина в костюме гориллы был отменным стрелком. И пусть ее быстрая смерть немного омрачит представление, ей будет уже все равно.

Поднялся занавес, вспыхнул свет рамп.

Кэйт слепило глаза, и она различала лишь смутные тени в зале.

Процессия спустилась по проходу и поднялась по ступеням на сцену, разрушая невидимую стену между зрителями и драмой.

Дю Руа вел под руку даму в багровой мантии с капюшоном и вуали.

Наверное, Алый Круг доволен новым участником их группы, подумалось Кэйт. Скорее всего, через год-два Кларе все это надоест, и она всех их отравит. Или же к тому моменту ей представится возможность соблазнить лаборанта в институте изучения экзотических болезней – и для этого убийства она раздобудет какую-нибудь новенькую, невероятно опасную бациллу. Дю Руа уже не будет смотреться таким щеголем, когда его лицо покроется гнойными нарывами.

За Королем и Королевой Ужасов следовали остальные.

Генерал Ассолант явился в полном боевом облачении, на груди у него поблескивали медали и ордена. В этом пространстве фантазий отец Керн произвел себя в кардиналы. Его красная ряса показалась бы слишком уж дорогой даже самому Ришелье. Ее подол волочился по земле, как фата подвенечного платья, и потому ткань придерживали чертики – два обнаженных ребенка, полностью покрытых красной краской. Дети спотыкались – они уже начали задыхаться. На Шарле Прадье была мантия судьи и «черная шапочка» – черный шелковый платок на парике. Такой платок набрасывали на голову английские судьи, вынося смертный приговор, – похоже, Прадье подражал британской моде. Эжен Мортен облачился в костюм придворного, правда, подпоясался триколором. С собой он привел какую-то пьяную проститутку. Белокурая девица хихикала и болтала без умолку, не осознавая всей торжественности мероприятия. Быть может, и ей придется принять участие в представлении? Такую блондиночку столь же легко заменить, как и желтую канарейку Максимилиана.

На всех присутствующих были красные полумаски, скорее по традиции, чем для сокрытия лица.

Слуги в красных ливреях выставили кресла для зрителей прямо на сцене, как можно ближе к месту, где будет проходить представление. К подлокотникам кресел были привинчены подносы, на которых громоздилась всякая снедь и стояли напитки. На каждое сиденье даже положили сложенную театральную программку.

Кэйт хотелось бы взглянуть, что запланировано на этот вечер. Учитывая присутствие несчастных сироток и ацтекской принцессы, едва ли она станет гвоздем программы. Скорее всего, ее поспешно задушат в конце первого акта, а труп бросят в канализацию, пока зрители будут наслаждаться интерлюдией и обмениваться мнениями о том, хорошо ли она сыграла свою роль.

Небольшой оркестр – как и говорилось, у всех музыкантов были завязаны глаза – заиграл отрывок из «Кармен»[155].

Зрители заняли свои места.

Любовница Мортена явно не представляла, что ей предстоит увидеть, – она звонко смеялась и флиртовала со всеми подряд. Остальные оставались напряженными и тихими – они предвкушали. Дю Руа то и дело облизывал губы, точно толстая ящерица. Ассолант сжимал рукоять меча, будто ему хотелось обнажить клинок и изрубить всех, кого он только видел, – Кэйт подумалось, что он вполне может наброситься на актеров. Таким людям недостаточно будет просто смотреть. Керн поставил чертиков на колени перед креслом и опустил на них ноги. Прадье вынул баночку, достал оттуда несколько таблеток, тщательно пересчитал их и запил, сделав глоток из серебристой фляги.

Единственным сюрпризом для Кэйт стала роль Гиньоля. Человек в маске так и остался на поводке у Морфо. Если раньше он был хозяином на этой сцене, то теперь стал марионеткой.

Кэйт увидела кровь, пропитавшую костюм Гиньоля. Его маска погнулась, нос съехал в сторону, словно Гиньоля сильно избили.

Даже в преддверии смерти она пыталась разобраться в происходящем.

Быть может, Гиньоль был невольным участником этого après-minuit? Она видела, что его глаза закрыты, точно он не хотел смотреть на все это.

Морфо привязал поводок к столбу и пнул Гиньоля.

Шоу началось…

Первым выступал Старый Солдат.

Оркестр заиграл марш, и Солдат отсалютовал зрителям оставшейся левой рукой. Он сел на стул и с отрепетированной сноровкой снял левый башмак правой ногой. Куда сложнее был стянуть носок и закатать штанину – та все время сползала.

Блондинка Мортена расхохоталась. Керн повернул голову – только голову, его плечи даже не шевельнулись, как у совы, – и взглядом заставил ее замолчать. Девушка потянулась к фляге. Голова священника вернулась на место, и он махнул рукой: «Продолжайте!» Вторая его рука скользнула под рясу и начала характерно двигаться.

Малита пришла Старому Солдату на помощь и взрезала штанину складным ножом, начав от лодыжки и проведя лезвием чуть выше колена. Ткань легко разошлась. Хотя Солдат явно был инвалидом, нога выглядела здоровой.

– Vive la France! – воскликнул он. – Vive la Republique![156]

Оркестр заиграл «Марсельезу», временами намеренно не попадая в ноты, – для пущего комического эффекта.

Орлофф вручил Старому Солдату пилу, и тот приступил к работе.

Он мужественно подавлял желание завопить и лишь тихонько постанывал и закусил усы, производя аутоампутацию. Кэйт поняла, что вообще-то он был правшой. Левой рукой он действовал неуклюже, и пила все время соскальзывала, не попадая в зияющую рану. Тем не менее Солдат сумел перепилить кость и только потом потерял сознание.

Любовница Мортена закусила костяшки пальцев от ужаса. Мортен взял ее за шиворот, как котенка, и заставил смотреть.

Старый Солдат упал со стула. Из перерезанных вен хлестала кровь.

Кэйт увидела в ране желтоватую кость и белесые хрящи.

Занося топор палача, подошел Морфо.

– Нет, – осадил его Дю Руа. – Он должен быть в сознании.

Доктор Орлофф наложил на рану жгут, чтобы остановить кровотечение, а затем поднос к носу Старого Солдата нюхательную соль.

– Простите… – По его лицу градом катились слезы боли. – Это была… минутная слабость.

Морфо обрушил удар топора. Угол был неудачным, и лезвие не прорубило ногу полностью.

Старый Солдат закричал. И опять принялся просить прощения.

Доктор Орлофф положил размозженное колено на стул – получилась импровизированная колода для рубки мяса. Морфо довершил начатое и, оторвав ногу, швырнул ее в Гиньоля. Тот дернулся, когда ступня отрубленной ноги попала ему в лицо.

Доктор затянул жгут.

Конечно, это была лишь временная мера, но кровотечение остановилось, и Орлофф принялся умело орудовать раскаленным железом, ниткой и иглой.

Заскучавшие зрители начали перешептываться. Музыканты заиграли африканский танец кекуок.

Кровь, заливавшая клеенку, уже подступала к ногам Кэйт. Ее собратья по беде либо пребывали в состоянии шока, либо сошли с ума.

Жизнь Старого Солдата была спасена, и его унесли прочь… Быть может, сейчас он думал о четвертом выступлении в этом представлении, хотя Кэйт не знала, какой еще трюк он смог бы провернуть.

Алый Круг не был особо впечатлен.

Жанно-у-Гримерки, протрезвев, попытался пуститься в бегство. Он поскользнулся на крови, прозвучал выстрел, и пуля пробила ему голову. Бедняга умер мгновенно. Тело дернулось, ноги оторвались от пола, и Жанно, повалившись на окровавленную клеенку, так и остался лежать в неестественной позе.

Послышались жидкие аплодисменты – зрители не оценили этот экспромт.

Малита прикусила губу от разочарования. Наверное, она собиралась потом поразвлечься с этим красавчиком сама.

Запахло порохом, на сцену упала гильза.

Гиньоль потянул за ошейник, пытаясь его ослабить. Шлюшка Мортена потрясенно молчала. Керн застонал от наслаждения. Ассолант возмущенно пробормотал: «Терпеть не могу трусов – всех их нужно расстрелять!» Дю Руа все еще скучал – он ведь сам сказал, что больше не получал удовольствия от обычных убийств.

Человек умер прямо у нее на глазах. Кэйт уже была за гранью ярости и ужаса.

Доктор Орлофф не был столь талантливым конферансье, как Гиньоль. Он занудствовал, запинаясь и хмыкая, и пытался оттянуть время до следующего представления.

Жанно-у-Гримерки сбил его с толку.

Пришлось убирать труп и вытирать лужу крови, а затем посыпать клеенку песком. Все это происходило при зрителях, а Орлофф только суетился.

Дю Руа раздраженно уставился на него. Кэйт подумалось, что актеры, впавшие в немилость Алого Круга, сами устраивают свое последнее блистательное выступление.

Малита выдернула ее из ряда ожидавших бедняг. Одна из сироток ухватилась за юбку Кэйт. Малита замахнулась, намереваясь влепить девочке пощечину, но Кэйт парировала удар и сказала малышке, что все будет хорошо. Ей едва удалось заставить себя произнести эту ложь, язык во рту не поворачивался. Малита подвела ее к скамейке с реквизитом.

Ассистент продемонстрировал ей нож и воткнул острие себе в ладонь. Лезвие скользнуло в рукоять. Затем он передал бутафорский нож Кэйт. Сумеет ли она как-то воспользоваться лезвием? Малита нетерпеливо показала ей, как спрятать оружие в сапог.

– В духе Монмартра, мы представляем знаменитый танец апашей! – провозгласил Орлофф. – Исполнят его звезда нашего театра Морфо и приглашенная гостья… мисс Кэтрин Рид из Дублина.

Так вот почему ее переодели французской уличной шлюхой.

Оркестр заиграл вальс из балета «Бабочки».

Малита вытолкала Кэйт на сцену. Морфо уже ждал. Одноглазый громила теперь нарядился в облегающую полосатую рубашку и красный шейный платок, в уголке рта – сигарета. Его щеки украшали красные и желтые полосы – индейская боевая раскраска, будто он был одновременно и апачем, и апашем.

Недавно Кэйт видела это представление – грубый танец-драка, при котором сутенер гоняет свою проститутку, чередуя шлепки и пинки с поцелуями. Но Кэйт, учитывая интересы Алого Круга, предполагала, что драка вовсе не будет постановочной и смягчать удары никто не собирается. Да и мысль о том, что ее поцелует Морфо, не казалась особо приятной.

Неудивительно, что ей дали бутафорский нож, которым никого не ранишь.

Морфо принял странную позу матадора: кулаки уперты в бока, таз вперед, грудь колесом, сам приподнялся на цыпочки. Он искоса взглянул на Кэйт единственным глазом. Чувствовалось в этой павлиньей позе какое-то тщеславное самолюбование.

Только теперь, когда Гиньоль был связан, Морфо стал истинной звездой сцены.

– Танцуй, девочка, – шепнула ей на ухо Малита. – Не разочаруй их, иначе они отомстят твоей семье.

Она толкнула Кэйт к Морфо.

Кэйт упала к нему на грудь, и Морфо схватил ее за волосы. Боль быстро привела ее в чувство.

Рваный мотивчик все длился – Оффенбах не предусматривал таких пауз! – а Кэйт волокли по сцене. Она сопротивлялась, но Морфо был силен и уже исполнял этот номер раньше. Он отпустил ее и сильно ударил по лицу. Еще пара таких ударов – и у нее сломается шея.

Кэйт попыталась пнуть его в голень. Должны же эти дурацкие сапожки хоть как-то ей пригодиться!

Морфо ловко увернулся и она, поскользнувшись на еще влажной клеенке, упала, оцарапав голое бедро. Он пнул Кэйт башмаком под ребра, и она перекатилась на другой бок, стараясь не обращать внимания на боль.

С такими темпами ее дебют вскоре завершится.

Схватив женщину за руки, Морфо рывком поставил ее на ноги, поднял над головой и закружил в воздухе. У Кэйт перед глазами все поплыло, в голове помутилось.

Вверху, на веревках под потолком, она увидела Султана. Дуло ружья медленно поворачивалось – он целился Кэйт в голову…

…а над ним вдруг возникла черная тень, очертаниями напоминавшая летучую мышь. Веревочная петля обхватила горло Султана. Пенджабская удавка!

Кэйт едва успела увидеть все это, но и одного взгляда было достаточно. Ее не бросили на произвол судьбы.

Ангел приглядывал за ней – буквально…

…и все же ей хотелось бы, чтобы месье Эрик появился на сцене чуть раньше.

Теперь предстояло лишь пережить это pas de deux[157], чтобы ее не убили в процессе.

Морфо перехватил ее за руку и лодыжку и закружил над сценой. Волосы растрепались и трепетали, точно знамя на ветру. Мимо проносилась панорама, все быстрее и быстрее.

Алый Круг. Оркестр. Скамейка с реквизитом. Работники сцены. Привязанный к столбу Гиньоль. Черная пропасть зала. Забрызганные кровью декорации с пасторалью. Ждущие своей участи жертвы.

Кэйт пыталась смотреть на потолок.

Морфо отпустил ее и отбросил в сторону. Кэйт покатилась по сцене, оцарапав бок и порвав костюм. Шаль развязалась. Наконец Кэйт остановилась.

То было мгновение передышки.

Наверху, на бешено раскачивавшемся переплетении веревок, Султан в костюме гориллы дрался с так ни кем и не замеченной стройной тенью в плаще и белой маске. Тень обрушивала на него всю мощь боевого искусства сават. Месье Эрик вступил в игру.

Морфо насмешливо подозвал Кэйт.

Обычно в этом танце девушка подползала на четвереньках к сутенеру, вымаливая у него наркотики, а затем пыталась ударить его ножом, спрятанным за подвязкой. Но сутенер заламывал дурочке руку, пока та не роняла оружие.

Кэйт достала бутафорский нож из сапога. У лезвия была режущая кромка, но острие притупилось. Что если заклинить пружину?

Но на это не было времени.

Малита пнула ее в спину, и Кэйт покатилась в сторону Морфо.

Мортен, рассмеявшись, захлопал в ладони. Похоже, он был страстным поклонником этого танца. Его блондиночка тоже смотрела точно завороженная.

Если Кэйт попытается всадить в него нож, лезвие не причинит ему вреда.

Не желая умирать на коленях, Кэйт встала и жестом подозвала к себе Морфо, повторяя его движения.

Он достал собственный нож. Лезвие выскочило из рукояти. Это оружие не было бутафорским.

Кэйт позволила себе взглянуть наверх. Удавка месье Эрика затянулась на шее гориллы. Она не осмеливалась смотреть слишком долго, опасаясь, что этим привлечет внимание зрителей к происходящему наверху.

Выдув колечко дыма, Морфо, пританцовывая, направился к Кэйт. Она наотмашь ударила его ножом по лицу, вспоров кожу. Удар был режущим, а не колющим, поэтому лезвие не ушло в рукоять. Царапина была неглубокой, но по щеке громилы заструилась кровь. Охнув, он от неожиданности проглотил тлевший окурок – и закашлялся, задыхаясь и молотя себя в грудь. Вот теперь Кэйт представилась возможность как следует огреть его по голени.

Зрители вновь зааплодировали.

– Обожаю, когда они сопротивляются, – сказал Мортен, ослабляя узел кушака. – Encore, encore![158]

Морфо, недовольный таким поворотом событий, двинулся к Кэйт, широко разведя руки, точно борец сумо. Если сейчас он поймает ее, то переломает ей позвоночник об колено.

Ружье Султана упало, и приклад пробил голову Морфо, раскроив ему череп. Глаз громилы налился кровью, затем остекленел. Ударившись об пол, ружье выстрелило – и Малита завопила, когда пуля вошла ей в лодыжку. Нищенка в костюме герцогини схватила Малиту за волосы и потащила за кулисы. Крики стали громче.

Воспользовавшись моментом, сиротки бросились наутек. Шмыгнув между ног рабочего сцены, они, петляя, побежали к оркестровой яме. Музыканты с завязанными глазами возмущенно вскрикнули, когда Генриетта и Луиза прыгнули туда. Затем музыка оборвалась – музыканты повскакивали со своих мест и сгрудились в центре ямы. В этой суете детям удалось скрыться в коридоре, ведущем к гримеркам. Кэйт мысленно пожелала им удачи, надеясь, что в следующий раз они выберут для себя другой театр, куда лучше этого.

Теперь уже все смотрели наверх. Кэйт почувствовала запах керосина.

Месье Эрик скрылся в тени.

Султан, покачиваясь, медленно опускался к сцене, подвешенный вниз головой за одну лодыжку. Он извивался в воздухе, из громоздких волосатых рукавов костюма торчали человеческие запястья. Мужчина мотал головой, точно пытаясь сбросить маску, и вопил. Его крики эхом отражались от стен зала, и казалось, что вопли доносятся со всех сторон. По клеенке на сцене застучали капли – весь костюм пропитался керосином.

– Что это? – крикнул Прадье.

– Это постановка По, – пропищал Гиньоль. – «Лягушонок»![159]

Когда-то месье Эрик явился на бал-маскарад в костюме Красной смерти[160] из рассказа Эдгара Аллана По. Как и Гиньоль, использовавший в представлении рассказ «Система доктора Смоля и профессора Перро», директор агентства «Призрак Оперы» был большим поклонником мрачного, немного безумного американского писателя. Кэйт предпочитала Уолта Уитмена[161].

Ей вспомнился сюжет «Лягушонка». Настрадавшийся от короля придворный шут карлик обманом уговаривает жестокого обидчика и его свиту нарядиться орангутанами, мажет костюмы дегтем и обваливает в пеньке, а затем подносит к ним зажженный факел…

Пламя пробежало по веревке, перекинулось на пропитанный керосином костюм гориллы. Вспышка – и тело Султана охватило пламя. В воздухе распространилась вонь от горящего меха. Мужчина завопил – но его крик мгновенно оборвался, когда огонь проник в легкие. Тело корчилось в агонии, покачиваясь, точно маятник… а потом веревка прогорела. Султан упал, и доски сцены жалобно скрипнули. Ассистент по реквизиту догадался залить труп водой. Пламя зашипело и погасло, над сценой взвились клубы дыма. Идиот Прадье восторженно захихикал, приняв все это за часть представления.

Дю Руа вскочил. Он казался спокойным, но на его виске вздулась вена.

Он оглянулся в поисках призрака, испортившего представление, затем, охваченный подозрениями, повернулся к женщине в вуали, сидевшей рядом. Кэйт была не единственной, кто забыл, что не стоит доверять Кларе Ватсон.

Дю Руа выхватил небольшой пистолет из кармана пиджака. Женская модель. Приставив пистолет к шее женщине в багровом, он сорвал ее вуаль.

И глава Алого Круга увидел незнакомое лицо.

Юки Кашима сбросила мантию с капюшоном. На ней было кимоно.

И она даже прихватила с собой свой зонтик.

– Сюрприз! – проблеял Гиньоль.

Зрители отшатнулись от Юки, охваченные дурными предчувствиями.

– Ищите женщину, – вновь отозвался Гиньоль.

Шлюха Мортена сбросила белокурый парик, и по ее плечам разметались роскошные рыжие волосы.

Так значит, Юки изображала Клару, а Клара изображала блондинку.

И только Кэти оставалась сама собой – даже в костюме апаша.

– Кем бы ты ни была, – сказал Дю Руа, – сейчас ты умрешь.

Встав, он выпрямил руку, чтобы пистолет не дрогнул. Дуло было в дюйме от носа Юки.

Движение Юки было невероятно быстрым. Она выхватила меч из зонтика и нанесла сильный, но изящный удар.

Дю Руа уставился на красную полоску на запястье. Попытался нажать на курок. Нахмурился. Но сухожилия были перерезаны, и приказ из мозга не доходил до пальцев. Удивленный и слегка раздраженный, он все еще не чувствовал боли.

И тогда его рука медленно отделилась от запястья и шлепнулась на пол. Пистолет отлетел в сторону.

Фонтаном ударила кровь – но Юки увернулась, отступив.

– Музыканты! – резко окликнул Гиньоль. – Мелодия тринадцать, анданте!

…и те, повиновавшись, поправили повязки на глазах и заиграли, вернувшись на свои места.

И грянула мелодия, выбранная Гиньолем: «Три маленькие школьницы» из оперы Гилберта и Салливана «Микадо».

Юки продолжила свое кровавое дело – ее удары были необычайно точными, будто это была не резня, а хирургическая операция. Она набросилась на членов Алого Круга, то занося, то обрушивая меч. Заняв выверенную позу для того или иного удара, она не обращала внимания на потоки крови. Только сейчас Кэйт поняла, что платье нисколько не сковывало ее движения, в нем был боковой разрез до талии. Ее традиционные для японцев крошечные шажки просто должны были ввести противника в заблуждение.

Звучали крики. Из вспоротых животов вываливались внутренности. Отрубленные конечности и головы разлетались в стороны.

Теперь Алый Круг сполна вкусил своих ужасов.

Мы маленькие школьницы, три маленькие школьницы[162],

Проказницы и шкодницы, веселье через край.

Мы бойкие проказницы, лгунишки и разбойницы,

И даже пусть милы мы, ты рот не раскрывай.

Отец Керн пытался бежать, но чертики остановили его и затащили обратно в круг резни. Юки перерубила ему позвоночник, обнажив кость. Наружу хлынула мутная жидкость, как из раздавленной гусеницы.

Над всеми потешаемся, все выведать стараемся…

Мортен лишился внутренностей. Прадье лишился головы.

Никто не защищен от нас, и каждый – берегись!

Ассолант, вставая, напоролся на меч Юки головой. Его полумаска развалилась, и генерал отшатнулся, зажимая рукой глубокую рану.

Три маленькие школьницы, вовек мы не состаримся…

Кэйт подобрала ружье Султана, откинула ствол, вытащила стреляные гильзы, вставила новые патроны и занялась рабочими сцены. Морфо и Малита были мертвы. Доктор Орлофф, разинув рот, смотрел, как погибают его покровители.

Лишь начали мы шутку с названьем странным – жизнь!

Юки не совершала лишних движений. Она калечила и убивала, точно сочиняла хокку – количество взмахов было строго ограничено. И все это происходило молниеносно.

Оркестр доиграл песню.

Юки вернула меч в ножны и открыла зонтик, а затем присела в традиционном японском поклоне.

Только тогда Кэйт вспомнила, как сильно она испугалась.

Но страх не затуманил ее разум. Схватив ведро воды – его передал рабочий сцены, – она принялась оттирать спины чертиков Керна. Нужно было смыть краску, иначе дети умрут оттого, что кожа не дышит. Кем бы они ни были, Кэйт посчитала, что они будут благодарны ей за это.

Ассолант и Дю Руа были еще живы.

– Кэти, дорогая, – проворковала Клара, – ты не могла бы освободить нашего клиента?

И тогда Кэйт осенило. Она помогла Гиньолю высвободиться – и тот наконец-то получив возможность размяться, как следует потянулся.

– Вот так-то! – пропищал он.

Так значит, Гиньоля силой заставили впустить Алый Круг в свой театр. И он предпринял меры, чтобы избавиться от их власти над своим детищем.

– Тебе конец, Юло! – сплюнул Дю Руа.

Гиньоль пожал плечами.

Вот и еще одна тайна разгадана: за маской Гиньолья скрывался Жак Юло, когда-то считавшийся самым смешным клоуном Франции… якобы покончивший жизнь самоубийством… и вернувшийся в образе маэстро ужасов.

– Невыгодно быть комедиантом, – объяснил он Кэйт. – Толпе хотелось крови – и крови encore… Поэтому я создал новое представление. Я показывал правду, демонстрировал миру, каков он на самом деле. – Дурачась, он подошел к Дю Руа. – Но толпа не так кровожадна, как вы, жалкие сволочи. Мои ужасы – это зеркало, они не показывают мир таким, каким бы я хотел его видеть. Они – предостережение, а не руководство к действию. Лишь немногие принимают их за призыв к насилию. И лишь немногие из немногих обладают бессердечностью, необходимой, чтобы войти в ваш круг. Нужна утонченная жестокость, чтобы стать таким. Теперь вы довольны? Теперь вы вкусили довольно крови, вы, чудовища Франции?

Дю Руа выпустил кровоточащее запястье – и умер.

Так значит, у месье Юло не было наследников. Гиньоль, руководивший театром, и был Юло, а Théâtre des Horreurs оказался воскрешенным призраком Théâtre des Plaisantins.

И, невзирая на кровавые представления, клоун не мог избавиться от своей сущности. Гиньоль по-прежнему был смешон.

Живые статуи в конце его представления, восковые фигуры Легиона Ужаса – так он бросал вызов Братьям Алого Круга, проклинал их. Так он указывал путь Ангелам Музыки. Это преступники, это ваши преступники… придите, остановите их, ибо я – Гиньоль – в их власти и не способен противостоять им. Кэйт искала скрытый смысл там, где он был очевиден, и понять его можно было даже в задних рядах зала.

Генерал Ассолант застыл на месте, половину его лица заливала кровь. Все битвы, в которых он «принимал участие», заканчивались до его прибытия на поле боя, когда приходило время наблюдать за казнями. Теперь у него будут настоящие шрамы, а не только ордена.

Офицер, презиравший трусов, дрожал.

– Не бойтесь, генерал, – сказала Клара. – Вы должны выжить, чтобы рассказать остальным. Другим членам Алого Круга, не присутствовавшим сегодня. Любому, кто разделяет его интересы. Вы больше не правите здесь. Представление отменяется по приказу… месье Гиньоля и месье Эрика. Вы меня поняли? Вы получили приказ. Теперь убирайтесь отсюда, пока моя прелестная подруга не передумала и не захотела еще немного поиграть со своим зонтиком.

Ассоланту не пришлось этого повторять. Он бросился наутек, и меч, который он даже не подумал обнажить, позвякивал на его поясе.

Замахнувшись, Кэйт изо всех сил влепила Кларе пощечину.

Английская вдова слизнула капельку крови, проступившую на губе, и пожала плечами.

– Я не могла тебе сказать, Кэти. Ты отличная журналистка, но из тебя вышла бы ужасная актриса.

– Почему вы не остановили представление еще до его начала? – спросила Кэйт у Юки и Клары. – До того, как кто-то пострадал?

– Вначале пришлось избавиться от твоего приятеля Султана, – объяснила Клара. – Непростая ситуация.

Кэйт все это понимала, но до сих пор негодовала. Жанно пришлось поплатиться за медлительность месье Эрика.

Нини, ацтекская принцесса, вышла вперед, сняв головной убор.

– Письма моего отца…

– Вернут вам. – Гиньоль поцеловал ее ручку.

Довольная, Нини удалилась со сцены.

Гиньоль обвел взглядом улыбающегося мастера по декорациям, нервничавших рабочих сцены и вновь обретших дар зрения музыкантов.

– Я знаю, что Орлофф вынудил вас поступать так. Вы остаетесь на испытательный срок. Кроме тебя, Роллон. Очень уж ты наслаждался всем этим. Ищи себе новую работу и забирай свои ножи.

Пожав плечами, Роллон собрал инструменты и ушел.

– Орлофф… – Гиньоль с отвращением выдавил из себя это имя. – Ты жалкая пародия на мужчину, едва ли тебя вообще можно считать человеком. У нас найдется для тебя работа. Возьми костюм гориллы в костюмерной. Его зашьют на тебе, а маску навечно приклеят к твоему лицу. И ты будешь хорошо играть свою роль, ты станешь звездой нашей постановки «Убийство на улице Морг»[163] и полностью покоришься моей воле… иначе тебя ждет судьба твоего предшественника Султана. Ты меня понял?

Орлофф, побелевший от ужаса, упал на колени. Вокруг него валялись отрубленные части тел его бывших покровителей. Вот теперь они действительно образовали Алый Круг.

– Так, я хочу, чтобы сцену вымыли и всю эту дрянь отсюда убрали, – распорядился Гиньоль. – Завтра вечером, как и всегда, нам предстоит давать представление. И пусть свет в Театре Ужасов никогда не гаснет!

Ангелы сидели с Персом в кафе напротив Оперы Гарнье. Юки ела мороженое, Клара пила зеленый чай.

Кэйт все еще злилась.

Дело было завершено – Алый Круг уничтожен, убийства на Монмартре прекращены, – и клиент остался доволен.

В какой-то момент Кэйт думала, что Клара предала ее, – и понимала, почему англичанка так поступила. Но затем оказалось, что Клара только притворялась, делая вид, будто вступила в Алый Круг. Теперь же Кэйт была потрясена вновь. Было бы вполне логично, если бы Клара Ватсон переметнулась к врагу. Она ведь провозглашала свою любовь к пыткам. Проблема Дю Руа была и ее проблемой тоже – возможно, даже в большей степени. И месье Эрик взял ее в свое агентство именно из-за этого изъяна.

– Почему, Клара? – спросила Кэйт. – Почему ты была так настроена против них?

– Легион Ужаса – буржуазные лицемеры. Они вкушают услад украдкой, вместо того чтобы наслаждаться гордо и открыто. Кроме того, я хотела увидеть представление истинного мастера… и увидела. Я сохраню это драгоценное воспоминание.

– Ты имеешь в виду Гиньоля?

– О, Гиньоль очарователен. Но нет. Я имею в виду не его.

Клара подняла чашку чая, салютуя Юки. Та скромно кивнула.

– Изящество. Элегантность. Минимализм. Совершенство в нанесении увечий и казнях.

Кэйт этого никогда не понять. Для нее ужасы всегда оставались ужасами. Она взглянула на фасад Оперы, представляя, что Призрак застыл там горгульей и наблюдает за ними.

Его ей тоже не понять. Как журналистке и сыщице ей нужны были только факты… Но как Кэйт Рид ей хотелось бы знать больше.

Перс выложил на стол папку с газетными вырезками.

– Что ж, mes filles[164], внимание агентства привлекло иное дело. Кэйт, тебя оно заинтересует. В Лувре кто-то напал на охранников. По слухам, пропали какие-то сокровища. Некоторые даже говорят, что на здание наложено проклятие. В его стенах видели странную фигуру в маске, плывущую по коридорам в ночи, безмолвную фигуру в головном уборе и золотой посмертной маске фараона…

З

ЗАБВЕ́НИЕ, забвения, мн. нет, ср. (книжн.). 1. Действие по гл. забыть. 2. Забытье, состояние по гл. забыться. • Предать забвению что-л. (книжн.) – считать что-нибудь забытым, решить не вспоминать чего-нибудь.

Ближайшая этимология: др. – русск., ст. – слав. забъвенъ от забыти. См. быть.

Синонимы: игнорирование, пренебрежение; забытие, забвенье, дремота, невнимание, дрема, попрание, забытье.

Пример: Вы преданы забвению, когда кто-то, к примеру, ведьма, налагает на вас проклятье…

Забвение. Мюриэл Грей

Мюриэл Грей – писательница, телеведущая и журналистка. В жанре ужасов она уже опубликовала три романа: номинировавшийся на Британскую премию фэнтези «Трикстер», «Очаг» и «Древний»[165] – роман, названный Стивеном Кингом «пугающим и непревзойденным». Она – единственная женщина, занимавшая пост ректора Эдинбургского университета, и на данный момент стала первой женщиной – председателем Попечительского совета при Школе искусств Глазго.

Ведьмы существуют.

Большинство думает, что это лишь вымысел, но они существуют. И неважно, кто они. Может быть, они принадлежат к иному биологическому виду, или это просто отдельная ветвь человечества – то ли более эволюционировавшая, то ли менее. Даже неважно, считать их добрыми или злыми. Важно, что они живут среди нас – и в большинстве случаев их никто не замечает.

И, конечно, очень важно, как они себя ведут. Потому что есть кое-что, что они обязаны делать, вынуждены делать, и этот их долг и принес ведьмам нелестную репутацию, от которой они настрадались за многие столетия, когда человечество замечало их существование, пусть и мельком, краем глаза.

Все дело в том, что ведьмы несут тяжкое бремя – они должны восстанавливать равновесие. Они вынуждены наказывать виновных, когда сталкиваются с несправедливостью. Учитывая субъективность категорий добра и зла, проблемы с относительностью этих понятий в разных культурах и личные последствия для того, кто несет воздаяние, современные ведьмы выживают, избегая ситуаций, в которых может возникнуть необходимость выполнять предписания, обусловленные их биологией.

Другими словами, ведьмы старательно избегают неприятностей.

Но эта история – не о ведьмах. Она об ошибке.

Даррену Лоури не довелось причаститься давней традиции сказок, и потому он мало что знал о ведьмах, но еще в совсем юном возрасте сполна познал культуру своего поколения. Вместо книжек со сказками ему перед сном выдавали планшет: магия воображения и смекалки сменилась электронными устройствами, требовавшими постоянного хвастовства. Это хвастовство словно возвышало Даррена над его сверстниками, и вскоре оказалось, что ничего важнее интернета в его жизни нет.

Когда Даррен учился в школе, социальные сети показали ему, как создать себе нужный имидж и как разрушить имидж тех, кто ставил под сомнение его достижения или препятствовал ему на пути к славе. Как и у всех, кто окружал его, у Даррена не оставалось времени на любопытство, на получение новой информации, просто на познание чего-то нового и удивительного. Постоянное самовосхваление было утомительной задачей, отнимавшей все время.

Его амбициям и нарциссизму способствовало немаловажное обстоятельство – Даррен, безусловно, был очень красив. Стройный, высокий, необычайно грациозный – кошачья походка нисколько не затмевала его мужественности, лишь усиливая ее – Даррен оказался победителем в генетической лотерее. Он был единственным ребенком довольно миловидной сомалийки и ничем не примечательного сухопарого англичанина. Его мать работала медсестрой, отец был простым представителем рабочего класса, жили они в Лондоне. Эта вполне заурядная пара наделила своего сына светло-карамельной кожей, вьющимися черными волосами, бездонными светло-карими глазами и длинными густыми ресницами. Даррен с легкостью мог бы устроиться работать фотомоделью, но, судя по интернету, мало кто мог перечислить даже самых успешных моделей, поэтому возможность такой карьеры юноша даже не рассматривал.

Отец не проявлял к Даррену особого интереса, хотя и любил сына. Ночной сторож без особых амбиций в жизни, он был уже немолод, когда родился Даррен. Сына он видел редко, но когда их пути пересекались, радовался от всего сердца. Впрочем, их разговоры обычно ограничивались следующими фразами:

– Ты в порядке, сынок?

– Ага. Все в норме.

При этом Даррен никогда не спрашивал, как дела у отца.

Мать же Даррена боготворила – а он принимал это как должное. Ей приходилось подниматься на цыпочки, чтобы потрепать его по щеке и пригладить волосы у него на затылке. Мать не скупилась на комплименты – и неизменно любовалась своим отпрыском, принося его любимые блюда. Даррен жил в небольшой комнате на втором этаже их домика из красного кирпича, стоявшего в ряду других таких же домов. В этой комнате он раздумывал над тем, как приумножить свою популярность по мере взросления.

Свой путь к славе Даррен начал, воспользовавшись проторенной дорожкой любительского театра, и при этом успешно избавился от своего самого талантливого конкурента, настроив против него остальных членов труппы: парень не выдержал постоянных конфликтов и ушел. Неудивительно, что уже в семнадцать лет Даррен впервые появился на большом экране – да, ему досталась всего лишь эпизодическая роль, зато он снялся в высокобюджетном британском фильме о банде подростков. Возможно, родись он на двадцать лет раньше, после этого первого и важного достижения потребовались бы годы усердного труда и оттачивания актерского мастерства, чтобы снискать славу и даже обзавестись небольшой группкой фанатов в Великобритании, – и Даррен мог бы обрести все это уже в возрасте двадцати трех лет.

Но в современном мире не нужно было так утруждаться. Аккаунт в твиттере, профиль на фейсбуке, свой сайт – вот и все, что требовалось. После первой же роли в кино Даррен стал объектом вожделения как молодых гетеросексуальных девчонок, так и геев – во многом благодаря белой пушистой кошке, появлявшейся на большинстве его селфи, где Даррен представал с обнаженным торсом.

Кошка, Эльза, принадлежала матери Даррена. Мать в ней души не чаяла, баловала и вычесывала ее длинную шерстку. Эльзе не очень-то нравилось, что Даррен постоянно заставляет ее принимать какие-то неестественные позы на его татуированной груди. В итоге глубокая царапина на шее привела к разрыву их профессиональных отношений – и разрыву ее внутренних органов после того, как Даррен, разозлившись, пнул ее изо всех сил. Кошку пришлось усыпить, но серия исполненных трагизма фотографий с хештегом #Помолимся_за_Эльзу в твиттере принесла Даррену около двух тысяч новых фолловеров за два дня, что с лихвой окупило его дискомфорт от слез миссис Лоури.

В сексуальном отношении Даррен предпочитал женщин, но нравились ему только те девушки, которые публично демонстрировали свое влечение к нему и не скрывали своей благодарности за то, что он соизволил обратить на них внимание. Когда эти условия не соблюдались в должной мере, отношениям приходил конец – это правило приводило в восторг его приятелей-парней, каждый из которых мечтал быть похожим на Даррена.

Агент Даррена, Барбара, заметив отсутствие у подопечного как актерского таланта, так и какого-либо желания трудиться, умудрялась получать для него роли в фильмах и телесериалах, где по сценарию главной чертой его персонажа была молодежная наглая развязность. Умение прятать нехватку таланта у всех на виду – вот в чем поколение Даррена превзошло все предыдущие, и в этом тонком искусстве он достиг невероятного мастерства.

Время от времени Даррен давал интервью, публиковавшиеся на передовицах журналов, и выступал на модных ток-шоу, транслировавшихся по цифровому телевидению. Этого хватало, чтобы удерживать внимание поклонников в интернете и не давать банковскому счету опустеть. Он строил из себя обычного лондонского парня, которому удалось добиться успеха, парня столь скромного, что он до сих пор живет дома и уважает маму с папой.

И хотя в Великобритании Даррен прославился, на душе у него скреблись кошки. К сожалению, весь остальной мир предпочитал обращать внимание на людей одаренных, а заурядность Даррена не давала ему выделиться настолько, чтобы снискать международное признание. Его аудитория в твиттере все еще не насчитывала миллиона фолловеров, и этот факт постоянно сводил его с ума.

Нет уж, Даррен Лоури не собирался жениться на одной из тех гламурных блондиночек-фотомоделей, с которыми знакомился в клубах. Ему нужно было подобрать себе в супруги кинозвезду международного масштаба, чтобы ее репутация приумножила его славу и скрыла его недостатки. Он не спешил с женитьбой, но однажды на вручении музыкальных премий в Лондоне его задели слова одной известной музыкальной исполнительницы.

Эта девушка-рэпер повернулась к своему агенту и удивленно спросила: «А это еще кто?» Эти слова настолько запали Даррену в душу, что он решил переходить к делу незамедлительно.

Тщательно изучив обстоятельства, благодаря которым некоторые его конкуренты-сверстники добились оглушительного успеха, Даррен решил сменить свою стратегию. СМИ были ненасытны в поиске новостей, но их не особо интересовали красивые здоровые парни, жившие припеваючи и игравшие небольшие роли в драмах. Нет, медиа интересовали совсем другие актеры, комики и музыканты – на таких людей журналисты нарадоваться не могли. Их умоляли об интервью, их мнением интересовались, о какой бы теме ни шла речь. То были люди, публично признавшиеся в какой-то личной слабости, которую они якобы смогли преодолеть. Даррен решил, что пришло время отбросить имидж добропорядочного лондонского парня. Только тогда его будут воспринимать всерьез.

Так была придумана история о тяжелой алкогольной и наркотической зависимости – Даррен обставил все так, чтобы пожинать лавры за избавление от этого недуга, лицемерно наставлять заблудших на путь истинный и наконец-то добиться международного признания, ведь в мире знаменитостей самые успешные люди всегда были жертвами, достаточно смелыми, чтобы преодолеть все преграды на своем пути. Правда, таких звезд, у которых были бы еще живы матери, было немного, и уж совсем единицы видели своих матерей каждый день, когда те приносили им суп и застилали кровать. Так Даррен начал переписывать историю своей жизни.

И хотя Даррен нес какую-то несуразицу, рассказывая, как он скрывал эти пагубные привычки от семьи и друзей, его поклонники проглотили наживку. Наложив грим, Даррен надевал грязные футболки, нарочито трясущейся рукой брал смартфон и делал селфи – так он живописал картину, на которой представал в чудовищном физическом и эмоциональном состоянии. Эта стратегия сработала незамедлительно, и результаты превзошли все его ожидания. Ему доставались похвала и внимание, а новых поклонников тянуло к нему, как железо к магниту. Даррена пригласили на серьезную аналитическую передачу для обсуждения проблемы наркомании, и все прошло на удивление удачно: Даррен стучал кулаком по столу и даже назвал одного заместителя министра «самодовольным старым хрычом, которому нет дела до наших страданий». После этого он решил, что пора переходить к следующему этапу.

Даррен ударился в политику. Примкнув к молодежным протестным массам, он ходил на митинги, потрясал кулаком в знак солидарности с демонстрантами, стоя под посольством той страны, чьи политические ходы почему-то не устраивали молодежь, и даже в толкучке умудрялся принимать фотогеничные позы на фоне полицейских в полном боевом облачении. До тех пор, пока поводом для выступлений служила «хорошая», с точки зрения политкорректности, идеология и речь шла о событиях, не требовавших более вдумчивого анализа, чем «так поступать плохо», Даррен всегда готов был встать плечом к плечу с борцами за справедливость. Снимки этого молодого, красивого и в какой-то мере известного юноши, окруженного толпой не столь привлекательных, зато более агрессивных демонстрантов, как в прессе, так и в соцсетях пользовались небывалым успехом.

Журналисты консервативного толка принялись порицать фиглярство Даррена – и количество его фолловеров увеличивалось после каждого тщательно спланированного им же обвинения в прессе, брошенного в его сторону высоколобыми интеллектуалами. Вскоре Даррену предложили шестизначную сумму за право опубликовать от его имени книгу, которой уготовано было стать политической библией для подрастающего поколения. На данный момент книга носила рабочее название «Постоим за себя, бл. дь!», писал ее левых взглядов журналист из «Гардиан». Барбара была в экстазе. Как и Даррен.

Единственным, кто был не очень-то доволен в этой ситуации, оказалась его мать. У нее сердце кровью обливалось, когда она узнала, еще и из газет, что ее замечательный сыночек так настрадался, прошел через такой ад, а она, обожавшая его, каждый день поднимавшаяся к нему в комнату с его любимой запеканкой и вкуснейшим супом, оказалась столь же слепа к его страданиям, как и заместитель министра, и не помогла сыну в его борьбе с внутренними демонами. Как и всегда, она ни с кем не поделилась этими чувствами и продолжала записывать выступления Даррена в телепередачах и вырезать статьи о нем из газет. Жизнь шла своим чередом.

Теперь о ведьмах.

Так уж случилось, что одна ведьма работала в то время в ресторане в районе Примроуз Хилл. Ведьма вела тихую жизнь, подавая учтивым завсегдатаям ресторана заоблачно дорогую рыбу, а если кто-то из гостей раздражался из-за того, что ему принесли чужой счет, одной ее улыбки хватало, чтобы настроить посетителя на миролюбивый лад и заставить принять извинения от администрации.

Если бы ведьма встретила Даррена до его перевоплощения, она сочла бы его юношеские попытки добиться внимания чем-то совершенно нормальным и даже по сути своей честным, поскольку во многом так и было. Ведьма не стала бы обращать внимание на то, как он хамит своей спутнице, как нагло подзывает бармена щелчком пальцев, как грубит нервничающим официанткам. Он был просто эгоцентричным нарциссичным актером, вечно жаждущим восхищения, а таких немало. Они ничего не дарят миру, но и вреда не причиняют. Значит, ничего страшного не произойдет, если она обслужит столь заурядного клиента.

Но этот новый Даррен изменился. На публике он строго придерживался новой, тщательно выверенной модели поведения. Незнакомые люди называли его «приятель» и пытались пожать ему руку – он же в ответ хлопал их по плечу. Он терпеливо улыбался, позируя с любителем сэлфи, который попросил его принять весьма неудобную позу. Он с готовностью брал у промоутеров листовки и не выбрасывал бумажки в урну, пока не сворачивал за угол. Когда водители на дороге, узнав его, сигналили, Даррен вскидывал кулак в знак приветствия – в точности так, как делал на демонстрациях.

Этот вечер ничем не отличался от предыдущих. Прогулявшись по улице и насладившись всеобщим вниманием, Даррен со своими приятелями Салто и Гусом, раскрасневшись после двух часов в соседнем баре, где коктейли подавали в банках из-под варенья, ввалились в ресторан «Le Poisson Qui Boit»[166] и потребовали столик на троих.

Ведьма почуяла опасность задолго до того, как распахнулась дверь. Она даже подумала, не отпроситься ли ей на сегодня и не отправиться ли домой, в теплую квартирку, к любимой кошке, вместо того чтобы творить выматывающее, лишающее сил колдовство.

Но было уже слишком поздно. Троица уселась за столик у окна (это место было зарезервировано, но заказ на него отменили ради столь знаменитых гостей), и ведьма, конечно, уже понимала, как события будут развиваться дальше.

Она держалась от этих посетителей как можно дальше, удостоверившись, что заказы у них будет принимать Жанин, очаровательная новозеландка, привыкшая обслуживать куда более знаменитых гостей и умевшая обращаться обходительно с любыми клиентами независимо от их статуса. Когда пришли люди, заказавшие тут столик и обнаружившие, что теперь он занят, конечно же, поднялся скандал, и ведьма спряталась в кухне, чтобы не слушать эту ругань. Она тщательно вытирала барную стойку, когда Гус начал приставать к Жанин, требуя ее номер телефона. Ничего не предприняла она и тогда, когда Гус вышел из себя после вежливого отказа со стороны официантки.

Но ведьма знала, что не сможет избежать инцидента, знала, что вынуждена будет вмешаться. Она вздохнула и, распространяя вокруг запах лакрицы, медленно направилась к трем мужчинам, вытирая невероятно длинные, но чистые ногти о белое полотенце, засунутое за пояс ее передника.

Мимо окна, хихикая и держась за руки, прошли две девчушки – и вдруг, узнав Даррена, вернулись и замерли от восторга. Для Даррена в этом не было ничего неожиданного, поэтому он лишь ухмыльнулся и лениво помахал девчонкам рукой, когда те с визгом принялись прыгать за окном. Он даже голову не повернул в их сторону.

Девочки бросились в ресторан. В «Le Poisson Qui Boit» была разработана целая процедура, как выпроваживать настырных фанатов, не поднимая скандала, и Зигги, метрдотель, уже двинулся к незваным гостьям, расплываясь в широкой улыбке, но при этом поднимая руку. Этот жест был известен по всему миру и мог означать только одно – «стоп!». Приятели Даррена принялись пихать его локтем в бок и посмеиваться, он же лишь покачал головой, когда девчонки и тут принялись подпрыгивать, показывая на него пальцем и умоляя менеджера их пропустить. Отпив вина, он опустил бокал на стол и с величественным видом кивнул.

– Все норм, мужик. Пропусти их.

Зигги едва заметно поморщился, опустил руку и дал девушкам пройти.

– Пожалуйста, дамы, только поторопитесь, посетители ресторана были бы вам очень благодарны, спасибо, – негромко сказал он, отступая в сторону.

– О боже! О божечки!!! – немедленно завизжали девицы.

Даррен протянул им руку.

– Как делишки? Хорошо? А?

Но в ответ девушки просто продолжили визжать и подпрыгивать.

Настало время ведьме вступить в игру. Она убирала с соседнего столика. Одна из девушек – та, что повыше, – схватила ведьму за локоть и сунула ей в руку телефон.

– Сфоткайте нас, а? Всех вместе.

Ведьма кивнула и, держа телефон в одной руке, второй показывала девушкам, как им встать, чтобы попасть в кадр. Сделала несколько фотографий. «На счастье», как ее попросили. А потом вернула телефон.

Заполучив снимки, девушка моментально утратила интерес к настоящему Даррену и его друзьям – теперь она полностью сосредоточилась на фотографии.

– О божечки, ты выглядишь потрясно! – завизжала владелица телефона.

– Ага-а-а… – откликнулась ее спутница.

Даррен начал раздражаться.

– Вы, это… если запостите это, то не пишите, где мы, а то я сюда так, позависать зашел. Лады?

Очевидно, эта мысль в голову девушкам не приходила и теперь запустила новый виток восторженных визгов.

– Да-а-а-а! Давай, Мейси, выложи фотку в твиттере!

Ведьма замерла. «Ну вот, сейчас все и случится», – подумала она. Обвела взглядом зал ресторана, к которому так привыкла. Она завела себе тут друзей, усердно трудилась. Тут ей было хорошо. Ей пришлось задействовать магию всего дважды, и оба раза она сделала это, чтобы наградить незаслуженно обделенных людей. В какой-то мере это позволяло смириться с усталостью и плохим самочувствием от колдовства. А вот моральная коррекция потребует усилий, от которых ведьма еще месяц будет приходить в себя. Она была совсем недовольна этим.

Девушка – та, что чуть ниже, – покосилась на Даррена и ткнула в него пальцем. Ведьма глубоко вздохнула и расправила передник.

– Так кто он, говоришь, такой?

Даррен наконец отвлекся от бокала и отер рот тыльной стороной ладони.

Вторая девушка пожала плечами.

– Без понятия. Его по телеку показывали, да? – Она повернулась к столику. – Эй, как тебя зовут-то?

Гус посмотрел на Даррена. Салто посмотрел на Гуса. Даррен посмотрел на девушку, втянул носом воздух и поднялся на ноги.

Обогнул столик и протянул руку к телефону. Удивленно прищурившись, девушка отдала его Даррену.

Взяв телефон, Даррен взглянул на него с выражением нескрываемого отвращения.

– Вы сюда приперлись, так? Подняли шум, не дали мне с пацанами пожрать спокойно. И вы нах. й не знаете, с кем, бл. дь, говорите? Так? Я все правильно понял?

Девчонка повыше разозлилась, и алкоголь в крови только усиливал ее гнев.

– Да пошел ты! Только потому, что тебя показывают по телеку, или ты в фильмах снимаешься, или еще какое говно, зазвездился тут! Да кто ты такой вообще?! А ну верни ей телефон, пи. юк!

Даррен медленно кивнул, не выпуская телефон из руки.

– Ага. Без проблем.

Он повернулся к выложенной мрамором стойке рядом со столиком и изо всех сил ударил телефоном об ее край. Трубка треснула, как вареное яйцо. Обломки пластика, стекла и металла разлетелись по полу, одним осколком Даррену поранило руку, но парень, не обращая на это внимания, ударил телефоном еще раз.

Девушки хором взвыли и попытались наброситься на Даррена, но Зигги и один из барменов их оттащили.

Глаза Даррена безумно поблескивали. Откровенно веселясь, он нагнулся и поднял крошечную сим-карту, валявшуюся среди обломков.

– Значит, бл. дь, не знаете, кто я, да? – Он сжал карту большим и указательным пальцем. – Ну уж теперь-то вы меня не забудете, да?

Положив карту на язык, точно облатку, Даррен медленно закрыл рот и сглотнул. Сел за стол и запил карту глотком вина.

– Я сейчас копов вызову! – рыдала владелица сломанного телефона. – Тебе, бл. дь, конец! Ах ты еб. ный ублюдок!

Даррен засмеялся.

– Ничё, верну я тебе карту, только высрать ее сначала нужно.

Клиенты ресторана в ужасе наблюдали за происходящим, вытягивали шеи, кто-то даже вскочил из-за столика. Официанты принялись обходить зал, успокаивая посетителей, принося им свои извинения и заверяя, что все будет в порядке.

Девушка присела на корточки, тщетно пытаясь собрать обломки телефона. Она громко плакала. Зигги и бармены помогли ей подняться и выпроводили девушек.

– Я обращусь к газетчикам! – крикнула владелица телефона, выходя на улицу.

Там ей еще предстояли разговоры с менеджером.

Гус захихикал и дал Даррену пять, но тот ответил без особого энтузиазма – парень резко втягивал носом воздух, ноздри у него трепетали. Он по-прежнему пытался скрыть ярость за маской презрения.

Ведьма посмотрела на Зигги в окно и махнула ему рукой, показывая, что сама разберется с этим. Метрдотель одобрительно кивнул. Она направилась к столику Даррена, взяла стул и села.

– А тебе еще что нужно? – рявкнул Даррен при виде непрошеной гостьи.

– Ты поступил жестоко, – тихо, но резко произнесла ведьма.

Гус и Салто изумленно уставились на нее. На ум обоим пришли разнообразнейшие насмешки и оскорбления в адрес этой нахалки. Слова роились в их головах – ругательства, издевки, – но удивительным образом Гус и Салто не могли их произнести. Парни сидели молча.

Даррен покосился на своих друзей и, заметив их странное поведение, сглотнул.

– И чё?

– И то. Как ты собираешься заплатить за такую жестокость?

– Чё-ё-ё? – протянул Даррен, поглядывая на друзей в поисках поддержки.

Но они всё так же молчали.

Ведьма ждала. Даррен отхлебнул вина, рука у него дрожала. Капля крови из пореза скатилась на белую льняную скатерть.

– Это, бл. дь, просто телефон. Тупая сука. – Он посмотрел на ранку и принялся ее посасывать, точно грудной младенец. – Другой купит.

Ведьма посмотрела в окно. Девушка рыдала, подруга ее утешала, что-то примирительно бубнил Зигги. Подъехало такси – наверняка за счет ресторана. Девушку усадили в машину. Ведьма перевела взгляд на Даррена и посмотрела ему в глаза.

– В телефоне были фотографии, на которых она вместе с матерью. Они только недавно помирились после многолетней разлуки. Ее мать умрет через девять дней. Девушка никогда больше ее не увидит.

– Чё-ё-ё? – Даррен прищурился.

Он посмотрел на притихших приятелей. Сейчас ему отчаянно нужна была поддержка. Хоть бы пошутил кто, или засмеялся, или презрительно хмыкнул. Но Гус и Салто молчали, и Даррен опять взглянул в окаменевшее, равнодушное лицо ведьмы.

– Ладно, так ты хочешь, чтобы я заплатил за этот еб. ный телефон? Так? Ладно. Я заплачу. Вышли мне счет, о’кей?

Ведьма не сводила с него глаз.

– Девушка, которую ты решил унизить, раньше лечилась от психического заболевания. Если она пойдет к представителям СМИ, как собирается поступить сейчас, ей заплатят пятьсот фунтов за эту историю и опубликуют ее фотографию, на которой она будет выглядеть неубедительно грустной, и рядом разместят твою, где ты будешь смотреться красавцем. В комментариях на веб-сайте газеты и в соцсетях пользователи напишут, что она жирная и уродливая, что она лжет и просто хочет привлечь внимание.

Даррен, заволновавшись, посмотрел на своих спутников. Он не понимал, что происходит. Парни смотрели на ведьму, у Гуса даже рот приоткрылся.

– Она повесится у себя в спальне. Тело провисит там два дня, пока ее обнаружат.

Даррен фыркнул.

– Ты, бл. дь, просто с ума сошла. – Он покрутил пальцем у виска.

Ведьма выглядела уставшей, кожа стремительно становилась рыхлой, на молодом, безупречно чистом лице протянулись первые морщинки. Она испытывала зуд во всем теле. Со временем ведьма опять помолодеет. Но это старение… Все ведьмы старались избегать этого. Магия причиняла им боль.

– Тебе придется заплатить.

– Я же, бл. дь, сказал, что заплачу, да? – Он опять присосался к ранке на руке. – Так что давай просто забудем. О’кей?

Ведьма дернула головой – так двигаются животные, так волк принюхивается, чуя добычу. Она наблюдала за Дарреном, как следят за своей жертвой хищники, неподвижно застыв в засаде и изготовившись к прыжку. Ведьма помолчала, глубоко вздохнула и кивнула.

– Да будет так.

Даррен, опустив голову, удивленно взглянул на нее исподлобья. Ведьма опустила руки на стол, и вид ее пальцев нервировал парня – слишком уж длинными и изогнутыми были ее ногти. Они производили впечатление, будто владелица пользуется ими как когтями, а вовсе не отпускает такие длинные ногти для красоты.

Ведьма помолчала, еще раз глубоко вздохнула и произнесла:

– Тебя ждет забвение.

Она встала, аккуратно придвинула стул к столу, прошла в кухню – и скрылась из виду.

Даррен на мгновение закрыл глаза – у него закружилась голова. Его друзья молча смотрели в свои бокалы на столе. Они впали в меланхолию, как пациенты в приемной у врача. Даррен молчал, ожидая, что они заговорят, зайдутся смехом, но ничего не происходило. Он откинулся на спинку стула и махнул рукой в сторону, куда ушла ведьма.

– Видали такое? Посмотрим, что у нее из этого выйдет, да? Посмотрим, ей или мне выделят столик в «Уолсли»[167] без предзаказа, да? – Он хмыкнул, но его спутники все так же молчали. – Вот днище, ваще агонь. Работают официантами и думают, что лучше Даррена Лоури. Ладно, пойду отолью. – Он отодвинул стул и неуклюже, как ему показалось, встал.

Туалеты в «Le Poisson Qui Boit» были оформлены в стиле минимализма. Когда Даррен вошел в уборную, один из посетителей справлял нужду в квадратную дыру в горизонтальной панели, тянувшейся вдоль стены: эта панель заменяла собой писсуары.

Мужчина кивнул – универсальный жест приветствия любого, кто входит в уборную, – и продолжил заниматься своим делом.

Даррен расстегнул джинсы и начал мочиться. Мужчина отвернулся, затем заметил Даррена краем глаза и вздрогнул, будто только что его увидел. После этого он опять кивнул, приветствуя Даррена вновь, застегнул брюки и вышел из туалета.

Даррен озадаченно посмотрел ему вслед, застегнулся и подошел к умывальнику вымыть руки. Судя по отражению в зеркале, он был все так же красив. События этого вечера уже начали меркнуть в его памяти, когда Даррен крутил головой, любуясь своими скулами. Пригладив волосы и проведя ладонью по подбородку, он вернулся в зал ресторана.

Гус и Салто ушли. Столик был пуст, посуду оттуда уже убрали. Даррен обвел взглядом зал, думая увидеть приятелей у барной стойки, но их и там не было. Это было неправильно. Люди не бросали Даррена вот так. Он и только он решал, что пора расходиться по домам, а он явно ничего такого не говорил. Даррен планировал поехать в клуб, чтобы развеяться после всей этой пренеприятнейшей истории, а теперь, похоже, его тут бросили. Вне себя от ярости Даррен вернулся к столику и плюхнулся у окна.

К нему подошел Зигги.

– Добрый вечер. Боюсь, этот столик занят. Вы его забронировали? Или ждете кого-то?

– Что? Что за х. ету ты несешь?

Лицо Зигги окаменело.

– Я вынужден попросить вас пересесть за барную стойку, сэр. Этот столик забронирован.

– Вы тут что, разыграть меня все решили? Где мой бокал?

Зигги пристально посмотрел на Даррена, а затем решил, что разбираться с этими неприятностями в одиночку не стоит, и повернулся позвать официанта.

Он оглянулся, но затем вдруг почему-то утратил к ситуации всякий интерес и, вернувшись на свое место у входной двери, уставился на экран компьютера.

Даррен ожидал, что к нему подойдет охрана, но, к его изумлению, этого не случилось. Метрдотель казался всем довольным и, нисколько не смущаясь, отвечал на телефонные звонки и разбирался, где чье пальто в гардеробе. Для Даррена это было уже слишком. Ярость оттого, что приятели бросили его здесь, разгоралась все сильнее.

Встав, он подошел к барной стойке.

– Добрый вечер, сэр. Что будете заказывать? – весело спросил бармен.

– Мой счет оплачен?

– Какой счет?

– Столик у окна.

Бармен оглянулся.

– Я не уверен, сэр. Сейчас проверю.

Он двинулся к кассиру, но на полпути остановился. Удивленно мотнув головой, парень вернулся к стойке, достал пару стаканов и принялся их протирать.

– Эй! – возмутился Даррен.

Бармен тут же повернулся к нему.

– Чем могу помочь, сэр?

Даррен покраснел от гнева.

– Ответь на мой еб. ный вопрос, чувак! Вот чем ты можешь помочь.

Бармен напрягся.

– Простите, сэр, я не понимаю, что вы имеете в виду.

Даррен подался вперед и заорал, точно говоря с глухим.

– Проверь… еб. ный… счет!

– Секундочку, сэр. – Бармен отвернулся и…

…обвел взглядом столики, но вместо того, чтобы поговорить с кассиром, подошел к другому концу стойки и принялся протирать стаканы.

Даррен схватил его за руку.

– Ты что, глухой нах?!. Что вы тут все устроили?

Бармен потрясенно уставился на него.

– Простите, сэр. Чем могу помочь?

Даррен почувствовал, как колотится его сердце. Он поднял руки, точно заложник.

– Ладно, чувак. Я пошел отсюда. Ясно тебе? Я пошел.

Бармен, ничего не понимая, посмотрел ему вслед. Даррен с вызовом прошел мимо Зигги и очутился на улице. Никто не попытался его остановить.

По крайней мере, стало ясно, что парни заплатили перед уходом. Это уже что-то. Они все еще по уши в дерьме, но это уже хоть что-то. Даррен достал телефон и сбросил каждому из них сообщение:

ТЫ ДЛЯ МЕНЯ МЕРТВ

Теперь они поймут, что натворили, насколько все серьезно. У них уйдут недели на то, чтобы наладить с ним отношения, да и найдутся люди, готовые занять их место.

Даррен ожидал, что сейчас получит кучу сообщений с извинениями. Но телефон молчал. Даррен даже проверил, включен ли он. Ни мейлов, ни сообщенек в чатике. Ничего. Даррен ругнулся, проклиная упавшую сеть, хотя, судя по значку на экране, связь тут работала превосходно. Подняв воротник, он направился домой.

Прогулявшись немного, он заметил впереди желтые шашечки на крыше такси. Даррен поднял руку, и такси притормозило. Водитель опустил стекло и посмотрел на него.

– Куда ехать будем, приятель?

– Шепердс-Буш.

Водитель кивнул, отвернулся, и стекло начало подниматься. Даррен сунул руку в карман, проверяя, не потерял ли телефон, а затем потянулся к ручке дверцы. Но в этот момент машина рванула с места.

– Эй! – заорал Даррен. – Вот м. дак! – в бессильной злобе крикнул он вслед такси.

Чтобы добраться до дома родителей, ему пришлось пройти пешком пять с половиной миль, и в дороге не обошлось без происшествий. Даррен еще три раза пытался поймать такси, но все время повторялась та же ситуация. В половине второго ночи он, чувствуя себя уставшим и взбешенным, повернул ключ в замке входной двери.

Даррен сразу отправился в свою комнату и повалился на кровать. Сейчас не было никакого смысла разбираться, что же произошло этим вечером. Нелепость какая. Нужно поспать, а завтра видно будет. Даррен потянулся за ноутбуком, чтобы, как и всегда, пожелать своим фанатам спокойной ночи.

Первым делом он вошел в аккаунт твиттера. Если до этого Даррен был просто зол, то теперь его ярость перешла все границы. Что-то было не так с интернетом. Если раньше в твиттере у него было целых четыреста девяносто две тысячи фолловеров, но теперь их было ноль. Даррен кликнул на пару ссылок, но ничего не поменялось. На фейсбуке у него оказалось ноль друзей и ноль сообщений. Кто-то явно взломал его аккаунты.

Захлопнув ноут, Даррен выругался. Ладно, завтра разберется. Он не привык к пешим прогулкам, все тело болело.

Даррен Лоури решил, что стоит забыть о сегодняшнем кошмаре. Не раздеваясь, он устроился в постели, взбив подушки, и уснул под привычный городской гул – с его далекими отзвуками сирен, криками ночных гуляк и мурлыканьем проезжавших мимо машин.

Разбудил его пробивавшийся сквозь тонкие занавески свет. Мать уже ушла на работу, а отец спал, похрапывая, – эту ночь он провел за чтением журналов о гонках, сидя перед экранами камер в супермаркете.

Даррен принял душ, переоделся, спустился в кухню, заварил себе крепкий кофе и опять включил компьютер. Соцсети по-прежнему не работали.

Какой же ублюдок взломал его аккаунты и зачем? Может, это те девчонки? Точно, в этом дело. Решили отомстить ему за телефон. Может, об этом уже написали в новостях. Он прогуглил свое имя.

Кровь отлила от лица Даррена.

ПО ЗАПРОСУ ДАРРЕН ЛОУРИ НИЧЕГО НЕ НАЙДЕНО

Какой суперхакер на такое способен? Он кликнул на кнопку «Закладки» и перешел на свою страничку в Википедии.

РЕЗУЛЬТАТЫ ПОИСКА

ДАРРЕН ЛОУРИ

СООТВЕТСТВИЙ ЗАПРОСУ НЕ НАЙДЕНО.

СОЗДАТЬ СТРАНИЦУ «ДАРРЕН ЛОУРИ»

Значит, все дело в самом компьютере. Должно быть, все дело в самом компьютере. Даррен метнулся к компьютеру, стоявшему в гостиной на столе. Родители пользовались им, чтобы покупать всякий хлам на eBay и болтать с родственниками в Африке, постоянно присылавшими какие-то отстойные фотки детишек на фоне обшарпанных домов. На этом компьютере результат был таким же.

Вай-фай. Может, дело в этом?

Даррен уже начал паниковать. Если кто-то напортачил с подключением, то стоило обратиться в полицию. Достав телефон, он позвонил Барбаре.

Трубку взяла секретарша, Кэнзи.

– «Мастерская талантов», – в своей неподражаемой снобистской манере протянула она.

– Привет, Кэнзи. Это Даррен. Дай-ка мне Барбару.

– Ой, привет, Даррен. Хорошо выходные провел?

– Слушай, Кэнзи, у меня нет времени на болтовню. Просто позови Барбару к телефону, ладно?

– Ой, какие мы сегодня нетерпеливые! – рассмеялась она. – Подожди секунду, зайка, сейчас позову.

В трубке заиграла музыка. Даррен принялся ждать, слушая кантри Джонни Кэша[168]. Он ждал. И ждал. И ждал. Даррен как раз собирался вешать трубку, когда вернулась Кэнзи.

– «Мастерская талантов».

– О боже, я же сказал, что мне срочно нужно с ней поговорить!

– Простите, – опешила Кэнзи. – С кем я говорю?

– Да что за х. йня?! Это Даррен.

Ее голос опять смягчился.

– Ой, привет, Даррен. Хорошо выходные провел?

Даррен глубоко вздохнул.

– Просто позови Барбару.

– Ой-ой! Следите за своими манерами, мистер Лоури. Секунду, подожди немного.

Опять включилась музыка Джонни Кэша. Даррен сжал трубку с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Джонни завел «Блюз тюрьмы Фолсом»[169] во второй раз, когда вернулась Кэнзи.

– «Мастерская талантов».

Даррен бросил трубку и уставился на телефон, затем отер пот с верхней губы.

Следующие полчаса были сущим комаром. Даррен пытался зарегистрировать новый аккаунт в твиттере, но всякий раз после регистрации его пароль не распознавался. Он позвонил в такси и заказал машину – семь раз, прежде чем понял, что там принимают заказ, а потом просто ничего не делают по этому поводу.

Тогда он отправился в Сохо, периодически переходя на бег. Дорога заняла у него около часа. Никто не останавливал его на улице, чтобы дать пять. Ни одна машина не просигналила. Никому не нужно было селфи с ним в это чудесное утро среды.

Даррен взмок и запыхался, когда наконец добрался до офиса «Мастерской талантов». Кэнзи говорила по телефону, но махнула Даррену рукой, когда он вошел, и послала воздушный поцелуй. Пройдя мимо нее, он распахнул дверь в кабинет Барбары. Она работала с клиентом, худощавым и бледным стендап-комиком с севера Великобритании, который никогда не казался Даррену смешным и чьей популярности он всегда завидовал.

Барбара встала из-за стола.

– Даррен, я сейчас занята, дорогой. Разве Кэнзи тебе не сказала?

Комик поднял ладонь, собираясь дать ему пять.

– Привет, чувак. Как оно?

Даррен его проигнорировал.

– Надо поговорить, Бэбс. Прямо сейчас.

Барбара и бледный комик удивленно уставились на него, а затем переглянулись. Когда Барбара перевела взгляд на Даррена, она словно увидела его в первый раз.

– Даррен? Что ты тут делаешь?

Комик тоже повернул к нему голову.

– Даррен! Как оно?

Даррен запустил пальцы в волосы, разметавшиеся темными локонами.

– Я… здесь! – завопил он.

Они в ужасе уставились на него. Барбара примирительно подняла руку, пытаясь успокоить своего подопечного.

– Все в порядке, Даррен. Мы видим, что ты здесь. Только не волнуйся. – Не сводя с него глаз, она взяла трубку и связалась с Кэнзи.

Комик встал и двинулся к парню, разведя руки в стороны, словно собираясь обнять его в утешение. Даррен отпрянул.

Наверное, Кэнзи ответила, потому что Барбара повернулась к ним спиной и что-то тихо сказала в трубку. Комик повернулся к ней.

Агент озадаченно посмотрела на телефон, а затем сказала:

– Прости, не помню, кому собиралась звонить.

И повесила трубку. А потом повернулась к Даррену.

– Даррен! Что ты тут делаешь? Я сейчас занята, дорогой.

Комик повернулся к нему.

– О, Даррен! Привет, рад тебя видеть.

И Даррен бросился бежать. Он бежал и бежал.

Шлепнувшись на какую-то лавку в парке, Даррен спрятал лицо в ладонях и разрыдался. Неужели именно так и сходят с ума? Происходящему должно быть какое-то объяснение. Сев, он вытер лицо рукавом и решил, что пора действовать.

Мимо шел какой-то парень в наушниках. Похоже, он был ровесником Даррена. Встав, Даррен махнул ему рукой. Остановившись, парень вытащил из уха наушник.

– Привет, чувак. Ты меня знаешь?

Парень притворно погрозил ему пальцем.

– Точно! Ты ведь Даррен, верно? Из…

– Ага. Ладно. Ты вон туда посмотри. – Даррен указал парню за спину.

Тот отвернулся, а когда повернул голову, вздрогнул от неожиданности, увидев, что кто-то стоит к нему так близко.

– Ох, прости, чувак. – На его лице проступило узнавание. – Слу-ушай, ты ведь тот самый…

Даррен опять бросился бежать, на этот раз в сторону Примроуз Хилл.

Сквозь стекла окон в ресторане «Le Poisson Qui Boit» было видно, что зал полон: бизнесмены, работавшие в этом районе, приходили сюда на деловой обед и не жалели денег, чтобы насладиться покоем. Даррен, запыхавшийся, взмокший и бледный, распахнул дверь и вошел. На пути от входной двери к кухне его три раза пытались остановить и всякий раз забывали об этом, как только прерывали зрительный контакт, чтобы позвать кого-нибудь на помощь и выпроводить этого неряшливого юношу восвояси.

Посудомойщиком в кухне работал подросток, и он сразу узнал Даррена, придя в восторг оттого, что знаменитый актер, мнившийся ему едва ли не небожителем, снизошел до ада заурядной кухни. Конечно, всякий раз, порываясь позвать других работников кухни поглазеть на суперзвезду, парень отворачивался и напрочь забывал о Даррене, зато вновь и вновь восторженно вскрикивал, встречаясь взглядом со своим кумиром. Вскоре Даррену это надоело, и он просто сжал голову паренька в ладонях и не давал тому отворачиваться, пока не узнал все, что было нужно.

Когда мойщик произнес адрес, в паре миль оттуда черная кошка в крошечной комнатенке в районе Камден вскинулась от привычной дремы, зашипела, выгнула спину дугой и запрыгнула на колени хозяйки. Та запустила длинные тонкие пальцы в ее шерстку, гладя и успокаивая бедняжку. Значит, коррекция еще не завершилась. Неудивительно, что она чувствует себя такой уставшей. Ведьма увидела, что будет дальше, и ей стало ясно, что сейчас она использует магию в последний раз. Ей было грустно, но благодаря своему уму она прожила тихую и спокойную жизнь – почти три тысячи лет.

Смерть никогда не была подвластна ведьмам. В отличие от людей, среди которых она жила, она не могла покончить жизнь самоубийством, но, как и они, страшилась смерти и научилась принимать свою судьбу как должное.

Она скрепя сердце взглянула на упакованные вещи у двери – похоже, ее оптимизм не оправдался. Пошатываясь от слабости, ведьма встала и осторожно прошла в кухню, где открыла последнюю банку дорогого кошачьего корма. Красавица кошка была ей верной спутницей и одним из немногих ее друзей в этом мире.

Даррену не пришлось разбираться в путанице кнопок домофона и табличек с именами жильцов, чтобы найти нужную квартиру. Ведьма уже спустилась по лестнице и открыла дверь – она встретила Даррена еще до того, как он начал разглядывать имена на табличках.

Женщина с ребенком в коляске в ужасе перешла на другую сторону улицы: она увидела у двери дома молодого человека с безумными глазами и огромным разделочным ножом в руке. Впрочем, ее ужас быстро прошел, когда она достала из сумки телефон и отвела взгляд, вызывая полицию. Через мгновение она уже не помнила, кому собиралась звонить.

– Давай прогуляемся, – предложила ведьма, показывая дорогу. – Тут неподалеку есть парк.

Ее тело слабело с каждой минутой, но ей удалось добраться до ворот парка и пройти по обрамленной деревьями дорожке. Несколько целлофановых пакетов, подхваченных ветром, зацепились за ветви и трепетали, точно молитвенные флаги[170].

Даррен то следовал за ведьмой, то бежал перед ней, пританцовывая и двигаясь спиной вперед. Он с маниакальным упорством перечислял все, что сейчас сотворит с ней, – мол, как же она пожалеет о содеянном! Вскоре они дошли до лавочки, и ведьма устало уселась.

Даррен встал перед ней, широко расставив ноги: дыхание сбилось от злости, глаза широко распахнуты, в руке все еще зажат нож, который он умыкнул из кухни ресторана.

Ведьма посмотрела ему в глаза и склонила голову к плечу. Ее прекрасные юные глаза вдруг точно стали глазами старухи, и Даррен перестал сыпать угрозами. Замолчав, он отпрянул, но его пальцы еще крепче сжались на рукояти ножа.

– Что тебе нужно? – тихо спросила ведьма.

– Отмени его. Это еб. нное проклятье. Или что бы это нах. й ни было. Сними его с меня.

– Это невозможно. Все уже свершилось.

– Я тебя заставлю. Заставлю, клянусь! Я тебя зарежу! – Он замахнулся ножом.

Ведьма подняла голову, и ее древние глаза сузились.

– Разве ты не можешь жить так, как сейчас?

Даррен отер рот тыльной стороной ладони.

– Жить? И это ты называешь жизнью? Никто не знает, что я живу.

Ведьма задумалась, и тень улыбки скользнула по ее стремительно стареющим губам.

– Значит, ты свободен?

Фыркнув, Даррен отвернулся, но тут же снова посмотрел на нее.

– Свободен? Свободен в чем? А?

– Свободен поступать так, как тебе заблагорассудится. Никаких помех. Никаких преград. Ни осуждения, ни последствий. – Она подалась вперед. – Разве не в этом состоит основная цель тех, кто жаждет славы и власти?

В глазах Даррена плескались ненависть и страх. Он сделал шаг вперед, опять поднял нож.

– Да что ты, бл. дь, несешь?! Какая слава, если никто меня не помнит?

Ведьма внимательно смотрела на него.

Даррен почти рыдал.

– Я серьезно, – простонал он, всхлипывая. – Что мне сделать, чтобы снять это проклятие? А? Что мне сделать? Ты хочешь, чтобы я попросил у тебя прощения? Дело в этом?

Ведьма покачала головой.

– Извинения без раскаяния ничего не стоят. К тому же я не способна прощать, и нет у меня такой власти.

Даррен тяжело дышал.

«Вот оно, – подумала ведьма. – Время настало».

Она поднялась на ноги.

– Ты ненастоящая. Все это дерьмище ненастоящее. Я Даррен Лоури. Никто не смеет подставлять Даррена Лоури! – Даррен бешено затряс головой, занося нож еще выше. Слезы градом катились по его лицу, в голосе слышалось отчаяние. – Да кто ты вообще такая, тварь?! Еб. ная сдвинутая тварь, дерьма ты кусок! Я тебя просто выдумал! Вот в чем дело! Ты даже ненастоящая! Я это докажу!

Ее глаза, столь многое повидавшие на долгом веку, устремили взор к небесам – и закрылись навеки.

Не выпуская из руки окровавленный нож, Даррен спокойно прошел к воротам парка и свернул на центральную улицу. Выглядел он ужасно: голова, одежда и руки по локоть залиты еще теплой кровью, глаза блестят, лицо – точно багровая маска.

Остановились машины, закричали женщины. Кто-то поднял мобильный, кто-то указывал на юношу, бредущего к растущей толпе зевак. Он шел, пошатываясь и точно не понимая, где находится. Остановившись и выронив оружие, он будто в изумлении отер кровь с глаз и уставился на лица собравшихся.

Слова ведьмы все еще звенели в его ушах. Она не могла снять это ужасное проклятие. Она заслуживала смерти, она была чудовищем. Слабая, мерзкая тварь. Если она все-таки не привиделась ему, мир без нее станет лучше.

Но это неважно. Он свободен. Эта толпа позабудет о нем, как только люди разойдутся. Он будет жить среди них – невидимый, наделенный удивительной властью, способный поступать так, как ему заблагорассудится, – и никто больше не помешает ему заполучить то, чего он хочет, никто и никогда.

Даррен взглянул на симпатичную молодую девчонку, от ужаса зажавшую рот ладонью.

«Я могу трахнуть тебя, – подумал он. – Прямо здесь и сейчас, в любой позе, а потом ты забудешь. – Он посмотрел на громилу-качка, что-то кричавшего в свой мобильный. – Я могу убить тебя. Как убил ту тварь в парке. И даже если бы я сделал это прямо здесь и сейчас, и вы все увидели бы, как я убиваю человека средь бела дня, вы бы забыли об этом. Вы бы обо всем забыли».

И тогда Даррен засмеялся. Он упал на колени, обхватив руками залитые кровью плечи. Через минуту они все разойдутся, эта толпа тупых уродов, и тогда он решит, что делать дальше. Как воспользоваться этим проклятием. Раньше он всегда находил способ воспользоваться тем, что предлагала жизнь Даррену Лоури.

Он смеялся и тогда, когда полицейские повалили его лицом в асфальт и надели наручники, надавив коленом на спину и что-то вопя ему в ухо. Маниакальный смех все звучал.

Прошло четыре месяца с тех пор, как Даррена приговорили к принудительному психиатрическому лечению в исправительном медицинском учреждении, когда его врачу удалось совершить прорыв.

Мир быстро утратил интерес к вскоре сошедшим на нет заголовкам об актере, который якобы избавился от наркотической зависимости, а потом варварски зарезал какую-то бездомную старушку. Жертву так и не удалось опознать: было установлено, что по происхождению она из Восточной Европы, но в результате убийства тело было так изуродовано, что установить ее личность не представлялось возможным.

Имя Даррена упоминалось в прессе редко, если вообще упоминалось, а бледный комик-северянин стал политическим любимцем молодежи благодаря выходке, проделанной на транслировавшейся в прямом эфире церемонии награждения, во время которой комик оголился перед спонсировавшими мероприятие главами корпораций, продемонстрировав антикапиталистический слоган, написанный маркером на его гениталиях.

Страничку Даррена в Википедии восстановили, но вскоре пришлось удалить ее из-за постоянных случаев вандализма при правках. У него осталось несколько сотен фолловеров в твиттере, но если их сообщения действительно отражали их характер и взгляды, едва ли кто-то захотел бы встретиться с этими людьми лично.

Теперь же, спустя месяцы интенсивнейшей работы с одним из самых сложных пациентов-шизофреников, с какими ему только доводилось сталкиваться, доктору Бернадру П. Бассету удалось добиться от него момента просветления.

Но уже через пару минут после начала того ключевого для лечения сеанса психиатр был вынужден вызвать санитаров: Даррен наконец-то признал – целиком и полностью, окончательно и бесповоротно, – что когда он убил «ведьму», то этим избавился от «проклятия». Теперь он не был предан забвению. Но помнить о нем будут только то, как он сошел с ума, утратил все, потерпел поражение.

Когда вопящего в истерике пациента увели, доктор подобрал сломанные очки и обвел взглядом следы разрушений, оставшиеся после припадка ярости его пациента. Но даже собирая разбросанные Дарреном книги с разорванными обложками, обломки стульев и сорванные занавески, доктор улыбался.

Да, это был поистине удивительный случай, и когда он напишет об этом, то его имя прогремит по всему миру. Наконец-то пришло время доктору Бернарду П. Бассету обрести признание и славу за всю проделанную работу, и уж теперь-то он позаботится о том, чтобы это достижение связывали с его именем, – и только с его именем.

Он уничтожит материалы своего младшего коллеги, посвященные этому же пациенту, он докажет, сколь незаслуженно этому молодому выскочке присудили Стернбекскую премию за монографию о психопатии, сколь ничтожна эта книжка по сравнению с его собственным монументальнейшим трудом. Наступит его звездный час. Он оставит свой след в истории медицины, и его имя будут помнить всегда.

За дверью кабинета ведьма, много лет тихо и трудолюбиво проработавшая в больнице, перестала мыть пол, подняла голову и вздохнула. От нее запахло лакрицей. Она почувствовала опасность и, загрустив, прислонилась лбом к рукоятке швабры.

Пришло время убираться отсюда.

К

КОШМА́Р и (устар.) кошемар, кошемара, муж. (франц. cauchemar). Тягостный сон с ощущением удушья. || перен. Что-нибудь отвратительное, очень плохое, тягостное (разг. фам.).

Ближайшая этимология: Из франц. cauchemar – то же, от лат. calcāre «сжимать, выступать наружу» и д.-в.-н. mara «удушье, кошмар».

Синонимы: сновидение, ужас, сон, нечто ужасное.

Пример: Вы очутились в пространстве кошмара, когда невероятным образом заблудились – и не можете найти дорогу назад…

Кошмар. Рэмси Кэмпбелл

Рэмси Кэмпбелл недавно отметил пятьдесят лет со дня публикации первого произведения. Последние его издания – «Видения города Бричестер», второй его сборник рассказов по Мифу Ктулху; расширенное переиздание эссе, объединенных в антологию «Рэмси Кэмпбелл или вроде того», и новый роман «Тринадцать дней у Сансет-Бич»[171]. В 2015 году за выдающийся вклад в литературу Рэмси Кэмпбелл был удостоен звания почетного члена Ливерпульского университета им. Джона Мурса.

Покинув гостиницу, они проехали всего пару миль, когда Лоуренс сказал:

– Есть еще одно местечко, куда я, бывало, ходил.

– «Пристанище странников», – прочитала Вайолет на дорожном знаке на обочине автострады. – Какое местечко, Лоуренс?

– Оттуда открывается вид на всю долину. Я мог бы его показать, если хочешь.

– А туда далеко ехать? – Она сразу пожалела о том, что в ее голосе явственно слышалось отсутствие энтузиазма. – Конечно, давай съездим туда, если это место важно для тебя.

– Только если тебе тоже будет интересно. Может быть, нам удастся все-таки привнести немного волшебства в эти выходные.

– Я думала, тебе тут нравилось.

– А я считаю, что мы могли бы провести их и лучше, если бы не эта толпа.

А ведь Вайолет считала, что Лоуренс разделяет ее ироничное отношение к происшедшему. Похоже, он просто скрывал свои чувства, чтобы не расстраивать ее. В гостинице, которая запомнилась ему в детские годы, теперь отдыхала целая толпа каких-то стариков. Они заполонили это место, точно замедляя в нем течение времени, подстраивая его под свою скорость, отчего в коридорах с выцветшими обоями пахло затхлостью и слышались их шаркающие шаги и натужное дыхание. Лоуренс хотел вспомнить здесь детство и поделиться этими воспоминаниями с Вайолет, но вместо этого они столкнулись с образом того, что ждет их в будущем. Днем они отправлялись на прогулку в холмы, но гостиница стояла в глуши, и вечером сбежать было некуда, поэтому они оказались в ловушке: приходилось либо мириться с караоке в баре, либо сидеть в битком набитой комнате отдыха и лицемерно посмеиваться, глядя по телевизору невероятно старые комедии, – их соседи по гостинице пристально следили, присоединяется ли эта пара к всеобщему веселью.

– Малыш… – передразнивая их, повторил Лоуренс, будто это слово подводило итог всех их мытарств.

– А я и не знала, что тебе не нравится, когда тебя так называют, – улыбнулась Вайолет. В конце концов, некоторые старики и ее называли малышкой. – Надеюсь, ты хотя бы мой малыш.

– Мне не нравится, когда со мной говорят снисходительным тоном. Староват я уже для этого.

Он жаловался или хвастался? С тех пор как они оба вышли на пенсию, Лоуренс, казалось, почувствовал неуверенность в себе и, чтобы компенсировать это, стал вести себя агрессивнее. Словно строгость, с которой он относился к студентам, была чем-то вроде брони, скрывавшей его ранимость. Вайолет полагала, что теперь, когда они оба уже не тратят время на чтение лекций, они смогут по-настоящему сблизиться. Нельзя замыкаться в себе – особенно, если это приведет к чувству отчужденности друг от друга. Включив поворотник, она свернула с шоссе.

– Давай полюбуемся тем твоим видом, – сказала она.

Январское солнце спряталось за огромным косматым облаком, и в его холодном свете чернели обнажившиеся останки былого пейзажа. Дорога вилась среди голых полей, с двух сторон от нее темной громадой нависали живые изгороди, ощетинившиеся шипами. Иногда в переплетении ветвей Вайолет замечала птицу-другую – а может, то метались от ветки к ветке жухлые листья, подхваченные холодным ветром, задувавшим и в машину. Когда дорога обогнула последнее поле, Лоуренс подался вперед.

– Что это там, впереди? Этого не должно здесь быть.

Конец дороги перекрывал ряд широких бунгало, а перед дачным поселком что-то зеленело – должно быть, лужайка, разделенная этой же дорогой. Когда живые изгороди остались позади, Вайолет увидела, что бунгало тянулись в обе стороны, сколько хватало взгляда.

– Наверное, тот замечательный вид понравился не только тебе, – предположила она.

– Тогда они не должны мешать и другим наслаждаться им.

– Хочешь, вернемся?

– Я хочу, чтобы тут все было, как прежде. Давай попробуем объехать поселок, ладно? Может быть, та тропинка еще сохранилась.

– В какую сторону ехать, Лоуренс?

– Попробуем пробраться там, где проезд не запрещен. – Он неопределенно махнул рукой в сторону домиков. – Я тебе скажу, если запримечу знакомые места.

На дорожном знаке, высившемся на широких бетонных подпорках при въезде в поселок, виднелась надпись «Луговой проспект». По крайней мере Вайолет сочла, что дорога называется именно так: плакат с объявлением о пропавшей собаке закрывал первое слово почти полностью. Другой такой же плакат чуть отклеился и трепетал на ветру на указателе у развилки в нескольких десятках ярдов дальше – насколько Вайолет могла судить, там было написано: «К скалам».

– Да, сворачивай туда! – воскликнул Лоуренс, прежде чем она успела спросить.

Слева и справа от дороги тянулись все те же продолговатые бунгало из светлого кирпича, похожие, точно близнецы. Никаких скал тут и в помине не было. Вайолет уже в третий раз сворачивала за угол очередного дома – причем ехала со скоростью, которую даже она сочла бы весьма и весьма умеренной, – когда одна из машин, припаркованных на стоянке между бунгало, серебристый «ягуар», вылетела на дорогу. Женщина нажала на тормоза, Лоуренс, охнув, всплеснул руками, а водитель «ягуара» опустил стекло, остановив машину посреди улицы.

На голове у него виднелись залысины, каштановые волосы испещряла седина, и они казались тусклыми, как на старой фотографии. У глаз пролегла сетка морщин, две складки у рта подчеркивали тонкость губ. Он явно намеревался что-то им сказать – правда, особых усилий для этого прилагать не собирался. Вайолет опустила стекло и зябко поежилась на холодном ветру.

– Простите, что вы сказали?

– Я спросил, не Ловец ли вас сюда привел.

– Пловец? Какой еще пловец? – Вайолет смутно припоминала что-то о каком-то пловце. – Нет, я так не думаю.

– Я совершенно отчетливо сказал «Ловец». – Мужчина нахмурился, словно она вдруг начала докучать ему, а он не соглашался на подобное. – Вы потерялись.

Если он намеревался задать вопрос, то почему-то не озаботился интонацией, и эта его фраза прозвучала как обвинение. Лоуренс тоже опустил стекло, видимо, собираясь расспросить мужчину, как же им проехать, но тот вдруг произнес:

– Может быть, скажете, к кому вы сюда приехали?

– Ни к кому. Мой муж хотел повидать места, где бывал в детстве.

– Я вас не знаю. – Мужчина нахмурился еще сильнее, пристально глядя на Лоуренса. – Я вас тут никогда не видел.

– Как и я вас. Я был тут еще до вас, – ответил тот.

– Нет. – Мужчина натянуто улыбнулся, хотя на его лице не было и следа веселья. – Никого тут не было.

– Могу вас заверить, мы с родителями…

Но мужчина уже повернулся к Вайолет.

– Я думаю, вы уже слишком стары для того, чтобы хулиганить у нас на улицах.

– Да что вы такое несете?! – не выдержал Лоуренс. Он высунулся из машины так резко, что ее качнуло. – Как вы смеете говорить такое моей жене!

– О чем он там тявкает? – осведомился мужчина, не глядя на Лоуренса. – Я бы на вашем месте его приструнил.

Лоуренс перегнулся через дверцу и вдруг отрывисто залаял.

– Так тебе больше нравится, как я тявкаю, а?!

– Лоуренс, не надо. – Вайолет пришлось не только погладить мужа по руке, но и потянуть за рукав, чтобы он уселся обратно в машину. Он потирал грудь, ушибленную о дверцу. – Не позволяй ему тебя спровоцировать.

– Вы думаете, это смешно, да?! – Лицо мужчины пошло багровыми пятнами. – Ловца мне тут будете передразнивать?

– Послушайте, мы не понимаем, о чем вы говорите, – попыталась урезонить его Вайолет. – Может быть, вы могли бы нам подсказать…

Мужчина смерил ее испепеляющим взглядом, и Вайолет осеклась.

– Когда я вернусь, чтоб и духу тут вашего не было! – рявкнул он.

– А ты мне тут не указывай! – прорычал в ответ Лоуренс.

Но мужчина, поджав губы, уже поднял стекло дверцы – и ягуар рванул с места, едва не сбив боковое зеркало их «шевроле». Вайолет увидела, что он поднес к уху телефон.

– Давай, жалуйся кому хочешь! – крикнул ему вслед Лоуренс, поворачиваясь. – Хоть всей этой проклятой деревне расскажи!

– Лоуренс, не надо выходить из себя. Нельзя себя так вести. – Впрочем, ей стало как-то даже радостно оттого, насколько молодым он казался в гневе. – Ну что, поехали отсюда?

– Давай попробуем все-таки отыскать тропинку, пока не стемнело. Но если ты устала терпеть мои причуды, только скажи – и мы сразу уедем.

Странный скандал с тем водителем выбил Вайолет из колеи куда сильнее, чем она ожидала. Ноги у нее дрожали, руки на руле тоже тряслись. Подъехав к очередному дорожному знаку, она выдохнула:

– Ловец…

– Ты о чем?

– Смотри, вот почему тот тип так себя вел.

Очередной плакат был приклеен к дорожному знаку. На нем был изображен пес, стоявший на задних лапах и словно опиравшийся на свое имя – оно было написано более крупным шрифтом, чем объявление о поиске беглеца. Вот почему Вайолет послышалось что-то знакомое в словах того мужчины. И кто-то закрасил на плакате мордочку пса. Вот о каком хулиганстве говорил тот водитель «ягуара». Вайолет надеялась, что он не подумал, будто это она или Лоуренс испортили плакат.

– Да что не так с этими людьми? – возмутился Лоуренс. – Зачем заклеивать дорожные указатели? Чтобы никто не знал, как проехать?

Она едва успела нажать на тормоза – а он уже отстегнул пояс безопасности и ринулся к указателю. Отогнув трепещущий на ветру плакат, закрывавший надпись, Лоуренс прочел: «К пастбищу». Он как раз отпустил плакат, когда из ближайшего переулка поспешно вышла седая растрепанная женщина, на ходу застегивая длинное черное пальто.

– Где пес? – спросила она.

Вайолет увидела, что на ногах у женщины тапочки. Лоуренс не ответил, пока женщина не подошла к нему почти вплотную.

– Боюсь, никакого пса здесь нет.

– Ну конечно, есть. И не говорите мне, что вы не слышали. – С каждым словом она все сильнее повышала голос. – Вы же не глухой, верно?

– Это ваш пес?

– Да какая разница, чей он? Мы тут друг за другом присматриваем. Мы не такие, как все остальные. – Судя по выражению ее лица, она и Лоуренса причисляла к этим «остальным». – Может, прекратите тратить мое время и скажете, куда он побежал?

– Не было тут никакого пса… – Увидев, что женщина набирает воздуха в легкие, чтобы разразиться очередной гневной тирадой, Лоуренс признался: – Это был я.

– Не глупите. – Ей действительно удалось кричать еще громче. – В каком это смысле? Что значит – вы?

– Ну… я попытался изобразить лай.

Женщина оторопело уставилась на него, и Лоуренс негромко залаял.

– Что-то в этом роде.

Вайолет понимала, что он пытается извиниться перед женщиной, но та уставилась на него, как на животное.

– Вам в вашем возрасте нечем заняться, кроме как этими глупыми розыгрышами? – возмутилась она.

– Простите, мэм, боюсь, я должен объяснить вам, в каком контексте…

Она погрозила ему пальцем, а затем указала на плакат.

– Это тоже вы?

– Едва ли мы с ним похожи.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Это вы испортили объявление?

– Вы действительно считаете, что я на такое способен?

– Я считаю, что вы не способны ответить на простой вопрос.

– Нет, это не я испортил плакат, и я поверить не могу, что вы хоть на минуту подумали, что это сделал я. А теперь мне бы хотелось и вам задать простой вопрос. Вы не подскажете, как нам проехать…

– Туда, где вам самое место? Разворачивайтесь и убирайтесь туда, откуда прибыли! – Она повернулась и пошла прочь, бросив напоследок: – И не советую вам устраивать тут цирк.

Лоуренс с такой силой дернул пояс безопасности, что тот покосился.

– Нам тут не очень рады, верно? – пробормотала Вайолет. – Может, откажемся от этой затеи и поедем домой?

– Откажемся? – Он посмотрел на нее, словно не узнавая. – Ни за что! Разве что ты устала от меня.

– Не говори такого. Ты же знаешь, что это не так.

– Тогда поехали. – Он принялся застегивать ремень, бормоча: – Они не смеют лишать нас волшебства.

Конечно, он выражался метафорически, хотя в его голосе звучало слишком уж много решимости для человека, который просто надумал освежить в памяти детские воспоминания. Он был преподавателем истории, как и Вайолет, и они оба знали, что когда-то люди верили в реальность магии, вовсе не считая волшебство занятным вымыслом. Свернув на дорогу с указателем «К долине», Вайолет с облегчением увидела, что женщины, говорившей с Лоуренсом, тут нет. Но не было тут и тропинки к заветному месту, откуда открывался вид. Только продолговатые приземистые домики тянулись вдаль, объединенные какой-то безликостью, точно их жильцы во что бы то ни стало хотели скрыть свой характер от чужаков. Очередной поворот, и Вайолет увидела новый указатель – «Спуск в долину». По крайней мере, именно эти слова она разобрала на табличке, закрытой полуотклеившимся плакатом. Но эта дорога, похоже, вела в противоположную сторону от нужной Лоуренсу. Вайолет уже начала разделять его упрямое, как у охотничьего пса, стремление отыскать сокрытое, а потому поехала по переулку с указателем «К долине», потом по проспекту с таким же указателем и наконец свернула на улицу – тоже «К долине». На каждом указателе, закрывая слова, красовалось объявление о потерявшемся псе, и на каждой фотографии мордочка животного была закрашена, чтобы его невозможно было узнать. При виде этого Вайолет почему-то почувствовала себя виноватой, хотя причин для чувства вины у нее и не было, но они словно были тут незваными гостями и зашли слишком далеко. Конечно, у нее были такие же права на то, чтобы разъезжать по улицам этого селения, как и у местных жителей. Правда, на улицах они больше никого не увидели. Улица сменилась проездом, тот – аллеей, и все они были отмечены одним и тем же указателем «К долине». Вайолет даже подумалось: может, эти указатели расставили тут, чтобы сбить с толку чужаков? А потом Лоуренс подался вперед, с жаром потрясая сложенными, как для молитвы, руками – он точно и впрямь молился.

– Вот оно! – воскликнул он.

Эта дорога была прямой, и дома с одной ее стороны, расположенные ближе к цели их путешествия, были в два раза выше бунгало напротив. Наверное, их построили так, чтобы жильцы смогли насладиться тем самым потрясающим видом. Проехав половину улицы, Лоуренс сказал:

– Да, это здесь.

Вайолет едва успела выключить двигатель, как ее муж, отстегнув ремень безопасности, уже выскочил наружу. Догнав его, она увидела поросшую травой лужайку, тянувшуюся перед рядом домов. Забора с этой стороны улицы не было.

– Я уверен, что тропинка проходила тут, – заявил Лоуренс.

Если и так, от тропинки мало что осталось – неровный каменистый проход, почти заросший травой. Его можно было принять за неухоженный участок лужайки, по которой, собственно, и тянулась эта дорожка – от плит мостовой прямо к внушительному деревянному забору, возвышавшемуся за домами. Если когда-то эту тропинку создала сама природа, то дорожка была какой-то подозрительно прямой, невзирая на неровность очертаний. Стоило Лоуренсу ступить на нее, как Вайолет охватила тревога.

– Она проходит по чьей-то частной собственности, – сказала женщина, хотя едва ли этим можно было объяснить объявшее ее беспокойство. – Ты действительно считаешь, что нам нужно туда идти?

– У нас все равно есть право прохода. Они ведь не посмели ее закрыть, – возразил Лоуренс, следуя по тропе.

Едва они миновали дома, к дорожке с двух сторон подступили заборы, огораживавшие сады с тыльной стороны зданий. Заборы были не меньше семи футов в высоту – как и заграждение, перекрывавшее тропу за узкой улочкой, тянувшейся за садами.

– Нам просто нужно найти, как пройти дальше, – сказал Лоуренс.

Но Вайолет не видела способа пробраться за это заграждение – как и Лоуренс. Он метнулся вдоль забора по улице, да так быстро, будто точно знал, куда направляется, но прежде чем Вайолет устремилась за ним, уже успел вернуться. Прогулка в другую сторону улочки тоже ничего не дала, и Вайолет увидела, как муж сжал кулаки – так сильно, что пальцы на его руках, казалось, исчезли. В следующее мгновение он вдруг подпрыгнул, пытаясь заглянуть за заграждение.

– Мне кажется, я вижу…

Он не договорил – от приземления у него перехватило дыхание. И хотя прыжок явно дался ему нелегко, это лишь привело к новой яростной попытке подпрыгнуть еще выше – и в результате Лоуренс ухватился-таки за верх забора. Он как раз пытался подтянуться, когда Вайолет увидела какое-то движение в окне верхнего этажа соседнего дома. Женщина мыла внутреннюю сторону окна, когда заметила супружескую пару на улице. Вместо того чтобы махать руками, привлекая их внимание, она распахнула окно и осведомилась:

– Эй вы! Что вы, черт побери, там затеяли?!

Лоуренс, не разжимая рук, повернул к ней голову.

– Не изображаю из себя пса, если вы об этом хотели спросить, – отдуваясь, выдохнул он.

– Что вы сказали?! А ну-ка не двигайтесь! – Женщина захлопнула окно.

На мгновение Вайолет пришла в голову абсурдная мысль: эта женщина только что сказала Лоуренсу не отпускать забор. Его тело уже дрожало от натуги. Вайолет обхватила мужа за талию, чтобы помочь ему спуститься. Спрыгнув, он, видимо, ударился о землю – с его губ слетел стон, и Вайолет поняла, что ей не очень-то удалось ему помочь. Возможно, Лоуренсу захотелось оправдаться за такую слабость – он повернулся к жене и прорычал:

– Так значит, она решила спуститься сюда и перекинуться с нами парой слов? Уж для нее у меня слова найдутся!

– Лоуренс, давай не будем влезать в очередной скандал. Может, просто уйдем отсюда?

– Мне почти удалось увидеть его. И я не успокоюсь, пока и тебе не покажу, – заявил он.

Сзади послышался скрежет отодвигаемого засова. Калитка в заборе распахнулась, и женщина встала в проеме, точно страж своего сада. Она была уже в летах, но явно старалась скрыть следы старения тщательно нанесенным макияжем: благодаря косметике ей если и не удавалось выглядеть молодой, то хотя бы морщинки были почти незаметны. Седые серебристые волосы были уложены так аккуратно, словно и не волосы это были, а меховая шапочка. При виде нее Вайолет почувствовала себя растрепанной и неопрятной.

– Так что вы сказали о собаке? – с вызовом бросила женщина Лоуренсу.

– Я искал этого пса. Похоже, вы все его здесь ищете.

Вайолет не поняла, пытается он задобрить эту женщину или разыгрывает ее.

– И я хотел насладиться здешним видом, открывающимся на долину.

– Отсюда его не видно.

– Может быть, вы могли бы подсказать нам, как добраться до места, где им можно было бы полюбоваться?

– Это невозможно. Как вы сами сказали, это здешний вид. Им любуемся только мы.

– Едва ли вы имеете право так поступать, знаете ли. Нельзя просто закрыть какую-то часть мира от людей.

– Это не часть мира.

У Вайолет возникло ощущение, что она слушает какой-то абсурдный разговор, смысл которого ей никак не удавалось понять. Возможно, этот смысл ускользал и от Лоуренса.

– И я задала вам вопрос, – напомнила женщина. – Какое вы имеете отношение к нашему псу?

– Никакого. Я вообще собак не очень люблю, а если бы и любил, вряд ли был бы так одержим проблемой этого вашего пса, как, похоже, все здешние жители.

– В таком случае вам тут делать нечего. Советую убираться подобру-поздорову.

– Ну уж нет, я намерен разобраться, из-за чего же оказался здесь. – Наверное, Лоуренс понял, как странно прозвучала эта фраза, и потому не сдержался: – И вообще, если вы считаете, что мы незаконно вторглись на вашу территорию, почему бы вам не вызвать полицию и не узнать, что они скажут по этому поводу?

– Нам не нужна полиция.

Если эти слова и прозвучали как угроза, они лишь раззадорили Лоуренса.

– Значит, делайте, что хотите! – выпалил он. – А пока что, простите, но я продолжу свои поиски.

Он устремился в конец улицы.

– Может, вы бы разрешили моему мужу найти это его заветное место? Он бывал здесь еще ребенком, понимаете? – обратилась к женщине Вайолет.

– А теперь он кем стал? Нельзя позволять ему бродить здесь. – И с этими словами женщина захлопнула калитку прямо у нее перед носом.

Вайолет возмущенно уставилась на забор дома, будто бросая жившей здесь женщине вызов, но тут же пожалела об этом: когда она отвернулась от калитки, Лоуренс уже скрылся из виду.

– Лоуренс! – позвала она, и в голосе ее слышался упрек.

Она поспешила в конец улочки – наверняка там где-то был поворот, а вовсе не тупик, как показалось Вайолет из-за охватившей ее паники. Она почти добралась до последнего на улице дома, когда услышала голос мужа.

Он вскрикнул от восторга, почти закричал, но она не сумела разобрать, что за слова слетели с его губ.

– Лоуренс! – повторила Вайолет, но он явно был увлечен чем-то настолько, что не ответил.

Дойдя до поворота, она запыхалась, да и идти у нее получалось куда медленнее, чем, как Вайолет полагала, она была способна. По крайней мере, теперь она поняла, почему Лоуренс так обрадовался. Прямо за поворотом в заборе зияла дыра.

Лоуренса по-прежнему не было видно. Судя по всему, он пробрался-таки в этот проем. Дырка в заборе была не более четырех футов в ширину. Округлая, с неровными краями, она темнела в нижней части забора – тут доски казались старыми, какими-то ветхими, будто этот участок забора построили куда раньше остальных. Вайолет почему-то представились врезные дверцы, которые некоторые владельцы кошек и собак устанавливают для своих питомцев на входе в дом, – наверное, этот проем мог приманить и того потерявшегося пса.

– Лоуренс! – присев у дырки в заборе, повысила голос Вайолет.

Заглянуть внутрь, просто наклонившись, не удавалось, и от сидения на корточках у нее заболела спина – боль огнем прокатилась по позвоночнику к основанию черепа. Ей пришлось встать на четвереньки на шершавые бетонные плиты, которыми была вымощена улочка, и просунуть голову в проем. Предзакатное солнце ударило ей прямо в глаза, и Вайолет едва рассмотрела край скалы, за которой оно садилось – тонкая полоска ослепительного сияния. Ей показалось, или по тем скалам действительно проходила какая-то дорога – может быть, та, по которой они приехали к этому селению, или же другая? Вайолет зажмурилась, а потом решительно распахнула глаза, присматриваясь. Но это не очень-то помогло: солнце то ли уже укрылось за скалами, то ли спряталось за облаком, и теперь в дыру в заборе она видела только какой-то мертвенно-бледный свет, будто за забором протянулось пустое, безликое пространство, как если бы это заграждение установили на самом краю обрыва.

Наверное, она просто опустила голову чуть ниже и потому смотрит сейчас под немного другим углом, хотя сама того не заметила. Вайолет уже собиралась протиснуться в дыру и отчитать Лоуренса за то, что ей пришлось вытворять такое, но в этот миг тело пронзила острая боль, чуть не свалившая ее на землю. Охнув, Вайолет схватилась за склизкие от росы доски забора – роса была такой холодной, что, казалось, вот-вот превратится в иней.

– Лоуренс, ты где? – крикнула она.

Ее голос нарушил царившую тут тишину, и от этого Вайолет еще сильнее почувствовала себя незваным гостем в этом селении – точно каждый его житель сейчас осуждал ее. Голос Лоуренса так и не прозвучал. Но зачем кричать, если есть телефон? Поднявшись на ноги, она достала мобильный из кармана сковывавшего движения пальто и разблокировала его, намереваясь набрать номер мужа.

Когда в трубке раздались гудки, Вайолет прислушалась, пытаясь понять, не доносится ли откуда-нибудь звонок, но после первых же гудков связь прервалась. Вайолет еще успела взглянуть на экран – фотография мужа показалась ей какой-то искаженной, точно на снимке он стоял в странной позе. Наверное, просто показалось, поскольку его фото напомнило ей все эти плакаты в селении, потому что вместо лица на снимке были только битые пиксели. Она не успела прочесть имя над номером телефона, но почему-то оно показалось ей короче, чем должно было быть. Телефон издал жалобный писк, точно прося о помощи, и экран погас. Вайолет попыталась его включить, но, сколько она ни нажимала на кнопку, ничего не менялось. И тут ей показалось, что она услышала голос Лоуренса.

Он крикнул: «Ау?» Отрывистый звук напомнил ей именно это слово. Он был где-то за углом – на той узкой улочке, как надеялась Вайолет, а вовсе не по ту сторону забора. Подбежав к повороту, она окинула улицу взглядом. Почему-то тут стало намного темнее. Хоть солнце уже почти село, сумерки еще не должны были так сгуститься. Впрочем, Вайолет сумела разглядеть, что на улочке никого нет.

– Лоуренс! – вновь позвала она. – Скажи мне, где ты?

Ее голос эхом отразился от возвышавшихся с двух сторон от улочки заборов, сменившись столь густой тишиной, словно она и не говорила ничего. Что за детские игры затеял Лоуренс? Даже если он хотел устроить сюрприз, который, как он полагал, придется Вайолет по душе, ей не нравилось его поведение.

– Лоуренс! – Она кричала все громче. – Лоуренс!

Вайолет двинулась обратно по улице, высматривая другую дыру в заборе, хотя бы небольшую щелочку. Она все еще искала мужа, в отчаянии вслушиваясь в эту гнетущую тишину, когда дошла до поворота. Забор – без единого изъяна – тянулся сколько хватало взора. Наверное, он все-таки шел по краю скалы. В столь внезапно сгустившихся сумерках Вайолет обратила внимание на то, что тут не было уличных фонарей. Наверное, подумалось ей, те, кто построил это селение, не собирались транжирить электричество на незваных гостей. Впрочем, улица все еще хорошо просматривалась – пустые окна бунгало смотрелись в столь же темные фасады домов напротив. Запустение. Ни единой живой души. Вайолет как раз собиралась в очередной раз позвать Лоуренса, когда ее отвлек дорожный указатель. Плакат, раньше скрывавший первый слог указателя, отвалился, будто за ненадобностью, и слова на табличке почему-то вдруг показались женщине намного короче, чем раньше.

Плакат подхватило холодным ветром и бросило на сухие плиты мостовой к ее ногам. На этом объявлении хулиган не только закрасил мордочку пропавшего пса, но и нарисовал на ее месте карикатурное изображение человеческого лица – при этом рисовал он с таким нажимом, что плакат порвался. Можно было даже вообразить, что хулиган не нарисовал картинку, а напротив – обнажил личину, скрывавшуюся под мордой животного. Но почему она не могла разобрать слова, написанные под кличкой Ловца? Даже если возникла какая-то проблема с файлом при распечатке объявления и на бумаге вместо слов возникла череда каких-то непонятных символов, почему никто этого не заметил? Странно все это. Впрочем, этот плакат только отвлекал ее от поисков Лоуренса. Оставив объявление на мостовой, Вайолет позвала мужа и, оглянувшись, уловила какое-то движение.

Конечно, это был Лоуренс. Вайолет заметила движение у «шевроле», значит, он встретит ее там, а потом, наверное, отведет полюбоваться тем замечательным видом, который запомнился ему с детства. Ей показалось, что он манит ее рукой, – этот жест она могла проинтерпретировать только так. А потом он свернул в проход между двумя домами.

– Да погоди же ты! – крикнула Вайолет. – Куда ты так торопишься?

Вероятно, он опасался, что с заходом солнца изумительный вид в какой-то мере утратит свою красоту, и Вайолет поспешно последовала за мужем, чтобы не разочаровывать его. Но когда она дошла до улочки за домами, та оказалась пуста.

– Что за игры ты затеял, Лоуренс? Выходи, бога ради! – запыхавшись, позвала Вайолет, но дыхания не хватало и ее голос звучал слишком тихо.

Должно быть, он вернулся к той дыре в заборе – Вайолет показалось, что он свернул к домам, ссутулившись, точно готовясь проползти в проем. Но почему он не мог подождать ее на углу?

– Ну ладно, показывай…

Дойдя до поворота, она осеклась, точно утратив голос.

Она не видела не только Лоуренса. Дыры в заборе тут не было. При виде этого у Вайолет пересохло во рту, а мысли в голове точно замерли, лишив ее способности думать. Метнувшись к участку забора, где, как она была уверена, раньше зияла дыра, она оперлась о доски, чувствуя, как подгибаются ноги. Она надеялась, что доски поддадутся под нажимом, окажутся все такими же ветхими, она даже принялась колотить в них кулаками, но лишь ушибла руки – дерево было прочным, новым и ничуть не отличалось от остального забора. Ошеломленная, она даже подумала на мгновение, мог ли кто-то починить этот забор, пока она искала Лоуренса. Потом ей пришла в голову столь же неприятная мысль: должно быть, она что-то перепутала, и дыра находится на другом конце улицы. Наверное, это старческое. Мозг начал подводить ее. Но ничего, она справится, главное – найти Лоуренса. Может быть, поддерживать друг друга в такие моменты – это часть старения? Нет ничего постыдного в том, чтобы заблудиться и признать это. В конце концов, разве не Лоуренс виноват во всей этой ситуации? Неважно, вот она найдет его – тогда и подумает, насколько он провинился и сколько она будет на него за это дуться. Думая об этом, Вайолет заставила себя дойти до другого конца улицы. Но бессмысленно было отрицать очевидное. В заборе не было ни трещинки.

Пошатываясь, Вайолет вернулась к дорожному знаку на улице. Ветер теребил валявшийся на мостовой плакат, приподняв край листа с закрашенной мордочкой пса.

– Лоуренс! – крикнула Вайолет.

Она как раз подходила к машине, когда кто-то выглянул из-за соседнего дома, стоявшего рядом с давней тропинкой, – и спрятался. Женщина была уверена, что это Лоуренс, но как он мог себя так вести? Неужели он всего за один вечер впал в старческий маразм? Она снова и снова звала его, но ее голос постепенно слабел. Вайолет устремилась к тропинке.

Между домами было безлюдно, как и на узкой улочке за ними. Вайолет чуть не вскрикнула от разочарования – или чувство, охватившее ее, было другим? Она поспешно принялась оглядываться, словно отчаяние могло каким-то образом вернуть ей Лоуренса. В этот момент она заметила какое-то движение в окне, которое раньше мыла столь неприветливая женщина. Теперь окно закрывали плотные шторы, но Вайолет больше не к кому было обратиться. Пройдя по тропинке, она обогнула дом и подошла к входной двери.

– Есть кто? – не сдержалась она, едва нажав на кнопку звонка.

Вайолет не слышала ни звука – но вдруг за матовым стеклом двери возник какой-то силуэт. Очертания стоявшей там женщины казались искаженными из-за витиеватых узоров на стекле, на месте лица – бледное размытое пятно.

– Вы чего тут расшумелись? – едва слышно осведомилась женщина, не открывая дверь. – Да кем вы себя возомнили?!

– Никем я себя не возомнила! – отрезала Вайолет, но потом, спохватившись, решила, что так делу не поможешь. – Вы видели меня за вашим домом. Вы со мной говорили.

– Ну, считайте, вам повезло. Больше мне вам сказать нечего.

– Я ищу своего мужа.

– Тут вы его не найдете.

– Но вы ведь тоже его видели. – И тут в Вайолет вспыхнула искорка надежды. – Вы ведь следили за ним, верно? Вы не видели, куда он пошел?

– Далеко ему не уйти.

– Это верно, но он может заблудиться. – Эта мысль казалась Вайолет все более вероятной. – Я уверена, постороннему человеку тут легко заблудиться.

– Он недолго будет блуждать тут.

Вайолет и сама не знала, почему эти слова прозвучали зловеще. Наверное, так на нее влияла мысль о том, что она может потерять Лоуренса. Пустая улица, темная, как и дом внутри, искаженная стеклом фигура за дверью…

– Я могу воспользоваться вашим телефоном? – выдохнула Вайолет.

– Ни в коем случае.

Вайолет решила, что эти слова ей просто послышались. В конце концов, женщина за дверью говорила очень тихо.

– Мне нужно поговорить с мужем. У меня телефон сел.

– Они тут не приветствуются.

Вайолет так и не поняла, что же эта женщина имела в виду – телефоны, таких людей, как Лоуренс, или что-то большее.

– Просто помогите мне его найти! – взмолилась Вайолет. – И мы оставим вас в покое.

– Его и так найдут.

Почему в этих словах ей слышалась угроза? Вайолет уже паниковала, поэтому грубость женщины окончательно вывела ее из себя.

– Помогите мне, иначе я наделаю такого шума, что разбужу всю округу! – возмущенно заявила она.

– Кричите, сколько влезет. Тут все равно никто не спит.

После этих слов женщина отступила в темноту дома, и ее силуэт исчез.

– Вам от меня так просто не избавиться! Пока я не найду мужа, я вас в покое не оставлю! – заорала Вайолет, собираясь кричать до тех пор, пока люди из соседних домов не выйдут помочь ей.

И в этот момент она услышала, как ее позвал Лоуренс. Он произнес только первый слог ее имени. Она ненавидела, когда ее называли Вай, но сейчас ей радостно было услышать его голос, пусть он и звучал как-то странно. Муж звал ее со стороны широкой улицы – по крайней мере, звук точно не доносился со стороны обрыва.

– Лоуренс! – Вайолет повернулась так резко, что чуть не упала. – Иди сюда! Вернись!

Пустая улица точно поглотила ее слова, впитала их, не пропустила дальше. Неосвещенные дома, где каждое окно закрывали бесцветные шторы, подчеркивали спустившуюся на землю темноту. Вайолет показалось, что эта ночь разлучает ее с Лоуренсом.

– Поговори со мной! – крикнула она. – Я сейчас к тебе подъеду.

– Нет! Не надо!

Зачем ему говорить ей такое? Зачем бы он вообще сказал сейчас такое кому-нибудь? Наверное, она просто ослышалась.

– Я сейчас, – пробормотала она, направляясь к машине.

Пристегнув ремень безопасности, Вайолет вдруг подумала кое о чем – и эта мысль совсем ей не понравилась. Может быть, это все – просто сон? Кошмарный сон, что же еще! Она уснула, пока Лоуренс вез их домой, и вскоре проснется. И все будет в порядке, они оба будут в безопасности.

В какой-то момент эта мысль даже в чем-то привлекла Вайолет, но в то же время она навеивала страх. Будто самой только мыслью об этом она предавала Лоуренса, бросала его на произвол судьбы на этих темных равнодушных улицах. Вдруг эта мысль – всего лишь отговорка, чтобы не искать Лоуренса? Нет, нельзя на такое пойти. Она опустила стекла в обеих передних дверцах, словно холодный воздух мог вернуть ее в явь, не дать уснуть.

– Лоуренс! – позвала она, включая фары. – Говори со мной.

Вайолет развернула машину, и луч фар выхватил из темноты одно бунгало, потом – второе, точно такое же, третье… Все они были совершенно одинаковыми. Если бы она поехала вперед, то уперлась бы в тупик, да и все равно, она и так уже заблудилась, даже не заезжая в темноту этого незнакомого селения. Женщина медленно, со скоростью шага, доехала до перекрестка, так напряженно всматриваясь вперед, что заболели глаза. Она все звала Лоуренса. Свернув на соседнюю улицу, она услышала его голос.

И уже собралась ответить, когда поняла, что это не Лоуренс зовет ее, а лает какой-то пес. Это был первый звук, услышанный ею в этом «Пристанище странников». Когда она перестала слышать птиц? Лай пса точно складывался в какие-то неразборчивые слова – неудивительно, что она спутала его с голосом человека. Она задумалась об этом псе, чтобы отогнать от себя мысли о том, почему же Лоуренс сказал тогда: «Нет! Не надо!» Если это лаял сбежавший Ловец, то кто-то другой найдет потерявшегося пса, не она.

– Лоуренс! – еще громче позвала она.

Но ответом ей вновь был лишь громкий заливистый лай. Она уже почти подъехала к повороту, когда что-то увидела впереди.

Это вполне мог быть Ловец – он стоял на задних лапах, как на плакате, будто выпрашивая угощение, хотя рядом никого не было. Но прежде чем Вайолет смогла рассмотреть что-то, он встал на четыре лапы и юркнул за угол. А когда она доехала до угла, на соседней улице уже никого не было. Нет, ей нельзя отвлекаться, нельзя думать о том, почему никто из соседей не вышел и не подобрал пса.

– Лоуренс! – крикнула она, словно этим могла отогнать животное и призвать своего мужа.

Но вокруг опять воцарилась тишина, и только холодный ветер задувал в открытые окна машины. Через какое-то время она доехала до зеленой лужайки перед деревушкой – не увидев и не услышав ничего, что подсказало бы ей, где сейчас Лоуренс.

Может быть, зря она так быстро выехала из деревни? Может, пропустила какие-то улицы по дороге? Вайолет пристально уставилась на темные бунгало, словно, до боли всматриваясь в темноту, могла каким-то образом призвать Лоуренса сюда, уговорить его выйти на эту лужайку. Затем достала из кармана телефон. Она надеялась, что, хоть в деревне он и разрядился, сумеет его включить. Но экран по-прежнему не загорался – телефон прямоугольным камешком лежал в ее руке. Вряд ли Лоуренс уже покинул селение – он не мог двигаться быстрее автомобиля.

Вайолет не знала, как долго петляла по темным улицам, сколько раз возвращалась на лужайку перед деревней. Сколько раз проезжала мимо «ягуара», припаркованного на стоянке. А может быть, таких автомобилей тут было несколько, и они только вводили ее в заблуждение, запутывали, не позволяли понять, где она находится. Вайолет охрипла, во рту у нее пересохло. Она даже пыталась сигналить клаксоном, но и от этого ни в одном окне не зажегся свет. Должно быть, жители селения спали – и во сне видели себя самих, подумалось ей. В отчаянии она прибавила скорость, будто так могла обогнать Лоуренса, не дать ему заблудиться еще сильнее. Она знала, что кто-то из них рано или поздно потеряет другого, но и представить себе не могла, что это случится вот так. И вдруг ее поразила ужасная мысль: Лоуренс ведь, по сути, потерялся только тогда, когда она сказала об этом той женщине из дома у тропинки. Если такое вообще возможно, не означает ли это, что она сможет вернуть его одним только словом?

Она вновь и вновь повторяла его имя, жала на клаксон и вдруг увидела, как в стороне от луча фар что-то промелькнуло. Опять раздался лай – теперь он еще сильнее походил на человеческий голос, словно пес пытался сказать ей: «Беги, беги, беги!» Ей даже почудилось, что он избегает света, будто стесняется показаться ей на глаза. Что, если пес приведет ее к Лоуренсу? Конечно, Вайолет не помешалась настолько, чтобы верить в это, но вдруг поняла, что действительно едет за ним, позабыв, куда собиралась сворачивать, на какую улицу. Все они казались ей зловещими, будто помощи ждать было неоткуда. Она опять потеряла пса из виду, и вскоре улицы вывели ее к лужайке перед деревней.

Вайолет резко затормозила, и визг шин точно послужил заменой воплю, который ей хотелось испустить от отчаяния. Она выбралась из машины. Эти темные дома точно изгнали ее прочь – и будут гнать отсюда всякий раз, когда она будет проезжать мимо них в поисках Лоуренса. Женщина в последний раз ухватилась за мысль о том, что ей просто снится кошмар – и во сне таким вот искаженным образом воплощается их с Лоуренсом пожелание «привнести немного волшебства» в свою жизнь. Да, вскоре она проснется в машине и рядом, за рулем, будет сидеть Лоуренс. Но Вайолет знала, что это невозможно: Лоуренс никогда так и не научился водить автомобиль. У нее сильно дрожали руки, и потому ей едва удалось поднести их ко рту:

– Лоуренс, вернись! – истошно завопила она, и этот крик болью отдался в ушах, ранил саму ее душу.

И тут ей почудилось, что откуда-то из-за домов раздалось: «Оставь».

Вайолет не знала, относилось ли это слово к ней. Всматриваясь в темные ряды бунгало, она вдруг увидела, что из прохода между двумя домами кто-то выглядывает. Фары освещали зелень лужайки, и потому разглядеть что-то в темноте за ней было трудно. Вайолет не могла разобрать, кто же там, но существо поскуливало и тяжело дышало, дрожа на холодном ветру, голова у него была косматой, лицо – искаженным, словно бы размытым. А потом оно метнулось к Вайолет, и она не знала, поднимется ли оно на задние лапы или подпрыгнет и лизнет ее в лицо. Она смогла лишь завопить:

– Лоуренс!

Од

ОДЕРЖИ́МЫЙ, одержимая, одержимое; одержим, одержима, одержимо (книжн.). 1. чем. Находящийся во власти чего-нибудь (какого-нибудь чувства, страсти, настроения и т. п.). 2. в знач. сущ. одержимый, одержимого, муж., одержимая, одержимой, жен. Безумный человек, охваченный навязчивой идеей, маньяк (первонач. в церк. – книжн. языке – одержимый бесом, бесноватый).

Ближайшая этимология: держе́, де́ржишь, укр. держа́ти, ст. – слав. дръжѪ, греч. κατέχω, κρατέω, болг. държá, сербохорв. др`жати, словен. dŕžati, чеш. držeti, слвц. držat’, польск. dzierżyć, в. – луж. džeržeć, н. – луж. źaržaś. Сравнивается с авест. dražaitē, инф. drāȷaŋhe «держать, иметь при себе, вести»; также греч. δράσσομαι, атт. δράττομαι «обнимать, хватать». От этих форм отделяют формы на и.-е. dh – и ĝh: др. – инд. drhyati «он крепок», drhati «делает крепким», drdhás «крепкий», авест. darәzayeiti «связывает, привязывает», dәrәz ж. «связь, узы», лат. fortis, стар. forctis «сильный, храбрый», лит. diržtù, diržti «становиться жестким, твердеть».

Синонимы: охваченный, помешанный, бесноватый, безумный, ненормальный, сумасшедший, душевнобольной.

Пример: Некий предмет, которым вы, кажется, владеете, может овладеть другими, сделать их одержимыми. Например, одержимость может вызвать старый фотоаппарат…

Одержимость. Реджи Оливер

Реджи Оливер еще с 1975 года писал сценарии, работал актером и театральным режиссером. Его последние произведения – антологии «Море крови» и «Отдых от преисподней» и роман «Боук Дивильский». Вскоре планируется публикация его книги для детей «Призраки парка Танкерттон и как от них избавиться»[172] – с иллюстрациями автора.

Это было последнее место, где я хотел бы оказаться тем субботним утром. Мистер Берри снял пару ключей с большого кольца, на котором их болталось еще множество. Одним из них он отпер дверь. Из комнаты за ней донесся запах, или даже дух. Это не было зловоние, но изнутри веяло затхлостью, дряхлостью и заброшенностью. Сразу становилось понятно, что лишь неделю назад в ней умер старик.

– Прошу, – сказал мистер Берри, владелец дома, почти гостеприимно, а затем вернулся к своей обычной угрюмой манере речи. – Я хочу, чтобы вы забрали отсюда все к вечеру воскресенья. С утра понедельника придут декораторы, и я хочу как можно скорее запустить новых жильцов. В моем деле, боюсь, нельзя позволять себе простоя. Я все же не благотворительная организация, знаете ли.

Последнее предложение было ярким примером ремарки, которую не нужно произносить. Берри был тучным человеком с самодовольным лицом, похожим на луковицу: из тех людей, что гордятся тем, что «не терпят никакой ерунды». Мне не нужно его сочувствие. Не то чтобы мне вообще нужно было сочувствие.

– Весь хлам, что вам не нужен, отвезите на свалку. Не могу позволить вам оставить его на мусорке снаружи, иначе Совет обрушится на меня тонной кирпичей. Только мебель оставьте. Она моя. – Он поколебался. – Ммм… кроме бюро. Но если вы заберете все из ящиков, то можете оставить его здесь, если хотите. Я не против. – Я был уверен, что он окажется не против. Несмотря на ветхость, это все же была мебель времен короля Георга из красного дерева – единственный пристойный элемент меблировки в комнате. – Ладно, оставлю вас. – Берри снова поколебался. – Заберете это с собой? – Он указал на картину, висящую над каминной полкой.

Я кивнул.

– Так значит, мистер Вилье был вашим дядей, верно?

– Правильно.

– Ха! – Этот возглас обозначал одновременно жалость и презрение. – Немного же он вам оставил, а?

Я пожал плечами. По правде говоря, я едва знал дядю. Берри оставил мне ключи с указанием вернуть их ему в воскресенье вечером «незамедлительно» – он ожидал, что к этому времени квартира будет освобождена от вещей дяди и «безупречно чистой». Последнее требование было надувательством: я пришел, чтобы забрать вещи, а не убирать здесь. Я приподнял бровь – Берри все понял. Затем он удалился – удивительно быстро для человека его комплекции.

Квартира находилась на первом этаже дома с террасой, на одной из маленьких улочек, выходящих на Аппер-стрит, Ислингтон. Когда эти дома строили в начале девятнадцатого века, это было удобное жилье для зарождающегося среднего класса, но потом дела пошли хуже. Когда в конце 1960-х – начале 1970-х годов Ислингтон снова вошел в моду, эти дома отказывались следовать за временем. По большей части они были разделены на квартиры, в которых жила бедная, но полная устремлений молодежь и уставшие от всего старики. Окна, выходящие на улицу, покрывал толстый слой желтоватой сажи – казалось, они были поражены какой-то кожной болезнью.

Я включил свет, но комната, даже освещенная светом покрытой никотиновыми пятнами лампочки, все равно оставалась полутемной. Кроме большой залы, в которой я оказался, в квартире были спальня и маленькая кухня. Кроме висящей над каминной полкой картины стены украшало лишь несколько фотографий в рамках. Других украшений в комнате не было. На книжных полках громоздились неаккуратные кучи книг и журналов, относящихся к профессии моего дяди – фотографии.

Было бы неправдой сказать, что брат моей матери, Хьюберт Вилье, был паршивой овцой в семье. О нем просто не упоминали, он не посещал семейных сборищ и, насколько мне известно, ни разу не послал никому из нас даже поздравительной открытки на Рождество. Я знал о его существовании, и это, по большей части, все, что мне было о нем известно. Мои периодические вспышки любопытства и попытки выяснить больше всегда терпели неудачу. Мать говорила, что не знает, где живет дядя Хьюберт и чем занимается, но это, как я узнал после ее смерти, было неправдой.

Среди ее бумаг я нашел его адрес и документы, свидетельствующие, что временами мать пересылала дяде крупные суммы. Решив, что дяде Хьюберту следует хотя бы сообщить о смерти мамы, я навестил его. Он принял меня, но отказался прийти на похороны. Впоследствии я приходил к нему еще раз или два, и нельзя сказать, что эти визиты были приятны. Однажды он попросил у меня «взаймы» сотню фунтов – я не надеялся получить их обратно и не получил. Затем, едва ли через год после кончины матери, дядя тоже умер, и я с удивлением узнал от адвоката, что в завещании упомянут как единственный наследник. На его похоронах я тоже был в одиночестве.

Я арендовал фургон на уик-энд и озаботился достаточным количеством коробок и ящиков, чтобы перевезти его вещи. Так что тем субботним утром мне предстояло убрать из квартиры вещи, четко осознавая, что я стираю с лица земли последние следы человеческой жизни. Как и можно было ожидать, это было скучное и унылое занятие. Одежда дяди – а некоторые предметы гардероба некогда дорого стоили – была в заплатках и потертостях, не пригодная даже для того, чтобы отдать ее на благотворительность. Посуда и ножи были дешевыми, разве что несколько книг можно было продать или оставить себе. Похоже, дядя старался экономить на всем. Я не нашел никаких бутылок алкоголя, ни пустых, ни полных, так что он, видимо, отказывал себе и в этом удовольствии. В раковине все еще стояла одна невымытая тарелка. Дядя вел пустую, одинокую жизнь.

Фотографии в рамках он делал сам. Это были наводящие тоску снимки заброшенных зданий, ветхих особняков, промышленных пустырей – подобные пейзажи были популярны среди нынешних любителей «художественной фотографии». Они были неплохи, но едва ли лучше или хуже многих других, что мне доводилось видеть. Его эстетике не хватало оригинальности. Кроме того, изображение выцвело по краям, и бумага потрескалась. Меня заинтересовала лишь картина над каминной полкой, на которую Берри явно положил глаз. Это был выполненный масляными красками портрет в три четверти – изображение девушки с длинными светлыми волосами, стоявшей на балконе и задумчиво смотрящей вдаль. Нарисовано было хорошо; портрет явно был выполнен кем-то, кто учился профессионально рисовать. Кое-какие детали композиции – к примеру, рука девушки на балконных перилах – выглядели не очень удачно, но картина подкупала своей искренностью и свежестью. На девушке было платье с высокой талией, напоминающее наряды эпохи Возрождения, и прическа с замысловато уложенными косами усиливала этот эффект. Девушка была прекрасна. Я вспомнил, как спрашивал об этой картине у дяди Хьюберта в свой последний визит.

Какое-то время он молча смотрел на меня, и в старческих водянистых глазах вдруг вспыхнула злоба. Я сразу же понял, что затронул какую-то запретную тему, но извиняться не собирался. В конце концов, это он был должен мне кучу денег, а не наоборот. Поняв наконец, что меня не запугать, дядя отвернулся и уставился в окно.

– Когда-то она была моей, – отстраненно прошептал он. – Несколько раз… Много раз… Она и сейчас моя.

Он принялся что-то бормотать, будто его мысли, как и голос, отдалялись куда-то. Но я в общих чертах улавливал смысл.

– Есть так называемые племена дикарей, – продолжал он. – В Новой Гвинее, кажется, или это в джунглях Амазонки? А-а, черт возьми, кому какое дело? Как бы то ни было, эти парни отказываются фотографироваться, потому что верят, что в изображении остается часть их души или духа, неважно… Так вот, я скажу тебе кое-что. Не такие уж они, черт их дери, примитивные, как мы думаем, и не такие уж они, черт их дери, тупые. А? Нужно лишь правильное оборудование. А? Вот и все.

Когда он посмотрел на меня, то снова был мыслями в настоящем.

– Думаешь, я лишь сбрендивший старик, да? Ты ни слова не понял из того, что я сказал.

Я покачал головой.

– Точно. Не понял.

– Хорошо… Хорошо!

Он тяжело захрипел – я решил, что это должно означать смех. Есть такой тип эгоиста, которому нужно, чтобы все его любили и все про него знали; но есть и другой, более опасный тип, который предпочитает оставаться загадкой, окутывать себя ореолом таинственной силы.

Теперь, когда дядя был мертв, я мог провести собственное расследование. Я снял картину со стены и осмотрел ее поближе. Художник явно был талантлив, но его талант расцвел не полностью. Я взглянул на обратную сторону картины. На изнанке полотна углем было написано: «Л. В. в образе Джульетты, май 1961» – и подпись, которую я узнал. Это была подпись моего дяди, Хьюберта Вилье.

Дядя Хьюберт очень мало рассказывал о своей жизни, но мне удалось разузнать, что прежде, чем избрать карьеру фотографа, он учился в школе живописи Слейд. Это полотно осталось из того периода его жизни. Оно явно что-то для дяди значило, но кем была эта Л. В.?

В тот мой последний визит дядя Хьюберт не сказал ничего, что могло бы намекнуть на ее личность. Он много и сбивчиво говорил, как часто делают старики, особенно когда им уже плевать, слушают их или нет. Бо́льшую часть его бормотания было даже не разобрать. Я помню, что он говорил что-то насчет «добраться до Ирвинг-хаус», но когда я спросил, где это, объяснив, что могу его подвезти, он лишь вновь попытался рассмеяться, замотав головой: опять это злобное удовлетворение от мистификации. Он сказал что-то вроде: «Доберусь туда своим ходом», что, по мне, звучало как полная чушь. После этого он уставился в окно и замолчал столь красноречиво, что я решил: больше в моем присутствии он не нуждается. Поняв намек, я ушел. В следующий раз я видел его уже в гробу в похоронном бюро.

К вечеру субботы я запихнул бо́льшую часть вещей дяди в ящики или мусорные мешки. Самые легкие из них я сложил в фургон. Завтра придется еще раз вернуться, причем прихватить помощника, чтобы он подсобил с более громоздкими вещами. Стены теперь были голыми, на окнах не было занавесок, а на мебели – подушек и покрывал. За окном мерк дневной свет Ислингтона; квартира дяди Хьюберта походила на труп, на сброшенную оболочку, лишенную смысла существования. Оставалось лишь разобрать содержимое бюро из красного дерева. Я оставил его напоследок; сам не знаю почему.

Это был стол с проемом между тумбами, отодвигающейся столешницей и ящиками, которые все оказались заперты. Это придавало уверенности в том, что до меня в них не полазил мистер Берри; но это также означало, что следует найти ключи.

К счастью – полагаю – антикварная мебель была моим бизнесом, и я уже сталкивался с похожей моделью. В нише для коленей есть небольшой гвоздь, который, если его повернуть, открывает потайное отделение в ее стенке. Кое-что зная о подозрительном и затворническом характере дяди Хьюберта, я предположил, что ключи он будет хранить в этом потайном ящичке, и оказался прав. Но найти его оказалось непросто: гвоздик был спрятан куда тщательнее, чем обычно. Когда я наконец заполучил ключи, на улице было уже темно. Нужно было отправляться домой, но меня охватил азарт: из-за любопытства я позабыл о голоде и усталости. Любопытство – то ли это слово? Часть меня не хотела знать, что в ящиках, но я каким-то образом чувствовал, что должен это выяснить.

Когда я открыл и отодвинул столешницу, содержимое стола едва не выскочило из него, как чертик из табакерки. Бумаги, газетные вырезки и фотографии были засунуты внутрь в полнейшем беспорядке, без какого-либо подобия аккуратности. Моим первым порывом было швырнуть все без разбору в мусорный пакет, но что-то меня удержало.

Это был не шум, а наоборот – тишина. Внезапно, без какой-либо на то причины, гул машин на Аппер-стрит за окном смолк. Возможно, что-то было не так с моими ушами, но не похоже на то. Когда я зашуршал бумагами в столе, шелест раздался куда отчетливее, чем когда-либо. Будто это был настоящий грохот. Меня словно окружили и вели к чему-то.

Я присел у стола на расшатанный виндзорский стул и подтянул к себе последний ящик. Затем принялся просматривать бумаги, сортируя их. Я делал это с заметным тщанием, будто офисный работник, который знает, что за ним следит босс, подозревающий его в нерадивости. Казалось ли мне, что за мной следят? Нет. Я лишь говорю, что чувствовал потребность вести себя так, будто за мной следят.

Почти все бумаги имели отношение к работе дяди фотографом. Я всегда предполагал, что на выбранном поприще дяде Хьюберту не сопутствовал успех. В те несколько раз, что я встречался с ним, он не особо распространялся о прошлой жизни, но при этом производил общее впечатление неудачника, и это заставляло думать, что его очевидные таланты не получили признания. В частности, он говорил об одном деле, в котором его обманули, однако не вдавался в подробности. Он обычно говорил обо всем крайне туманно, но складывалось впечатление, что он вступил в сражение со всем миром и мир выиграл.

Вопреки этому, бумаги, разложенные передо мной на столе, говорили о том, что мой дядя Хьюберт вполне себе пользовался успехом, по крайней мере в 1960-х и начале 1970-х. Тут были фотографии моделей для «Харперз» и «Вог» на несколько страниц; были фотопортреты знаменитостей для воскресных приложений газет; была серия статей о жизни лондонского дна, иллюстрированная его фотографиями, в «ВэнитиФейр», и статьи об Аскоте, Хенли и других людях высшего общества. В газетных вырезках, повествующих о модных показах, упоминалось о его присутствии. Похоже, дядя Хьюберт был чем-то вроде знаменитости в своем кругу. Одна из фотографий, глянцевая, размером восемь с половиной на шесть с половиной дюймов, заставила меня остолбенеть, но сделал ее не дядя.

На фотографии был запечатлен молодой человек, присевший за камерой фирмы «Хассельблад» на треножнике в процессе фотографирования. Одна его рука лежала на фотокамере, вторая вытянута вперед, будто он давал указания своей модели. Одет мужчина был в рубашку с цветочным узором и высоким воротником на пуговицах и узкие джинсы, подчеркивающие худую фигуру. Мягкие вьющиеся светлые волосы спадали на плечи, обрамляя лицо в форме сердца, обладающее почти женственной красотой. Икона шестидесятых, изящный Адонис, Нарцисс с Карнаби-стрит. Зеркало, стратегически размещенное позади, отражало его спину и модель фотографии, длинноногую девушку в черных чулках, элегантно сидящую на высоком барном стуле. Печатный текст на обратной стороне сообщал следующее:

Модный молодой фотограф Хьюб Вилье в своей студии в Сохо: «Для меня фотография не просто ремесло, это стиль жизни, способ самовыражения»

Рядом кто-то дописал карандашом дату: «1966».

Значит, вот он какой, молодой дядя Хьюберт. Стемнело, а я ничего не ел с тех пор, как перехватил сэндвич за ланчем. Этим, возможно, объяснялось головокружение и тот загадочный ужас, что я испытал при виде фотографии. Дядя Хьюберт, которого знал я, был развалиной: редкие седые волосы, беспорядочно торчащие из покрытого струпьями и старческими пятнами черепа; у носа пролегли глубокие морщины, щеки обвисли; уголки рта опущены в вечно недовольной гримасе. Лишь одинаковое выражение глаз – диких, ярких, василькового цвета – выдавало сходство с этим молодым богом на фотографии. Что же случилось? От этих мыслей меня пробрала дрожь, хотя, должен признать, в комнате внезапно стало гораздо холоднее.

Я посмотрел на часы. Было почти одиннадцать. Я решил сложить все бумаги в ящик, не просматривая их дальше. Так я и сделал, но мое внимание привлекло кое-что еще. Это было письмо на дорогом бланке, напечатанное на машинке. Наверху было указано название известной фирмы-производителя пленки и фотоинвентаря. Датировано письмо было шестым мая 1973 года.

Дорогой мистер Вилье!

Огромное спасибо за то, что позволили изучить Ваше великолепное устройство. Я возвращаю Вам прототип и образцы Вашей работы. Хотя устройство и вызвало немалый интерес, с сожалением сообщаю, что мы находим Ваше предложение недостаточно коммерчески выгодным, чтобы продолжать сотрудничество. Для того чтобы выпустить его на рынок, необходимо провести дальнейшие исследования, а финансовые условия, предлагаемые Вами, делают это невыгодным вложением. Тем не менее желаю Вам успеха с Вашим проектом.

Искренне Ваш…

Далее следовала кривая нечитаемая подпись, но нижняя часть письма была оторвана, возможно, в приступе ярости, так что имя отправителя оставалось неизвестным.

Собрав бумаги сверху стола, я заглянул в ящики по бокам. В трех ящиках справа я не нашел ничего интересного, кроме пачки писем, написанных одной рукой. Также я обнаружил дюжину дядиных визитных карточек: фиолетовых, украшенных желтыми психоделическими арабесками и такого же цвета буквами, гласившими «ХЬЮБ ВИЛЬЕ, ФОТОГРАФ», вместе с адресом студии на Дин-стрит, Сохо. В тумбе слева был лишь один ящик, объемом равный трем с другой стороны и открывающийся сверху. В нем лежали несколько альбомов фотографий и большая квадратная коробка из черной кожи. Она была тяжелая, и я предположил, что внутри находится фотокамера, но проверять не стал. К тому времени я просто хотел уйти.

С трудом я затащил ящик, в который сложил содержимое стола, в арендованный фургон. На следующий день я вернусь, взяв с собой помощника, чтобы вывезти остальное.

Улица у дома дяди Хьюберта была пуста. С Аппер-стрит доносились звуки дорожного движения, приглушенные, прерывистые. Зевнув, я погрузил ящик через заднюю дверь фургона. Слишком я тут задержался, а мне предстояла еще долгая дорога.

Машину я поставил в достаточном отдалении от квартиры Хьюберта, поскольку нигде ближе не было подходящего места для парковки. Закрыв дверь фургона, я обернулся и увидел, что окно на первом этаже – окно в его квартире – было открыто, и кто-то высовывался из него. Я мог разглядеть лишь темный силуэт – улица была плохо освещена, – но было видно, что это силуэт женщины, очень хрупкой и худой, будто от анорексии. И хотя это была лишь тень, у меня возникло четкое ощущение, что она смотрит на меня. Затем она вытянула руки в умоляющем жесте, и в этот миг мне показалось, что у окна к ней присоединились другие.

В тот момент я почувствовал не столько страх, сколько ярость от того, что что-то мешает мне вернуться домой и хорошенько выспаться. Я развернулся, сел в фургон, хлопнул дверью и поехал прочь. Успокоился я лишь после того, как проехал несколько миль, и лишь тогда понял, что гнал по улицам Лондона со скоростью больше шестидесяти миль в час. Когда часом позже или около того я добрался до дома в Чизвике, я был вымотан, но заснуть не смог.

До семи утра я ворочался в постели – к этому времени надежда на то, чтобы выспаться, оставила меня. Я забрал вещи дяди из фургона и перенес их в свою гостиную. Кое-какие из этих вещей нужно было осмотреть. Мой разум был одержим ими, не давая мне уснуть.

Перво-наперво – черная кожаная коробка. Она была дорогой, украшенной серебром и запертой на замок, от которого не было ключа. Я вскрыл его стамеской. Как и ожидалось, внутри, обложенная пенопластом, на красном бархате лежала фотокамера, но это была не обычная фотокамера. Она была сделана вручную и оказалась оснащена двумя линзами, расположенными параллельно друг другу на расстоянии примерно двух дюймов – расстояние между глазами взрослого человека. С задней стороны виднелись два окошка. На ней были и другие устройства и переключатели, которых не найдешь на обыкновенном фотоаппарате и чье предназначение я не мог даже предположить. На задней стороне камеры красовалась медная табличка, на которой были выгравированы слова «ЗАПАТЕНТОВАНО ХВ».

Далее шли альбомы. Они были щедро переплетены в позолоченную тисненую кожу, а внутри большинства из них содержались фотографии, сделанные для журналов, выставок и частных клиентов. Это снова доказывало, что мой дядя был талантливым человеком, – если такие доказательства вообще требовались. Но содержимое двух альбомов было совсем иным.

Один из них был чем-то вроде альбома семейных фотографий, хотя я никогда в жизни не видел подобных семейных фотографий и вряд ли когда-либо увижу. На первой странице была фотография моих матери и отца в день их свадьбы. Они, держась за руки, выходили из сельской церкви, где их венчали, взгляды их были направлены в разные стороны, а на губах играли мечтательные улыбки. Никто из них не смотрел в камеру. Легкая тень от растительности в правом углу фотографии позволяла предположить, что она была сделана из укрытия в церковном дворе. Другие фотографии свадьбы указывали на то же. На одной из них был запечатлен свадебный фотограф в момент, когда он пытался сделать снимок молодоженов, а фату матери порывом ветра сдуло ей на лицо. Фотограф выглядел раздраженно, а мой отец страдал. Вся картина создавала впечатление какой-то жестокой комедии. Позже я наткнулся на фотографию себя самого в возрасте пяти лет, вместе с матерью в саду у нас дома. Я был чем-то раздосадован, и мама старалась меня успокоить. На заднем плане отец смотрел на это с выражением отстраненного отвращения на лице. Явно для этой фотографии никто не позировал, она была сделана втайне. Я упоминаю эту фотографию, в частности, потому, что, по всей видимости, вскоре после того, как она была сделана, мой отец оставил мать навсегда. Другие фотографии, на которых был я и моя семья, были сделаны на улице или в каком-либо людном месте, и мы явно не подозревали о том, что за нами наблюдают. Вот я иду в школу, на моем лице выражение яростной сосредоточенности; вот я сижу на краю футбольного поля, держась за содранное колено, запечатленный в момент жалости к себе. Ненавижу в себе это качество, и тот факт, что мой позор оказался украден и помещен в альбом, возмутил меня. Там даже была фотография неловкого поцелуя с моей первой девушкой на теннисном корте. Я с отвращением захлопнул альбом.

Из-за усталости я испытывал гнев сильнее, чем когда-либо, чувствовал себя преданным. Я заварил кофе, но он не помог моим нервам. Я принялся мерить комнату шагами. Оставался еще один альбом. Я оставил его напоследок из-за того, что у него был особенно роскошный переплет из сафьяна с вытисненной золотистой монограммой моего дяди, ХВ, на обложке.

Внутри были самые странные и ужасные фотографии, какие мне доводилось видеть. Я не хочу сказать, что на них были запечатлены ужасы: нет, совсем наоборот.

На первый взгляд это была серия монохромных, напечатанных в сепии на гладкой полуматовой фотобумаге снимков обнаженных женщин. Задний фон был расплывчатым, туманным, будто там простиралась бесконечная пустынная даль. Первое, что поразило меня в этих фотографиях, – это то, как они передавали все детали и чувство перспективы. Они казались трехмерными.

Запечатленные на снимках женщины все были молоды, некоторые из них едва вышли из подросткового возраста. Они были изображены в полный рост – некоторые сидели на корточках, другие стояли, одна лежала на кровати в окружении смятых покрывал. Девушки были стройными и красивыми, но фотографии не были порнографическими, они вовсе не вызывали возбуждения. На каждом лице был страх. Все они в ужасе смотрели прямо в камеру. Фотографии были такого качества, что изображения казались почти осязаемыми. Глаза девушек были широко раскрыты и пусты, словно бы им никогда больше было не познать счастья. Бескрайняя тень, клубящаяся за ними, будто собиралась поглотить их, а смятые покрывала на кровати девушки, казалось, готовы были ожить и задушить ее.

Тяжело было на них смотреть, но еще тяжелее было отвести взгляд, настолько яркими, завораживающими казались эти снимки. Изображения были неподвижны, но, казалось, вот-вот задвигаются, будто модели лишь застыли на время. Это напомнило мне о том, как я видел в больнице тело своей матери. Я знал, что она больше никогда не будет двигаться, но почему-то продолжал ждать этого, и разум играл со мной шутки, когда я смотрел на тело.

Последнее изображение в альбоме поразило меня больше остальных. На нем была запечатлена девушка, обнаженная, как и остальные, с длинными светлыми волосами, которая, казалось, пыталась убежать от фотоаппарата, но обернулась и в ужасе посмотрела на преследователя. Задний фон на этом снимке был четче, чем на остальных: лес с деревьями, растворяющимися в бесконечной серой дали. Трехмерность фотографии создавала иллюзию пространства по другую сторону, будто стоило мне протянуть руку – и я прошел бы сквозь поверхность фотоснимка и оказался в этой холодной бездне. Камера видела то, чего не видела девушка, – древесный корень, огромной черной змеей выползший на ее путь. В следующий после того, как был сделан снимок, миг девушка споткнулась бы и упала головой вперед на холодную серую лесную землю.

Мне следовало закрыть альбом и вернуться к своей жизни, но фотография не отпускала меня. Что-то в лице девушки казалось знакомым. Через недолгое время я осознал, что смотрел на Л. В., модель для картины моего дяди.

Кто такая эта Л. В.? Какое место она занимала в дядиной жизни? Я должен был прояснить этот вопрос. Я принялся перебирать бумаги, которые забрал из письменного стола. Вдруг я вспомнил о письмах, перевязанных резинкой, на которые едва глянул. Они были написаны фиолетовыми чернилами на бледно-голубой бумаге, некоторые конверты украшены грубо нарисованными цветами. Они были адресованы дяде Хьюберту, проживавшему в Глеб-Плейс, Челси.

Это были любовные письма, подписанные «Лейла». Наверное, это и была Л. В. Это подтверждалось и тем, что она упоминала в письме о своей работе в театре, кино и на телевидении. Л. В. была актрисой, как можно было понять по портрету, как и Лейла.

Хотя письма были пятидесятилетней давности, мне все еще было неловко читать их. Лейла была юна, наивна, она преклонялась перед Хьюбертом. Она изъяснялась штампами, как часто бывает с людьми, которые говорят искренне. Я чувствовал, что вторгаюсь в ее личную жизнь, а полезной информации в письмах было очень мало – кроме того, что она боготворила дядю, а он злился на нее, и что она всегда считала это своей виной. Лишь в последнем письме мне удалось найти что-то, проливающее свет на это дело.

Хитроу, утро пятницы

Мой дорогой Хьюб!

Возможно, тебя удивит адрес вверху страницы, но, пожалуйста, не злись. Я думаю, что ты все равно будешь злиться, но что ж, так тому, полагаю, и быть. Вот я и в Хитроу, остался еще час до того, как я сяду в самолет и улечу в Штаты. Прости, что не сказала тебе; я собиралась, но ты попытался бы остановить меня и была бы ужасная ссора, а ты же знаешь, я терпеть не могу ссоры. Так что к тому времени, как ты это прочитаешь, я буду в куче миль от тебя по другую сторону океана, и у меня нет телефонного номера или чего-то такого, так что придется тебе ждать, пока я напишу снова или типа того. Дело в том, что мой агент выбил для меня роль в фильме там. Я понимаю, что это лишь очередной дешевый ужастик, но это работа, а мне нужно зарабатывать на хлеб и мне нужно проветрить голову. Видишь ли, дорогой Хьюб – и не хмурься так, от этого появляются морщины!!! – хотя я и люблю тебя без памяти – честное слово! – так просто не может дальше продолжаться. И дело не в других девушках – хотя ты делаешь мне больно, правда! – и не в ссорах и даже не в побоях и насилии, потому что ты всегда потом извиняешься (почти всегда) после этого. Нет, дело в том, что… ох, это сложно объяснить… дело в том, что, когда я с тобой, мне кажется, что я перестаю существовать. Я вроде как ничто. Да, я твоя девочка, твоя крошка, твоя милая, но я не принадлежу СЕБЕ. Понимаешь? Нет, я не жду, что ты поймешь. Ну, помнишь, как мы вместе пошли в «Бибу» и ты выбрал за меня платье, а я хотела другое, но ты просто пошел и купил то, что хотел, а затем вытащил меня из магазина прежде, чем я посмотрела на другие. Я чувствовала себя подавленной несколько дней. Да, я понимаю, что это звучит глупо и что твой вкус куда лучше моего, потому что ты у нас звезда, гений, но дело не в этом. Иногда я просто хочу что-то свое и делать то, что мне нравится, но ты хочешь, чтобы я все время была твоей игрушкой, а я просто не могу так. В любом случае, вот почему я еду в Л. А. сниматься в этом фильме, и я понимаю, что это звучит глупо и жалко и все такое, так оно, наверное, и есть, но это то, что я сейчас чувствую. Но я все еще люблю тебя, мой дорогой Хьюб, и все еще считаю, что ты самый классный и великий гений во всем мире! Так что не думай слишком плохо о своей

вечно любящей тебя

Лейле

Остаток страницы был весь покрыт крестиками, символизирующими поцелуйчики.

Утром в то воскресенье часов в десять пришел Мартин. На самом деле он актер, но бо́льшую часть времени не может найти работу по профессии, так что я плачу ему за помощь в бизнесе. В основном ему приходится двигать мебель, делать ставки на аукционах и выполнять прочую работу мальчика на побегушках. Сегодня он должен был помочь мне забрать из квартиры Хьюберта стол и остатки его вещей.

Мартин – один из тех людей, которые не могут сразу начать работать. Ему нужно выпить кофе, поболтать, выкурить одну из вонючих сигарет прежде, чем он начнет что-то делать. Я позволяю ему это, потому что берет он недорого и не жалуется, когда я зову его в неурочное время. Этим утром я хотел как можно быстрее отправиться в квартиру дяди, вывезти все и покончить с этим, поэтому, пока Мартин, продолжая болтать, цедил свой кофе, я сгорал от нетерпения. Прежде чем мы отправились в Инслингтон, он захотел посмотреть, что я уже вывез из квартиры.

Потягивая кофе, он вошел в гостиную.

– Немного тебе оставил этот старик, да?

Матрин замер перед картиной «Л. В. в роли Джульетты», рассматривая ее в тишине. Мое терпение было на исходе.

– Узнаешь ее? – спросил я. – Это вроде как какая-то актриса.

– Это не Лейла Винстон?

– Она актриса?

– Да. Была еще до моего рождения. Шестидесятые, начало семидесятых. Какое-то время была известной. Ну, знаешь, «Выводок дьявола».

– Что это?

– Ты не слышал о «Выводке дьявола»? Это фильм ужасов. Конец шестидесятых. Стал культовой классикой. Вообще-то фильм, конечно, говно, но там есть одна сцена…

– Что с ней стало?

– С кем?

– С Лейлой Винстон.

– Без понятия. Воспоминания о ней потускнели и позабылись, как позабудемся все мы.

– Можешь выяснить, что с ней стало?

– Это еще одна работа?

– Да, если хочешь.

– О’кей. Работа детектива. Я это сделаю.

Вскоре я заметил перемены в поведении Мартина, примерившего на себя роль частного детектива. Он шатался по моей гостиной, кругом суя нос и хмурясь. Он начинал всерьез раздражать меня.

Как ни в чем не бывало, Мартин поднял альбом с 3D-фотографиями.

– Положи! Не трогай! – закричал я.

– Ладно, ладно… – Мартин выглядел шокированным.

– Идем, – сказал я. – Нам пора. Хватит терять время.

Разнообразия ради, когда мы добрались до Ислингтона, Мартин не стал тянуть с работой. Мы забрали все пожитки дяди и затащили стол в фургон. Когда мы уже ехали к домовладельцу, чтобы отдать ему ключи, Мартин, необычайно тихий, сказал:

– Странное место. Видел этих женщин на лестнице?

– Каких еще женщин?

– На лестнице из квартиры. Две или три. Я не разглядел их лиц, но они так странно тянули ко мне руки. Они проститутки – или что?

– Понятия не имею, – резко ответил я. – Я никого не видел.

Это была не вполне правда.

Я остановился снаружи дома Берри, который был в нескольких улицах от квартиры дяди, и пошел относить ключи, оставив Мартина внутри. Берри жил в подвале одного из своих домов. Он пригласил меня в гостиную, самым заметным элементом которой был гигантский плоскоэкранный телевизор на стене. Как раз шел футбольный матч, и зелень футбольного поля с перемещающимися по его поверхности красными и синими пятнами заставляла все другие цвета в комнате казаться тусклыми.

Берри жил в атмосфере обветшалой роскоши. Напротив яркого экрана стояло огромное рассохшееся кресло, такое же бесформенное, как и он сам. На столе лежали пакеты чипсов и других вредных закусок и стояла наполовину опустошенная упаковка из шести банок «Лагера». Берри, казалось, был вполне горд своим обиталищем. Он предложил мне сесть в другое, столь же рассохшееся кресло. Я отказался и протянул ему ключи.

– Так значит, вы все вывезли, – сказал он, записывая что-то в блокнот. – Стол забрали?

Я кивнул.

– Смогли открыть его?

– Я нашел ключи.

– А-а… – сказал он, падая в кресло. – А картина? Забрали ее?

– Забрал.

– Знаете, я предлагал за эту картину хорошие деньги, когда он был еще жив.

– Когда он был уже мертв, вы вряд ли смогли бы это сделать.

– Нет-нет, я имел в виду, что его положение не было таким, чтобы можно было отказываться от подобного предложения. С арендной платой он всегда опаздывал. В любом случае, он говорил, что я могу забрать ее, когда он умрет.

– Правда? – сказал я, не скрывая недоверия в голосе.

– Точно, – ответил он и немного помолчал. – Вообще-то, он говорил много ерунды. Сказал мне, что сам ее нарисовал.

– Так и было.

– Серьезно? Ну… Сложно было понять, когда он говорит правду. Все время нес какую-то херню. Рассказывал байки о том, что был каким-то знаменитым фотографом.

– Он и был.

– О… Вот как… – Берри, похоже, упал духом. – Тогда скажите-ка мне, как он оказался на дне гребаного Ислингтона?

Я пожал плечами и посмотрел мимо него на плоский экран телевизора. Экран больше не был зеленым, он был серым, и на этом фоне двигались тени, силуэты истощенных обнаженных женщин. Берри что, случайно переключил на какой-то порноканал? Женщины сидели на корточках или ползали на четвереньках и вытягивали руки в умоляющих жестах, будто просили о чем-то.

Берри схватил пульт и принялся давить на кнопки.

– Гребаная штуковина! – заявил он.

И вдруг телевизор снова загорелся ярко-зеленым и раздался оглушительный рев толпы. Я ушел.

На следующий день мне нужно было отправиться в Вест-Энд, чтобы повидаться с клиентом. Я договорился встретиться с ним за ланчем в моем клубе «Бруммельс» в Сент-Джеймсе, и мы успешно поговорили о делах. После ланча я решил прогуляться и без какой-либо определенной цели направился в сторону Пиккадили и Шафтсбери-авеню. Тогда-то я и вспомнил о визитке дяди – одна из них лежала у меня в кармане. Сохо был не так далеко отсюда. Я могу найти этот адрес на Дин-стрит и посмотреть, что стало с его студией.

Полагаю, я так и не избавился от мыслей о дяде Хьюберте. Даже за ланчем они посещали меня в самые неподходящие моменты. Я говорил себе, что это не должно превращаться в одержимость, тем не менее чувствовал, что остались неразрешенные вопросы. Например, почему в газетах не было некрологов?

Я дошел до Шафтсбери-авеню и свернул налево на Дин-стрит. Проблем с тем, чтобы найти нужный адрес, не возникло. Каким-то образом это оказалось там, где я думал, но неожиданностью стало то, что в этом доме все еще располагалась фотостудия. Через двойные стеклянные двери я вошел внутрь.

Сидевшая за полукруглым столом ресепшена молодая девушка была занята тем, что красила ногти в темно-фиолетовый цвет. Я вежливо кашлянул, привлекая ее внимание, и объяснил, что пишу книгу о Сохо шестидесятых годов и был удивлен, узнав, что фотостудия располагается на этом месте с того самого времени.

– О, правда? – с безразличием ответила девушка, будто демонстрация интереса или энтузиазма была бы с ее стороны нарушением профессионального этикета.

– Я подумал… – начал я.

К этому времени девушка перестала даже смотреть на меня и полностью погрузилась в маникюр.

– Я подумал, может, остался кто-то, кто работал здесь в шестидесятых или семидесятых?

– Не, – не поднимая глаз, сказала она. – Не думаю.

– Подождите-ка… – остановился направлявшийся в сторону выхода приятной наружности секретарь. – А как насчет Кэмпа Кита?

– О, точно, – ответила девушка и, к моему удивлению, тут же нажала кнопку микрофона на столе. – Кита, пожалуйста, – скучным голосом произнесла она. – Не мог бы он подойти на ресепшен? К нему пришли.

– Огромное вам спасибо, – сказал я. – Премного благодарен.

Губ девушки коснулась самая мимолетная из всех улыбок, прежде чем лак для ногтей вновь безраздельно овладел ее вниманием.

Когда пришел Кит, он оказался именно таким, как я ожидал, – толстяком с крашеными волосами и вялым рукопожатием. Он носил одежду темных тонов, но золотые браслеты на руках и медальон на шее напоминали о шестидесятых и семидесятых. Я пересказал ему свою наспех придуманную историю, и он оказался более чем рад поговорить об этом. И предложил «свалить» в кафе напротив студии.

За кофе и несколькими пончиками он рассказал, что ему принадлежала часть здания и он управлял студией на первом этаже. Он перебрался в Сохо в шестидесятые, понял, что район ему подходит, и так и не переехал. Этот человек, похоже, легко относился к себе и к миру; мне он понравился.

Затем я сказал:

– Я вот думаю… Знали ли вы в шестидесятые человека по имени Хьюб Вилье?

Кит запрокинул голову и несколько секунд изучающе смотрел на меня. В этом жесте было что-то театральное, но не было позерства.

– Знал ли я Хьюба Вилье? – спросил он. – Знал ли я Хьюба Вилье! Уж будьте уверены, знал. Он дал мне первую работу в «Дыму». Я был его шестеркой, мальчиком на побегушках. Было время, когда я практически управлял студией. Все там делал. О да, я знал Хьюба Вилье.

– И каким он был?

– Ну… У вас найдется свободная неделька? Знаете, его прозывали Князем Тьмы.

– Нет. Почему?

– Уж не без причины, дорогой мой, насколько мне известно. Для начала, у него был отвратительный характер. Кроме того, он был падок на все: наркотики, женщин, извращенный секс, все такое. Он все, что движется, трахал. Даже меня пару раз. Я тогда был симпатягой, но он был просто красавцем. – Он хлопнул себя по тыльной стороне левой ладони. – Закрой рот, Кит. Мы не хотим смущать этого милого джентльмена, правда? Но при этом он был чертовски хорошим фотографом, это уж точно. На одном уровне с Дэвидом Бейли, и Донованом, и Даффи. Он был воплощением бушующих шестидесятых. Проблема в том, что он хотел быть единственным, лучше, чем Донован и Бейли, даже не лучшим, а единственным. Это было, конечно, невозможно. Тогда он изобрел эту штуку, называется «3D-фотография», и эту странную камеру с двумя линзами. Собирался заработать на этом состояние. Вообще-то, это было довольно интересно. Проблема в том, что это был сложный и дорогой процесс: специальная пленка, специальная фотобумага, все прочее. Он обращался с этим проектом в несколько фирм, но требовал слишком большой процент. Так что он решил реализовать все сам, вложил кучу денег… Закончилось это катастрофой, он все потерял. Конечно, Хьюб винил в этом всех, кроме себя. После этого он исчез с горизонта. Не знаю, что с ним после произошло.

– Он недавно умер.

Кит некоторое время молчал, но больше никакой реакции не последовало.

– Ну что ж, – наконец сказал он. – Она приходит за всеми. Даже за Князем Тьмы. Вы его знали?

– Это мой дядя.

– Правда? – Кит изучающе посмотрел на меня. – Да, теперь я вижу. У вас взгляд похож. Иногда. Конечно, он был куда симпатичнее.

– Вы не помните одну из его девушек, Лейлу Винстон?

– Старлетку? О да! Милая девушка, но ужасно наивная! Она целовала землю, по которой он ходил, а Хьюб обращался с ней как с дерьмом, конечно же. В один прекрасный день она просто собралась и улетела в Штаты. Я бы поаплодировал ей.

– Не знаете, что с ней случилось?

– Нет. Растворилась в Ewigkeit[173], как говорил мой друг Курт. Он немец, знаете ли, но славный малый. Думаю, она содержит приют для ослов где-нибудь в Норфолке. Этим заканчивает большинство старлеток, когда их звезда гаснет. Когда их перетрахает столько двуногих животных, они начинают предпочитать общество четвероногих. И кто может их винить? Посмотрите на Дорис Дей. Посмотрите на Бриджит Бардо. Хотя я бы лучше не смотрел, на самом-то деле… Ой, и посмотрите, как летит время! Мне нужно возвращаться, а то за мной вышлют поисковые группы. Удачи с книгой и спасибо за пончики. Вкуснота!

Когда я тем вечером вернулся домой, то обнаружил в почтовом ящике посылку. Она была от Мартина и содержала DVD с фильмом «Выводок Дьявола» с Лейлой Винстон в главной роли. Я соорудил себе поесть и сел смотреть.

Это был не слишком хороший фильм – яркий образчик типичного эксплуатационного кино, снятого одной из компаний, пытавшихся повторить успех фильмов ужасов от «Хаммер». Сюжет, если его можно так назвать, состоял в том, что невинная девушка, которую играет Лейла Винстон, попадает в лапы группы богатых сатанистов в «ближних графствах». По большей части это чушь собачья, конечно, хотя иногда выходит ненарочно смешно, но одна сцена запоминается, и, полагаю, именно из-за нее фильм стал «культовой классикой». В ней девушка, которую играет Лейла Винстон, обнаженная, спасается бегством от преследования по ночному лесу. Не спрашивайте, как она оказалась голой и почему ее преследуют. Ах да, забыл упомянуть: это фильм из тех, где преследователя никогда не видно; показывают лишь сгорбленную гуманоидную тень среди деревьев. Видно лишь мимолетно, но от этого-то и становится страшно. Можно слышать его дыхание, и один раз видно его красные глаза в лишенных листвы ветвях. Благодаря работе оператора можно понять, что тварь настигает Лейлу, и в последний раз мы видим ее, когда она поворачивается, с ужасом в глазах, чтобы взглянуть на преследователя. Затем девушка спотыкается о корень, и экран темнеет.

Я упоминаю об этом лишь потому, что фотография Лейлы в 3D-альбоме Хьюберта воспроизводила именно ту долю секунды, когда она в ужасе поворачивается к камере, чтобы взглянуть на преследователя.

Я посмотрел фильм два раза практически подряд. Лейла не была выдающейся актрисой, но одно ее качество позволяло наслаждаться игрой.

Я полагаю, его можно назвать беззащитностью, но это была чрезмерная беззащитность. Девушка казалась совершенно потерянной, будто она была лишена внутреннего Я. Ужас в ее глазах был ужасом человека, который смотрит в себя и видит лишь пустоту.

Было уже за полночь, а я снова не мог уснуть. Я начал думать о собственной жизни. Вот мне уже больше тридцати пяти, я богат, относительно успешен, но детей нет, и даже в отношениях я не состою. Возможно, у меня тоже внутри пустота.

Я подошел к окну и выглянул наружу. На улице никого не было, разве что на другой стороне мостовой виделись какие-то тени. Я не мог разглядеть лиц, но, судя по всему, это были женщины, примерно дюжина, и, кажется, обнаженные. Я несколько раз моргнул, но когда посмотрел снова, они все еще были там. И теперь я был уверен, что они смотрят на меня. Затем одна из них подняла руку ладонью вверх и протянула ко мне в умоляющем жесте. Затем другая сделала то же самое, затем еще одна и еще. Я задернул занавески, издав что-то среднее между вздохом и всхлипом. Этот звук звенел у меня в ушах еще почти минуту.

Не знаю, сколько мне удалось той ночью поспать. Наверное, в итоге я все же забылся, потому что в десять утра меня разбудил телефонный звонок. Это был Мартин. Он нашел Лейлу Винстон.

– Она в месте под названием Ирвинг-хаус. Это вроде дома для престарелых актеров и актрис. Наверное, однажды я тоже там окажусь. Там вроде неплохо, еда хорошая, есть бар и все прочее. Это, кстати, недалеко от тебя, в Нортвуде. Мне подъехать? Мы могли бы смотаться к ней вместе.

– Нет. Я съезжу один.

– Да ладно тебе. Тут нужен парень вроде меня. Будет интересно.

– Мартин, я плачу тебе, и ты делаешь то, что, черт возьми, говорят! Я еду один. Понятно? – Я практически кричал в трубку.

Это удивило его. И это уж точно удивило меня.

– Ладно, ладно… – Он повесил трубку.

Я позвонил в Ирвинг-хаус и договорился о встрече с Лейлой в полдень, объяснив, что я родственник ее близкого друга и должен ей кое-что сказать. Сестра-распорядительница была любезна, но в ее голосе звучало сомнение: она объяснила, что Лейла «сейчас не очень много общается». Я сказал, что все понял, и лишь потом задумался, что же, собственно, ей скажу. Повинуясь наитию, я взял с собой ее портрет работы дяди.

Сейчас я мало что помню о путешествии в Нортвуд и о том, как меня встретили в Ирвинг-хаус. Я помню все с момента, когда уже шел по коридору к комнате. Я нес картину. Медсестра постучала в дверь.

– Лейла? К тебе кое-кто пришел.

Слабый голос из-за двери послужил разрешением войти. Комната была обставлена в тех безжизненных тонах – бежевый, кремовый, бледно-розовый, – которые считаются подходящими для подобных мест. Я заметил в комнате очень мало личных вещей ее обитательницы, сидевшей в кресле у окна в домашнем халате с накинутым на колени вязаным пледом. На улице было солнечно, но фигура женщины была частично скрыта тенью. Окно было наполовину зашторено, чтобы защитить ее от солнца.

– Боюсь, сегодня Лейле нехорошо, – сказала медсестра. – Но я оставлю вас наедине. – И тем елейным голосом, которым часто говорят с больными, она добавила: – Лейла, у тебя сегодня посетитель.

Лейла подняла глаза, в ее взгляде было легкое удивление. Сестра нас оставила.

Лейла была удивительно похожа на свои фотографии времен шестидесятых, только ее волосы поседели. Вокруг глаз и рта пролегли тонкие, едва заметные в приглушенном свете морщинки, как это часто бывает у женщин с очень светлой кожей. Слегка приоткрытые губы все еще были розовыми и красивой формы. Пустота во взгляде показалась мне знакомой. Она пока оставалась стройной, но ее глаза уже запали в глазницы и под ними пролегли темные круги. Чем-то она напоминала создание моря – белесые волосы и кожа. Она походила на выброшенную на берег русалку.

– Здравствуйте, – сказала она. Ее голос был едва ли громче шепота.

Я начал объяснять, кто я такой. Она слушала, глядя на меня пустыми глазами. Ее лицо ничего не выражало, но когда я впервые упомянул имя дяди Хьюберта, она произнесла:

– Нет.

Тихо, но отчетливо.

Я упомянул его снова.

– Нет, нет, нет. – Чуть громче.

Я сказал ей о картине. Я повернул ее к креслу, чтобы женщина могла ее видеть.

– Нет, нет, нет, нет, нет! – Еще громче.

Теперь ее руки конвульсивно сжимали подколотники кресла. Она пыталась встать, но ноги были слишком слабыми, чтобы удержать ее.

– Нет, нет, нет, нет, нет… НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Лейла вытянула обутую в тапок ногу и яростно пнула картину. Та опрокинулась и упала на пол, на полотне осталась вмятина. Женщина посмотрела на меня. В ее глазах засветился разум. Они вращались в глазницах, осматривая комнату, жадно впитывая все детали. Из груди донеслось тяжелое дыхание. Голос звучал скрипуче, по-мужски.

– Мне не нужно это дерьмо, – сказала она. – Мне нужна моя чертова камера!

Оп

ОПУСТОШЕ́НИЕ, опустошения, ср. 1. только ед. Действие по гл. опустошить, опустошать. 2. Разорение, разрушение, запустение.

Ближайшая этимология: производное от пу́стошь из пусто́й; пуст, – а́, пу́сто, укр. пусти́й, блр. пусты́, др. – русск. пустъ, ст. – слав. поустъ, греч. ἔρημος, болг. пуст, сербохорв. пуст, пу́ста, пусто, словен. pust, pústa, чеш., слвц. pustý, польск., в. – луж., н. – луж. pusty. Из слав. заимств. лтш. puõsts «пустой, пустынный». Праслав. *pustъ родственно др. – прусск. pausto ж. «дикая (о кошке)», paustre ж. «дикое место».

Синонимы: опустошенность, разор, разгром, погром, пустота, разорение.

Пример: Вы испытываете чувство опустошения и беспредельного ужаса, когда что-то незримое входит в вашу жизнь…

Опустошение. Лиза Татл

Лиза Татл – автор многочисленных рассказов, в том числе удостоившегося Премии Международной Гильдии Ужаса «Сны в чулане». Первый том ее сборника рассказов о сверхъестественном «Чужак в доме» был опубликован в издательстве «Эш-Три Пресс». В издательстве «Флетчер Букс» вышли ее романы «Серебряная ветвь», «Загадки» и первая книга в серии «Йесперсон и Лейн», «Странная история лунатика и вора сознания»[174].

Второго октября 1881 года мужчина по имени Роберт Августус Лоури сидел в своем доме на окраине Покипси, штат Нью-Йорк, и чувствовал себя весьма недурно. Несмотря на то что он не любил предаваться размышлениям о благосклонности судьбы, он вполне был осведомлен о сопутствующей ему в жизни удаче, весьма удовлетворен тем, что имеет, и в то же время предпочитал не разбазаривать свое состояние, а пользоваться обеспечиваемой деньгами свободой для того, чтобы путешествовать, читать и думать, чтобы привносить что-то во вселенскую копилку знаний. Он собирался написать книгу.

И это должна была быть не абы какая книга (к популярным романистам и поэтам Лоури испытывал лишь презрение), это должен был быть значимый научный трактат. Годами он обдумывал этот вопрос, читая разнообразную литературу. Иногда его привлекала классика, иногда философы античности, иногда изучение Святого Писания – с каждой прочитанной книгой у него возникали новые предпочтения.

Этим замечательным днем, предварительно подкрепившись чудесным обедом, включавшим в себя жареную свинину под яблочным соусом, сделанным из плодов, взращенных в его собственном фруктовом саду, Лоури обдумывал недавно пришедшую ему в голову мысль, касавшуюся самой сложной и противоречивой книги Старого Завета. Уже несколько лет он делал заметки касательно Книги Иова. Теперь же, поняв, что раздумьям и заметкам может не быть конца, Лоури думал, что настала пора прекратить колебаться и начать писать.

Лоури пришлось по вкусу это решение. Но затем, в следующий миг, все переменилось. Он почувствовал, что не один. Кто-то – что-то – был в комнате вместе с ним: сущность, не похожая ни на что из того, что он когда-либо встречал в своей жизни, притаилась в углу, источая чистое зло. Едва Роберт Лоури понял это, его охватило ощущение безнадежности, отчаяния столь сильного, что он не смог даже пошевелиться – будто злобная тварь вцепилась в него когтями и по капле выдавливала жизнь.

* * *

Минни Лоури очнулась от дневного сна в своей комнате наверху (расположенной довольно странно, так что в ней было пять дверей и ни одного окна) с чувством тревоги и страха. В ужасе она вскочила с кровати и, не озаботившись тем, чтобы зашнуровать корсет или надеть туфли, пробежала через комнату Эммы, выбежала на лестничную площадку, спустилась вниз по ступенькам, пронеслась по коридору вглубь дома, распахнула дверь в кабинет отца и уставилась на открывшуюся ей картину.

Ее отец сидел в своем любимом кресле, но не склонился над книгами, не откинулся расслабленно на спинку, задумавшись, – он сидел, выпрямившись, парализованный страхом, и смотрел на отвратительную тварь, притаившуюся на другой стороне комнаты, в темном углу между окном и камином.

Хотя Минни не знала названия этого зловещего существа, она сразу же узнала его. Будучи еще ребенком, она видела эту тварь, или другую такую же, таящуюся в тенях на краю леса, что рос на границе фамильных владений. Она смутно помнила, как стояла у окна детской и смотрела на нее. Хотя Минни было тогда всего три года, она сразу же поняла, что это создание более опасно, чем милые огоньки, о которых ее все время предупреждали, или злобная, истекающая слюной собака, которую пристрелили на улице. И даже несмотря на то, что Минни знала, что это существо злое, она чувствовала скорее интерес, чем страх. От твари ее отделяло оконное стекло и задний двор. Минни была в безопасности в доме, братья были рядом, мама сразу же прибежала бы на зов, а папа сидел внизу – будто само его присутствие окружало всю семью защитным барьером… Нет, тогда она не боялась, но сейчас, видя это существо внутри, видя, как парализован ужасом отец, она едва могла вынести нахлынувший страх.

Минни открыла рот в крике, но ужас сдавил ей горло, а затем, хотя и хотела пуститься прочь со всех ног, в страхе за отца бросилась вперед и обхватила его руками, пряча лицо у него на груди, закрывая его от твари своим телом.

Несколько долгих мгновений он не шевелился, столь неподвижный, что если бы Минни не слышала дыхания, то решила бы, что он скончался. Слезы катились из ее глаз. Она продолжала прижиматься к отцу, слишком напуганная для того, чтобы шевелиться, даже несмотря на то, что тварь могла кинуться на нее и убить; слишком напуганная даже для того, чтобы повернуть голову и еще раз взглянуть на существо, что притаилось за ее спиной, наполняя комнату давящей аурой безнадежности. Было слишком поздно. Они были обречены. Минни могла лишь надеяться, что смерть будет быстрой и они с отцом воссоединятся на небесах.

Она принялась молиться, надеясь, что сами слова молитвы содержат целительную, защитную силу. Это все, что она могла сделать.

Шло время. Минни не знала, прошли минуты или часы до того момента, как в кабинет вошла жена отца и обнаружила их.

– Роберт, дорогой… Минни! Что ты здесь делаешь? Посмотри, в каком ты виде! Платье в беспорядке, без туфель… Что происходит?

Минни ощутила, как ее против воли оттащили от отца.

– Немедленно иди в свою комнату.

– Но мой отец…

– Я здесь, я обо всем позабочусь. Роберт, дорогой мой, что случилось?

Роберт вздрогнул. Его взгляд все еще был направлен в дальний угол комнаты. Минни, набравшись храбрости, посмотрела в угол – и ничего там не увидела. Она облегченно вздохнула.

– Чего ты ждешь? Немедленно иди и приведи себя в порядок. – Твердая рука уперлась ей в спину и подтолкнула к двери.

Хотя Минни и возмутилась такому обращению – ее мачеха, кажется, забыла, что она уже взрослая девушка, – она не сопротивлялась, но остановилась сразу же за дверью, чтобы услышать, что скажет отец.

– О дорогая моя, произошла ужасная вещь, ужасная! В дом пробралось зло. Чистое зло. Пустота и опустошенность, конец всем надеждам, надежды больше нет, нет шанса на спасение, нет ничего. Ничего.

– О чем ты говоришь, Роберт? Я не понимаю. Что произошло?

– Сила… Я не могу это объяснить, я не представляю, как это случилось… Она была там, от нее не было спасения. По крайней мере, я не знаю, как спастись. Нет больше веры, нет надежды – все забрали у меня. Я потерян, Ада, я пропал. Я ничего не могу поделать. Все кончено.

– Ничего не кончено! Не глупи, Роберт, тебе просто приснился плохой сон – это от того, что ты переел за ланчем. Немного свежего воздуха пойдет тебе на пользу. Или, может, помолимся вместе? Возможно…

– Ты не понимаешь.

Минни ворвалась в комнату.

– Я понимаю! Я видела его!

– И ты? О бедное дитя. – Голос отца звучал монотонно, это был голос полностью вымотанного человека.

– Но оно не добралось до меня, папа! – вздрогнув, протестующе воскликнула Минни. – Я видела его, я почувствовала, что оно с тобой сделало, что оно пыталось сделать – но я не собиралась дать ему победить. Ты можешь бороться с этим, папа, ты должен бороться, должен снова стать собой. Я знаю, ты сможешь! Как бы там ни было, его больше нет, видишь?

Отец продолжал смотреть ей в глаза, словно даже повернуть голову и взглянуть в пустой угол было для него чрезвычайно большим усилием. Минни поняла, насколько сильно появление твари изменило его. Но она отказывалась верить, что в таком унынии ее любимый отец будет пребывать постоянно.

– Папа, просто думай об этом как о плохом сне. Ты видел что-то ужасное, но это был лишь сон. Теперь ты проснулся.

– Я спал, но теперь я проснулся, – повторил Роберт. – Теперь я вижу мир таким, каков он есть: мертвым, пустым, ужасным местом.

Минни почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но она не могла позволить себе проявить слабость и не поддавалась.

– Нет! Именно этого оно и хочет. Ты должен сражаться, папа. А если ты не можешь, мы должны сражаться за тебя.

– Минни права. – Впервые в жизни две женщины объединились в достижении общей цели. – Не поддавайся болезненным мыслям. Мы сделаем так, чтобы тебе снова стало лучше. Полагаю, для начала тебе поможет горячий успокаивающий напиток. Ячменный отвар? Я помассирую тебе виски, а потом… может, музыку? Как насчет попросить Эмму поиграть для нас? Минни, прошу тебя, приведи сестру. Роберт, дорогой, все твои страхи лишь у тебя в голове. Сейчас мы прогоним их оттуда.

* * *

Несмотря на то что Минни с детства осознала, что не стоит говорить кому-либо о чем-то, что она мельком видела в лесу, она все еще верила в то, что это существо было реально. Она не могла смириться с мыслью, что это «порождение ее разума», – нет, они существовали до ее рождения и продолжают существовать вне зависимости от того, видит она их или нет.

Подтверждение эта мысль получила, когда Минни было десять лет и они всей семьей отправились в путешествие по Европе. Роберт Лоури до этого дважды был за границей, впервые – еще будучи молодым человеком, совершавшим традиционное путешествие, которое включало и визит в Святую землю, а затем – в продолжительный медовый месяц с женой. Теперь, когда дети достаточно подросли, чтобы оценить путешествие, Роберт решил приобщить их к великому искусству и высокой культуре.

Бо́льшую часть времени Минни скучала в мрачных соборах и слабо освещенных галереях, слушая лекции о религии, истории и эстетике, которые читал ее отец, но однажды, взглянув на картину, изображавшую какой-то религиозный сюжет, она ощутила, как по коже пробежали мурашки от смеси страха и восторга – она узнала то самое существо, что обитало в лесу возле дома: скрытное существо, зловеще таящееся в траве, которое никто, кроме нее, не видел.

– Что это, папа?

– Это работа…

– Нет, я имею в виду это животное, вот здесь.

– Это некий демон.

– Какой? Где они живут? В Новом Свете они тоже водятся?

– Нет, нет, милая, ты не поняла. – Роберт снисходительно улыбнулся. – Демоны не реальны. Это просто воображаемое существо, как его представляет художник.

– Но я… – Минни одернула себя. – Оно выглядит вполне настоящим. Как эта сова. – Девочка прочла название картины на медной табличке. – Святой Антоний – он был реален. О нем пишут в Библии. И о демонах тоже. Разве Библия – это не слово Божье, разве она не правдива во всем?

Минни осознанно провоцировала отца, зная, как он отреагирует. Изучение Библии было его страстью, и никогда Роберт не был так счастлив, как имея возможность обретать знания, спорить, дискутировать и, более всего, объяснять что-либо кому-то, кто не обладает его интеллектом.

– Ну что ты, Минни, ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что есть разные виды правды, разные подходы к ней. Сюжеты из Библии не обязательно следует воспринимать буквально. Их следует рассматривать в контексте. Конечно же, ты уже знаешь, что такое символизм, и метафора, и…

И так далее, и так далее. Минни любила отца, но даже в возрасте десяти лет она видела изъян в его аргументации. Хотя он и говорил о том, что есть разные способы подачи истины, было совершенно очевидно: он полагал, что его способ наиболее правилен – что его версия истины наиболее истинна. Поэтому она не спорила с отцом, хотя он вовсе не убедил ее. Девочка продолжала верить собственным глазам, получив подтверждение виденному на картине древнего художника, который замечал то, что ее отец – чьи глаза, возможно, были более привычны к книжным страницам – видеть не мог.

И дюжину лет спустя, когда он столкнулся лицом к лицу с настоящим демоном, шок оказался слишком велик для него. Минни не могла понять, почему он отказывался принять то, что видел собственными глазами. Если он сомневался в ясности собственного рассудка, она могла подтвердить, что это не была галлюцинация. Она тоже видела это существо! Почему папа не слушал ее? Почему тварь оказала столь губительный эффект на него, но не на нее? Почему он позволил твари полностью подавить свою волю?

Когда Минни принималась за расспросы, он повторял одну и ту же тоскливую литанию: о том, как он несчастен, как все безнадежно, какими бесплодными представлялись его изменившемуся уму все попытки что-либо сделать. Он встретился лицом к лицу с порождением чистого зла, и, хотя ему удалось выжить, от человека, которым Роберт некогда был, осталась лишь оболочка.

Ни одно из домашних средств, которые, будто бальзам, предлагала мистеру Лоури его жена, не способствовало подъему его душевных сил: ни чай, ни тонизирующие напитки, ни музыка, ни визиты дорогих друзей. Он не мог больше молиться, не мог выносить вида книг, что раньше ободряли и вдохновляли его. Ранее он провел около часа, общаясь за закрытыми дверьми со священником, – Минни знала, что решение мачехи пригласить его было ошибкой. Церковник не был начитан и не обладал большим умом. Мятущейся душе он мог предложить лишь обычные банальности, а Лоури более чем поднаторел в Священном Писании и куда лучше владел искусством аргументации. Его логические выкладки могли быть сокрушительными для оппонента. Минни видела лицо священника после того, как он по завершении разговора вышел из кабинета отца, и была, наверное, единственным прихожанином, который не удивился, узнав, что воскресную службу проводит другой священник, потому что преподобный мистер Бейлз заболел и отправился на отдых.

Подобная же терапия была предписана мистеру Лоури их семейным врачом, который решил, что нервное напряжение вызвано тем, что он слишком много думает. Смена обстановки, отпуск, умеренные физические нагрузки, здоровая еда и никаких книг – таковы были его предписания.

Вся семья собралась и поехала отдыхать, сперва на курорт в Адирондакские горы, а затем на побережье. Но никакие физические нагрузки, никакой свежий воздух не оказывал влияния на состояние рассудка мистера Лоури, и едва вступила в свои права зима, семейство перебралось в гостиницу на Манхэттене, где можно было надеяться на целительный эффект искусства, театра, концертов и приятной компании, а кроме того – проконсультироваться со специалистами.

Прорыв случился в приемной специалиста по нервным заболеваниям – это произошло благодаря тому, что Минни заговорила с леди, которая ждала своего мужа.

Леди звали миссис Добсон, ее семья жила в Покипси, и у них с семейством Лоури нашлись общие знакомые. Вдохновленная этим фактом, леди в порыве материнской заботы решила дать совет мистеру Лоури, который, как всегда, был угрюм и молчалив.

– Мистер Лоури, – сказала она. – Я не хотела бы усугублять ваше состояние и надеюсь, что вы не сочтете за грубость, если я спрошу, но о вашем заболевании ходят разного рода слухи и спекуляции, и хотя я могу ошибаться, тем не менее полагаю, что способна указать вам на корень проблемы. Если не возражаете, не могли бы вы рассказать мне своими словами, что произошло?

Мистер Лоури никогда не терял интереса к этой истории. Всякий раз, когда он ее рассказывал, Минни тревожилась при каждом ее изменении, появлении новых деталей и акцентов, использовании новых слов. Но в этот раз она заметила куда более значительное изменение.

– Казалось, некое ужасающее демоническое создание проникло в комнату и притаилось в углу, испуская зловещие смертельные лучи…

Казалось… Почему ее отец, всегда точный в выражениях, использовал это слово? Минни знала, и он сам не раз поправлял ее, что «казалось» – это риторический оборот, используемый только тогда, когда что-то требует опровержения, как, например: «Казалось, они обречены на вечные скитания по морю, но тут впередсмотрящий заметил землю».

Но в их зловещем посетителе не было ничего кажущегося.

Она была вынуждена прервать отца.

– Отец, дорогой мой, прости меня, но почему ты говоришь «казалось»? В твоем кабинете находилось зловещее создание – твои глаза не подводили тебя. Это на самом деле произошло, и ты до сих пор страдаешь от последствий его появления.

И ее отец, и его собеседница удивленно уставились на Минни. Для того чтобы объясниться перед леди, она добавила:

– Я тоже там была. Я видела ее – притаившуюся в углу ужасную тварь, что вторглась в наш дом, разрушила счастье нашей семьи, я чувствовала исходящее от нее зло, хотя на меня оно не оказалось столь же долговременного эффекта.

Минни часто задумывалась об этом. Может ли быть так, думала она, что то, что она видела демона в детстве, каким-то образом подготовило ее, укрепило против его устрашающей силы? Или же тварь, придя в дом, потратила свое зло, впрыснув его, как гадюка яд, в душу ее отца, и на нее у чудовища ничего не осталось?

Хотела бы она, чтобы можно было поговорить с кем-то об этом, но Минни прекратила все попытки после того, как мачеха обвинила ее в эгоистичности и жажде внимания, а также в том, что она притворяется, что разделяет недуг отца.

Высказавшись наконец, Минни моментально струсила, полагая, что сейчас все набросятся на нее. Но мистер Лоури лишь устало вздохнул.

– Возможно… – мягко сказал он. – Возможно. Я не знаю. Я посвятил этому многие часы раздумий и единственное, к чему пришел, – я не знаю. Откуда взялось это зло? Извне ли? Было ли это создание Дьявола, присланное сюда, чтобы терзать меня? Или же это было создание моего собственного разума, что все это время таилось во мне лишь затем, чтобы однажды выбраться на свободу и явить себя во внешнем мире?

– Ты очень любишь своего отца, – сказала миссис Добсон, доброжелательно положив крепкую ладонь на руку Минни и тепло сжав ее. – Ты, должно быть, его отрада и помощница.

На глаза девушки навернулись слезы.

– Хотела бы я помочь ему. Я пыталась – но я не знаю, как спасти его!

– О, ну конечно, ты не знаешь, дорогая моя. Откуда тебе знать, если даже самые ученые доктора разводят руками? Но, возможно, у меня есть ответ.

И Минни, и ее отец уставились на нее в немом изумлении. Дама же продолжила:

– Дорогой мой, из того, что вы рассказали, я могу заключить, что вы сейчас переживаете процесс, результат которого может оказаться куда более положительным, чем вы можете себе даже представить. То, от чего вы страдаете, – это состояние, которое великий Сведенборг называет «опустошение».

Миссис Добсон пояснила, что великий философ и мистик по имени Эммануил Сведенборг и сам прошел через то, что и мистер Лоури. Хотя процесс и крайне болезненный, это необходимый этап на пути к исцелению и перерождению.

– Не отчаивайтесь, дорогой сэр, ибо вы будете очищены и возродитесь с новым духовным пониманием.

Слова миссис Добсон – ее объяснение того, что он доселе видел лишь в негативных красках, – оказали на мистера Лоури гальванизирующий эффект. Он вскочил на ноги, более не интересуясь мнением очередного врача. Теперь для него было лишь важно разузнать все, что можно, о теориях Сведенборга, следовать тонкому лучику надежды, который указал ему путь вследствие случайной встречи.

Роберт Лоури нашел экземпляр книги «О небесах, о мире духов и об аде» в книжной лавке в городе. Затем ему порекомендовали обратиться в Общество Сведенборга, где он приобрел без счета другие книги. Поначалу он едва касался приобретенных интеллектуальных сокровищ, следуя рекомендации врача не перенапрягать свой ум, но вскоре чувство неудовлетворенности заставило его восстать против врачебных предписаний, и к концу недели он проводил шесть-восемь часов в день, запершись в комнате наедине со своими книгами, – зачастую мистера Лоури приходилось убеждать сделать перерыв на обед.

Хотя сперва его супруга опасалась, что подобные привычки могут привести к очередному нервному срыву, в итоге ей пришлось признать, что теперь он более походил на себя прежнего – даже аппетит мистера Лоури улучшился, – и когда к концу следующей недели он объявил, что пришло время возвращаться домой, семья не возражала.

Лишь Минни испытывала тревогу. Ей мерещилось, что демон все еще поджидает их, – невидимый, но от того не менее опасный. Она поделилась этими страхами с отцом.

– Дитя мое, – ответил он, поцеловав девушку в лоб. – Ты не понимаешь. До сих пор и я не понимал! Помнишь, я задумывался, пришел этот демон из глубин моего разума или же откуда-то извне? Теперь, читая Сведенборга, я понимаю, что это было создание моего разума.

– Но как такое возможно? Я тоже его видела!

Мистер Лоури выставил руки перед собой, успокаивая дочь.

– Когда я говорю, что что-то является порождением моего собственного разума, я не говорю, что этого не существует. Напротив. Многие вещи, которые изначально существовали лишь как мысли, обрели физическое бытие – книги, дома, и демоны тоже. Небеса и Ад – это не места на карте, как Бостон или Покипси, но они существуют. Люди создают собственные небеса и ад при жизни и живут в созданных ими пространствах после смерти.

Он продолжал рассказывать, говоря вещи, которые Минни понять не могла, но если их понимал ее отец, если видения Сведенборга имели для него смысл в контексте собственного опыта, ей оставалось лишь принять его слова на веру.

Вернувшись домой, семейство Лоури занялось повседневными делами. Эмма выросла и превратилась в прекрасную юную леди, пользующуюся популярностью и часто пропадающую в гостях у многочисленных друзей. Хотя у нее пока не было кавалера, не оставалось сомнений, что вскоре она остановит на ком-нибудь свой выбор и станет женой и матерью, – а Минни достанется незавидная участь последней дочери Лоури, не вышедшей замуж девушки, которую все считают ребенком, не позволяя ей взрослеть, не позволяя изменить собственную жизнь, и на ее плечи ляжет забота о стареющих родителях.

Минни не завидовала Эмме из-за ее популярности, ее друзей и ухажеров – сама мысль о кутерьме высшего общества утомляла ее. После жизни в городе, когда она ни на минуту не оставалась одна, Минни была рада наконец оказаться дома, где можно было закрыться в своей комнате и никому ничего не объяснять. Мачеха по-прежнему периодически стучалась то в одну, то в другую дверь, непрерывно что-то требуя от девушки, но пока Минни не отпирала двери, она была в безопасности.

Комната, в которой она жила, была единственной в доме, где не было ни одного окна. В ней было пять разных дверей – большинство из них вели в соседние спальни, – и мать Минни использовала ее как гардеробную. После того как мать умерла, Минни настояла на том, чтобы ее кровать и все ее пожитки перенесли в эту странно расположенную комнату. Даже после того, как братья обзавелись собственным хозяйством и съехали, освободив две спальни, Минни предпочла остаться там, где жила.

Никто не знал, для чего эта комната изначально была построена, – человек, который строил этот дом, умер до того, как заселился, и мистер Лоури купил его по дешевке на аукционе.

Когда Минни хотелось компании, она тихонько покидала комнату и пробиралась в кабинет отца. Пока она вела себя тихо – а она всегда вела себя тихо, – он не возражал. Поглощенный чтением, мистер Лоури часто вообще забывал, что Минни находится в одной комнате с ним.

Минни наблюдала за отцом, сидя в уголке, и видела, насколько он изменился. На первый взгляд все было как раньше: он часами сидел, зарывшись в книги, иногда замирая, глядя перед собой и беззвучно шевеля губами, будто пытался отвечать прочитанным строчкам. Но не только книги изменились – теперь это были труды Сведенборга и других, еще более непонятных мистиков, – но и его поведение. Раньше мистер Лоури был спокоен и задумчив, теперь же словно охвачен лихорадкой – вместо неторопливых исследований он будто был вовлечен в гонку со временем, стремясь найти ответ до собственной смерти.

Минни никогда раньше не думала о том, что ее отец может умереть (лишь мысли о грядущей смерти мачехи грели ей сердце), но пережитое состарило его и отняло жизненные силы, и пусть даже встреча с миссис Добсон и труды Эммануила Сведенборга вернули ему присутствие духа, здоровье мистера Лоури было подорвано. Его руки тряслись, он сутулился при ходьбе, и хотя к нему вернулся аппетит, он не мог возместить потерю веса.

Зима сменилась весной, за ней пришло лето. В июле все говорили, что это самое жаркое лето, которое им доводилось видеть. В середине дня стояла такая жара, что ни работать, ни думать было невозможно. В субботу, пятнадцатого июля, дома были лишь Минни и мистер и миссис Лоури. Эмма с друзьями отправилась на озеро, а горничной предоставили выходной, чтобы она могла навестить сестру. После обеда, состоявшего из холодной ветчины и картофельного салата, мистер Лоури вернулся к своим книгам. Минни и ее мачеха убрали со стола и вымыли посуду, прежде чем направиться в свои комнаты.

– Дорогая, может, тебе лучше устроиться на крыльце? – спросила миссис Лоури, поднимаясь по ступенькам. – Шезлонг так же удобен, как и кровать, и я уверена, что тебе будет лучше на свежем воздухе… Представить себе не могу, как ты выносишь духоту в своей комнате.

– Прошу, не беспокойтесь обо мне.

В словах мачехи была правда: в комнате Минни было так жарко, что нынешним днем она казалась раскаленной печью. Но даже если спать было неудобно, она могла спокойно дремать без того, чтобы постоянно оглядываться в страхе перед возможными наблюдателями, если бы лежала на крыльце.

Часом позже сквозь полудрему Минни услышала тихие звуки – это ее мачеха спускалась вниз. Стук, звук открывающейся двери внизу, приглушенные голоса. Затем – отвратительный звук, хруст, вскрик, стук…

Минни вскочила на ноги, встала, озадаченно моргая и прислушиваясь к бешеному биению сердца в груди. Что это было?

Затаив дыхание, девушка подождала, но после непродолжительного шума дом окутала тишина, тяжелая, как летний зной.

Ничего. Ни раздражающего скрипучего голоса мачехи, ни размеренного тона отца.

Затем послышался звук закрывающейся двери – ее закрыли медленно, осторожно. Минни едва услышала шум – скорее, почувствовала вибрацию дома.

Она вытерла вспотевшее лицо и подошла к кувшину и тазу, стоявшим в углу. Вымыв лицо и руки, расчесавшись, спрыснув себя одеколоном, она надела туфли и открыла дверь.

Дверь вела в спальню родителей, и на мгновение Минни замерла на пороге, гадая, почему выбрала именно этот выход. Затем она шагнула вперед. Кровать была застелена, но простыни с одной стороны еще хранили отпечаток тела ее мачехи. Девушка подошла к туалетному столику и открыла лакированную китайскую шкатулку, в которой мачеха хранила свои драгоценности. Она вынула из нее пару опаловых сережек и, поднеся их к окну, поглядела на то, как сверкают камни в лучах солнца. Уже не в первый раз Минни боролась с искушением забрать сережки себе. Ее мачеха никогда их не надевала – она говорила, что опалы приносят несчастье, и по этой же причине никогда бы не согласилась отдать их. Если бы мачеха увидела, что Минни носит эти сережки, у девушки были бы неприятности, и уж конечно не было никакого смысла брать их, если не носить, – тогда она будет не лучше своей мачехи, скупердяйкой, собакой на сене, – так что она закрыла шкатулку и вышла из комнаты через другую дверь.

Спустившись вниз и повернув по коридору к кабинету отца, Минни обнаружила мачеху лежащей на полу. Ее лицо превратилось в кровавую маску, мешанину плоти и костей. Ее голова была раскроена надвое. Она была мертва.

Минни шумно вдохнула. В воздухе пахло медью и сырым мясом, но девушке не стало дурно, она не упала в обморок. Хотя она и была напугана, разум ее прояснился и обострился. Мачеху убили! Вот что за шум она слышала – удар. Но кто это сделал? В дом пробрался чужак. Кто? Безумец, сбежавший из лечебницы? Грабитель, которого мачеха застала на месте преступления? Убийца уже сбежал? Или же все еще прячется в доме? Может, нужно спрятаться и запереться в своей комнате или бежать из дома и звать на помощь?

Минни сделала шаг назад, пятясь от окровавленного трупа, и тут ей в голову пришла мысль об отце. Она вспомнила тихий звук закрывшейся двери. Что, если убийца сейчас в его кабинете? Минни представила себе зловещую фигуру, угрожающе потрясающую оружием, с которого капает кровь, и отца, парализованного ужасом, будто он вновь увидел демона.

Что, если она опоздала? Если отец тоже мертв?

Опасность перестала иметь значение. Если был хоть малейший шанс спасти его, следовало попробовать.

Переступив через труп мачехи, Минни взялась за ручку двери и обнаружила, что она липкая от крови. Ее сердце забилось сильнее, тем не менее Минни отворила дверь и храбро вошла внутрь.

Отец как обычно сидел за своим столом, но перед ним, поверх книг и бумаг, лежал окровавленный топор.

Когда он обернулся и посмотрел на Минни, его улыбка была не похожа ни на что, виденное ею ранее, но она узнала желтоватый блеск в его глазах. Это был тот самый свет, что она видела – они оба видели – в прошлом году, желтый свет злобных глаз демона. Минни мгновенно поняла все. В прошлом году она была так напугана тем, что это существо пробралось в дом, она думала, что нет в мире большего ужаса. Но все стало гораздо хуже: теперь оно овладело ее отцом.

Он нагнулся, берясь за рукоять топора, и Минни поняла, что он собирается убить ее.

Но ее отец был стар. И медлителен.

Минни никогда в жизни не двигалась так быстро. Она схватила топор, сдернула его со стола и замерла, сжимая топорище и уставившись на тварь, что приняла облик отца.

Тот обошел стол и потянулся, чтобы вырвать топор из рук девушки, улыбаясь все той же отвратительной, бездумной улыбкой. Минни крепче взялась за рукоять, обхватила ее двумя руками, отступила назад и в тот миг, как он подошел ближе, взмахнула топором.

Лезвие вошло ему в бок, разрубив окровавленную ткань рубашки и вгрызшись в плоть под ребрами. Минни вырвала тяжелое оружие из раны и взмахнула им снова, на этот раз ударив выше, в шею.

Отец зашатался и упал на колени. Минни перехватила топор, подняла двумя руками и обрушила ему на голову, раскроив ее надвое, – как полено, если по нему ударить правильно.

Скорее всего, отец был уже мертв, но она ударила еще раз, а потом снова – по спине распластавшегося у ее ног тела.

Затем Минни отбросила топор и, шатаясь, вышла из комнаты. Она едва не споткнулась о труп мачехи, и ее вырвало на ковер у подножия лестницы.

Она была сама себе противна, но ничего нельзя было поделать. Нужно было все убрать – нельзя допустить, чтобы Мария, после того как вернется от сестры, обнаружила все это. Ни Мария, ни Эмма, ни полиция, которая будет искать улики, чтобы установить личность убийцы.

И говорить правду явно не стоило – в нее никто не поверит.

Она поняла, что нужно придумать правдоподобную историю, чтобы выгородить себя, – историю, которая сможет объяснить две смерти, случившиеся в доме. Если она упустит что-то из виду, ее заклеймят как самую ужасную убийцу столетия и повесят. Следовало найти способ обставить все так, чтобы вина за все легла на неизвестного злоумышленника.

* * *

Минни проверила туфли, чтобы убедиться, что на них не осталось крови, и сняла их перед тем, как подниматься наверх, чтобы переодеться. Платье и туфли следовало уничтожить – жалко, что стоит такая жара и огонь в камине вызовет подозрения, но, возможно, можно изрезать платье на кусочки и избавиться от них.

Важно было думать быстро и ясно, уничтожить каждую чертову улику, которая позволила бы связать ее с этими смертями, и обеспечить себе алиби до того, как кто-нибудь вернется.

Поднявшись наверх, Минни сняла одежду и надела пару ботинок отца, в которых и обошла весь дом, опустошая случайные ящики, разбрасывая книги, бумаги и одежду по полу. Она высыпала драгоценности мачехи в наволочку, добавила столовое серебро, чтобы она стала тяжелее, и выбросила в колодец, на мгновение пожалев, что приходится выбрасывать и опаловые сережки.

После Минни вернулась в свою спальню, заперла все двери, улеглась на кровать и принялась сочинять историю о жертве, которая при звуках борьбы снаружи тряслась от страха в своей комнате, лежа на кровати в одном белье, слишком напуганная, чтобы даже пошевелиться. Она подумала, не стоит ли несколько раз ударить топором по одной из дверей комнаты снаружи, чтобы создать впечатление, что она тоже была в опасности, но поняла, что это вызовет вопросы, почему убийца бросил свое занятие и не стал рубить дверь… Нет, пусть лучше они решат, что ей удалось уцелеть потому, что убийца подумал, будто за этими запертыми дверями нет никого – и ничего ценного.

Она будет напугана, она упадет в обморок, едва ей скажут, какая участь постигла родителей, а затем она будет оплакивать потерю. Ей поверят, ее – бедную, осиротевшую девушку – будут жалеть.

Лишь продумав свою историю до мелочей, Минни позволила себя немного расслабиться – и при мысли о смерти отца из ее глаз полились слезы. Все его исследования в итоге оказались бесполезны – или же было слишком поздно. В конце концов демон все же уничтожил его.

Вопрос о том, откуда он взялся, так и остался без ответа. На самом ли деле это было порождение его собственного разума – как отец, вслед за Сведенборгом, полагал? Не было сомнения лишь в том, что оно находилось внутри тела Роберта Лоури, когда Минни из самозащиты была вынуждена убить отца.

А куда тварь делась теперь? Куда она пропала после того, как он умер?

Лежа на кровати в знойной, душной комнате, будучи единственным живым существом во всем затихшем доме, Минни осознала, что в своих попытках спастись забыла кое-что очень важное. Она хотела вскочить и побежать вниз, пока еще не стало слишком поздно.

Но было уже слишком поздно. Она почувствовала тяжесть на груди и, хотя не могла ничего видеть, ощутила, как скользкое тело сдавило грудь, почувствовала его горячее дыхание, смрадное, гнилостное – запах проклятия.

Пос

ПОСМЕ́РТНЫЙ, посмертная, посмертное (книжн.). Возникший после смерти кого-нибудь. Посмертие – посмертное существование, жизнь после смерти.

Ближайшая этимология: ж., род. п. – и, укр. смерть, блр. смерць, др. – русск. съмьрть, ст. – слав. съмрьть, греч. θάνατος, болг. смърт, сербохорв. смрт, род. п. смрти, словен. smr`t, род. п. smrti, чеш. smrt, слвц. smrt᾽, польск. śmierć, в. – луж. smjerć, н. – луж. sḿerś.

Праслав. *sъmьrtь наряду с *mьrtь (в чеш. mrt, род. п. mrti ж. «отмершая часть чего-либо, мертвая ткань на ране, бесплодная земля») родственно лит. mirtìs, род. п. mirčio м., лит. mirtìs, род. п. mirtiẽs ж. «смерть», лтш. mirtе «смерть», др. – инд. mrtis ж. «смерть», лат. mors, род. п. mortis – то же, гот. maúrÞr «убийство».

Синонимы: загробный, будущий, потусторонний, замогильный.

Пример: Вы попадаете в посмертие, поскольку иногда, прежде чем умереть, нужно научиться жить…

Посмертие. Майкл Маршалл Смит

Майкл Маршалл Смит – писатель и сценарист. Под этим именем опубликовал многочисленные рассказы и три романа – «Запретный район», «Запчасти»[175] и «Один из нас»[176]. Майкл Маршалл Смит награжден премией Филиппа К. Дика, премией Международной Гильдии Ужаса и премией им. Августа Дерлета. Также он четыре раза получал Британскую премию фэнтези за свои рассказы – такой чести не удостаивался ни один другой автор.

Пускаясь в долгое одиночное путешествие на мотоцикле, следует учитывать, что можно попасть в неприятности, если не будешь осторожен. И даже если будешь осторожен – с тобой все равно что-то может случиться. Когда попадаешь в новое окружение, легче приспособиться, если путешествуешь со всей семьей, ну или хотя бы со своей второй половинкой. Одинокому мужчине куда сложнее. Ему не рады. Его рассматривают как источник возможных проблем, возмущение в Силе, пусть даже этот мужчина – всего лишь недавно разведенный владелец книжного магазинчика, решивший проехаться по стране по одной-единственной причине: ему надоело сидеть в тишине в четырех стенах.

Если вы не поняли, мужчина, о котором я говорю, – это я, и могу заверить вас, что при взгляде на меня никому даже в голову не придут мысли о каких-то неприятностях. Мой мотоцикл не черный и даже не красный, а светло-зеленый, такой себе совершенно не агрессивный оттенок, почти оливковый. Да и я не похож ни на гота, ни на рокера – просто среднестатистический человек сорока девяти с половиной лет от роду, заскучавший, вымотанный и подавленный. Моя психотерапевт утверждала, что у меня депрессия, а потом я ее уволил, вернее, не уволил даже, а перестал приходить на сеансы – именно так я привык решать подобные вопросы.

Я отправлялся в это путешествие вовсе не с целью «найти себя» – не в последнюю очередь потому, что подозревал: если я и найду настоящего себя, я себе не понравлюсь, да и исправлять что-то теперь было уже поздно. Просто хотел отдохнуть от жизни, медленно сводившей меня с ума всем негативом, неудовлетворенными потребностями, утратами, пассивностью, – от жизни, в которой со мной что-то случалось, и я никак не влиял на развитие событий. Я хотел чего-то другого. Я хотел повлиять на что-то – или на кого-то.

Я чертовски хотел выбраться из этой дыры.

Тем не менее, в конце концов все завершилось тем, что я нашел себя. Хорошо ли это? Трудно сказать. Может быть, записав всю историю, я сделаю первый шаг к обретению ответа на этот вопрос, хотя и пришел к мнению, что нет пути, который можно пройти шаг за шагом, и не бывает сто́ящих ответов на важные вопросы. Иногда наиболее значимые перемены происходят незаметно, и настоящая развязка бывает только в вымышленных историях.

А эта история – не одна из таких.

Меня зовут Роберт. Свой мотоцикл я зову Перси, это такая литературная шутка, которую вы либо поймете, либо нет (моя жена не поняла, а она женщина умная и начитанная), да и вообще, все это неважно. Как бы то ни было, я почти не разбираюсь в мотоциклах. Я купил Перси пару лет назад, поддавшись порыву, который сам не понял – и который Эйрин сочла глупым. Думаю, я хотел доказать миру, что я не из тех парней, которые не станут ездить на мотоцикле. Да, это цель, включающая целых два отрицания, и потому едва ли ее можно считать значимой – к тому же миру было наплевать. Наверное, я просто хотел доказать этот треклятый факт самому себе.

Я купил новый мотоцикл, выбрав скромную модель с не особо большой мощностью мотора, и прилежно посещал курсы вождения. Я знал, что это не круто, но не хотел выезжать на автострады Америки, не умея ездить на мотоцикле. Экзамен на курсах я сдал с первого раза. Обычно именно так со мной и происходит. Подумаешь. «Ты неплохо справляешься с большинством задач» – одно из самых скучных проклятий в этой жизни.

К моему изумлению, хотя мотоцикл и не заинтересовал меня настолько, чтобы я начал разбираться в его внутреннем устройстве, ездить на нем мне понравилось, и я привык время от времени отправляться на день-другой погонять по горам в одиночку. Во время одной из таких моих поездок Эйрин переспала со своим боссом. Банальщина, конечно, но самое неприятное то, что в чем-то я ее понимал. Дэвид – отличный парень, умный и веселый, а еще, очевидно, сохранивший отличную форму, невзирая на годы, – как физически, так и психологически он чувствовал себя куда моложе меня. Тем не менее от того, что я понимал выбор Эйрин, все становилось только хуже. Не предполагается, что женщина будет жить с кем-то просто потому, что он оказался самым подходящим для нее мужчиной в этот момент, верно? Предполагается, что она должна любить своего мужчину всей душой, contra mundum[177], вопреки всем доводам, в чернейший час и темнейшую ночь. И когда тебя вдруг бросают, трудно не чувствовать, что кто-то произвел оценку и счел тебя недостойным. Наша дочь недавно поступила в колледж, и Эйрин – надо сказать, она предпочитает действовать как можно быстрее, стоит ей принять решение – предпочла перейти к новому этапу своей жизни и переехала к Дэвиду.

И я почувствовал…

Не знаю, что я почувствовал. Мне было очень грустно. И обидно. Пришлось смириться с осознанием того, что остаток моей жизни пройдет вовсе не так, как я предполагал. Пропустив пару стаканчиков, я наконец смог ощутить гнев. Даже поплакать. Но я всегда был человеком прагматичным, а когда смотришь жене в глаза и видишь, что она все еще любит тебя, но жить с тобой больше не хочет, понимаешь, что нет никакого смысла строить из себя придурка и всем осложнять жизнь.

Я помог ей перевезти вещи в дом Дэвида и остался у них на ужин. Эйрин приготовила одно из моих любимых блюд, и это было мило с ее стороны – по крайней мере, мне так показалось, учитывая, какой странной стала теперь моя жизнь. Кажется, соли в нем было больше, чем раньше. Наверное, Дэвиду так нравится. А может, любой вкус в мире Эйрин стал теперь насыщеннее.

Эйрин забрала наши сбережения, поскольку примерно столько стоила ее половина нашего дома (дом, куда она переехала, был куда больше), и благодаря этому мне не пришлось продавать жилье, что было бы сложно, учитывая застой на рынке недвижимости. К тому же пару комнат и бо́льшую часть гаража я использовал как дополнительный склад, чтобы не приходилось все держать в магазине. Все прошло очень быстро и цивилизованно.

Так началась моя новая жизнь. Прежний я умер – и очутился в посмертии.

Не знаю, почему мысль о путешествии не сразу пришла мне в голову. Наверное, все дело в шоке – и потребности поддерживать хоть что-то стабильное в своей жизни.

Я ушел из издательского бизнеса в конце девяностых, во время очередного экономического кризиса. Какое-то время я пытался писать сам, но это вовсе не так легко и не так весело, как все считают. В издательское дело я вообще пошел потому, что люблю книги, поэтому открытие собственного книжного магазинчика было очевидным (пусть и рискованным) следующим шагом. Магазин я назвал «Пакуй их» – в то время мой отец был еще жив, и мне хотелось его порадовать. Он любил книги и сериал «Полиция Гавайев»[178]. Отец понял, откуда цитата, и был тронут.

Дела в магазине шли отлично, и теперь он считается одним из культовых мест в центре города. Мы часто проводим литературные чтения, у нас собираются книжные клубы, а еще у нас отличная подборка офсетных открыток. Все бы огорчились, если бы мы закрылись. Правда, грустили бы они недолго.

После ухода Эйрин я полгода приходил на рабочее место каждый день, пока не понял, что чувствую себя в этом магазине призраком. Чувствую себя призраком в своей собственной жизни. Эйрин и Дэвид жили на другом конце города, поэтому я никогда их не встречал, но это не означало, что и не встречу. Я стал знатоком боковых улочек и переулков. Не могу сказать точно, откуда у меня взялась эта потребность прятаться. Я просто знал, что у меня не хватит силы духа выйти к Эйрин с гордо поднятой головой, столкнуться с незнакомкой, с которой я провел всю свою взрослую жизнь. Не хватит силы духа увидеть, как она смущается или сердится, будто я был просто какой-то глупой ошибкой ее далекого прошлого, временным помутнением рассудка, с которым теперь покончено.

Я перестал пользоваться Фейсбуком, неожиданно наткнувшись на совершенно заурядный комментарий, который Эйрин выложила под постом общего друга. Обычно что-то подобное она говорила за завтраком. А теперь она отпустила это замечание в обход меня, не обращаясь ко мне. Словно я был посторонним. Я был прошлым, не подлежащим обновлению, устаревшим, как кассетный видеомагнитофон. У Эйрин не было для меня места в ее жизни, за исключением разве что коротких телефонных разговоров о нашей дочери. И я даже не был уверен, что для меня найдется место в моей собственной жизни. Во мне словно проделали дыру, и она становилась все больше и больше. И если ничего не предпринять по этому поводу, то наступит время, когда кроме этой дыры от меня ничего больше не останется, я это знал.

В какой-то момент я спросил двух моих сотрудников, уже давно работавших в магазинчике, не против ли они, если я возьму небольшой отпуск. Они согласились с таким рвением, что я понял: я скрывал свое душевное состояние вовсе не так хорошо, как предполагал. Они обняли меня на прощание, сказали, что присмотрят за магазином и каждый день будут присылать мне е-мейл с отчетом, и я могу отдыхать, сколько будет нужно, серьезно. Я вышел на улицу с таким ощущением, будто меня только что уволили.

Я отправился домой, собрал вещи. Дом наблюдал за мной с равнодушием пса, следящего за действиями нелюбимого второго хозяина. Потом я сидел на веранде, смотрел на звезды и пил кофе из чашки, которую Эйрин подарила мне десять лет назад. Когда люди думают, что уходят, на самом деле это не так. Просто теперь до них не достучаться. Они выбираются из дыры, и от этого она становится еще шире.

Я уехал ранним утром на следующий день. Я еще не решил, куда направляюсь, а уже катил по дороге. На перекрестке я принял спонтанное решение поехать к Тахо – мы много раз отдыхали на берегу этого озера. В каком-то смысле это был странный выбор, но я не мог провести остаток жизни, избегая всего, что связано с Эйрин. Если я хотел избавиться от ощущения, что я умер и нахожусь в посмертии, некоторые вещи должны были остаться.

Я знал, куда отправиться на берегу, знал отличные кафе, где можно посидеть, поесть и выпить. Тахо – это мое место, как и любое другое, впрочем.

Я доехал туда за пять часов. Первые три четверти пути нужно колесить по ничем не примечательной дороге, по диагонали пересекающей центральную долину – унылую, засушливую и напрочь лишенную очарования. Но когда оказываешься на другом берегу Сакраменто и начинаешь подниматься в горы, сразу понимаешь, что это того стоило. Проделать этот путь на мотоцикле было для меня внове, и эта новизна словно отгоняла мысли о том, что раньше я всегда ездил сюда с Эйрин и дочкой.

В конце концов, Ким я не потерял, по крайней мере, не больше, чем все родители теряют детей, когда те вырастают, распахивают дверь отчего дома и уходят прочь. Ким заняла беспристрастную позицию в отношении развода родителей, не принимая чью-то сторону. Поднимаясь к лесу, я утешал себя мыслью, что увижу дочь через неделю.

Но я с ней так и не встретился и не знаю, увижу ли ее еще когда-нибудь. От этого у меня сердце разрывается, но я знаю, что лучше нам больше не встречаться.

Мне очень жаль.

Я продолжаю это делать, знаю. Отпускать смутные намеки. Дешевый трюк, свойственный чванливым начинающим писателям. Но именно так устроена жизнь. Когда что-то случилось, все предшествующее кажется смутным намеком на будущие события, а теперь это событие уже произошло со мной. Мужчина, о котором я говорю, мужчина, которого от озера Тахо отделяет еще час езды, мужчина с полным мочевым пузырем и растущим желанием выпить пива… Таким я был пару недель назад. Парень, открывший книжный магазин, – это человек, которым я был десять лет назад. А тот, кто надел кольцо на палец решительной девчонки из Портленда, девчонки по имени Эйрин (ей стоило лишь зайти куда-то – и комнату словно наполнял свет, и я уверен, что та Эйрин верила в свою клятву, когда обещала вечно хранить мне верность), – тот человек остался в прошлом, он существовал двадцать пять лет назад. Когда жизни этих парней только начинались, их судьба была сокрыта. Но шила в мешке не утаишь. Я знаю, что случилось, на какую ведущую вниз тропку их толкала судьба. Те ребята стали мной. Тем, кто я сейчас. Кто отбрасывает черную тень на все те годы, ограничивая тех, кем он был раньше.

Мы все отбрасываем тени. И в тех тенях таится тьма.

Доехав до южного берега Тахо, я остановился, чтобы отлить и выпить кофе в «Старбаксе». Я решил, что потом проеду вдоль западного берега и направлюсь в Тахо-Сити. К этому моменту груз прошлого все сильнее давил мне на плечи.

Хотя мы много раз отдыхали по всей линии побережья, выбор места зависел от наших планов. На южном берегу мы останавливались всей семьей, втроем, в курортном городке с маленькими летними домиками. А на северном берегу мы весело проводили время с друзьями. К счастью, никого из этих друзей сейчас там не окажется. После разрыва почти все наши друзья переметнулись на сторону Эйрин, что неудивительно, учитывая, какая она… ну… общительная. Но это означало – по крайней мере, я надеялся! – что мне будет не так тоскливо тут одному.

Оставшийся отрезок пути был очень красив: лучи предзакатного солнца пробивались сквозь ветви сосен и елей, на дороге играли блики. По традиции я остановился у смотровой площадки, откуда открывался изумительный вид на крошечный островок Фаннет в заливе Эмеральд. Удивительно, но там никого не было, хотя обычно на соседней парковке яблоку негде упасть.

Я оставил мотоцикл на парковке, но на площадке задерживаться не стал: на меня нахлынули воспоминания о дочери, восхищавшейся небольшим полуразрушенным домиком на острове. Руины – вот и все, что осталось от единственного каменного сооружения на острове. Этот «чайный домик» построил десятилетия назад какой-то богач, живший на побережье, и Ким, бывало, восторженно говорила о том, каково это – навсегда поселиться там в одиночестве. Я даже подумал, не позвонить ли дочке, чтобы рассказать, где я, но не смог поймать сигнал сети. Наверное, это к лучшему. Я не был уверен, что мой голос не дрогнет.

Итак, я стоял на смотровой площадке и смотрел вниз, понимая, что все в моей жизни изменилось. Что, собственно, и жизни-то у меня нет. У меня есть только я. Вот и все.

Что же было дальше?

Час спустя, замерзший и уставший от долгой езды, я повернул к Тахо-Сити. Подъезжая к городку, сразу нужно притормозить, поскольку селение настолько маленькое, что можно проехать его за пять минут, если со светофорами повезет. На центральной улице было безлюдно: не сезон отпусков, да и снег еще не выпал. Не похоже, что у меня возникнут проблемы с тем, чтобы снять комнату, поэтому я решил вначале выпить.

Уже стемнело, морозный воздух был чист. Я поставил мотоцикл на улице, решительно игнорируя забегаловку, куда мы всегда ходили обедать. Впрочем, она все равно закрылась. Не пошел я и в бар «У Сэммика», где мы провели немало веселых вечеров (во времена до рождения Ким), куда нам так хотелось отправиться, когда мы сидели в семейном ресторанчике напротив (Ким тогда была еще маленькой), куда мы вернулись, чтобы пропустить по кружке пива с друзьями, вспоминая старые добрые деньки, а потом пошли в другое заведение (Ким к тому времени уже подросла, тот вечер она провела со своими приятелями-подростками в снятом нами домике на берегу, а мы, взрослые, потратили по тридцать долларов каждый за место в ресторане, проверенном и одобренном совершенно незнакомыми нам людьми на веб-сайте с отзывами и рейтингами таких заведений. Тогда такими сайтами, как «йелп», еще мало кто пользовался, но мы ведь были людьми среднего возраста – и боже упаси, как бы не случилось чего-то неожиданного).

Дальше по улице, в подвальчике, находился бар, но вывеска у него была такая неприметная, что я ни разу не обращал на него внимания, хотя проходил мимо, наверное, раз двести. Я и теперь не прочел эту вывеску. До сих пор не знаю, как этот бар называется.

Я как раз шел по улице, когда из подвального помещения, отдуваясь, поднялся какой-то мужчина в бледно-голубом свитере: лицо красное, кожа сухая, жиденькие русые волосы, глаза мутные, водянистые. Еще он страдал от избыточного веса. Мужчина чуть не сбил меня с ног, выйдя на тротуар и словно бы меня не заметив. Он закурил, с жадностью затянулся, а затем, неожиданно рванув с места, побежал прочь по улице. И не то чтобы он куда-то торопился – ему словно невыносимо было оставаться без движения.

Я спустился в бар. Пожалуй, стоило назвать его «Красный». Тут было темно, на стенах тускло горели лампочки в красных светильниках. Стулья и стены были обиты потертым красным бархатом – или какой-то похожей тканью, но дешевле. Единственная мощная лампа в зале, за баром, – и та могла похвастаться красным абажуром. В такое место люди обычно приходят на свидание с любовницей. Или чтобы напиться вдрызг. Ни того ни другого я не планировал.

Дородная бабища за прилавком равнодушно смерила меня взглядом, когда я подошел. В баре было пусто. И пахло выветрившимся пивом.

Я улыбнулся.

– Ну и ну, надо же!

Я редко пытаюсь строить из себя рубаху-парня. Ответ этой женщины напомнил мне почему. Она просто меня проигнорировала. Я задумался, что бы сказал новый муж Эйрин в этих обстоятельствах. И сработало бы это? Полагаю, что да. Я не раз смеялся над шутками Дэвида.

– Дайте бутылку «Сьерры», – сказал я.

Я отнес пиво за угловой столик и сел так, чтобы видеть весь зал. Я очень люблю светлый эль «Сьерра-Невада», но почти не пью его дома. В течение долгого времени – лет десять или пятнадцать – я выпивал по три бутылки пива за вечер. Ровно три. Путем длительных экспериментов я пришел к выводу, что если выпить «Лонгборд» или светлое пиво типа «Будвайзера», «Курса» или «Короны», то на следующее утро я просыпаюсь как ни в чем не бывало. Но если выпить хоть что-то чуть крепче, как «Сьерра», то на мое состояние влияют другие факторы. Например, насколько плотно я поужинал. Вспомнил ли, что на ночь нужно выпить воды.

Терпеть не могу слабое похмелье – в чем-то оно хуже сильного. Когда у вас сильное похмелье, вы знаете, что напортачили, и мысленно берете выходной. А вот слабое похмелье подкрадывается незаметно, от него мир кажется скучным, серым, грустным – но нельзя объяснить это внешними факторами, и вы думаете, что все дело в вас самих.

И я отставил пиво в сторону. Так поступают взрослые. Избегают блюд, от которых потом пучит, хотя эти блюда – самая что ни на есть вкуснятина. Занимаются спортом, хотя это ни на мгновение не приносит им удовольствия. Отказывают себе в наслаждениях, опасаясь, что этим только все испортят. Осторожно огибают эту дыру, но всегда помнят о ней. Живут в тени небытия. Всегда.

Я оставался единственным посетителем. А ведь был вечер пятницы.

– Серьезно, – сказал я. – Какое-то необычное затишье, верно?

Женщина за стойкой отреагировала не сразу, но спустя какое-то время все-таки повернула голову в мою сторону. Лицо у нее было широкое, белесое и глупое.

– А вы чего ожидали?

– Ну, увидеть тут каких-то людей, полагаю.

– Тут есть люди.

Этот разговор вел в никуда. Мне подумалось, что если Сэнди и Карен собирались выполнить свое обещание и держать меня в курсе происходящего в магазине, то уже, должно быть, что-то прислали. К тому же, достав свой телефон, я показал бы этой Самой-неприветливой-в-мире-барменше, что мне надоело пытаться поддержать с ней разговор.

Но сигнала сети по-прежнему не было. Такое иногда случается на берегу озера. Я посмотрел на женщину за стойкой. Она заметила мой жест и вежливо кивнула в сторону плаката на стене:

НЕТ, У НАС НЕТ ГРЕБАНОГО ВАЙ-ФАЯ!

Я люблю местные бары не меньше, чем кто бы то ни было, но это заведение перегнуло палку. Пожалуй, допью свое пиво, чтобы показать – так просто меня отсюда не выживешь. А потом отправлюсь на поиски номера в гостинице.

Кружку я допил за десять минут и перед выходом зашел в уборную. Пиво всегда быстро на меня действовало. В туалете воняло, будто кто-то насрал в одной из кабинок всего минуту назад. Но это было невозможно.

Вернувшись в зал, я понял, что еще рано и идти мне особо некуда – разве что погрузиться в одиночество комнатки в гостинице, которую еще предстояло отыскать. И я заказал себе еще кружку «Сьерры». Женщина дала пиво и взяла у меня деньги – и все это, не произнеся ни слова.

– Вы всегда такая, – спросил я, направляясь к столику, – или что-то во мне заставляет вас так себя вести?

Она удивленно подняла брови – жест, который я так и не смог интерпретировать.

– Сейчас вернусь, – сказал я, направляясь к двери бара. – Так что рано радуетесь.

По ступенькам я поднялся на улицу. После ухода Эйрин я не устоял перед давнишней привычкой время от времени выкуривать сигаретку-другую. Возможно, это было глупым решением. Когда я бросил курить – это было пятнадцать лет назад, после того как жена долго меня уговаривала (некоторые могли бы сказать: пилила), – то напрочь отказался от сигарет. Тогда я не понимал, как можно выкурить пару сигарет и остановиться. Теперь понимаю. После стольких лет воздержания от никотина, когда я потакал желаниям Эйрин, я считаю, что могу выкурить сигарету-другую в день, но при этом не стать заядлым курильщиком. Я в это верю. Или обманываю себя. Как бы то ни было, я иногда курю.

Курил я медленно. Было холодно, уже совсем стемнело. На улице по-прежнему не было ни души, и мне вдруг пришло в голову, что никто в целом мире не знает, где я. Буквально. Никто.

Здесь и сейчас я не был владельцем книжного магазина. Я не был разведен. Я вообще никогда не был женат. У меня в ноутбуке не было папки с двумя черновиками романов, которые никогда не будут напечатаны – и не должны быть напечатаны. Я не был отцом. Чистый лист. Я был просто каким-то человеком. Мужчиной. Я никогда не говорил того, что говорил, не делал того, что делал, не бывал в местах, где бывал.

Я был просто каким-то мужчиной с мотоциклом. Пышная шевелюра, почти нет седины. Неплохая фигура – все благодаря ненавистным пробежкам по утрам, отличному метаболизму и постоянному самоограничению. Вот и все. Я мог бы сказать первому встречному, что я полицейский, или повар, или мелкий воришка, вставший на путь исправления, библиотекарь, университетский преподаватель, наркоман в завязке, католический священник-расстрига. Я знал, что эта мысль сама по себе не блещет оригинальностью. Она не привела меня в восторг, не подарила мне ощущение свободы. Она лишь позволила мне понять: то, кто я на самом деле, – лишь условность, не более чем все эти выдумки. И со своей настоящей историей я связан не более чем с этими вымышленными.

Как я оказался здесь? Должно быть, в тот или иной момент я принял то или иное решение, но теперь не мог вспомнить об этом. Так как же я оказался мной? Как оказался здесь? И сейчас? Даже мое имя казалось выбранным наугад. «Роберт». Что это вообще значит?

Я резко мотнул головой, раздражаясь. Не стоит предаваться жалости к себе, от этого только сильнее тошнит. Это всего лишь еще один способ почтить дыру в своей душе, взглянуть в эту бездну – и позволить ей взглянуть на себя. Мне подумалось, что следующую кружку пива надо будет пить медленнее.

Я как раз собирался затушить сигарету и сунуть окурок в пачку (о, эта привычка длиною в жизнь, выбор без альтернативы, невзирая на то, что потом пачка будет вонять, – но мной отец ненавидел людей, которые мусорили на улицах), когда понял, что бросил его на мостовую.

Я стоял и смотрел на окурок. Отец умер восемь лет назад. На тротуаре валялись другие окурки. Я долго пробыл парнем, который не мусорит на улицах. Что случится, если я не подниму окурок? И есть ли мне до этого дело? Может ли столь незначительное решение изменить мое будущее? Не настало ли время принимать собственные решения, а не позволять другим людям решать за меня?

Имеет ли все это вообще хоть какое-то значение или такие мысли – пустая банальщина вроде тех, что пишут в твиттере, чтобы кого-то воодушевить?

Я поднял окурок. Это тоже выбор, полагаю, даже если решаешь поступить так же, как поступал раньше. Спускаясь по лестнице в бар, я понял, что могу не дожидаться получения е-мейла, а позвонить и узнать, все ли в порядке, как и полагается настоящему начальнику. Но сигнала сети по-прежнему не было.

– Что с сотовой связью? – спросил я у барменши, входя в багровый сумрак зала.

За барной стойкой никого не было. А вот за моим столиком кто-то сидел. Я растерялся. Это была не барменша. Эта женщина была моложе, куда стройнее и не крашеной блондинкой с пересушенными волосами, а рыжеволосой. На женщине были черные джинсы и длинное черное пальто.

Когда я выходил в туалет, то заметил, что второго входа в бар нет: и сотрудники заведения, и клиенты входили в одну дверь. Я стоял на улице прямо перед ступеньками, ведущими к этой двери. В бар никто не входил. Из бара никто не выходил.

– Подвезешь меня? – спросила незнакомка.

– Вы кто такая?

– Я девушка, которую нужно подвезти.

– Куда она делась? Барменша?

– Это важно?

– Возможно.

– Не знаю. Отошла, наверное. – Девушка указала на мое пиво. – Ты не против? – Она забрала кружку, прежде чем я успел хоть что-то сказать, и сделала глоток. – У меня нет денег.

Я присел за столик.

– Слушай, кто ты такая?

– Просто девушка, чувак. Девушка, которую нужно подвезти. У тебя есть мотоцикл, верно? Я видела, как ты приехал в город.

– Да, но…

– И мне нужно, чтобы меня подвезли.

– Я сегодня ночую в городе.

– Ничего, завтра меня тоже устроит. Я подожду.

– Но зачем мне тебя подвозить куда-то?

– А что, тебе есть чем еще заняться?

Заняться мне и правда было нечем, но это не означало, что я пойду у нее на поводу. Я так не делаю. Но почему-то я не мог прервать этот разговор.

– Так куда же ты едешь?

– А-а, это? Я и сама не знаю.

– Как же я могу отвезти тебя куда-то, если ты не знаешь, куда направляешься?

– А тебе всегда нужно знать, где ты очутишься, когда ты отправляешься в путь?

– Ну, вообще-то да.

– Правда? Ты думаешь, жизнь устроена именно так? – Она отхлебнула еще пива из моей кружки и встала. – Мне нужно, чтобы ты меня подвез, – сказала она и вышла из бара.

Я медленно допил пиво. К этому моменту барменша уже вернулась – вышла из-за боковой двери за барной стойкой. Эту дверь я раньше почему-то не заметил.

Я заказал еще «Сьерру». И еще.

Когда я наконец вышел из бара, на мотоцикл явно садиться не стоило, поэтому я забрал сумку и направился к ближайшей гостинице. Она находилась на небольшом холме чуть в стороне от центральной улицы – старомодный такой мотель, здание L-образной формы. Странно, но администратора, встретившего меня за стойкой, я уже видел. Это был тот красномордый толстяк в голубом свитере, который чуть не сбил меня с ног, выйдя из бара.

Он выглядел уставшим. Не спросил у меня ни документы, ни кредитную карточку. Просто вручил мне ключ от девятого номера – не сказав ни слова. А потом удалился в комнатку за стойкой. Оттуда доносился звук телевизора: шла какая-то передача, ведущий что-то говорил, но я не мог разобрать слов.

Комната была в точности такой же, как и во всех мотелях. Две кровати. Ковер неописуемого цвета. Стеганое темно-желтое одеяло. Старый телевизор, еще кинескопный. Картина, изображавшая я-понятия-не-имею-что-бы-это-могло-быть. Два стакана в ванной на подставках – ну, знаете, бывают такие подставки.

Я наполнил оба стакана водой и один выпил сразу, а потом лег на кровать, думая, что надо подобрать сопли и пойти поискать что-нибудь пожрать.

Проснулся я несколько часов спустя, не понимая, где нахожусь и что за мир меня окружает. Знал я одно – у меня болела голова. Не сильно, но достаточно.

Я потянулся за стаканом, стоявшим на прикроватном столике, и выпил воды. От этого мне не стало лучше. Я чувствовал, что голоден, – в дороге я не успел пообедать. Но взглянув на большие светящиеся красным цифры на часах, встроенных в старенький радиоприемник, я увидел, что уже за полночь, а потому мои шансы найти еще работающее кафе стремились к нулю. Впрочем, попытаться все же стоило.

Я сел на кровати, подождал, пока мозг поспеет за телом, потом встал. Мне хотелось попробовать себя в роли парня, который выходит из своего номера и ищет, где бы поесть среди ночи.

Мне казалось, в этой роли я буду смотреться очень храбро.

Я взял пальто со стула и открыл дверь. Она стояла снаружи, словно ждала меня. Девушка с длинными рыжими волосами.

– Мне нужно, чтобы меня подвезли. – В ее голосе звучало терпение.

– Какого черта ты тут делаешь?

– Я только что тебе сказала.

Я закрыл дверь и пошел прочь. Вскоре я вышел на центральную улицу. Девушка следовала за мной, отставая лишь на пару ярдов.

На холоде я вначале почувствовал себя пьяным, но затем в голове немного прояснилось. К тому моменту, как вышел к центральной парковке, я уже мыслил достаточно ясно, чтобы заметить: тут не было машин. Совсем.

– Черт, где все?

– Там же, где и всегда.

– В смысле?

Она догнала меня и остановилась.

– Ну, знаешь… Неподалеку.

– И что это значит? В баре тоже никого не было.

– Они там были. – Девушка рассмеялась.

– Нет, не было.

– Были. Ты их просто не видел. Не заметил. Но ты увидел женщину за стойкой, верно? Потому что тебе хотелось выпить. Барменша имела какое-то отношение к тебе. У нее была функция. А у всех остальных такой функции не было. Таким теперь стал твой мир.

«Я сплю, – подумал я. – Либо я вообще не отправлялся в это путешествие, либо сплю в гостинице».

Но когда эта мысль промелькнула в моей голове, я уже знал, что это неправда. Да, я намекаю на то, что случится потом, но я ни за что не стал бы задействовать такой дешевый прием, как описание сна. К тому же я знал, что не сплю.

Вы всегда можете понять, спите вы или нет. Ну, по крайней мере я могу. И в то же время я понимал, что что-то не так.

– Со мной что-то случилось?

– О чем ты?

– Почему я не видел людей, которые, по твоим словам, были в баре?

– Потому что ты умер.

Я уставился на нее. Девушка засмеялась.

– Ну, не совсем. В каком-то смысле ты умер, наверное. Слушай, чувак, я и сама не знаю. Но я видела, как ты вошел в бар. При этом тебя там словно бы и не было вовсе. Ты заговорил с барменшей, потому что хотел купить пива. А в остальном… Для тебя все остальные будто не существуют. Ты видишь только то, что у тебя в голове. Ты смотрел на тех людей, но ты их не видел на самом деле. Поэтому я попросила тебя подвезти меня. Тебя, а не кого-то другого. И ты увидел меня.

– Я не понимаю. Почему?

– Мы все хотим быть там, где мы нужны.

– Ты мне не нужна.

– Но тебе и никто другой не нужен, верно? Да, ты все еще дышишь. Но твоя жизнь – и я употребляю это слово в широком смысле – будто ничего собой не представляет. Есть много людей, чье сердце уже не бьется, но они все еще влияют на жизни других. А ты… Что ж, сам скажи. Можно ли считать тебя «живым»?

– Вообще-то, чтобы позволить кому-то говорить мне такое, я должен быть с десяток лет женат на этом человеке.

– Не уверена, что у тебя есть на это время. К тому же нельзя сказать, что твой прежний брак сложился наилучшим образом.

– Да пошла ты… Погоди-ка, что ты только что сказала?

– Ничего.

– Откуда ты знаешь, что я был женат?

Девушка взяла меня за руку и поднесла ее к моему лицу.

– След от обручального кольца, дурилка!

– А-а…

Я подумал, что мне удалось поймать ее на слове, но девушка была права. Я больше не ношу обручальное кольцо, но на пальце осталась полоска белой кожи.

Однажды я говорил с одним парнем в баре. По его словам, эта полоска остается на пальце навсегда. Как шрам. И хотя этот тип был самым мрачным из всех, кого мне когда-либо приходилось выслушивать, я подозреваю, что он был прав. Потому что даже если рана заживет, шрам все равно остается. Вопрос в том, что осталось под этим шрамом. Что осталось в дыре.

– Мне нужно, чтобы меня подвезли.

– У тебя пластинку, что ли, заело?

– Время поджимает. Ты должен принять решение.

– Какое решение?

– О том, что будет дальше.

– Я не знаю. Мне плевать.

– Этого недостаточно. Этого никогда не было достаточно.

– Но именно так я и жил.

– Вот как?

– У меня есть дочь. Я был женат. У меня есть книжный магазин. Я… я много чего добился в этой жизни. Ты меня не знаешь. Я тебя не знаю. Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Геката.

– Необычное имя.

– Я необычная девушка. Можешь звать меня Кейт.

– Я вообще никак тебя звать не собираюсь. Я отправляюсь обратно в гостиницу.

– Но мне нужно, чтобы меня подвезли.

– О господи! Может, кого-то другого подонимаешь?

– Не могу. Я должна донимать тебя. Ну же. Вон твой мотоцикл стоит.

– Я не собираюсь… И вообще, у меня сумка в номере. И я все еще пьян. Никуда я не поеду. С тобой – так точно.

– Слушай, давай хоть по улице покатаемся. Туда и обратно. Ну же! Ты когда-нибудь делал так? Несся по автостраде с девушкой, сидящей за спиной? Бывало такое?

– Нет.

– Ну конечно, нет. Ты вообще хоть когда-нибудь что-нибудь делал? Ну, кроме как плыл по течению? Когда-нибудь пытался взять все в свои руки?

Я уже открыл рот, чтобы послать ее куда подальше, но затем… затем случилось кое-что другое.

Я решительно направился к своему мотоциклу, стоявшему неподалеку от «красного» бара. Сел. Повернул ключ.

– Значит, ты согласен?

– Садись уже, – проворчал я.

Она ухмыльнулась и подбежала ко мне.

Я был пьян куда сильнее, чем подозревал, и едва не потерял управление, разворачиваясь. Тихий голосок в моей голове продолжал нашептывать, мол, это ужасная идея. Другой голосок, тоже тихий, но неумолимый, шептал, что на это можно наплевать.

Девушка запрыгнула на сиденье. Я раньше никого не катал на мотоцикле – Эйрин не интересовали такие глупости, обусловленные, как она считала, кризисом среднего возраста, – но эта девица, похоже, знала, что делает. Она крепко обняла меня за талию, ее бедра прижимались к моим ногам. Странное ощущение. Очень-очень странное.

– Давай, – шепнула она мне на ухо. – Ну же, ну же, ну же!

Я завел мотор. Помедлил.

И рванул с места. Слишком быстро. К счастью, благодаря дополнительному весу на сиденье, вся эта эскапада не завершилась прямо там, не привела к унизительной и, возможно, сопряженной с риском для жизни катастрофе, но я был на волосок от провала.

Я съехал с тротуара и помчался по улице, зная, что сейчас человек двести раздраженно заворочались в кроватях. Но мне было наплевать. Целиком и полностью. Я сам в таких ситуациях говорил: ну, сейчас не так уж и поздно, да и вообще, еще минутка – и все закончится, не стоит из-за этого трепать себе нервы. Я был не из тех, кто поднимает шум.

В лицо мне дул холодный и потрясающе настоящий воздух.

Девушка за моей спиной восторженно взвизгнула.

Мы очутились на другом конце городка за пару минут. Я чуть было не поехал дальше, но вовремя затормозил. Развернулся. Я и раньше позволял себе разгоняться на безлюдных дорогах, и не раз. Но никогда не мчался на такой скорости в черте города.

– Давай быстрее, – сказала Кейт.

На этот раз я завел мотор аккуратнее, больше контролировал ситуацию, но затем наподдал скорости.

Мы неслись по городу, и ее руки обнимали меня. Может быть, именно об этом я и мечтал на каком-то бессознательном уровне, к этому стремился, когда покупал мотоцикл. Чтобы меня обнимали. Чтобы кто-то прижимался ко мне, дарил близость, спасающую жизнь – мою жизнь, их жизнь, нашу жизнь. Чтобы мы были связаны, сцеплены, летели стрелой в небеса…

Мы все о таком мечтаем, верно? Чтобы сердца бились в унисон. А так никогда не бывает.

Впрочем, возможно, вы нашли для себя такого человека. Тем лучше для вас.

Не упустите его.

Я увидел этого типа за две секунды до того, как мы его сбили. Мы ехали так быстро. Я был полностью поглощен движением, поглощен этим чувством, словно меня обволакивает тепло ее дыхания на моей шее. И вдруг он очутился прямо перед нами.

Толстяк в голубом свитере.

Он вышел на дорогу, не глядя по сторонам, хотя в тишине ночи мотоцикл было слышно на милю вокруг.

За эти две секунды я успел понять, насколько этот толстяк болен. Изношенное сердце, прокуренные легкие, печень на последнем издыхании. Да, жизнь его потрепала, его мотало от бара к мотелю, где он работал, от бара к мотелю. Он весь пропитался алкоголем. И каждую ночь просыпался в провонявшей мочой кровати – под мерное бормотание телевизора, включенного только для того, чтобы не оглохнуть от тишины. И он вышел на улицу поздней ночью, не представляя себе, который сейчас час. Наверное, подумал, что бар может быть еще открыт. Или пытался отыскать путь домой, чтобы завтра все повторилось вновь. Его сердце гулко стучало в груди – так громко, что этот звук не заглушал даже рев мотоцикла.

И все это я понял за долю секунды.

– Твое решение, – шепнула мне на ухо Кейт. – Ты можешь сделать это с ним. Сейчас. Или потом. Или нет. Это твой выбор.

Я не свернул.

И мы его сбили. Вот только его там не было.

Я так резко нажал на тормоза, что чуть не убил нас обоих. Мотоцикл повело по дороге, на асфальте остались следы шин. Но мужчины там не было. Он не отпрыгнул в сторону, не повалился искалеченным на дорогу, как должен был.

– Так тому и быть, – сказала Кейт. – Это был твой выбор.

– Что за… Что случилось?

– Ты. Ты случился. – Она спрыгнула с мотоцикла. – А теперь отправляйся спать. Завтра будет долгий день.

– Никуда я тебя не повезу.

– Как скажешь. – Кейт подмигнула. – Ты принимаешь решение.

Я осторожно вернулся на мотоцикле к мотелю на холме.

Проснулся я от гула голосов. За дверью моего номера переговаривались какие-то люди, и, похоже, их было довольно много.

Я поспешно поднялся, опасаясь, что сейчас услышу стук в дверь. Наверное, все дело в том толстяке. Кто-то увидел, как мы его сбили. И теперь полиция пришла меня арестовать.

Но в дверь так и не постучали.

Я встал, удивляясь тому, как хорошо себя чувствую. Очевидно, такие нелепые и безответственные выходки среди ночи позволяют полностью избавиться от утреннего похмелья. Кто бы мог подумать?

Я открыл дверь. Неподалеку от парковки собралась толпа – человек десять-пятнадцать зевак. У входа в мотель стояла карета скорой помощи, сновали туда-сюда врачи.

– Похоже, инфаркт, – сказала женщина, стоявшая в дверном проеме соседнего номера. – Умер во сне.

Мужчина, наверное, ее муж, выглянул из номера и встал в дверном проеме рядом с ней. Женщина говорила с ним.

– Хорошая смерть.

– Смерть хорошей не бывает, – сурово отрезала женщина. – И ты бросаешь курить сегодня же, мистер!

– Ладно-ладно.

Мы все смотрели, как из одной из комнат выносят на носилках тело. То был толстяк в голубом свитере. Теперь его лицо уже не было таким красным. Глаза закрыты. Сейчас он выглядел намного лучше.

Когда «скорая» уехала, толпа рассосалась. Все вернулись в свои номера или пошли по своим делам по улице. Вернулись к жизням, которые еще продолжались.

Остался только я. За моей спиной появилась Кейт, протянула кофе в картонном стаканчике. Я сделал глоток. Кофе был горячим и сладким.

Я немного постоял молча.

– Тебя подвезти?

– Я уж думала, ты никогда не предложишь.

Мы проделали тот же путь, что и я вчера, только в обратном направлении. Огибая озеро с запада, я не торопился. На дороге было пусто. Совсем. Недавно взошло солнце.

Когда мы доехали до смотровой площадки, откуда открывался вид на залив Эмеральд, я свернул на парковку. На парковке было пусто. Правда, я увидел там то, что уже ожидал увидеть.

Мой мотоцикл. Припаркованный там, где я оставил его вчера вечером. Бледный в лучах восходящего солнца.

– Самоубийство?

– Да, – ответила Кейт. – Что помогло. Но у тебя были и другие преимущества. Я давно уже за тобой приглядываю. Ты знал, к чему все идет. Именно поэтому и купил мотоцикл.

– Где я сейчас?

– На мелководье у подножия скалы. Течением тебя унесло к зарослям кустов на берегу, чуть дальше от скал. Пройдет пара часов, прежде чем кто-нибудь заметит брошенный мотоцикл. Вскоре после этого найдут твое тело.

– Знай я, что так все обернется, ни за что не бросал бы курить. Ты только подумай, сколько раз я отказывал себе в сигарете!

– Ну… Хреново быть тобой.

– Ты же сказала, что я не умер.

– Я солгала.

– Зачем?

– Не каждый справится с этой работой, хоть мертвый, хоть живой. Она требует решительности. Нужно, чтобы ты действовал. Раз за разом. Я могла сказать тебе, что мне нужно. Но ты должен был сам решить, поступать так или нет. Ты должен был принять решение. Должен был сделать выбор.

– Раз и навсегда.

– Раз и навсегда. Но теперь ты все знаешь. И я должна дать тебе шанс передумать.

Я поразмыслил над этим.

– Нет, меня все устраивает, – ответил я.

И мы едем. Едем вместе. Преодолеваем расстояния. Останавливаемся в маленьких мотелях. Едим в забегаловках, устроившись в уголке, или берем бургеры на вынос. Пьем в барах. Спим. Просыпаемся, и все повторяется вновь. День за днем. Ночь за ночью.

Теперь дыра внутри меня заполнилась.

Я и есть эта дыра.

Мы мчимся, и ее руки обнимают меня. Иногда я забываю, кто она такая. Кто я такой. Словно я прожил совсем другую жизнь, и это Эйрин несется со мной по дорогам, Эйрин, навсегда оставшаяся молодой и влюбленной в меня. Хотя это не Эйрин, и я это знаю. Но все в порядке. Все длинные, запутанные нити моей жизни расплелись, укоротились.

Теперь все проще.

Я кое-что нашел. Я кое-кого нашел. Я нашел себя. Но вам лучше надеяться, что я не найду вас, потому что я могу подвезти вас только в одну сторону. По дороге, которую никто не хочет выбирать, хотя от нее никуда и не деться.

Я стал тенью. Смутным намеком. Предзнаменованием. И эта тень протянулась в жизни каждого из вас. Вы знаете, что она грядет. Знаете, что это я гряду. А пока – делайте все, что в ваших силах, чтобы быть счастливым.

Вот и все, что я хотел вам рассказать.

Эта работа мне по душе. Я счастлив. Я стал собой. И однажды мы с вами встретимся, как и было предуготовано.

«И вот, конь бледный…»[179]

Он грядет. И имя всадника на нем… имя мое.

Пот

ПОТРОШИ́ТЬ, потрошу, потрошишь, несоверш. (к выпотрошить), кого-что. Очищать от внутренностей, от потрохов. || перен. Анатомировать (шутл.). Потрошить покойников. || перен. Опоражнивать, опустошать, воруя (разг. шутл.).

Ближайшая этимология: потроши́ть, укр. патроха́ти, блр. па́трошыць, польск. patrochy мн. По-видимому, связано с болг. троха́ «крошка, кусочек», сербохорв. троха «крошка хлеба», словен. tróha «щепка, кусочек», чеш. troatroet «немножко», слвц. trocha, польск. trocha, trochę – то же, в. – луж. trocha, н. – луж. tšocha; ср. аналогичные польск. podróbce, podrobki мн. «потроха, внутренности» – от дробь.

Синонимы: анатомировать, очищать, разрезать, выпотрашивать, взрезать, резать, распарывать, свежевать.

Пример: Назовем его просто – Джек…

Потрошитель. Анджела Слэттер

Анджела Слэттер пишет произведения в жанре темного фэнтези и ужасов. Она удостоилась премии Ауреалис за сборник рассказов «Девочка без рук и другие сказки» и номинировалась на Всемирную премию фэнтези за антологию «Закваска и другие истории». Вскоре в издательстве «Флетчет Букс» планируется публикация ее романа «Бодрствование» и его продолжения под названием «Могильный свет»[180].

I

Кит не видел первое тело, но констебль Райт сказал ему не беспокоиться об этом – в данном случае все еще хуже.

Горло было перерезано – разрез не был таким уж ужасным, на самом деле он был даже весьма аккуратным, к тому же Киту уже приходилось видеть такое – но юбки этой женщины средних лет (в свете фонаря Кит разглядел, что из-за холода она надела несколько – зеленую, коричневую, черную с красными оборками) были частично задраны, частично порваны, и толстый живот был вспорот, являя взору кровавое месиво. Внутренности из взрезанного живота тянулись к плечам, кусок кишечника длиной в два фута был отрезан и лежал рядом, будто у того, кто это сделал, были на него планы. Копна густых темных волнистых волос служила подушкой для головы женщины. Ее лицо было изуродовано, но это были не обычные порезы, которыми часто награждали шлюх их сутенеры или недовольные клиенты. Во всем этом был замысел, и это вызывало отвращение большее, чем запах мочи и фекалий, исходящий от тела несчастной женщины, которая не могла больше прикрыться в попытке сохранить хоть каплю благопристойности. Нет, подумал Кит, вот что пугало сильнее всего – то, как в смерти своей эта женщина была оставлена на виду, какой ужасающе беззащитной она была.

На Хэнбери-стрит было тихо, но Кит знал, что это ненадолго. Констебль Нед Уоткинс засвистел в свисток лишь мгновение назад, но уже скоро это место будет кишеть полицейскими, журналистами, перепуганными шлюхами и зеваками. Томас Райт склонился к телу, разглядывая его, пока молодой Уоткинс в углу избавлялся от содержимого желудка – пинты пива и пирога со свининой, и издал странный звук. Кит знал этот звук – его издают полицейские, опознающие в трупе кого-то, кого они знают. В этом звуке смешивались отчаяние, разочарование, отвращение, ярость и, странным образом, полное отсутствие удивления, будто подобный исход был ожидаем. Кит по первому же движению губ, по первому же колебанию воздуха узнал его и подумал, скоро ли сам начнет так делать.

– Это Энни Чэпмен. Темная Энни, – сказал Райт и сплюнул. – Уоткинс, соберись, парень.

Но Уоткинс не мог собраться – его тело продолжали сотрясать спазмы даже после того, как желудок оказался пуст. Райт покачал головой, затем кивнул Киту.

– Беги, парень, ты шустрый. Беги прямо к Эбберлайну и Самому на Леман-стрит – а как будешь проходить мимо паба «Десять колоколов», загляни, нет ли там доктора Багстера Филипса. Неплохо, если он там: его все равно придется вызывать.

Кит, обрадованный возможностью направить нервную энергию в полезное русло, повернулся, но, к сожалению, тут же налетел на констебля Эйрдейла, самого крупного и самого гнусного коппера во всем Уайтчепле, – а в этом районе претендентов на подобный титул было много. Кит отлетел от Эйрдейла, едва не приземлившись на задницу, и тучный полисмен ухмыльнулся:

– Смотри, куда прешь, полудурок.

– Оставь его, – резко бросил Райт. – Он делает то, что я ему сказал. Беги, парень.

Кит ускорил шаг. Убегая в ночь, он услышал, как Эйрдейл фыркнул:

– Чего? Ты сказал ему налететь на меня?

Было холодно, но щеки Кита пылали – не только от смущения, но и от отвращения при виде столь обезображенной женщины. Как там назвал ее Райт? Чэпмен, Энни. Первой жертвой была Мэри Энн Николз. Хотя ее тела Кит не видел, он видел несчастную Марту Тебрам, пронзенную к чертовой матери штыком. И все же это было не так ужасно, как вспоротый и выпотрошенный живот Энни Чэпмен. Невольно его рука опустилась на собственный плоский живот.

Кит читал отчеты по делу Николз, лежавшие на столе инспектора. Он научился читать вверх ногами еще ребенком – скорее из самосохранения, нежели из любопытства. Довольно рано он выяснил, что единственным способом поговорить с отцом было обсуждать газету, которую преподобный Касвелл читал за завтраком (несмотря на протесты жены).

Быстро оглядев зал «Десяти колоколов», Кит убедился, что полицейского врача здесь нет, из чего заключил, что доктор уже отправился домой и спит. Кит со всех ног припустил дальше, перепрыгивая через три ступени за раз, взлетел по ступенькам крыльца полицейского участка, махнул рукой сержанту за столом в приемной и помчался по лестнице на второй этаж.

Эбберлайн и Сам располагались в кабинете, который были вынуждены делить с тех пор, как первого из них прислали на Леман-стрит для координации расследования уайтчепльских убийств. По какой-то причине его тогдашний обитатель, Эдвин Мейкпис, отказался освободить кабинет, который занимал на протяжение девяти лет на посту главы отделения Н., для старшего по званию. Для одного человека в кабинете было достаточно места, но двоим тут было тесно. Два письменных стола упирались друг в друга, будто бодающиеся быки. С тех пор, как обнаружили тело Николз, оба инспектора почти не бывали дома – низшие чины не могли сойтись во мнении, происходило ли это из-за верности долгу и службе или же из-за того, что ни один из них не хотел оставлять свой рабочий кабинет без присмотра. Кит подозревал, что оба предположения в равной степени верны.

Он торопливо постучал, распахнул дверь еще до того, как получил разрешение войти, и предстал перед двумя парами уставившихся на него суровых глаз. Эбберлайн был человеком лет сорока с лишним, среднего роста, начинающим полнеть, опрятным, с бакенбардами и ухоженными усами. В противоположность ему Мейкпис был высоким и худым. И столь же неряшливым, сколь опрятен был Эбберлайн. Кит часто подмечал, что даже когда его босс собирался на встречу с начальством, даже потратив всю ваксу, которая только существует в мире, Мейкпис все равно выглядел так, будто его протащили сквозь изгородь.

На нейтральной территории, где столы соприкасались, стояла бутылка виски и пара стаканов, содержащих разное количество жидкости. Похоже, хозяева кабинета в итоге пришли к некоей форме сосуществования. Неожиданно для себя Кит оробел, все слова вылетели у него из головы, и он смог выдавить из себя лишь невнятное бормотание. Никто не рассмеялся, хотя Эбберлайн и прикрикнул на него:

– Ну выкладывай уже, парень!

Кит глубоко вдохнул, одновременно пытаясь скрыть этот факт.

– Произошло еще одно, сэры, – сказал он. – Еще одна женщина убита.

Если собеседников Кита и удивил тот факт, что он проявил уважение или даже сочувствие к женщине, не сказав «еще одну шлюху выпотрошили», они этого не выказали. Возможно, они подумали, что юноша еще молод и станет циничнее с годами, проведенными на службе. А может, они слишком устали для того, чтобы придавать этому значение.

– Имя жертвы установили, Касвелл?

Мейкпис осторожно поднялся из-за стола, стараясь, чтобы спинка стула не грохнула о слишком близко находившуюся стену. Сняв с вешалки зеленый плащ в клетку, сыщик накинул его на плечи. Ткань, казалось, принялась извиваться, сопротивляясь. Когда же наконец предмет гардероба капитулировал и оказался надет, Мейкпис кинул Эбберлайну его твидовую куртку, чтобы инспектор был готов к выходу.

– Да, сэр. Энни Чэпмен, сэр, – ответил Кит. – Еще одна проститутка, сэр, – добавил он, хотя в этом и не было необходимости.

– Одинокая ночная бабочка, – вздохнул Эбберлайн, отодвигая Кита с дороги. Тот не оценил поэтического порыва души инспектора. – Ты скажешь нам, где это, парень, или придется бродить по улицам, пока мы не наткнемся на нее?

– Весьма вероятно, сэр, что вы наткнетесь не на тот труп, учитывая, что это Уайтчепл, – ответил, не удержавшись, Кит, и тут же прикусил язык. Эбберлайн и Сам одобрительно загоготали, и Кит решил, что его спасению немало поспособствовал виски.

– Хэнбери-стрит, сэры, дом номер двадцать пять. По дороге сюда я попытался разыскать доктора Багстера Филипса, но в «Десяти колоколах» его не было.

– Сходи к нему домой. Если его и там нет, то ума не приложу, какую из своих любовниц он почтил сегодня своим вниманием, так что придется искать других костоправов, – вздохнул Мейкпис. – Но лучше бы это был он.

– Да, сэр. Приложу все усилия, сэр.

– Беги, Кит, тебе придется еще полгорода оббегать, прежде чем эта ночь закончится.

II

Визит в схрон в Лаймхаузе добавил еще двадцать минут к дороге до дома, но тут уж ничего не поделаешь. Обветшалый сарай был скрыт от посторонних глаз во дворе дома 14-а на Сэмуэль-стрит, и Кит был не единственным, кто мог пользоваться хранилищем, но он знал, что его визиты распланированы так, чтобы он ни с кем не пересекся. Китайцы понимали важность приватности лучше, чем кто-либо из знакомых Кита. С неменьшим вниманием они относились к уплате долгов, и Кит был рад, что это они должны ему, а не наоборот.

Он открыл ключом дверь сарая, когда сентябрьское небо уже слабо освещали лучи рассветного солнца, и, предусмотрительно заперев за собой дверь, вошел. В углу всегда горел фонарь, и в его свете Кит разглядел грязные следы ботинок на светлом березовом полу – признак того, что сюда приходят и другие люди. Интерьер схрона удивил бы любого, у кого нет ключа: не принимая во внимание грязные отпечатки обуви, это была чистая комнатка, вдоль стен которой располагались обитые кожей деревянные пароходные кофры. Даже самые отъявленные негодяи, использовавшие это место, не рисковали лезть в чужие ящики и предавать доверие соседей или китайцев, которые владели этим местом, – оно просто-напросто не стоило того. В одном из углов был люк, который тоже был заперт. От него у Кита ключа не было.

Его кофр находился рядом с этим люком, так что у Кита было много времени, чтобы рассмотреть его за прошедшие три месяца – не было случайностью, что именно столько времени он на данный момент служил в столичной полиции. Сняв замок, Кит поднял тяжелую крышку и вынул из кофра синее, почти такое же темное, как его форма, платье с турнюром и до нелепости узкими рукавами. Он встряхнул его, чтобы складки на бомбазине разгладились.

«Преимущество этого цвета, – подумала она, – в том, что никто не сможет сказать, что платье почти весь день пролежало на дне сундука». Девушка не могла припомнить момента – если таковой вообще был, – когда ей было бы удобно сидеть в юбке с турнюром. Кит – Кэтрин – Касвелл сняла с головы полицейскую каску и длинными пальцами почесала макушку. Ее волосы, рыжевато-каштановые, как у отца, были коротко подстрижены. В определенном смысле она была даже благодарна за то, что свои локоны ей пришлось продать изготовителю париков, чтобы купить лекарство Луцию – у нее были длинные, до талии, волосы, густые, мечта любой молодой девушки. И она получила за них неплохую цену. С тех пор Кэтрин то и дело исподтишка подстригала волосы, так, чтобы мать не заметила, – та лишь время от времени сетовала на то, что ее локоны не отрастают. Благодаря этому – и квадратной челюсти – Кит удавалось сойти за мальчика. Конечно, за несколько женственного мальчика, но все же мальчика, с голосом, достаточно низким для девушки, довольно высоким для парня, но не вызывающим подозрений, пока она говорила тихо.

Под платьем в сундуке лежали мириады нижних юбок и предметов белья, которые она ненавидела с каждым днем все сильнее и сильнее, особенно корсет. Даже лента вокруг груди, которая сжимала ее, чтобы та не была видна под формой, была менее неудобной и меньше давила. Перед тем как переодеться, Кит вынула все свои вещи из ящика и перетряхнула их на случай, если какие-нибудь насекомые решили, что им будет уютно тут жить. Но схрон содержали в чистоте, и Кит знала, что на самом деле переживать по этому поводу не стоит. А от туфель с бантами и застежками сбоку все время болели ноги. Кэтрин осмотрела себя в испещренном трещинами и крапинками зеркале, которое разместили хозяева этого места (Кит не тешила себя иллюзиями, что была единственным человеком, менявшим здесь личность), надела дурацкий капор кофейного цвета, украшенный лентами и шелковыми бабочками, и набросила на плечи короткую накидку от холода. Она выглядела респектабельно – лучшее, на что можно было надеяться.

Пробравшись сквозь колючие кусты и пройдя по влажной тропинке, Кит наконец вышла на аллею, предварительно тщательно осмотревшись, чтобы убедиться, что никто за ней не наблюдает. Но поблизости был лишь китайский мальчик, дремлющий на табурете у задних ворот, – впрочем, когда Кэтрин проходила мимо, он кивнул ей. Это был лишь один из мальчишек в округе, державших нос по ветру, собирая информацию, которая может помочь общине, изучая, как идут дела, учась хранить секреты, обучаясь дюжинам разнообразных незаконных вещей, которые Кит однажды придется старательно не замечать. Но об этом нужно будет беспокоиться позже. Пока что терпимость и избирательная слепота были в общих интересах – за последние несколько месяцев Кит поняла, что порой в интересах закона следует не обращать внимания на кое-какие вещи, и вполне была готова применить этот принцип к собственной ситуации.

Путь до дома номер 3 на Ледиз-Мантл-корт занял десять минут. На улицы начала возвращаться жизнь, так что сейчас звук ее шагов был не единственным: булочники разносили заказы, мясники развозили туши по ресторанам и большим домам, грохотали телеги с углем, цветочницы подзывали прохожих – какофония, которая будет лишь усиливаться и не стихнет до самых сумерек. Хотя с тех пор как нашли тело Мэри Энн Никлоз, на улицах стало тише. Кит подумала, что теперь, когда к первой жертве присоединилась Энни Чэпмен, станет еще тише. Затем ей подумалось, сколько пройдет времени до того, как мужчины города или, по крайней мере, сутенеры и головорезы, заправляющие шлюхами, возьмут в руки оружие. Люди, жившие за счет этих женщин, ничего не имели против того, чтобы бить своих «работниц», но помоги боже тому, кто поднял руку на чужую шлюху, не заплатив за это. Дойдя до знакомой голубой двери, Кит отбросила эти мысли, придала лицу бессмысленно-почтительное выражение, вынула из потрепанной вельветовой сумочки маленький черный ключ – в сумочке лежал еще изящный носовой платок с вышивкой по краям и пара кастетов – и вставила его в замок.

– Ты все сделала? Кэтрин?

Боже милосердный, неужели мать ждала ее всю ночь? Кит глубоко вздохнула и вошла в крошечную гостиную квартиры, которую ее семья снимала в стареньком, но изящном доме миссис Киттридж. Да, Луиза Касвелл была там, сидела у затухающего камина, укрыв колени изношенным пледом. Ее вязание лежало на полу. Траурный чепец, который спустя три года после смерти мужа она все еще носила, криво сидел на тронутых сединой черных волосах, ниспадавших на худые плечи. Блестящие от лихорадки глаза смотрели на Кит, будто пытаясь заглянуть внутрь ее головы и выведать все секреты.

Девушка улыбнулась.

– Да, матушка. Доброго утра.

– Ты все сделала? – повторила Луиза, будто дочь только что не дала ей ответа.

Кит кивнула, пересекла комнату и погладила худую руку матери с цепкими пальцами.

– Да, матушка. Весь заказ. Госпожа Хэзлтон очень довольна.

– Так ты теперь побудешь дома? Она заплатила тебе? Луцию нужно еще лекарство. Она заплатила тебе?

Луиза уже долгое время считала, что Кит служит подмастерьем у модистки на другой стороне Темзы и что ее дочь задерживается на целую ночь, чтобы шить шляпы, – она верила, что изделия госпожи Хэзлтон из перьев и шелка, с бантами и бисером, вуалями и жемчугом были весьма востребованы. Луиза понятия не имела, что денег, которые Кит зарабатывала на той работе, было недостаточно, чтобы прокормить трех человек, один из которых был очень болен. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как Кит воплотила свой план, едва выяснила, насколько больше было бы ее жалование, если бы она была мужчиной.

– Да, матушка, мне заплатили. Утром я куплю лекарство Луцию и отдам миссис Киттридж деньги, что мы задолжали. Затем я куплю продукты, и перед тем, как уйду на работу, у нас будет замечательный завтрак. Не волнуйся.

Она провела рукой по волосам и лицу Луизы. Возмущение копилось в душе подобно желчи – девушка ненавидела нянчиться с матерью, ведь сама едва перестала быть ребенком.

– Ты сидела тут всю ночь?

– О нет, дорогая. Я хорошо спала.

Кит подумала, что так оно наверняка и было – после дозы настойки опиума, которая была единственным, что помогало ее матери смириться со смертью преподобного Касвелла. Ее пальцы коснулись изувеченного левого уха Луизы – от него осталась лишь верхняя половина. Луиза оттолкнула руку дочери, словно прикосновение напоминало о вещах, о которых она хотела забыть.

– Я пойду посмотрю, как там Луций, матушка, а потом мы позавтракаем. Подать тебе вязание?

Женщина кивнула. Кит осторожно положила спутанный клубок шерсти и холодные металлические спицы ей на колени и ушла, оставив матушку вязать что она там надумала.

Спальня брата Кит располагалась позади на первом этаже. Вся квартира была маленькой, но опрятной, краска на стенах не облупилась, хотя ковры кое-где протерлись. Иногда Кит платила миссис Киттридж, чтобы та помогала убирать в комнатах, и старая женщина была рада помочь. Она также была не против посидеть с Луцием, когда его матери и сестре нужно было уйти. Частенько Кит, приходя домой, заставала мать и квартирную хозяйку в гостиной, где они пили чай и болтали, или в кухне, когда они чистили горох для большого котла жаркого или супа, которого хватило бы на два семейства, – и болтали. Кит всегда было интересно, замечает ли миссис К., что разум Луизы угасает? Возможно, она замечала это и именно поэтому относилась к ней с такой добротой. У миссис К. не было родственников поблизости, и она относилась к Касвеллам как к родным, проводя с ними больше времени, чем с жильцами второго и третьего этажей. Кит была не против, ведь это означало, что кто-то присматривает за семьей, пока ее нет.

«Отдохни», – сказал инспектор Мейкпис, когда она покидала полицейский участок в предрассветной темноте. «Легче сказать, чем сделать», – подумала Кит. Луций еще не проснулся, и она смотрела, как он спит. У него были мамины темные волосы и мамина бледная кожа, а глаза были льдисто-голубого цвета. Впрочем, когда мальчик увидел сестру, его взгляд тут же потеплел.

– Кит!

Он поднялся и, оттолкнувшись худыми руками, сел на кровати – из-за больных ног это далось мальчику с трудом.

Девушка пришла ему на помощь, взбила подушки и помогла опереться на них спиной. Комната, как и весь дом, была узкой, в ней едва хватало места для маленькой кровати, дымохода и стула у изголовья, на котором лежал экземпляр «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда».

– Тебе нужно быть осторожнее. Если мама увидит ее, мы никогда не узнаем, чем все закончилось. – Кит села, положив книгу себе на колени.

Луиза была против того, чтобы сын читал что-то, что не было «поучительным», и уж конечно она не считала таковым «этого шотландца». Она полагала, что его книги побуждают мальчиков убегать из дому в поисках приключений. Луций широко улыбнулся.

– Она не будет на меня злиться, Кит, не волнуйся.

– Нет, но она будет злиться на меня, и из-за того, что я дала тебе эту книгу, я стану самым ужасным человеком в мире, – с напускной укоризной ответила девушка.

– Кит, что ты делала прошлой ночью? Что видела?

Когда Кит воплотила свой план и сменила место работы (мягко говоря), Луций узнал об этом – он замечал все, что происходило в доме, потому что ему нечем было больше заняться. Такой секрет было сложно сохранить от него, тогда как Луиза жила в собственном мирке и не обращала внимания ни на что до тех пор, пока счета оплачивались, она и Луций получали лекарство, а на столе была еда. Он читал книги, писал что-то в дешевых блокнотах, которые покупала ему Кит, снова читал, смотрел на сад сквозь крошечное окошко своей комнаты, играл в вист с миссис К., хотя Луиза и не могла следить за игрой. Но Кит видела, что брат не теряет присутствия духа, что болезнь и паралич не омрачили его душу и что он ждет не дождется рассказа о ее приключениях в облике мужчины.

Кит задумалась, принимал бы он все так легко, если бы отец был еще жив, если бы бо́льшую часть своих тринадцати лет он провел среди других мальчишек, впитывая все их предрассудки и убеждения. Несмотря на все тяготы, связанные с состоянием брата, Кит была рада, что болезнь сделала его таким милым и непредвзятым.

Девушка чуть наклонилась, раздумывая о том, что ему рассказать – и как рассказать, ведь Луций любил хорошие истории. Она начала с вечернего патруля, рассказала о трех драках, которые предотвратила, прежде чем наткнуться на Райта и Уоткинса у тела бедной Энни Чэпмен. Она не стала вдаваться в отвратительные подробности, но рассказала брату достаточно, чтобы на лице его проступило выражение ужаса и восторга одновременно, пусть губы его и шептали в этот момент заупокойную молитву. Когда она наконец закончила и откинулась на стуле, мальчик выглядел так, будто вкусно поел, – хотя Кит и знала, что это не так.

– Ладно, пойду приготовлю завтрак, пока мама не пришла меня искать.

– Кит, пожалуйста, еще пять минут. Прочти мне главу, которую я вчера вечером читал.

– Но ты же уже читал ее – не будет интересно, – поддразнила она брата.

– Пожалуйста, Кит, я хочу и послушать тоже. Ну пожалуйста!

Девушка сдалась и раскрыла книгу.

– «По счастливому стечению обстоятельств две недели спустя доктор Джекил дал один из своих приятных обедов…»[181]

III

В два часа дня Кит, уже вновь переодетая, еле сдерживала зевоту. Кроме того, что Сам то и дело бросал на нее укоризненные взгляды, ей казалось, что таким образом запах проникает в рот, – будто того, что он забирается в нос, было недостаточно. Ей казалось, что у запаха есть вкус, словно это передающаяся по воздуху зараза. Как и следовало ожидать, морг на Олд Монтаг-стрит пропах смертью – этот запах въелся в кирпичи стен, в камни пола. К счастью, температура была милостиво низкой: в разгар лета Кит упала бы в обморок при попытке переступить порог.

На столе перед доктором Багстером Филипсом лежала Чэпмен, Энни, женщина, которую доктор упорно именовал «несчастной», будто ее смерть была какой-то случайностью, которой можно было бы избежать при ином стечении обстоятельств, чем-то, от чего она могла оправиться. Кит старалась не выдавать эмоций – Мейкпис пристально следил за ней, и она пыталась не показывать, о чем думает. Она приобрела такую способность к маскировке благодаря упорному развитию личностных качеств, разума и соответствующего поведения.

Кит стояла, расставив ноги, и балансировала на низких каблуках ботинок с плоской подошвой, лишенных каких-либо пуговок или бантов. Голос доктора Багстера Филипса жужжал в ее голове, комментируя состояние тела, Кит не слушала: следы туберкулеза в легких, поврежденные болезнью ткани мозга, абразия на пальцах, где были кольца (их не нашли), аккуратный разрез на шее, ужасные раны на животе и тот факт, что ее матка исчезла. Доктор уверенно заявил, что это было проделано ножом или чем-то подобным. Очевидно, это сделал мужчина, ведь у женщины не хватило бы силы. Кит подумала, что это неправда: если сперва лишить Темную Энни сознания, ничто не помешало бы женщине вскрыть ее – ну, разве что брезгливость или пристойность.

– Нож Листона, возможно? – спросил Эбберлайн, и Багстер Филипс раздраженно вздохнул.

– Или нож мясника, или нож для обрезания, – пробормотал он, выдыхая и пытаясь успокоиться.

– Кто-то с ученой степенью по анатомии? – спросил Мейкпис, и Кит заметила, как доктор поежился перед тем, как нехотя кивнуть и пробормотать «возможно», – он явно не хотел, чтобы кто-то думал, будто такое мог сделать врач.

Кит не могла осуждать его за это. Пока полицейский врач продолжал заниматься своим делом, она смотрела на женщину. Бедняжка Энни выглядела не лучше, чем когда Кит видела ее в последний раз, разве что чище. Ее лицо опухло и было покрыто синяками, засохшие порезы на теле почернели и бросались в глаза на фоне мертвенно-бледной кожи. А застарелые шрамы рассказывали историю ее жизни до того, как кто-то вонзил в нее нож: ушибы и рубцы, ссадины и царапины… Кит пришлось моргать, чтобы не заплакать. Никто в этой холодной зловонной комнате не выказывал сострадания к мертвой женщине – и ей не следует.

Рапорт доктора то и дело прерывали вопросы от Эбберлайна и Мейкписа. Оба стояли у стола, на котором лежало тело, и наклонялись всякий раз, чтобы рассмотреть поближе, когда Багстер Филипс говорил о травме, порезе, пятне или о чем-то еще, что могло помочь в расследовании убийства. По бокам от Кит стояли Райт и Эйрдейл – последний возвышался над обоими констеблями.

– Эй, вы! – Голос Мейкписа эхом отразился от стен. – Вы говорили с ее клиентами прошлой ночью?

Райт кивнул и принялся перечислять имена людей, которых удалось найти, – у всех было алиби, все они мирно спали в постелях после того, как воспользовались услугами Энни.

– А муж Чэпмен? – продолжил Мейкпис.

Повисла тишина. Когда стало понятно, что никто ничего не скажет, слово взяла Кит:

– Ее мужем был Джон Чэпмен, сэр. Но они уже несколько лет не живут вместе. Он покинул Лондон вскоре после того, как их пути… мм… разошлись.

Эйрдейл и Райт уставились на Кит – первый с негодованием, второй с удивлением.

Сказав «а», Кит пришлось сказать и «б».

– Ночью я говорил с проститутками, сэр, которые были вчера на улицах. Элиза Купер, с которой у Энни был спор из-за какого-то уличного торговца Гарри, – нет, я пока не выяснил, кто это, – рассказала мне. Похоже, они были подругами, прежде чем стать соперницами. А еще иногда Энни видели в компании некоего Эдварда Стенли, подмастерья каменщика.

– Вы говорили с мистером Стенли? – спросил Эбберлайн.

Кит покачала головой.

– Я собирался сегодня заняться его поисками. И уличного торговца Гарри тоже найти.

– Полагаю, вам стоит сосредоточиться на мистере Стенли. Ваши коллеги вполне способны обнаружить и допросить таинственного Гарри – посмотрим, смогут ли они выяснить столько же, сколько и вы, столь быстро.

Мейкпис одарил других констеблей взглядом, способным плавить стекло. Кит поняла, что это награда: ее отправили найти человека, фамилия и адрес которого были уже известны. Двум остальным констеблям придется начать с нуля – если они достаточно смекалисты, то начнут поиски с Элизы Купер, но кто знает, где искать ее днем?

– Ну, чего стоите? – гаркнул Мейкпис. – Выметайтесь. Касвелл!

Кит остановилась, отступив на шаг в сторону, чтобы Эйрдейл умышленно не толкнул ее плечом.

– Да, сэр?

– Мэри Энн Николз. Поговори с ее мужем, разузнай, знал ли он Чэпмен.

– Уильям Николз. Да, сэр.

Девушка вышла следом за Райтом и Эйрдейлом на солнечный свет. Кит глубоко вдохнула, втягивая воздух, который, может, и не был особо свежим, но по сравнению с затхлым моргом определенно казался таковым. Здоровенный коппер уставился на нее.

– Мелкий ублюдочный подлиза. Чертов ублюдочный мелкий пижон!

– Оставь его в покое. Хорошая работа – не причина кого-то ненавидеть. Не его вина, что он умнее тебя, Эйрдейл.

Райт скрестил руки на груди и, хрустнув позвонками, размял шею, будто собирался драться. При всех своих размерах Эйрдейл вряд ли решился бы на драку с Райтом, который был крепким малым и некогда известным кулачным бойцом. Кит невольно подумала о том, что было бы, если бы однажды старшего констебля, всегда прикрывающего ее, не оказалось рядом, и Эйрдейл мог делать, что хотел. Райт кивнул Киту и сказал:

– Давай беги, парень. Не стоит заставлять Самого ждать, раз уж он так в тебя верит.

Кит ухмыльнулась, увернулась от пинка Эйрдейла, вновь буркнувшего «чертов ублюдочный мелкий пижон», и попыталась изобразить мужскую походку, широко расставляя ноги, будто между ними болтались огромные яйца. Она дошла до поворота на Брик-лейн – к этому моменту штаны от такой походки начали натирать бедра, а пара носков, которые она засунула в них, съехали влево. Кит поправила свою «промежность», невольно подумав, что подобные вещи в людных местах сходят с рук только мужчинам.

И тут ее внимание привлек резкий свист.

На улице на входе в пустующую аллею стояла какая-то женщина. Шляпы на ней не было, темно-зеленое платье, черная накидка и чистый белый передник – но у Кит не возникло никаких сомнений касательно ее профессии. У женщины была гладкая кожа, но щеки размалеваны, как у куклы, а губы накрашены ярко-красным. Она стояла, выставив одно бедро вперед, будто предлагая себя, и ее глаза с порхающими ресницами словно говорили: «Иди сюда». Женщина грациозно подняла тонкую руку и царственным жестом вытянула ее, подзывая Кит к себе.

– Что это ты, дерьма кусок, тут делаешь? А ну пошел! – раздался из-за спины Кит рев Эйрдейла, и его мясистая рука обрушилась на плечо девушки.

Кит пошатнулась, выскользнула из-под его руки и припустила прочь.

– Уматывай, педрила мелкий! – рявкнул Эйрдейл, противно хохоча.

Кит бежала дальше. Когда она добежала до начала аллеи, там уже никого не было, но где-то дальше, в тенях, она заметила движение. И почувствовала чей-то взгляд.

IV

Найти Уильяма Николза оказалось сложнее, чем Эдварда Стэнли, но говорить с ним, как вскоре выяснила Кит, было куда проще.

Стенли был занят работой, и тратить время на Кит ему явно не хотелось. Она не думала, что это из-за чувства вины, – хотя и не была абсолютно в этом уверена, – скорее из-за того, что он просто не хотел иметь с этим делом ничего общего. Да, время от времени он встречался с Энни, да, иногда они бывали в одной постели. Но они не виделись уже добрых полгода, и сейчас он встречается с девушкой, доброй, милой, порядочной и весьма религиозной. Он старается исправиться – разве не видно? – и не может позволить, чтобы его связывали с падшими женщинами, такими как Энни Чэпмен. Ему жаль, что с ней произошло несчастье, но она сама навлекла его на себя, живя подобной жизнью.

Этот новый чистенький мистер Стэнли пришелся Кит не по нраву, его добропорядочность словно застряла у нее костью в горле. И у него было алиби, хотя Кит предпочла бы, чтобы его не было, – просто потому, что ей доставило бы удовольствие приволочь его в участок.

– Ах, бедная Поли… – сказал Уильям Николз, качая головой.

Кит нашла его в гостинице «Руки каменщика» уже весьма поддатым. Уильям работал машинистом печатного пресса и как раз закончил смену. Его работодатель, тоже уже пьяный, сидел рядом. Когда появилась Кит, этот человек поспешил покинуть заведение, упомянув жену со скалкой и непростым характером, которая предпочла бы, чтобы он вернулся домой пораньше. Кит уселась на стул, освобожденный печатником, следя за тем, чтобы при этом пошире расставить ноги, и скрестила руки на груди – насмешки Эйрдейла заставили девушку засомневаться, что ее маскировка надежна. «Возможно, – криво улыбнувшись, подумала Кит, – стоит перенять все замечательные мужские привычки: плевать на улице, отрыгивать после еды и увлеченно пердеть в маленьких душных комнатах».

– Бедная Полли, бедная Мэри Энн… – вздохнул Николз.

Кит пришло в голову, что у шлюх редко было одно имя, они предпочитали создавать для себя новые личности – nom-de-mattress, их профессиональные псевдонимы.

– Мистер Николз, когда вы в последний раз ее видели?

– Несколько месяцев уже не видел. Знаете, мы разошлись, – сказал тот, сделав глоток джина, и на его круглом лице была написана грусть.

Кит знала это. Одна из женщин, с которыми она говорила после смерти Мэри Энн/Полли, – Нелли Холланд, шлюха, ее соседка по комнате, – рассказывала, что у Уильяма был роман с акушеркой, принимавшей их последнего ребенка, и после этого он ушел. Он был вынужден платить Полли алименты до тех пор, пока не выяснилось, что она пошла на панель, – незаконный заработок означал, что ее бывший муж свободен от этого финансового груза.

Холланд сказала, мол, Николз упоминала, что они еще иногда встречались как муж и жена, но сама она никогда этого не видела. Кит считала, что это вполне возможно: Уильям Николз, видимо, любил покойную супругу и не похоже, что что-то скрывал.

К ее удивлению, мужчина добавил:

– Это целиком моя вина. Не следовало мне лезть куда не надо. Но бедняжка Полли была так измотана после родов, а мужчине ведь нужно внимание. Надо было быть терпеливым, конечно же.

Кит подумала: что же это происходит с мужчинами Уайтчепла, что они все вдруг начали стремиться стать лучше? Мир мог и не выдержать этой эпидемии.

– Несомненно, – сказала она. – Она знала Энни Чэпмен?

Уильям глубокомысленно кивнул.

– Они все друг друга знают, верно? Женщины… – сказал он, будто пол человека определял его принадлежность к племени и автоматически дарил знание обо всех его членах. Впрочем, он тут же уточнил: – Проститутки. Они все друг друга знают. Если они не дерутся за территорию и клиентов, то пьют где-нибудь вместе. Если не обвиняют друг друга в краже своей лучшей юбки, то рассказывают друг другу о мерзавцах, которые не платят денег или делают девушкам больно вместо того, чтобы по-нормальному заниматься тем, за что заплатили.

– Они были подругами? – спросила Кит. – Имеется в виду, они близко общались?

Уильям пожал плечами.

– Достаточно, чтобы пить вместе в «Десяти колоколах», полагаю. – Его глаза блеснули. – Эй, а почему вы спрашиваете? Нашли ублюдка, который порезал мою Полли?

Кит покачала головой, и интерес в его глазах тут же угас.

– Нет, мистер Николз. Мне очень жаль… Я просто пытаюсь выяснить связь между Энни и Полли. Возможно, это к чему-нибудь приведет.

– Не могу помочь тебе, парень, ничего больше не могу сказать, прости.

Уильям выглядел таким подавленным, что у Кит возникло искушение перегнуться через стол и похлопать его по плечу, но она знала, что ее жест могут неправильно понять и добром это не кончится. Так что она кивнула, встала из-за стола, пожелала мужчине доброго вечера и пошла через переполненные, задымленные комнаты гостиницы на вечернюю улицу, радуясь, что мундир достаточно плотный и защищает от холода.

Даже звук ее шагов по мостовой казался холодным, проезжавшие мимо повозки несли своих пассажиров в местечко потеплее. Уже зажглись фонари, тусклыми желтыми огоньками указывая путь сквозь сгущающийся туман – конечно, боковые улочки и дворы были лишены электрического освещения, ведь темноте нужно где-то ютиться. Кит отошла от двери бара и уже прошла немного по ярко освещенной Коммершал-стрит, когда в одной из боковых улиц услышала стук и хруст, будто кто-то уронил что-то и наступил на что-то еще.

– Из тебя вышел милый мальчик, – послышался голос из темноты.

В голосе были слышны сразу два акцента, и, хотя он был женским, по коже Кит пробежали мурашки. Она прищурилась, вглядываясь в темноту и пытаясь опознать акцент.

– Но готова спорить, нет у тебя того, что нужно.

Последние слова были сказаны со смешком, и через миг из темноты на свет вышла проститутка, которую Кит видела на пути из морга. Ирландский, подумала Кит, и валлийский акценты придают речи особую напевность, едва уловимый сбой в ритме понижения и повышения голоса, странные придыхания. Женщина подошла ближе, вытянула руку, ухватила Кит за промежность, сжала пальцы на паре скатанных носков и тут же со смешком отпустила. Это движение было таким стремительным, таким неожиданным, что девушка не успела отреагировать, лишь замерла в ужасе, раскрыв рот. Женщина развернулась, посмотрела через плечо и сказала:

– Пройдешься со мной, парень?

Кит сглотнула, не решаясь заговорить, думая лишь о том, чтобы отойти вместе с этой нежелательной спутницей подальше от тех мест, где их могут услышать. Они зашагали прочь в сторону построенной Хоксмуром Церкви Христовой с маленьким кладбищем – островку тьмы в реке света, которую представляла собой Коммершал-стрит. Примерно первые минуты три они шли в тишине. Женщина кивком головы приветствовала других шлюх, ожидающих на улице компании, а те кивали ей в ответ. Кит невольно подумала, что Уильям Николз, похоже, оказался куда более прав, чем сам мог подозревать, когда предполагал, что эти уличные сестры все знакомы друг с другом.

– Как вы узнали? – тихо спросила она, когда они подошли к металлическим прутьям церковной ограды.

– Кое-что я просто знаю. Но ты отлично справляешься с тем, чтобы дурить этих копперов. Они не замечают, хотя и называют себя следователями. Принимают все за чистую монету, не думаешь? – Собеседница тоже говорила тихо, и Кит была ей признательна за уважение к своему секрету – по крайней мере, в данный момент.

– Чего вы хотите? Денег у меня нет, – сказала она, понимая, что сейчас просто не может откупиться от шантажистки.

– Может, я и шлюха, но не воровка, знаешь ли. Я лишь хотела посмотреть на твои манеры. – Женщина пронзительно рассмеялась. Она была старше Кит, лет, пожалуй, двадцати пяти, и весьма хороша собой – впрочем, Кит рассудила, что пройдет совсем немного времени, и трудности такой жизни начнут сказываться на ее внешности. – Другие девушки говорят, что ты очень вежливый молодой человек, что ты не говоришь с ними презрительно, что ты слушаешь. О, не волнуйся, они не знают того, что знаю я, а если бы и знали, не сказали – на улицах лучше, когда ты рядом. Мне не нужны твои деньги, Кит Касвелл, я хочу поговорить с тобой о Полли и Энни.

– Вы знали их?

– Конечно, мы же одного племени, – мелодично ответила женщина.

– Кто вы? – запоздало спросила Кит.

– Мэри Джейн Келли, – ответила женщина и кивком указала на скамью во дворе церкви. – Мэри Жаннетт, если хочешь. Белая Эмма, Рыжая, Черная Мэри, если нужен больший выбор.

– Какую уйму имен вы себе завели, – заметила Кит.

Мэри Джейн смерила ее взглядом.

– А ты? Если бы ты делала то же, что и мы, ты не хотела бы скрыть свою личность, отделить себя от того, чем занимаешься? – Женщина присела на скамью, предварительно протерев ее рукой в перчатке, будто леди. – Ты бы не стала прятаться за псевдонимом, скрывать свое настоящее имя, как делают цыгане? Ты… ты сама скрываешь, кто ты такая, ты должна понять.

Кит об этом раньше не думала, но теперь это имело смысл.

– Я понимаю, да. Простите за грубость. Что вы хотите сообщить мне, мисс Келли? О зарезанных женщинах?

– Их убили не за то, что они шлюхи, Кит Касвелл. Так просто удобнее. Удобнее находить, удобнее выслеживать.

– Тогда зачем? Что у них такого могло быть, что было нужно убийце?

– Вы знаете, что он взял у Энни. Я тоже – о, констебль Райт такой лапочка, когда в подходящем настроении! – Мэри самодовольно хихикнула. – Забрал самую ее суть, верно? У Полли он взял гортань.

Об этом никто не знал, подумала Кит.

– Но зачем ему части тел? Вы же не утверждаете, что их убили, чтобы продать тела? То, что он забрал, едва ли можно продать похитителям трупов или им подобным.

– Боже милостивый, я-то думала, что ты поумнее тех, у кого штука между ног весь мозг вниз тянет! – Келли покачала головой. – Нет, он берет то, что ему нужно, частички своих жертв, за которые может держаться душа. Он взял две, ему нужно пять, как сторон у пентакля.

– Чего? – Кит моргнула.

– Он не может унести тела – не в таком состоянии. Да они для его нужд и не требуются. Ему нужно немного, сувенир, сосуд из плоти, который душа узна́ет, за который будет держаться до тех пор, пока он не отнесет ее туда, куда ему нужно. – Мэри сжала холодные ладони Кит, и та почувствовала жар ее тела сквозь тонкие перчатки. – Он забирает их, потому что они ведьмы. Ему нужна их сила.

Кит не знала даже, с чего начать, и ее разум зацепился за самое очевидное.

– Вы сказали «он». Вы знаете, кто это? Бога ради, не говорите, что знаете и не рассказали!

– Не будь дурой, Кит Касвелл! Если бы я знала, кто это, я бы уже мчалась на Леман-стрит так быстро, что только пыль бы клубилась. – Мэри Джейн покачала головой. – Я не знаю, кто это. Я лишь знаю, что когда умерли Полли и Энни, я почувствовала это, а я бы не почувствовала, если бы их жизни, их сила не была забрана так яростно – с ужасающей жестокостью, вдобавок при помощи чар. Сила пронизывает все вокруг, Кит Касвелл, но тебе этого не понять, не почувствовать – большинство не могут ее почувствовать. Но те из нас, кто могут, знают, когда ее течение меняется, – мы чувствуем, когда она уходит.

– Если вы столь могущественны, почему зарабатываете на жизнь, раздвигая ноги? – спросила Кит, вскинув брови. – Если вы ведьмы, почему не наколдуете себе богатство и статус? Или хотя бы опрятный домик и привольную жизнь с мужем, который вас содержит?

– Я разве сказала, что мы могущественны? – фыркнула Мэри Джейн. – Разве я сказала, что мы можем призывать ураганы, летать, создавать огромные дома из воздуха одним плевком? То, что ты владеешь магией, не означает, что ты всемогущ. Есть женщины, подобные мне, в Мейфэре, на Рассел-сквер, даже в чертовом Букингемском дворце; они могут призывать ветер и молнию, но они могущественны по рождению, они родились со статусом. Сила, которая есть у нас, не того же рода, мы не можем наколдовать себе достойную жизнь и выбраться из лохмотьев, соломы и дерьма. Иногда мы кое-что знаем, иногда можем найти потерянное, иногда можем сварить отвар, излечивающий лихорадку, и, возможно, спасти этим кому-то жизнь. Но мы не можем сделать себя богатыми и красивыми, мы не можем наколдовать себе всемогущество. Ты и правда думаешь, что мы жили бы этой жизнью, если бы у нас был выбор?

Кит не была уверена, что это не так, но не стала об этом говорить.

– Я не верю в ведьм, – вместо этого сказала она. – Я не могу рассказать это инспектору.

– Тогда откуда я узнала, кто ты такая, лишь увидев тебя? – с вызовом спросила Келли.

– Угадали, – ответила Кит, приподнимаясь.

Женщина схватила ее за руки и крепко сжала.

– Твой отец мертв, но он был хорошим человеком. У тебя есть брат – он болен, но я не вижу почему. Твоя мать думает, что ты… шьешь шляпы! Очаровательно. – Женщина противно рассмеялась.

Она не отпустила руки Кит, хотя та дернулась, пытаясь отстраниться.

– Вы могли порасспрашивать. Могли следить за мной. Могли… – Кит зашипела.

– Когда ты спишь, тебе снится мертвая мать. Она задушена подушкой, и все твои тяготы окончены, – спокойно сказала Мэри Джейн Келли.

Кит обессилено опустилась на скамейку рядом с ней. Келли подождала, пока Кит переведет дыхание, пока закончит всхлипывать, пока выпрямится и поднимет голову, вглядываясь в темноту кладбища.

– Ты поможешь нам? – В голосе Мэри Джейн не было мольбы. – Поможешь? Я не знаю, кто он, но знаю, что мы нужны ему зачем-то и что он забирает шлюх, потому что их легче найти, а никому нет дела.

– Мне есть дело, – ответила Кит. Она смотрела в темноту, и ей казалось, что тени расступаются, чтобы принять ее в себя.

– Тебе не обязательно верить, но ты поможешь?

– Я помогу, – сказала Кит, и эти слова словно одновременно означали «я верю».

V

– Касвелл, вот ты где! – Мейкпис ухватил Кит за петлицу в ту же секунду, как она переступила порог участка. – Ты выглядишь пристойно и многое замечаешь. Идем-ка.

Кит не стала задавать вопросов, просто постаралась не отставать от длинноногого инспектора, когда тот вышел из двойных дверей на залитую удивительно ярким для сентября солнечным светом улицу. Инспектор подозвал двухколесный кэб, прокричал адрес и запрыгнул внутрь, яростным жестом приказав Кит поторопиться. Прежде чем она успела усесться, лошадь дернула кэб, девушка потеряла равновесие и упала на колени к боссу. В процессе яростной возни она оттолкнула его руки и все же умудрилась пристроить свой зад на нужной стороне сиденья. Впрочем, она ничего не могла сделать с краской, выступившей на щеках, или с тем, что горло пересохло от страха при мысли о том, что инспектор мог заметить, что задница у нее слишком уж круглая, а бедра слишком уж широкие как для костлявого мальчика.

Но Мейкпис лишь спросил:

– Удобно?

Кит кивнула, затем помотала головой, затем снова кивнула и наконец решила просто пялиться в окно, разглядывая людей, дома и проезжающие мимо повозки. Она не оборачивалась, пока не удостоверилась, что щеки больше не горят. Она прокашлялась.

– Сэр, могу ли я спросить, куда мы едем?

– Мы, юный Касвелл, едем в Мейфэр.

– Чересчур шикарно, сэр, – сказала она и лишь потом подумала, что, возможно, для Мейкписа это не было так уж шикарно – может, у него жена из богачей? Вроде как слухи ходили, что он карьерист. – Для меня, по крайней мере, – запнувшись, добавила она.

– В ходе расследования всплыло одно имя, молодой барристер, Монтегю Джон Друитт. Доктор Багстер Филипс, услышав об этом, предложил, чтобы мы поговорили с кем-то, кто хорошо его знает, прежде чем попытаемся притащить в наше замечательное заведение законника.

– И кто же это, сэр? – Кит полагала, что это окажутся родители Друитта, родственники, жена или невеста.

– Сэр Уильям Галл.

– Бывший врач королевы?

Брови Мейкписа полезли вверх, приложив все усилия, чтобы забраться из-под шляпы в волосы.

– А вы удивительно много знаете, молодой человек.

– У меня брат болен, сэр, – честно ответила Кит, давным-давно выучившая, что лучший способ солгать – это придумать что-то как можно более близкое к правде. – Я разузнавал про врачей в городе, искал кого-нибудь, кто сможет сказать, что с ним.

Повисла гнетущая тишина.

– А-а… – через какое-то время откликнулся инспектор.

Кит вновь выглянула из окна и заметила, что Уайтчепл остался далеко позади: люди на тротуарах были одеты куда лучше, в руках у них были трости, а не мешки; платья женщин стоили больше, чем она зарабатывала за полгода, и им не приходилось беспокоиться о том, что на них нападут на улице. Она подумала о словах Мэри Келли и задумалась, кто из этих женщин может быть тем, кто нужен убийце – но кого он не тронет, потому что побоится привлекать внимание сверх необходимого.

– Сэр, – сказала она, не успев подумать, – вы верите в колдовство?

– Верю в то, что это незаконно. А что, Кит, какая-то цыганка предлагала тебе предсказать судьбу или вызвать чей-то дух? – Мейкпис хмыкнул.

– Нет, сэр, мне просто… любопытно.

Вновь повисла тишина.

– Твой брат, что с ним?

– Если бы я знал, я бы смог с этим справиться, сэр, пусть это стоило бы мне годового жалования. – Кит потерла подбородок. Мейкпис задумчиво посмотрел на нее, и девушка забеспокоилась, не заметил ли он, что у нее недостает волос на лице. Это было неважно, у многих молодых констеблей было так же: бакенбарды не торопились расти. – Он не может ходить, сэр, парализован с тех пор, как отец умер.

– Думаешь, это все у него в голове?

Кит пожала плечами.

– Я не знаю. Возможно, но думаю, что Луций очень хотел бы снова ходить. Доктор Галл, в частности, изучал паралич.

– Ты водил к нему брата?

Кит искоса посмотрела на начальника.

– Доктор Галл забросил практику после первого удара. Кажется, не так давно у него был еще один приступ. – Она не упомянула о том, сколько писем написала знаменитому врачу, моля уделить ей минуту времени. Все они остались без ответа. – Почему нам следует говорить о Друитте с ним, сэр?

– Отец Друитта – известный хирург и друг Галла. Он крестный Друитта. Монтегю Джон учит сводить концы с концами и одно время обучал одного из внуков Галла. Я так понял, что у них – у Галла-старшего и Друитта-младшего – вышла размолвка где-то год назад.

– И вы надеетесь, что доктор Галл будет более разговорчив из-за того, что поссорился с Друиттом?

– Весьма точно подмечено, Касвелл.

Оставшаяся часть дороги прошла в молчании. Мерное движение кэба убаюкало Кит, так что когда Мейкпис наконец прогремел: «Приехали», она подпрыгнула чуть выше, чем допускалось приличиями.

Дом, у которого они остановились, был большим, с полированной черной дверью, сияющим дверным молотком, внушительными колоннами и, как и все другие дома на площади, с садом. Стекла в белых рамах поблескивали и, казалось, увеличивали висящие с другой стороны роскошные занавески.

К удивлению Кит, дверь открыла не горничная, а высокий худой человек с лицом землистого цвета. Он был одет не во фрак дворецкого или ливрею лакея, а в опрятный костюм угольного цвета с жилетом и белоснежной рубашкой. Из жилетного кармана свешивалась цепочка, позволяющая предположить наличие часов. У него были серые глаза и вытянутое лицо, выражающее подозрительность с оттенком высокомерия. Похоже, он не собирался их впускать, но лучшая из улыбок Мейкписа и официального вида униформа Кит заставили его передумать. Держа рот на замке, Кит следовала за инспектором по пятам – на случай, если дверь захлопнется прямо за его спиной.

Они оказались в просторном вестибюле, откуда вели четыре двери (три из них были закрыты, одна открыта) и длинный коридор, в конце которого находились задние комнаты и вычурная лестница. Стены были покрыты обоями из атласной бумаги цвета меда, а все дерево, что на виду, было темным и полированным.

– Чем могу помочь?

– Инспектор Мейкпис. А вас как зовут? – Мейкпис резко протянул мужчине руку, и у того не оставалось выбора, кроме как пожать ее или получить удар в грудь пальцами инспектора.

– Эндрю Дуглас, личный секретарь сэра Уильяма, – ответил он. Голос мужчины чуть дрогнул от силы инспекторского рукопожатия. Когда Мейкпис наконец отпустил его руку, Кит обратила внимание, что Дуглас шевелит пальцами, чтобы избавиться от последствий крепкой хватки. Она запомнила этот трюк для будущего использования, хотя и сомневалась, что ей хватит силы, чтобы воплотить его так же эффективно, как ее начальник. – Чем могу помочь, инспектор?

– Мы, я и юный Касвелл, пришли повидаться с сэром Уильямом. Это вопрос значительной важности.

Мейкпис курсировал по элегантному холлу, вытягивая шею, чтобы заглянуть в коридор, в дверные проемы, посмотреть наверх лестницы, и даже не старался скрыть этот факт. Кит оставалось только смотреть, как Дуглас пытается поспевать за длинноногим инспектором, но в результате выглядит лишь как неуклюжий партнер по танцам.

– Боюсь, сэр Уильям этим утром не принимает посетителей и не будет этого делать еще какое-то время. Вам, вероятно, неизвестно, но он был болен, – сказал Дуглас и, наконец осознав, что это соревнование в вальсе ему не выиграть, остановился и уставился на Мейкписа с вежливой враждебностью.

Инспектор также прекратил свои перемещения (Кит подозревала, что не из-за того, что смутился, а потому, что уже увидел все, что хотел), и с невинным выражением лица посмотрел на мужчину. Затем дружелюбно улыбнулся.

– Я и понятия не имел… Прошу прощения, мистер Дуглас, я не слежу за слухами. Обещаю вам, что мы с юным Китом не станем утомлять сэра Уильяма, но мне необходимо с ним поговорить…

– А я сказал вам, что он будет недоступен неопределенно долгое время, – прервал его Дуглас, багровея под воротником рубашки.

– А я повторяю вам, что не уйду, пока не увижусь с доктором. – Мейкпис даже не сделал паузы, но повысил голос так, что, хотя это был еще не крик, игнорировать его было сложно.

В повисшей вслед за этим звенящей тишине из-за единственной открытой двери послышалось бормотание – слабое, почти болезненное. Дрожащий голос, который, впрочем, нельзя было не услышать.

– Впусти их, Дуглас, ради бога. Это полицейское расследование, но я уверен, что они не за мной пришли.

Много раз Кит приходилось слышать, как миссис К., описывая кого-то, говорила, что «у него лицо как выпоротая задница», но сейчас она впервые поняла, что та имела в виду. Лицо Эндрю Дугласа побагровело, губы сжались в складку, адамово яблоко дергалось как сфинктер, пока он пытался проглотить это оскорбление. Мужчина щелкнул каблуками, вытянул шею – при этом он стал похож на гуся, – убрал непослушную прядь со лба и выдавил:

– Прошу за мной.

В свои лучшие годы сэр Уильям Галл был крепким мужчиной, невысоким, с пышной копной волос и ямочкой на подбородке. В коридорах и палатах Больницы Гая и в королевских дворцах он был одинаково прям и практичен, что обеспечило ему благосклонность королевы Виктории, особенно после того, как он спас принца Уэльского от тифозной лихорадки. Но серия инсультов превратила его в развалину. У него все еще были густые, хотя и седеющие, волосы и подбородок с ямочкой, но мышцы лица, похоже, несколько проигрывали битву с силой тяготения.

Сидя в большом кресле у белого мраморного камина в комнате, которая очевидно служила кабинетом, он казался маленьким. На нем был красный ватный халат поверх рубашки, а ноги, лежавшие на темно-зеленой оттоманке, украшенной вышитыми красными розами, были укутаны меховым одеялом. Несмотря ни на что, в его ярких голубых глазах светился пытливый ум.

– Сэр Уильям, я… – начал было Мейкпис, но тот прервал его.

– Весьма громкий полицейский. Я слышал, инспектор. – Галл одарил Мейкписа пристальным взглядом, в котором читалось удивление и возмущение, и обратился к своему секретарю: – Эндрю, благодарю вас, я пообщаюсь с гостями. Займитесь своими обязанностями.

– Слушаюсь, сэр Уильям. Следует ли мне озаботиться чаем? – Кит заметила, что он едва вытолкнул эти слова из своего горла.

– Полагаю, не стоит, гости у нас не задержатся, – с намеком сказал старик, а затем мягко добавил: – Идите, Эндрю.

Когда дверь за секретарем закрылась, Мейкпис открыл было рот, но сэр Уильям поднял трясущуюся руку и покачал головой, прислушиваясь. Где-то минуту спустя они услышали удаляющиеся шаги, и сэр Уильям, устало улыбнувшись, опустил руку.

– Эндрю хороший секретарь, он служит у меня уже давно, но иногда слишком обо мне заботится и выходит за рамки дозволенного, инспектор. Полагаю, вам следует иметь это в виду, когда в следующий раз возникнет потребность посетить меня.

Мейкпис, который заметно притих, но все еще не выказывал никаких признаков стыда за свое поведение, кивнул.

– Кроме того, к своей досаде, я выяснил, что он имеет привычку подслушивать под дверью. Итак, инспектор, чем я могу помочь?

– Мы не займем много вашего времени, сэр Уильям, но мне нужно задать несколько вопросов о вашем крестнике, Монтегю Друитте.

Едва Мейкпис произнес слово «крестник», Кит заметила, что выражение лица старика на мгновение сменилось с доброжелательно-терпеливого на гримасу отвращения, – впрочем, он сразу же скрыл это. Кит была впечатлена тем, что его лицевые мышцы сохраняли такую подвижность после удара. Какое-то время казалось, что Галл не собирается отвечать.

– Все, что я могу сказать вам, так это то, что он молодой человек, лишенный морального компаса, – сказал доктор, явно прикладывая усилия, чтобы голос звучал ровно.

– Не могли бы вы рассказать подробнее?

Старик сжал губы и отвернулся. Мейкпис понизил голос и вкрадчиво продолжил:

– Сэр Уильям, возможно, вам известно, что в Уайтчепле произошло несколько убийств, ужасных и жестоких, по меньшей мере две женщины умерли от руки одного убийцы. Имя вашего крестника… упоминалось.

– Тогда это не более чем упоминание, инспектор. Друитт не интересуется женщинами. – Губы старика сжались в тонкую, почти несуществующую, ниточку.

– Понятно, – медленно произнес Мейкпис. – Он учил вашего внука…

– Я не стану говорить об этом, инспектор! Достаточно сказать, что вне зависимости от того, что я думаю о действиях Друитта и его… предпочтениях, я определенно могу сказать, что он не способен на то, что вы предполагаете. Он не проявляет интереса к женщинам, инспектор, даже настолько, чтобы презирать их. Поверьте мне, Друитт не тот, кто вам нужен.

Сэр Уильям вздрогнул, будто боролся с переполнявшими его эмоциями, и Кит показалось, что с ним сейчас случится очередной удар. На столе стоял графин мадеры с парой стаканов, и девушка налила ему вина.

– Благодарю, молодой человек, – выдавил сэр Уильям и проглотил предложенный напиток. Закончив, он вздохнул и протянул Кит стакан с самой любезной улыбкой из всех возможных. – Что ж, инспектор, вас интересует что-нибудь еще?

Мейкпис покачал головой и протянул старику руку. После минутного колебания сэр Уильям с некоторой неохотой пожал ее, но Кит это сказало о многом. Возможно, сэр Уильям был слаб, но не сломлен, и он не позволял себя запугивать. И сколь бы сильна ни была его ненависть к крестнику, он не стал бы лгать о нем ради мести.

– Мы сами найдем выход, сэр Уильям. Благодарю за потраченное время.

Они покинули кабинет и подошли к входной двери прежде, чем объявился слуга. Мейкпис остановился на верхней ступеньке крыльца, вздохнул, заложив большие пальцы за подтяжки, и оглядел пустой сад.

– Что ж, Кит, не знаю, как насчет тебя, но мне на пустой желудок плохо думается. Уверен, мы сможем найти поблизости что-нибудь подходящее.

Он пошел дальше, и Кит двинулась следом – туда, где на площадь выходила людная улица. Обернувшись через плечо, она посмотрела на дом, из которого они только что ушли, и волосы на ее затылке едва не встали дыбом. Ей показалось, что в окне на одном из верхних этажей колыхнулась занавеска, но больше она ничего не увидела. Кит ускорила шаг, чтобы поспевать за инспектором.

VI

– Сколько времени прошло, Кит? – спросил Луций, хотя знал ответ так же хорошо, как и она.

– Двадцать два дня, плюс-минус несколько часов, – ответила она, надевая капор и завязывая ленты под подбородком.

Кит нашла кое-какую старую одежду на дне комода Луизы, эти вещи не видели света уже много лет. Аметистового цвета жакет с высоким воротом, жемчужными пуговицами и красными оборками; юбка того же фиолетового оттенка, окаймленная вычурным кружевом с вкраплением алых шелковых розочек. Рукава длиной в три четверти венчались гофрированными манжетами. Одежду пришлось немного ушить – грудь у матери была несколько пышнее, чем у нее. На спинке кровати Луция висело красновато-синее бархатное манто, вызывающе расшитое черным бисером.

– Возможно, он исчез? Закончил? – с надеждой спросил мальчик, но Кит покачала головой.

– Нет. Мэри Джейн говорит, что он не закончил. Он просто выжидает, пока стихнет шумиха, пока мы перестанем обращать внимание. – Она встала, разгладив ткань. Подобно Энни Чэпмен, девушка носила в холода несколько нижних юбок. – Как я выгляжу?

Луций пожал плечами. Он явно не хотел ранить чувства девушки, что и дало Кит понять, что она достигла своей цели. Вместе с нарядом она нашла косметику матери, и сейчас ее щеки были нарумянены, губы накрашены яркой киноварью, а глаза подведены. Глядя на свое отражение в небольшом зеркальце в комоде Луция, Кит думала, что напоминает клоуна, тем не менее ее облик был похож на внешний вид уличных проституток, виденных ею в Уайтчепле. Макияж не должен быть незаметным, наоборот, он служит маяком, красным фонарем, говорящим: «Да, я та, кто ты думаешь, иди сюда».

– Кит, это будет опасно? – Голос брата дрогнул – единственный признак страха, выказанный им за все время, что он с воодушевлением слушал истории о виденных ею преступлениях и их последствиях.

Он понял, что на этот раз его сестре по-настоящему угрожает опасность.

– Нет, милый, – соврала Кит, покачав головой. – У меня с собой дубинка. – Она похлопала по рукаву, где прятала оружие. – И другие констебли будут неподалеку. Не бойся, я не какая-нибудь там беззащитная жертва.

– Но что, если матушка тебя увидит?

– Мать приняла лекарство, Луций, она проспит до утра, а миссис К. на собрании церковного хора – или у нее сегодня спиритический сеанс?

Кит уже жалела о своем решении переодеться дома, но переносить в схрон еще больше одежды и аксессуаров было слишком хлопотно. Вдобавок она жалела о том, что рассказывала о своих приключениях брату – она делала это, чтобы развлечь его, пока он вынужден находиться в четырех стенах, а не чтобы заставить волноваться. Кит присела у кровати и положила ладонь на худое плечо Луция.

– Посмотри на меня, милый: я буду в полной безопасности. Я настороже, и за мной будут присматривать. Не бойся. Разве я когда-нибудь тебе лгала?

Тот помотал головой.

– Я всегда вернусь к тебе, Луций, на это ты можешь рассчитывать. К тому же, любой, кто решит, что может завалить меня, не знает, во что ввязывается.

Кит улыбнулась, и Луций, хихикнув, неохотно улыбнулся в ответ. Она обняла брата, его тонкие руки обвились вокруг нее – в них почти не было силы.

– Будь осторожнее, Кит.

– Я всегда осторожна. А теперь гаси свет, никакого чтения, уже и так поздно. – Она открыла дверь. – Я зайду утром.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Кит стремительно шла по улицам, держась середины дороги, чтобы нападающим пришлось выйти на свет. Вглядываясь в вечернюю мглу, она старалась замечать силуэты и движение. Забавно, думала Кит, но, едва переодевшись в женскую одежду, она сразу почувствовала себя слабой. В полицейской форме, в каске, с дубинкой, в мундире с сияющими серебряными пуговицами она чувствовала себя неуязвимой; не хватало фонаря, которым она разгоняла тьму.

В потрепанной бархатной сумочке были наручники, свисток и кастеты, а также ее блокнот и карандаш. Из-за спрятанной в рукаве дубинки рука не сгибалась, и ее приходилось держать вытянутой. Каблуки стучали по мостовой с такой силой, будто кричали: «Вот она я», будто блеял потерявшийся ягненок.

Кит дрожала – и не только от холода – и вошла в полицейский участок с огромным облегчением. Там ее встретили свистом и добродушными – в основном – тычками под ребра. Четверо других молодых констеблей, безбородых и гладкокожих (ну, не менее гладкокожих, чем большинство уайтчепльских шлюх) были наряжены в платья разного качества и вкуса. Кит с удивлением обратила внимание, что констебль Уоткинс выглядел куда более женственно, чем она сама; к тому же он был бледен, измотан и встревожен. Эйрдейл, стоявший в толпе констеблей, назначенных следить за «шлюхами» под прикрытием, презрительно смотрел на каждого из парней, но бо́льшая часть ненависти все же досталась Кит.

– Довольно, констебль, – раздался голос Мейкписа. Инспектор спускался по лестнице. За ним следовал Эбберлайн. – Эти молодые люди страдают во имя долга и защиты Уайтчепла. Нет нужды очернять их, особенно когда они идут на такие жертвы. Милое платье, Уоткинс.

Собравшиеся расхохотались. Эбберлайн и Мейкпис переглянулись, кивнули друг другу, затем Эбберлайн вышел вперед, шагнув в кольцо, образовавшееся вокруг переодетых констеблей. Он откашлялся и заложил руки за спину. Стекла его очков поблескивали на свету, отчего глаз было не разглядеть.

– Вы все знаете, куда должны идти, что делать, за кем смотреть. Никому из вас не нужно рисковать зря. Этот человек – этот монстр – никуда не делся. Он не оставил своих дел. Он ждет, пока мы перестанем беспокоиться, господа. Не дайте ему шанса продолжить.

Инспектор в точности озвучил мысли Кит, от этого ей стало не по себе. Мейкпис заметил это и кивнул ей. Девушка восприняла этот жест как «взбодрись, Касвелл» и кивнула в ответ. Краем глаза она заметила, что Эйрдейл увидел этот обмен жестами и оскалился в отвращении. Кит подавила горестный вздох: не хватало только, чтобы ее считали любимчиком инспектора! Мейкпис, однако, ничего не заметил. Он хлопнул в ладоши, приказал: «На выход!» – и толпа рассосалась.

Томас Райт подошел к ней сбоку, едва они вышли через двери. Сжав плечо девушки, он бросил: «Крепись, парень». Кит ускорила шаг и направилась к началу своего маршрута на Коммершал-роад. Райт будет идти за ней, прячась в боковых улочках или подъездах, и следить. Кит не завидовала Уоткинсу, за которым должен был присматривать Эйрдейл: парень шел, склонив голову, а губы крупного полицейского зашевелились, сплевывая сгусток слюны. Кит отвернулась, выбросила Эйрдейла из головы и устремилась в ночь.

Спустя всего несколько минут после первого поворота из вечернего тумана вышла Мэри Джейн Келли.

– Ты слишком красивая, слишком свежая и ни разу не напуганная – совсем не похожа на новенькую.

– Поверь мне, я очень даже напугана, – пробормотала Кит.

Келли рассмеялась.

– Только идиот подойдет к тебе, ты слишком чистая и опрятная! – Она как ни в чем не бывало прислонилась к кирпичной стене, окинула взглядом улицу и продолжила: – Мужчины, которые ищут неопытных молоденьких девушек, не ходят по улицам. Они идут в бордели, где для них все организуют надежные мадам. Люди, которым нужно такое, знают, что за это нужно платить, и платить хорошо. Мужчина знает, что девушка ходит по улицам лишь потому, что не нашла себе местечка в уютном борделе, а значит, за нее не готовы платить.

– Это все очень познавательно, мисс Келли, но вы не особо помогаете. Полагаю, вы отпугиваете моих клиентов, – сказала Кит, хотя на самом деле была рада компании, пусть и ненадолго.

Женщина, рассмеявшись, отошла, а Кит продолжила путь по улицам и переулкам, глухим дворикам и потаенным закоулкам, известным лишь местным жителям. Минула полуночь, а к ней, как и предсказывала Мэри Келли, не подошел ни один человек. Кит задумалась, повезло ли с этим другим констеблям.

На углу Роуп-вок Кит наклонилась, чтобы через кожу обуви помассировать ноющие лодыжки. Оглядев темную улицу, она попыталась найти взглядом Райта, но ей это не удалось. Позади девушки что-то шевельнулось, и из тумана проступил чей-то силуэт. Кит выпрямилась и нащупала дубинку в рукаве, жалея, что не повесила на шею свисток. Сердце сжали ледяные пальцы страха, но оно забилось снова, едва девушка поняла, что это всего лишь маленький китайский мальчик, который часто присматривал за схроном в Лаймхаузе.

Кит выдохнула и склонилась к нему, чтобы разобрать шепот. От того, что мальчик сказал ей, девушке стало дурно, но она не колебалась. Кивнув ему, она ускорила шаг – стук каблуков по мостовой был уже не блеяньем ягненка, а боевым гимном. Кит побежала по улице, где-то позади раздавались крики Райта.

К тому времени, как она нашла нужный адрес – Датфилдс-ярд на Бернер-стрит, – был уже почти час ночи. Неподалеку от пролома в заборе, служившего входом во двор, как раз проезжал мужчина на двуколке, запряженной пони. Лошадь шарахнулась назад, отказываясь идти, несмотря на то что мужчина выкрикивал угрозы в ее адрес. Кит подошла, положила руку животному на круп и почувствовала, что оно дрожит. Двор уличными фонарями не освещался, но пони знал, что что-то там не так.

– Подержите фонарь! – крикнула извозчику Кит.

Ворча, мужчина взял фонарь, висевший рядом, и встал, подняв его как можно выше. Пламя находившейся внутри свечи затрепетало от резкого движения, затем разгорелось ярче, разгоняя темноту и заставляя плясать тени, отбрасываемые старой мебелью, листами металла и прочим мусором, заполнявшим пространство двора. Кит вошла туда, вглядываясь в темноту, и наконец заметила лежавшее у дальней стены тело.

– Дьявол… – выдохнул мужчина.

Кит подошла ближе. Присев рядом с телом и вынув из сумки свисток, она поняла, что уже слишком поздно. Женщина была блондинкой лет сорока, с лицом, огрубевшим от нелегкой жизни, и на ее горле под туго затянутым клетчатым шарфом зияла резаная рана, будто второй рот. Она лежала на боку, ноги были подтянуты к груди, и на левой руке, неподвижно лежавшей в луже темной крови, не хватало мизинца.

Кит дунула в свисток, но еще до того, как свист затих, из самого темного угла двора выскочила фигура и рванулась к выходу. Кит оказалась на пути неизвестного и попыталась подняться, но ее толкнули. Она смогла избежать падения на мертвое тело, однако отлетела к кирпичной стене и оцарапала лицо. И все же вскочила и помчалась за нападавшим.

Она увидела что-то блестящее в его руке – нож! – когда он замахнулся и ударил в бок лошади. Животное заржало от боли и поднялось на дыбы. Кит уже не могла остановиться, но попыталась отпрянуть, так что удар копыт, пришедшийся в плечо, зацепил ее лишь вскользь. Тем не менее от боли в глазах затуманилось, девушка зашаталась и осела на землю рядом с мертвой женщиной.

Всхлипывая, Кит нащупала на земле оброненный свисток и принялась дуть в него – снова и снова. Она продолжала делать это и тогда, когда Райт, услышав свист, наконец догнал ее. Он забрал свисток и осторожно вытер слезы, прежде чем кто-то увидел, что Кит Касвелл, восходящая звезда Леман-стрит, плачет как девчонка.

Вскоре Датлфилдс-ярд кишел полицией, а улица рядом была полна зевак. Местный доктор, Блеквелл, которого вызвали на место преступления, был отпущен домой, когда прибыл доктор Багстер Филипс, по такому случаю поднятый с постели среди ночи.

Кит рассказала Райту все, переживая, что не смогла разглядеть лицо убийцы, поскольку оно было замотано темным шарфом, а на голове у него была шляпа-котелок. Единственное, что ей удалось мельком рассмотреть, так это бледную кожу вокруг глаз – даже их цвет Кит не запомнила. Ей казалось, что они были абсолютно черными, но это не могло быть правдой.

Доктор Блеквелл, который был не в восторге, что его выставили с места преступления, как простого прохожего, вытер кровь и грязь со ссадин на щеке Кит и осмотрел ее плечо. Испугавшись, что руки доктора могут опуститься ниже, чем следует, девушка несколько минут врала о боли, которую чувствует, прежде чем появившийся на месте преступления Мейкпис отослал ее домой, приказав на следующий день на работе не показываться.

VII

– А я говорю вам, что я ее подруга и она хочет меня видеть!

Крики были достаточно громкими, чтобы Кит смогла услышать их даже сквозь навеянный лекарством сон. Вернувшись домой, девушка приняла дозу любимой Луизой опиумной настойки и отключилась. На следующее утро мать пришла будить ее и раскричалась при виде ссадин на лице Кит и крови на подушке. Девушка, которая хотела лишь одного – спать, пробормотала что-то о женских проблемах и головокружении, из-за которого потеряла сознание и упала. В конце концов Луиза оставила ее в покое.

В ее комнате не было окон и, с усилием сев на кровати, Кит поняла, что представления не имеет, который сейчас час и не проспала ли она целые сутки. Голос Луизы, такой же пронзительный, как и первый, заставил ее подняться с кровати и выйти в коридор. Входная дверь оказалась едва приоткрыта, и было очевидно, что мать и миссис К. пытались ее закрыть. В щель Кит смогла разглядеть выцветший капор, который некогда был очень милым, и разметавшиеся от ярости темные кудри. По знакомому двойному акценту девушка поняла, кто это.

– Все в порядке. Это моя подруга.

Кит положила руку на плечо матери. Луиза развернулась, и в ее глазах, казавшихся огромными на бледном лице, Кит прочла подтверждение своих страхов: она понимала, кем на самом деле была эта девушка.

– Как она может… это…

– Мэри Джейн работает со мной у госпожи Хэзлтон.

– Ты никогда о ней не рассказывала, – прошипела Луиза.

Кит смерила мать взглядом.

– А когда ты вообще спрашивала меня о работе, матушка, – разве только заплатили мне или нет?

Луиза, сникнув, не ответила.

– Мы поговорим в гостиной, – продолжила Кит, пользуясь ее замешательством. – Миссис К., не могли бы вы посидеть с мамой в кухне, выпить чаю?

Миссис Киттридж неодобрительно поморщилась, но кивнула. Две женщины неохотно направились по коридору вглубь квартиры. Мэри Джейн Келли, одетая в сине-зеленое платье и черную накидку, стояла на пороге с гордым видом нахохлившегося цыпленка – Кит буквально ожидала, что из-под турнюра вот-вот покажутся перья хвоста. Она поняла, что девушка приложила усилия к тому, чтобы выглядеть респектабельно, но уже забыла, как это делается.

– Прошу, Мэри Джейн, проходите. Извините за такой прием.

Они сели в гостиной – Мэри Джейн в своем поношенном одеянии и Кит в длинной ночной рубашке, рукава и высокий воротник которой скрывали багровый синяк на плече. Действие опиума проходило, и начала возвращаться боль. Она спала как убитая, и хотя было облегчением сбежать таким образом от ужасов прошлой ночи – от того, что она не смогла предотвратить, – Кит была намерена не делать так больше.

Теперь, когда они были наедине, Мэри Джейн, казалось, не знала, как начать разговор, к которому так стремилась. Она откашлялась.

– Глядя на твое лицо, можно сказать, что теперь ты больше похожа на одну из нас. И этот взгляд… Женщина никогда не остается прежней после нападения, даже если это случилось лишь раз.

– Вы знали ее? Элизабет Страйд? – спросила Кит, перед тем как ее отослали домой, она разузнала имя убитой.

– Долговязая Лиз. Шведка. Неплохой человек, – ответила Келли, сидя в кресле лицом к улице и разглядывая амбротипы семейства Касвеллов (в лучшие времена), расставленные на мебели красного дерева, втиснутой в крохотную гостиную, прислушиваясь к тиканью часов на каминной полке, рассматривая аккуратные салфеточки на креслах, занавески из шелка и камчатного полотна на окне. Возможно, это была самая уютная комната, в которой Келли доводилось бывать, по крайней мере в последнее время, когда ей приходилось жить в меблированных комнатах. – Знала и Кэтти Эддоуз тоже, хотя она предпочитала звать себя Кейт Келли.

Кит нахмурилась.

– Но в том дворе было лишь одно тело. Если бы было другое, я бы заметила.

– Кэти он настиг на Митр-сквер, где-то час спустя после того, как ты застала его у тела Лизи. Ее нашел этот молодой парень, Уоткинс. Он и бедняжку Энни нашел, верно? Нелегко парню пришлось.

Келли откинулась на спинку кресла, восседая на мешковатых подушках с видом царственной персоны на троне.

Кит зарылась лицом в ладони и всхлипнула. Она не успела спасти Элизабет Страйд и, оказавшись не в силах поймать ублюдка, дала ему возможность зарезать Кэти Эддоуз. Мэри Джейн не утешала ее – собственные слезы она давным-давно уже выплакала, – дожидаясь, пока Кит возьмет себя в руки. Затем она сказала:

– Он написал письмо в газеты, как мне сказали, придумал себе прозвище. Джек. Джек-потрошитель, Дерзкий Джеки. Письмо опубликовали.

– Если оно и правда от него. – Кит всхлипнула и вытерла глаза рукавом. – Зачем ему писать письма, привлекать к себе внимание? Ему это не нужно, как вы сами сказали.

Келли пожала плечами.

– Возможно, это не он, не наш убийца. Возможно, какой-то умалишенный играет в свои игры.

– Или журналист, желающий увеличить продажу газет.

– Однако ваш разум полон подозрений, юная мисс. – Келли выковыряла грязь из-под ногтей. – Услышала что-нибудь от своего инспектора?

Кит покачала головой.

– У нас не было времени поговорить вчера ночью. – Она глубоко вздохнула. – Мы побеседовали с сэром Уильямом Галлом о его крестнике после убийства Энни, но позже его тело выловили из Темзы с полными карманами камней.

– Ах, сэр Уильям, моя старая любовь, – вздохнула Келли.

Кит склонила голову к плечу.

– Вы его знаете?

– О, он бывал в Уайтчепле до своей болезни регулярно. Все еще появляется здесь, но уже ничего не может, кроме как говорить. И все же он очень мил и поддерживает наших трудолюбивых девочек. – Мэри Джейн фыркнула.

Кит помолчала.

– Так значит, Лиз и Кэти обе были…

– Ведьмами? Да. – Келли вздохнула. – У каждой женщины есть ведьмовской дар, Кит Касвелл, но некоторые едва проходят по весовой категории. Как ты.

Кит кивнула.

– Ничего я не умею. Никакого второго зрения или шестого чувства. Миссис К. обожает свои спиритические сеансы, но я подозреваю, что на самом деле ей нравятся портвейн и печенье, которое там подают. Иногда мне кажется, что мать что-то такое видит, но, думаю, это от опиума.

– Твоя мать подходит, – негромко сказала Мэри Джейн и сменила тему до того, как Кит успела спросить, что она имеет в виду: – Что собираешься делать теперь, Кит Касвелл? Ты сказала, что поможешь.

Кит не ответила. Мэри Келли смотрела на девушку, и ее лицо становилось все мрачнее.

– Ну?

– Что я могу сделать? Я позволила умереть двум женщинам прошлой ночью. Что от меня толку? Что я могу изменить? Мы ничего о нем не знаем, у нас нет никаких улик, никаких версий. – Кит пожала плечами.

Келли по-королевски надменно поднялась с кресла.

– Когда закончишь ныть, найди меня. Твоя жалость к себе никому не поможет. А он на шаг приблизился к цели. Так что не кисни слишком долго.

Кит проводила ее до двери и стояла на крыльце, пока Мэри Джейн не исчезла в темноте улицы, повернув за угол. И продолжала стоять, обхватив себя руками, будто ожидая, что гостья смягчится и вот-вот вернется.

Она не чувствовала такой беспомощности и безнадежности, даже когда матери стало хуже, – тогда она знала, что нужно делать, это было не только очевидно, но и необходимо ради выживания. Сейчас же она не могла даже понять, откуда следует начинать в этой истории с ведьмами Уайтчепла.

Стоя на холодном вечернем воздухе, Кит не сразу, но заметила, что за ней следят. Она осмотрела окрестности, вглядываясь в углы, переулки, проходы между домами в надежде разглядеть кого-нибудь, и, никого не увидев, решила, что это, вероятно, Мэри Джейн Келли смотрит на нее из темноты. Но даже вернувшись в дом и заперев дверь, она не почувствовала себя в безопасности.

Войдя в гостиную, чтобы согреться у огня, Кит сразу задернула занавески, прячась от любопытных глаз. Она стояла у камина, протянув руки к пламени, когда услышала, как заскрежетала крышка щели для писем, правда, совсем тихо, будто кто-то пытался не шуметь. Затем что-то упало на ковер.

Выскочив босиком в коридор, Кит увидела лежащий на ковре конверт – плотный, весьма дорогой, запечатанный красным сургучом, но без штемпеля, без какого-либо намека на то, кто его отправил. Кит задумалась, не вернулась ли Келли, чтобы отдать его, но потом поняла, что даже не знает, умеет ли Мэри Джейн читать и писать.

Кит отперла замки, сняла цепочку и распахнула дверь в надежде увидеть человека, доставившего письмо, но к тому времени, как она это сделала, улица была уже пуста. Кит замерла на пороге, осматриваясь, пытаясь понять, правда ли она чувствует на себя чей-то взгляд или же ей это мерещится. Но все, чего она добилась, – убедилась в том, что никакого шестого чувства у нее нет.

– Кэтрин?

Из кухни послышался голос матери, но сама она не вышла, так что Кит подняла конверт и спрятала его в рукав ночной рубашки. Она закрыла и заперла дверь – ушиб снова дал о себе знать, так что движения ее были замедленными.

– Да, мама?

– Иди сюда и поешь, если тебе лучше. Ты, должно быть, умираешь с голоду.

Кит подумала, что аппетит вряд ли когда-нибудь к ней вернется, но в ее интересах было убедить мать, что в их доме снова все нормально.

– Да, мама, – ответила она. Письмо будто жгло кожу, его следовало побыстрее спрятать. – Я только возьму халат.

VIII

Кит подумала, что Уоткинс выглядит хуже, чем она себя чувствует. На фоне синего цвета мундира его бледность была особенно заметна, а круги под глазами делали его похожим на труп, который, отказываясь верить в свою смерть, продолжает ходить среди живых. По дороге на Леман-стрит она заметила констебля, который брел по Коммершал-стрит в свете того, что в Лондоне сходило за утреннее солнце, и остановилась поговорить с ним.

– Ты в порядке, Уоткинс? – спросила она, и юноша споткнулся, как пугливая лошадь. Он уставился на Кит, словно не узнавая, и лишь потом, опустив плечи, расслабился.

– А-а, это ты, – пробормотал он, глядя сквозь нее.

– Ты нашел вторую жертву? Эддоуз?

Уоткинс кивнул.

– Ее зарезали. Порезали на куски. – Констебль всхлипнул. – Почему ты не поймал его? Ты был рядом, Касвелл, почему ты просто не поймал его? Тогда бы он не… я бы не…

Кит замерла в ужасе, охваченная чувством вины и беспокойством за Уоткинса, который стоял перед ней посреди улицы и всхлипывал, как маленький ребенок, в то время как мимо шли и шли люди. Она не могла обнять его, как обняла бы Луция, не могла уйти и уж конечно не могла велеть ему подобрать сопли и вернуться к работе. Она не хотела даже думать о том, как поведет себя Эйрдейл, когда увидит юношу в таком состоянии. Интересно, что он сказал в ту ночь, когда они служили приманками, и где был в момент, когда Уоткинс нашел Кэти Эддоуз?

– Я… я пытался, Нэд. Я правда пытался, – виновато сказала она.

Уоткинс с некоторым трудом сглотнул.

– Я вижу вторую. Она мерещится мне с тех самых пор, как я ее нашел. А этим утром рядом с ней появилась новая, прямо у моей кровати. Они ничего не говорят, просто стоят и смотрят на меня. – Он схватил Кит за плечи так, что та едва не потеряла сознание от боли. – Чего они хотят? Я должен заставить их уйти!

Кит вывернулась, чтобы его пальцы не впивались в раненое плечо.

– Нет! Нед, иди домой. Тебе нужно отдохнуть.

– Я не могу спать, – ответил он. – С тех пор, как наткнулся на Темную Энни. А Эйрдейл смеется и смеется надо мной, говорит об этом все время, говорит, что их легко было разделать, не сложнее, чем корову…

– Нет, – повторила Кит и, положив руки ему на плечи, заставила посмотреть себе в глаза. – Нед, иди домой. Я поговорю с инспектором, скажу ему, что ты болен.

– Ты не должен ему говорить! Он подумает, что я свихнулся, и потом все будут об этом говорить. Эйрдейл…

– Чертов Эйрдейл не узнает, черт возьми! – воскликнула Кит. – Нед, я просто скажу Самому, что ты заболел, что ты съел что-то и тебе плохо. И все. Просто живот прихватило, дружище, да? Такое со всеми бывало после пирогов в «Стаут Эггис».

Она кивнула, и Уоткинс повторил ее жест – «Стаут Эггис» была олицетворением вкусной, но иногда опасной для употребления еды, от которой хотя бы раз пострадал каждый местный констебль.

– Болен, – повторил он. – Разболелся живот. Тогда все в порядке, правда?

– Конечно, в порядке, Нед. Давай иди.

Она смотрела, как он уходит, едва волоча ноги от усталости и страха. Кит подумала, не стоит ли рассказать Мейкпису правду о состоянии юного констебля, но решила этого не делать. Она ведь пообещала. Кроме того, не хотелось, чтобы эта информация дошла до Эйрдейла, а так бы и произошло, учитывая, сколь проницаемы стены участка для разнообразных слухов, болтовни и правды. Даже другие копперы не упустили бы возможности жестоко подразнить парня, а уж Эйрдейл… С Эйрдейлом было что-то не так, в нем было что-то злое, язвительное, то и дело выныривающее на поверхность. Кит не хотела подвергать этому Уоткинса.

Войдя в участок, она поздоровалась с дежурным сержантом, и тот кивнул ей. Это облегчило тяжесть на сердце, которую она чувствовала с тех пор, как позволила Потрошителю ускользнуть сквозь пальцы – практически в буквальном смысле. Ей даже не удалось достать из рукава дубинку, она не смогла ни разу ударить человека, который убил четырех женщин. Она понимала, что коллеги будут разочарованы, но какова будет сила обвинений – это еще предстояло узнать. Она так углубилась в мысли об этом, что едва не налетела на Эбберлайна на пути в комнату для совещаний.

– Поосторожнее, парень.

– Простите, сэр.

Эбберлайн не ответил на ее извинение, отчего в животе девушки зашевелился страх. Старший инспектор явно считал ее виноватой, Кит была уверена в этом. Нельзя сказать, что его можно было в этом упрекать; в конце концов, ему приходилось иметь дело одновременно с комиссаром Уорреном, министром внутренних дел Мэттьюзом и заместителем комиссара Монро, у каждого из которых было свое представление о том, как справляться с этим делом, и каждый из которых был человеком, предпочитавшим обвинять в неудачах своих подчиненных, вместо того чтобы предлагать конкретную помощь. Кит подумала, ухудшится ли мнение Эбберлайна о ней, а потом о том, разделяет ли Мейкпис эту точку зрения. От этой мысли девушке стало хуже. Она вошла в пропахшую мужским потом комнату, где несколько человек в полицейских касках обвиняюще уставились на нее.

– Хорошо, что присоединились к нам, Касвелл, – холодно сказал Мейкпис, но Кит так и не поняла, было ли это выражением недовольства или же он просто пытался вести себя как обычно: таким образом всегда приветствовали констебля, прибывшего последним. – Ладно, слушайте все. Прошлой ночью мы дважды его упустили, и теперь у нас еще два женских трупа. Можете представить, что о нас пишут газеты и что думают граждане, – особенно теперь, когда эти так называемые письма Потрошителя у всех на слуху.

Упоминание писем заставило Кит подумать о письме в кармане, которое она так и не открыла. У нее просто-напросто не было ни времени, ни достаточно уединенного места с тех пор как его просунули в щель для писем: мать после ужина осталась с ней, расспрашивая о работе и друзьях, а затем настояла на том, чтобы посидеть у кровати, пока девушка не заснет: не стоило устраивать из-за этого скандал и подкреплять ее подозрения. Кит все еще думала, что это письмо от Мэри Джейн, бранившей ее за то, что она не смогла спасти Лиз и Кэти, не смогла поймать убийцу, не смогла придумать план, как раз и навсегда прекратить эту резню.

– Больше никаких переодеваний, все равно от них толку нет. Нам приказано сосредоточиться на уликах. Комиссара Уоррена и прочих начальников, похоже, не интересует, что их у нас нет.

Мейкпис продолжил раздавать указания заступившим на смену констеблям. Кит обратила внимание, что она была единственной, кому ничего не поручили. Когда прозвучало имя Уоткинса, она лишь взглянула на раздраженного Мейкписа и ничего не сказала. Девушка чувствовала на себе взгляд Эбберлайна и старалась, чтобы на ее лице ничего не отражалось. Ни Райта, ни Эйрдейла видно не было, и инспектор не назвал их имен, так что, вероятно, они уже выполняют некое задание.

Мейкпис закончил и бросил взгляд на Эбберлайна, который в ответ покачал головой, показывая, что ему добавить нечего. Мужчины направились на выход, а Кит осталась, ожидая, пока Мейкпис обратит на нее внимание. Но он отвернулся и принялся изучать стену, увешанную картами, списками имен, мест и дат и фотографиями женщин после смерти.

Это были не обычные посмертные изображения, а отвратительные копии, в черно-белом цвете отображавшие все ужасные вещи, сделанные с ними, все жуткие отметины, оставленные острым предметом на лицах жертв.

– Сэр?

– Что такое? – Мейкпис не обернулся.

– Это насчет Неда, сэр. Уоткинса. Он заболел. Я видел его на Коммершал-стрит, сэр, и он пошел домой.

– Так почему же ты не сказал мне этого раньше? – раздраженно спросил инспектор. Кит не ответила, и, обернувшись, Мейкпис понял по ее лицу, что она не хотела говорить перед коллегами о слабости юного констебля. Он нехотя кивнул. – Ладно. Что-нибудь еще? Что-нибудь важное?

В ночь двойного убийства, когда Мейкпис нашел побитого и окровавленного Кита в Датфилдс-ярде, он был внимателен и добр. Сейчас же инспектор был раздражен и держался отстраненно. Девушка подумала, что такая перемена обусловлена не столько смертью Лиз Страйд, сколько последствиями провала Кит, усиленными гибелью Кэти Эддоуз.

Она прикусила губу, не зная, что сказать. Мейкпис, прищурившись, смерил ее взглядом.

– Касвелл, ты что-то хотел?

Кит медленно покачала головой, заморгав.

– Нет, сэр, ничего. Только… мне жаль. Я старался, сэр.

– Тогда сделай что-нибудь полезное. – Голос Мейкписа уже не был холоден, в нем звучала скупая забота. – Поговори с мужьями Страйд и Эддоуз, или кто там у них вместо мужей.

– Разве их еще не опросили, сэр?

– Да, но это делал Эйрдейл, так что можешь себе представить, как много от этого толку. Возможно, тебе удастся из них что-нибудь вытянуть. Иди, пока я не передумал и не отправил тебя мыть пол в камерах.

– Да, сэр.

Работа хлопотная, подумала Кит, но это не худшее назначение из возможных. К тому же она и правда могла обнаружить что-нибудь, какую-то связь между всеми этими женщинами – кроме их профессии.

Окрик инспектора остановил девушку.

– Касвелл?

– Да, сэр?

– Это не твоя вина. – Мейкпис сказал это будто нехотя, но почему-то казалось: он рад, что произнес эти слова. – Что бы ни случилось дальше, то, что произошло прошлой ночью, – не твоя вина. И, откровенно говоря, нам повезло, что мы и тебя тоже не потеряли.

Кит не ответила. Она подумала, что он, наверное, лжет, но все же от добрых слов у нее перехватило горло. Она посмотрела на стену, на которой отмечался ход расследования, на лица, раны, утраты. Там были не только четыре женщины, о которых Кит знала и предполагала, что их убили за их силу, – Никлоз, Чэпмен, Страйд и Эддоуз. Были и другие – Эмма Элизабет Смит и Марта Тэбрем, Энни Миллвуд и Ада Уилсон, которые, по мнению Кит, не укладывались в схему. Она подумала, что это шанс навести Мейкписа на правильные размышления, не прибегая к слову «ведьмы», – шанс заставить его снова воспринимать ее всерьез. Ктит глубоко вдохнула, собираясь нарушить хрупкое перемирие.

– Они другие, сэр.

Мэйкипс взглянул на нее, приподняв бровь.

– Другие?

– Ранние жертвы, сэр, они не такие, как последние четыре. Первых четверых закололи и ограбили, не зарезали и не изуродовали. Смит и Миллвуд прожили какое-то время после нападения, а Ада Уилсон все еще жива и обвиняет того же гренадера, который предположительно убил Тэбрем. У нас просто нет доказательств, потому что дружки выгораживают его, предоставляя алиби.

Мейкпис кивнул ей, призывая продолжать, и Кит воспрянула духом.

– Но последние четверо, сэр, они другие. С тела Чэпмен пропали кольца, но в кармане у нее оставались монеты, которые предположительно дал ей последний клиент, хотя, возможно, это плата за кольца, которые она сдала в ломбард. Кто бы ни убил ее, он не взял деньги, так что, ему вообще не было дела до колец или денег? Мы знаем, что он забрал у Николз, Чэпмен и Страйд, сэр, куски плоти. Что насчет Эддоуз, сэр? Нед сказал, что ее сильно порезали.

– Изрезали лицо, вспороли живот и вырезали левую почку, – ответил Мейкпис.

Кит почувствовала подступающую дурноту, поборола приступ и продолжила:

– Это разные преступления, сэр, совершенные разными людьми. В первых четырех случаях у нас, может, двое, может, трое убийц, которые сделали это с целью ограбления, а женщины погибли, потому что сопротивлялись. Но в последних случаях это один убийца, причем не кто-то из тех трех, и цель у него намного более странная, более зловещая.

– И что же это за цель, Касвелл?

– Если я бы знал, сэр, мы бы продвинулись гораздо дальше.

Мейкпис окинул Кит долгим, внимательным взглядом и отвернулся. Потом медленно подошел к стене и принялся сортировать фотографии и списки по-новому, разделяя их на две группы. Кит почувствовала, как сердце забилось чаще, будто его коснулся слабый лучик надежды.

– Касвелл, разве тебе не надо идти допрашивать людей?

IX

Ближе к вечеру Кит отправилась к кладбищу у Церкви Христа. Она не пошла в церковь, а, миновав ворота, через которые они с Келли входили внутрь, – казалось, это было целую жизнь назад, – приблизилась к толпе людей в дальнем углу, скрытых надгробиями. Их плащи были слегка присыпаны снегом на плечах.

Группа из семи женщин, заметив Кит, бросились в стороны, как растревоженный рой. К счастью, ни одна из них не побежала – возможно, они не могли, – так что Кит ускорила шаг и схватила ближайшую. Никто не остановился, чтобы помочь своей товарке. Похоже, сестринские узы в эти дни ослабели, подумала Кит.

Женщина с жесткими рыжими волосами, отсутствующими передними зубами и шрамом на левой стороне рта зашипела и плюнула в Кит. Та хотела было дать ей пощечину, и осознала, что, видимо, провела среди мужчин слишком много времени, если подобное пришло ей в голову.

– Элиза Купер, утихомирься или будешь ночевать в камере, нравится тебе это или нет, – сказала Кит, и женщина, казалось, присмирела. Хотя, возможно, и не была бы против бесплатной постели, крыши над головой и теплой похлебки, подумала девушка. – Я ищу Мэри Келли, все еще…

Было пятое ноября. Со времени двойного убийства прошло тридцать пять дней, тридцать шесть – с тех пор, как Келли покинула Ледиз-Ментл-корт, дом 3, и словно растворилась в воздухе. Единственным утешением было то, что ее тела не нашли. Кит надеялась, что проститутка собрала вещи и покинула Лондон, перебравшись в более безопасное место; но это было маловероятно. Келли, как и большинство городских жителей, находилась во власти привычек, была завсегдатаем городских улиц, и понадобилось бы что-то более серьезное, чем угроза смерти и расчленения, чтобы заставить ее покинуть места, которые она так хорошо знала.

Хотя Кит пока не отчаялась найти Мэри Джейн, шансов на это было меньше, чем мяса в казенной похлебке. Никто не видел ее, и она не пыталась связаться с Кит. Письмо, которое все еще оттягивало карман грузом потенциальных последствий, было не от Келли.

– Не видала ее, и никто не видал уже несколько недель, – проворчала Купер, избегая смотреть Кит в глаза.

Та узнала это выражение лица. Девушка столько времени провела, опрашивая шлюх, что у тех дела пошли хуже: вездесущая Кит отпугивала клиентов. Если изначально они и испытывали к ней некую признательность, это чувство уменьшилось вместе с их заработками. Но в голосе Купер звучало что-то другое – озлобленность, которую Кит могла обернуть себе на пользу.

– Элиза! Элиза, посмотри на меня.

Женщина нехотя подняла глаза.

– Что?

– Элиза, мне нужно найти Мэри Джейн. Я должна удостовериться, что с ней все в порядке, и мне нужна ее помощь. – Женщина замотала головой, и Кит торопливо продолжила: – Пожалуйста, Элиза, пожалуйста. Не думай, что опасность миновала, – Джек все еще где-то рядом. Он выжидает.

Чувствовалось, что женщина колеблется. Кит не была противницей других методов убеждения – она вынула из кармана кошелек и позвенела монетами.

– Здесь хватит на ночлег и еду. Тебе не придется трудиться, чтобы заработать их. Пожалуйста, Элиза, я вовсе не хочу навредить ей.

Сперва казалось, что ее просьба не нашла отклика, но затем Элиза вздохнула, сдаваясь, и протянула руку. Кит бросила на нее взгляд, говоривший, что она не такая дура, чтобы отдавать деньги, не получив информацию, и женщина рассмеялась.

– Мэри Джейн говорила, что ты умный парень. Лады, она в меблированных комнатах на Флауэр энд Дин-стрит – номер тридцать два, там, где жила Лиззи.

– Кто за нее платит? – спросила Кит, высыпая монеты на грязную ладонь Элизы Купер – последние несколько недель она экономила на домашнем хозяйстве, откладывая деньги именно для этой цели.

– Она делает так, чтобы владелец был доволен. – Женщина рассмеялась и с восторгом посмотрела на легко доставшиеся ей монеты.

Кит нахмурилась.

– Элиза, прошу тебя, не спусти их на выпивку. Найди себе комнату и выспись. Оставайся в тепле и безопасности.

Женщина кивнула, но Кит подозревала, что она поступит как раз наоборот. Девушка пожала плечами. Рвения отца к спасению тех, кто не хотел, чтобы их спасали, она не унаследовала.

– Иди, Элиза, – со вздохом сказала Кит. – Береги себя.

Женщина, одарив Кит странным взглядом, снова кивнула. Девушка знала, что шлюхи Уайтчепла сплетничали о ней, обсуждали эксцентричного констебля, который не хотел пользоваться бесплатными услугами, не хотел спасти их души, а просто пытался помочь. Подобное бескорыстие вызывало у них подозрения.

Кит пошла прочь, намереваясь добраться до пункта назначения до того, как Купер передумает и решит предупредить Мэри Джейн.

Домов, подобных тому, в каком жила Келли, было много, в одном только Уайтчепле более двух сотен, – люди ютились в крошечных грязных комнатах, едва наскребая денег на ночлег. Кит нашла помощника хозяина – моложавого мужчину, которому предоставлялся ночлег в обмен на то, что он кое-как присматривал за домом, – и узнала у него, где находится комната Келли. Она тихонько постучала, раздумывая, не придется ли выманивать женщину из комнаты, и к своему удивлению обнаружила, что дверь не заперта. Келли – одетая в простую белую блузу, черную шаль и синюю юбку, без макияжа и со скромно уложенными волосами – выглядела не менее удивленной, чем Кит.

– Ты? Я думала, его лордейшество пришел за платой за постой. Заходи, коли так. – Мэри Джейн отошла в сторону, пропуская Кит.

Комната была маленькой, но удивительно чистой. Одежда была сложена на единственной полке, кровать аккуратно застелена. На прикроватном столике стояли лампа, бутылка джина и пара стаканов. В плетеной корзинке у кровати лежала какая-то старая одежда. Кит разглядела иголку и несколько мотков цветных ниток и удивленно приподняла бровь.

– Тренируюсь. Решила сменить род занятий, – сказала Мэри Джейн, указав Кит на единственный стул в комнате. Сама она села на кровать и взяла носок, который штопала.

– Как ты, Мэри? – спросила Кит, осторожно опускаясь на стул, который выглядел так, словно мог развалиться от веса сложенного одеяла. Стул скрипнул, но выдержал, и через несколько мгновений Кит расслабилась.

– Жива. Учитывая обстоятельства, это лучший исход, – едко ответила Келли.

Кит кивнула.

– Я искала тебя. Я волновалась.

– Нет нужды. Я сама могу о себе позаботиться. Я неплохо устроилась. Только один клиент в день, и он приносит мне одежду для починки. У нас договор.

– Ты не выходишь, – заметила Кит.

– Ну, снаружи холодно. – Келли связала концы нити, отложила носок в сторону, взяла из корзины блузу, выбрала подходящую по цвету нитку и принялась вдевать ее в игольное ушко. Кит затаила дыхание, будто сконцентрировалась на этой задаче вместе с ней.

– Почему ты исчезла? Почему не дала мне знать?

– Кто-то начал следить за мной. Я никого не заметила, просто знала это. Так что я залегла на дно. К тому же не похоже, чтобы ты собиралась помочь.

Кит проигнорировала колкость.

– Той ночью, когда ты приходила ко мне…

– Ммм… – В голосе Келли не было интереса. Она была поглощена работой.

Кит вынула из кармана письмо.

– Кто-то бросил его в щель для почты после того, как ты ушла. Кто-то следил за моим домом, я уверена. Это была ты?

– Нет. Когда я ушла, я ушла. И письмо это не от меня.

– Я знаю. Оно от него.

Руки Мэри Джейн дрогнули, блуза медленно опустилась ей на колени. Кит открыла конверт, как уже делала много раз с тех пор, как сорвала восковую печать. Почерк не походил на написанные красными чернилами каракули, напечатанные в газетах. Это не был Джек, который хотел писать, общаться, хвастаться и наслаждаться своей дурной славой. Письмо было написано черными чернилами, твердой рукой, изящным почерком, тон его был деловым, взвешенным. Оно содержало деловое предложение и походило на письмо, написанное разумным человеком, – по крайней мере, считающим свои действия разумными.

Кит протянула письмо женщине, постеснявшись спросить, умеет ли та читать и Келли с неохотой взяла его. Кит видела, как ее взгляд скользит по строчкам. Она видела, как руки женщины затряслись. Видела, как исполненный ужаса взгляд оторвался от письма и остановился на Кит.

– Поэтому ты здесь? – сдавленным голосом спросила она.

Кит замотала головой.

– Нет! Как ты можешь так думать обо мне?

– Тогда зачем? Зачем ты показала мне это? Зачем пришла туда, где я чувствовала себя в безопасности?

– Потому что я считаю, что могу поймать его. Думаю, я знаю, что делать. Я не представляю, как ему удалось столько выяснить обо мне, о Луции, но я думаю, что мы можем выманить его и поймать, Мэри Джейн.

– Давай-ка расставим все по местам. Этот человек предлагает тебе сделку: моя жизнь в обмен на здоровье твоего брата. И ты не хочешь на нее идти?

– А такое возможно? – спросила Кит в ответ.

Келли пожала плечами.

– Может быть, если у автора письма есть своя сила. Если нет, то нет.

– Что ж, Мэри Джейн Келли, я не верю, что это возможно. Я не верю, что у него есть своя сила, иначе бы он не забирал крохи у вас. Я не верю, что он может что-то предложить, и даже если бы мог, я не стану покупать здоровье Луция за такую цену – я, может, ничего не знаю о колдовстве, но знаю, что эта цена слишком высока. Я бы отдала за здоровье брата все богатства мира, но не стану менять жизнь на жизнь. Просто не стану. На моей совести и так достаточно смертей. – Она вытерла лицо ладонями. – Знаешь, Нед Уоткинс мертв.

Судя по выражению лица Келли, она ничего не знала.

– Бедняга. Что случилось?

– Он повесился в сарае в саду своих родителей. Он говорил, что они ему мерещились – Темная Энни и Кэтти Эддоуз. Он говорил, что они молчали, просто стояли всю ночь у кровати и смотрели на него.

Келли вздохнула.

– Иногда мертвецы не уходят. Они преследуют тех, кто оказался рядом с их телом, – иногда своего убийцу, а иногда просто первого попавшегося человека, которому не посчастливилось обнаружить труп. Ты не видишь Лиззи?

Кит помотала головой и забрала письмо у Келли.

– Как ты уже заметила, я не тронута никакой магией.

Она помахала в воздухе листом плотной бумаги кремового цвета.

– Это единственный способ, которым я могу помочь тебе, Мэри Джейн, но мне нужна помощь.

– Ты хочешь, чтобы я была наживкой, – хмыкнула Келли, и Кит кивнула.

– Да. Никто другой не подходит.

– Твой инспектор знает об этом? О письме?

Кит покачала головой, глядя ей в глаза.

Келли криво ухмыльнулась.

– Если ты начнешь рассказывать ему о ведьмах и магии, он подумает, что ты рехнулась. Если ты покажешь ему письмо, адресованное мисс Кэтрин Касвелл, он поймет, что ты не та, за кого себя выдаешь. Слишком много вопросов, и у тебя не хватит лжи, чтобы ответить на них.

– Если он поймет, что я женщина, мне придется вернуться к прошлой жизни. Придется выживать, едва наскребая денег, чтобы прокормить троих. Никогда больше я не буду такой беспомощной.

– Найди богатого мужа, ты довольно хорошенькая.

– Где я найду богатого мужа? Если все так просто, что же ты не нашла?

Воздух между ними словно сгустился, в нем чувствовалась горечь. Кит сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Но это я могу сделать. Если ты поможешь, я смогу его выманить, и он не выживет, обещаю тебе.

Голос Кит зазвенел сталью, и обе вздрогнули – они понимали, что это должно быть сделано.

– Он умрет за то, что сделал с Полли, и Энни, и Элизабет, и Кэти. Он умрет за то, что хочет сделать с тобой. Если его поймают, он, без сомнения, отправится на виселицу – но перед этим он раскроет тайны и разрушит жизни. Даже если никто не поверит в то, что ты ведьма, Мэри Джейн, они узнают, что я женщина, и моя жизнь будет кончена.

– Значит, ты тоже станешь убийцей, – заметила Келли.

Кит покачала головой – не отрицая ее слов, просто не желая думать о них. Она аккуратно сложила письмо и спрятала его в конверт, будто сейчас это было самой главной вещью на свете. Встав, Кит откашлялась.

– Я сделаю это, – сказала Келли упавшим голосом.

Кит замерла. Согласие женщины, решив одну проблему, порождало много других.

– Ты уверена?

– Господи боже, Кит Касвелл, ты уговорила меня согласиться с твоим безумным планом и теперь спрашиваешь, уверена ли я? – Келли резко засмеялась. – Я уверена. Только так я смогу безопасно ходить по улицам – ну, насколько улицы вообще могут быть безопасны для таких, как я.

Кит сглотнула и кивнула головой.

– Я дам объявление в газету, как он и просил, – сказала она. – Нам понадобится адрес, по которому мы его отправим…

– Бога ради, только не сюда!

– Куда-нибудь в уединенное место.

– Я как раз знаю такое.

X

Кит была в этом магазине лишь дважды. В первый раз ее привело сюда послание от мистера Виня через неделю после смерти отца. В дом пришел один из мальчиков-китайцев, и Луиза прогнала его. Он убежал, уронив по дороге белую прямоугольную карточку. Кит подняла ее, и адрес на обратной стороне, написанный чернилами, привел ее в Лаймхауз, в магазин, торгующий травяными настоями.

Ей нравился запах, аромат множества высушенных ингредиентов. Мистер Винь выглядел очень старым, когда объяснял Кит, чем он обязан ее семье, и еще старше – во время ее второго визита, когда Кит попросила выделить ей место в схроне. Сейчас, в свой третий визит, она приложила максимум усилий и оделась в черное, чтобы ее внешний вид – платье, накидка, капор, сумка – напоминал об утрате (хотя период траура был уже давно закончен) и долге перед ее семьей.

В магазине ничего не поменялось, разве что запах был чуть сладковатым – Кит подумала, не используется ли подвал в качестве курильни опиума, но затем покачала головой. Она не хотела этого знать и в данный момент не имела права никого судить. Свет, пробивавшийся сквозь покрытые копотью окна, был тусклым, покупателей в магазине не было, и казалось, что даже содержимое полок не изменилось, хотя Кит и знала, что торговля у китайского аптекаря шла хорошо, а репутация мистера Виня была такова, что даже специалисты с Харли-стрит посылали к нему пациентов за определенными лекарствами. Кит пробовала давать его отвары Луцию, но из-за вкуса и запаха он решительно отказывался сделать второй глоток, так что в конце концов микстуру пришлось вылить.

Человек, которого она искала, сидел на высоком табурете за прилавком, выпрямившись, будто это был не человек, а манекен или кукла, оставленная на страже. На его круглом лице при виде Кит не отразилось удивления, но рот, обрамленный тонкими седыми усами, изогнулся в приветственной улыбке. На продавце был чудной халат серо-зеленого цвета – Кит обратила внимание, что в нем он почти идеально сливается с сокрытым тенью убранством магазина.

– Мисс Кэтрин… – сказал он. Голос у китайца был молодой, вкрадчивый. – Не ожидал вашего визита так скоро. Следует ли мне беспокоиться?

Кит улыбнулась.

– Добрый день, мистер Винь. – Она не знала, действительно ли это его имя, но именно оно было написано на вывеске магазина, именно его он называл своим клиентам-европейцам, заходившим в лавочку, и именно этим именем его называли соплеменники, по крайней мере в присутствии посторонних. – Уверена, у вас нет никаких проблем.

Мистер Винь кивнул, но не ответил, ожидая, что Кит озвучит цель своего визита.

Поколебавшись, она продолжила:

– Мистер Винь, у меня к вам необычная просьба. Мне неудобно напоминать об этом, но я пришла к вам из-за того, что нас связывает.

– Вы имеете в виду мой долг, мисс Кэтрин, – рассмеялся китаец.

Кит изобразила что-то вроде кивка и пожатия плечами одновременно.

– И что же вы от меня хотите?

– Мне нужен пистолет, сэр.

Потянулись долгие секунды молчания. Мистер Винь сидел неподвижно, поглаживая усы, а затем случилось невообразимое – он сошел со своего трона и подошел к ней. Его движения не походили на движения старика, и Кит подумала, что он двигается медленно потому, что так хочет, а не потому, что вынужден.

– Это очень большая услуга, мисс Касвелл, – мрачно сказал мистер Винь, остановившись.

– Именно большую услугу вы и должны мне, мистер Винь, – глядя прямо в глаза китайцу, столь же мрачно ответила она.

– И почему же вы решили, что я стану помогать вам в подобных незаконных вещах?

– По той же причине, по которой вы прислали ко мне мальчика, сообщившего о мертвой женщине. – Винь открыл было рот, чтобы возразить, но Кит, не обратив на это внимания, продолжила: – Сэр, здесь мало что происходит без вашего ведома – я знаю, что ваши мальцы собирают информацию, как обычные дети – ягоды. И я знаю, что это делается для того, чтобы ваши люди были в безопасности: предупрежден, значит вооружен. Поверьте мне, это нужно, чтобы мои – да и все – люди были в безопасности. Я знаю, что вы поймете и захотите помочь.

Китаец какое-то время пристально смотрел на нее.

– Однозарядный или многозарядный? – наконец спросил он.

Кит моргнула.

– Лучше многозарядный.

– Больше одного шанса, хотя мне говорили, что первый выстрел не должен пропасть впустую. Вы умеете им пользоваться?

Кит кивнула. Отец учил ее стрелять дичь; она тренировалась в стрельбе и позже, когда поступила на службу в полицию, но, поскольку была новичком, оружие ей пока не доверяли.

– Мальчик у схрона передаст вам его.

– Когда? Мне он нужен…

– Такие вещи не просто организовать, – сказал китаец, а затем рассмеялся. – Вечером девятого числа.

Кит поблагодарила его и направилась к выходу, но у самой двери замерла, услышав:

– Мисс Кэтрин!

– Да? – Приподняв брови, она обернулась.

– Помните, что ваши решения необратимы. Некоторые действия имеют серьезные последствия – так я всегда говорю нашим молодым людям, когда они выбирают свой путь. Полагаю, это и к вам относится. То, что вы сделаете дальше, изменит ход вашей жизни.

Кит кивнула, но ничего не ответила. Выйдя на улицу, она глубоко вздохнула, втянув в легкие холодный воздух, – в магазине вдруг стало слишком тесно и душно. Девушка зажмурилась и принялась тереть глаза, пока перед ними не поплыли круги. Нет другого выбора, говорила себе она. Либо отступить, ничего не делать, притвориться, что то, что уже произошло и еще произойдет, ее не касается; либо рассказать все Мейкпису, раскрыть свой обман и лишиться всего, чего достигла с таким трудом; либо же поступить так, прибегнуть к последнему средству, закончить все это и продолжать жить своей жизнью.

– Где ты была? – спросила Луиза, едва Кит переступила порог.

После визита Мэри Келли Кит все время оставалась настороже – ну, по крайней мере, когда была дома, на случай, если окажется, что мать следит за ней. Кит, вытянув руку с сумочкой, потрясла ею, заставив звенеть маленькие бутылочки внутри, и приподняла сумку с продуктами.

– Лекарство для Луция, опиумная настойка и еда, мама. – Кит сняла капор и повесила его на вешалку, стараясь не выказывать раздражения, хотя с тех пор, как мать стала такой подозрительной, делать это было все сложнее. – Как Луций?

– У него все еще температура, – пожаловалась Луиза.

Кит вынула из сумки маленький коричневый мешочек и протянула его матери.

– Вскипяти воду и добавь в нее это. Это ромашник, он поможет.

Луиза кивнула и ушла в кухню. Кит направилась в комнату брата и обнаружила там миссис К., читавшую мальчику потрепанную Библию. Кит не могла сказать, было ли скорбное выражение лица брата вызвано высокой температурой или скукой. Сквозь крошечное окно он смотрел на крошечный двор. Кит улыбнулась.

– Отдохните, миссис К., я посижу с ним.

Женщина взглянула на Кит и кивнула – она не смотрела на нее с подозрением, как Луиза, лишь с неодобрением, будто Кит подвела ее. Подойдя к дверному проему, миссис К. тихо сказала:

– Эта твоя подруга, что работает у модистки…

Кит склонила голову, ожидая продолжения.

– Я ее знаю, но не могу вспомнить откуда.

Кит пожала плечами.

– Она живет рядом с магазином мисс Хэзлтон. Не знаю даже, где еще вы могли ее видеть.

Миссис К. покачала головой, протянула ей Библию и вышла. Услышав голоса в кухне, девушка села на стул у кровати и положила руку на лоб Луция. У него был жар, но не такой сильный, как она ожидала.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – поспешно ответил Луций, не глядя на сестру. – Ты нашла ее?

Кит некоторое время назад перестала рассказывать Луцию о своих приключениях – вернее, рассказывала далеко не все, и он это знал. Перед ночью двойного убийства и после нее, когда Кит вернулась домой с ушибом плеча и с исцарапанным лицом, он очень волновался, и с тех пор ему стало хуже. Когда Луций расспрашивал Кит, в его голосе звучала горечь, которой она раньше не слышала, и это ее огорчало. Девушка не рассказала брату о Уоткинсе, а о своих поисках Мэри Келли – лишь совсем чуть-чуть.

– Нашла несколько дней назад. Она в безопасности, Луций, с ней все хорошо, не беспокойся. Ей ничто не угрожает, и я думаю, что убийца исчез, – соврала Кит.

– Ты говорила, что этого не может быть. Ты говорила, что он не исчезнет. Что он не остановится, пока не получит то, что ему нужно.

Кит мысленно выругала себя за то, что рассказала брату так много. И мысленно выругала Луция за то, что его слова напомнили ей о страхе – даже знании! – того, что убийца просто ждет, пока Мэри Джейн перестанет прятаться, что ее план слишком рискованный, слишком плохо продуман, слишком отчаянный. Кит наклонилась, взяла брата за руку и заговорила так тихо, что было слышно, как в кухне заваривают чай и как матушка разбирает сумку с продуктами.

– Луций, обещаю тебе, это скоро закончится. Обещаю тебе, что этот человек больше никому не навредит. И обещаю, что я буду очень осторожна.

– Ты и в прошлый раз это говорила, – ответил он, наконец взглянув на Кит.

– Да, говорила. Я недооценила его. Но не в этот раз. Я не допущу ошибки снова. Мне лишь нужно, чтобы ты мне верил. Ты веришь?

Прежде чем Луций успел ответить, в дверях появилась Луиза. Она держала в руках хрупкую фарфоровую чашку, от которой пахло чем-то вроде камфоры. Луций скривился.

– Нечего морщиться, молодой человек, – сказала Кит. – Это для твоей же пользы, лекарства и не должны быть на вкус как сладости. Иногда всем нам приходится делать то, чего мы не хотим.

Луций внимательно посмотрел на нее.

– Я знаю, – ответил он.

XI

В заросшем саду рядом со схроном Кит ожидал тот самый мальчик, который рассказал ей о безвременной кончине Лиз Страйд. С тех пор девушка с ним не встречалась, хотя и пыталась его разыскать. Не говоря ни слова, мальчик протянул ей ситцевый сверток. Но только он собрался уходить, Кит схватила его за руку.

– Откуда ты знал? О женщине в Датфилд-ярде?

Кит не думала, что он ответит, но не собиралась его отпускать. Мальчик дернулся, пытаясь вырваться, но девушка держала крепко.

– Я видел ее. Видел тело, – наконец признался он.

Кит разжала пальцы, понимая, что иного ответа она не получит. Мальчик исчез в тумане.

В сарае было холодно, и вся обстановка дышала враждебностью – будто Кит больше не имела права здесь находиться. Или же это была лишь игра ее воображения. Иной стала не эта кладовая, которая была ее наперсницей все эти месяцы, которая помогла ей изменить свою жизнь и измениться самой, – иной была причина, по которой она сюда пришла. Эти четыре стены по-прежнему хранили свои секреты.

Кит открыла крышку своего кофра, избегая глядеть на сверток в руке. Она посмотрела на потрескавшиеся стены, на грязные отпечатки ботинок на полу (по отпечатку было видно, что в подошве правого ботинка зияла дыра), на странной формы свод потолка, на слишком тонкие потолочные балки, и лишь после этого, глубоко вздохнув, развернула ткань. Это был револьвер «бульдог» – та же модель, с которой она тренировалась, но которую ей так и не выдали, – с барабаном на шесть патронов и деревянной рукоятью. Револьвер поблескивал в тусклом свете.

Кит переломила ствол и увидела шесть патронов, спящих в барабане. Она провела пальцем по гравировке «Филип Вебли и сын, Бирмингем», сообщавшей, кто и где его сделал, затем коснулась курка. Это была старая модель, но Кит не было дела до возраста оружия, пока оно способно сделать то, что ей нужно.

Кит все еще не могла поверить, что собирается направить его на человека – пусть даже на кого-то, кто совершил все эти злодеяния, – и нажать на курок с намерением отнять жизнь.

Она закрыла глаза и прислонилась к стене. В разделе личных объявлений уже появились строчки, указывающие время и место встречи, – оно было составлено так, будто предполагалось свидание романтического толка. Что, если уже слишком поздно, подумала Кит, что, если ему надоело ждать, пока она выйдет на контакт, пока согласится на его условия, – что, если все это было напрасно?

С тех пор как девушка впервые прочла письмо, она не теряла бдительности каждую ночь; даже днем она была осторожна, то и дело оглядываясь через плечо, постоянно убеждаясь в том, что знает, где находятся выходы и сколько их, всегда держа дубинку под рукой, где бы ни была. У нее даже появилась привычка надевать кастеты всякий раз, когда она отходила на несколько шагов от полицейского участка на Леман-стрит.

Кит была так сосредоточена на угрозе, что перестала обращать внимание на презрительные реплики Эйрдейла и вообще игнорировала его; она даже не заметила, что за последние несколько недель он присмирел, поскольку не было никакого удовольствия в том, чтобы издеваться над кем-то, кто не обращает на это внимания. Райт однажды в шутку спросил, что за чары она использовала.

Кит не знала, как долго просидела с закрытыми глазами, но поняла, что слишком долго, когда почувствовала, что холод пробирает до костей. Она поднялась на ноги и, дрожа, переоделась в полицейскую форму. Надев каску, девушка застегнула зимний плащ и осторожно опустила пистолет в карман, молясь про себя, что он не сработал и не прострелил ей ногу.

Идя мимо забора вокруг Церкви Христа, Кит остановилась, притворившись, что завязывает шнурки ботинок, и прислушалась, но не услышала ничего. Потом из теней во дворе церкви послышался тихий, но хорошо различимый голос Келли:

– Холодная ночь для прогулки, констебль Касвелл.

– Вы готовы? – спросила Кит, игнорируя ее напускную вежливость. – Все в порядке?

– Я выполню свою часть сделки, если ты выполнишь свою. Только не опоздай, черт возьми!

– Клянусь, я не опоздаю, – ответила Кит.

Покрытая инеем трава захрустела под удаляющимися шагами Келли.

В участке на Леман-стрит было тепло, что стало настоящим благословением для Кит. Впрочем, она не сняла плащ, оставшись в нем на все время брифинга, который проводил сержант Райт, недавно получивший повышение, – обоих инспекторов в участке не было. Райт выглядел обеспокоенным, так что Кит задержалась, когда все разошлись.

– Все в порядке, сержант? – спросила она.

– Будто все психи сегодня на воле, а ведь нынче даже не чертово полнолуние. – Райт взял со стола регистрационный журнал. Они вышли из комнаты и остановились у стола дежурного в коридоре.

– Кто-то конкретно? – спросила Кит. Револьвер в кармане был ощутимо тяжелым, ей казалось, что его видно за милю.

Райт покачал головой.

– Пара старых кошелок потребовали встречи с «тем, кто тут главный, добрый человек» и не хотели уходить, пока сам Эбберлайн не услышал шум и не пригласил их в кабинет.

Кит вскинула брови.

– Представляю, какой кавардак они устроили! Удивительно, что он не бросил их в камеру на всю ночь.

– Думаю, он и хотел бы так сделать, но они не были пьяны и утверждали, что у них есть для инспектора важная информация. Оказалось, что он проклял бы этот день, если бы проигнорировал их.

Кит расхохоталась. Райт собрался продолжить рассказ, но его прервал Эйрдейл, появившийся на лестнице.

– Касвелл!

Кит посмотрела на лицо констебля, морщинистое и багровое, как ветчина, и улыбка на его толстых губах ей совсем не понравилась.

– Инспектор хочет перекинуться с тобой словечком, и немедленно!

Кит переглянулась с Райтом. Тот пожал плечами, показывая, что для него это новость.

– Быстро! – рявкнул Эйрдейл.

Кит помчалась наверх, протиснувшись мимо злобно зыркнувшего на нее Эйрдейла, который не пошел следом, а остался на месте, глядя ей в спину. Это заставило Кит занервничать, хотя она и так была на взводе. Она думала о Мейкписе и о том, чего он может от нее хотеть.

С тех пор как первые четыре убийства перестали приписывать Потрошителю, двоих убийц нашли, а за гренадером, которого видели последним в компании и Тэбрем, и Смит, пристально следили. Мейкпис был доволен этим. Но куда меньше он был доволен отсутствием прогресса по делу Потрошителя.

Сотни людей были допрошены, еще больше было зацепок, но все они в итоге вели в никуда. Как же Кит хотелось рассказать Мейкпису, что после этой ночи Потрошитель, по крайней мере, перестанет быть проблемой для столичной полиции.

Она постучала в дверь кабинета инспектора и отворила ее.

Мейкписа в захламленном кабинете не было, но за его столом сидел Эбберлайн, а за столом Эбберлайна – две женщины, прилично одетые. Они взглянули на Кит. Она узнала их, и от ужаса кровь отлила от ее лица. Эбберлайн холодно приветствовал ее.

– А-а, констебль Касвелл… Эти леди поведали мне интереснейшую историю. Возможно, вы могли бы помочь выяснить некоторые детали.

Луиза в полнейшем смятении уставилась на дочь.

– Ох, Кэтрин, как ты могла?

Первой мыслью Кит было то, что мать потрясена тем, что ей открылось, сильнее, чем если бы оказалось, что ее дочь работает на панели, и ничего на это не ответила.

– Где Мейкпис? – только и спросила она.

– Инспектор Мейкпис занят. Ваше дело не является приоритетным.

Кит чувствовала себя так, будто ее только что отчитал возмущенный ее поведением дедушка. Единственным человеком, который, казалось, не был оскорблен ее маскарадом, а скорее даже впечатлен им, была миссис К. – у нее было выражение лица человека, который понял, что допустил большую-большую ошибку.

– Полагаю, – произнес Эбберлайн взвешенным тоном, словно он был самым здравомыслящим человеком, предлагающим разумный шаг, – что время, проведенное в камере, сделает вас более сговорчивой.

На плечо Кит легла огромная лапища, и ей не надо было оборачиваться, чтобы понять, что это Эйрдейл, ухмылявшийся так, будто только что выиграл на скачках целое состояние.

Выражение лица матери стало неуверенным.

– Полагаю, инспектор Эбберлайн, в этом нет необходимости, – начала она. – Полагаю, я просто могу отвести дочь домой и…

– Ваша дочь мошенница, миссис Касвелл. Она никуда не пойдет до тех пор, пока я не доберусь до сути и не выясню, как сильно она своими действиями навредила расследованию.

Кит хотелось защищаться, хотелось кричать и вопить, но мысль о том, что этим она даст Эйрдейлу повод ударить ее или, взвалив на плечо, как мешок угля, отнести в камеру, заставила ее вести себя с холодным достоинством.

Констебль повел девушку вниз по ступенькам, а голос матери, вместо того чтобы затихать, звучал все громче, все пронзительнее. Кит с трудом сдержала улыбку: Эйрдейлу ее матушка была не по зубам. Райт, стоящий за стойкой дежурного, удивленно замер, увидев, что Эйрдейл сбил с ее головы каску.

– Найди Мейкписа, – только и успела сказать Кит.

Эйрдейл грубо толкнул ее в спину.

– Не беспокойся об этом, – хмыкнул он и подтолкнул девушку к каменным ступеням, ведущим в подвал.

Кит подумала о Мэри Келли, которая совсем одна на Миллерз-корт, пока она прохлаждается здесь, подумала об ужасном человеке, который набросится на женщину, доверившую ей свою жизнь. Кит повернулась и открыла рот, собираясь крикнуть Райту, что он непременно должен найти Мейкписа и отправить его на Миллерз-корт, рассказать инспектору, что убийца будет там и его можно поймать. Неважно, что ее тайна расскрылась, важно спасти жизнь Мэри Джейн!

Но прежде чем она успела произнести хоть слово, огромная ладонь Эйрдейла обрушилась на нее. Сила пощечины отбросила девушку к стене, и она потеряла сознание.

XII

Она пришла в себя на холодном каменном полу. Эйрдейл даже не озаботился тем, чтобы уложить ее на соломенную подстилку, заменявшую в крошечной камере кровать. Кит не знала, сколько прошло времени, не знала, сколько бывших коллег, не веря своим глазам, успели посмотреть на нее.

Девушка чувствовала, как в бедро упирается револьвер, – никто не додумался обыскать ее, забрать ее вещи. Дубинка так и осталась на поясе, хотя каска, как она полагала, сейчас лежит на столе Райта.

Констебль Райт, ее ментор, что он думает обо всем этом? Что он скажет? И Мейкпис. Что скажет инспектор? Что он будет делать? Кит поняла, что ее интересует мнение только этих двоих, и никого больше.

– Проснулась, а? – За решеткой виднелась фигура Эйрдейла. – Готова к дисциплинарному взысканию?

– Где Мейкпис? Эйрдейл, мне нужно поговорить с Самим, мне нужно выйти отсюда. Ты не понимаешь…

– Я понимаю, что ты влезла туда, куда не надо, и вмешалась в дела, в которые не должна была вмешиваться. Разве ты не знаешь, что случается с маленькими девочками, которые забираются в плохие места? С девочками, которые не следуют правилам? Девочки, которые сходят с тропинки, получают по заслугам – вот что.

Эйрдейл отворил дверь и прикрыл ее за собой. Он не запер ее, поскольку это было излишне: ловкость Кит не имела значение, если она в принципе не могла проскочить мимо него. Констебль принялся снимать рубашку. Кит прижалась к дальней стене камеры.

– Маленькие девочки, которые нарушают правила, учатся на собственной шкуре, Кэтрин.

Он был так уверен в себе, что отвлекся на расстегивание штанов, рассмеявшись, когда Кит отпрянула. Когда же она ринулась на него, Эйрдейл оказался абсолютно не готов к этому. Девушка взмахнула дубинкой, и она с хрустом обрушилась на левое колено констебля. Эйрдейл, рухнув на пол, завопил. Кит перепрыгнула через него, но констебль успел схватить девушку за лодыжку, и она тоже упала, ударившись об пол локтем с такой силой, что рука онемела. Кит врезала ему каблуком по лицу – послышался хруст выбитых зубов.

Она вскочила и побежала по ступенькам наверх. Райт все еще был там и выглядел сбитым с толку. Пробегая мимо – никто даже не попытался ее остановить – Кит крикнула ему:

– Миллерз-корт, тринадцать! Потрошитель!

Девушка, толкнув дверь плечом, выбежала в темноту, и каждое движение ее рук, каждый шаг по мостовой возносили молитву небесам.

Кит даже не остановилась, чтобы прислушаться, не пустились ли за ней копперы – в погоню ли, на помощь ли. Она бежала по слабо освещенным улицам, судорожно пытаясь вспомнить короткие пути, которые выучила за время патрулирования Уайтчепла. Дважды девушке пришлось возвращаться назад, всхлипывая и ругаясь словами, которые ей раньше никогда не доводилось использовать, но которые она неоднократно слышала от местных.

Миллерз-корт был частью трущоб Спитафилдз, района столь опасного, что там ходили удвоенные патрули. Он тянулся вдоль так называемого «проклятого квартала» на Дорсет-стрит. Тут жило много людей – Кит подумала, что нападение обязательно услышат, но внутренний голос напомнил ей, что других убитых женщин это не особенно выручило. Это был не тот район, где люди бегут на крик или помогают друг другу. Здесь обычно разворачиваются и поспешно идут в противоположную сторону, чтобы не впутываться в неприятности.

Впереди возникли очертания Церкви Христа, и это вселяло надежду – она была уже близко. Кит все еще не знала, который сейчас час. Не знала, сколько потеряла времени. Нужно остановиться и спросить, подумала девушка, но тут же одернула себя, обозвав идиоткой: нельзя было терять ни секунды. Если же она уже опоздала… что ж, тогда не важно, который час, верно?

Кит повернула налево, на Дорсет-стрит, едва замедлив на повороте, и чуть не упала, поскользнувшись на мокрой мостовой. С трудом удержавшись на ногах, она продолжила бежать, пока не увидела проход не более чем в ярд шириной, который вел в тупик Миллер-корт.

Пробравшись через него, девушка увидела по правую руку дом номер 13. Келли говорила, что там есть отдельный вход и что ее гражданский муж – бывший – может освободить его на вечер, если она позаботится о ренте. Это истощило скудные денежные ресурсы Кит, но она все же отдала Мэри Джейн целых двадцать девять шиллингов.

Приближаясь к углу, Кит пошла медленнее. Во двор выходили два окна, занавешенные дерюгой, и проникающий сквозь них оранжевый свет немного успокоил девушку – огонь означал тепло и уют, дом и очаг. На секунду Кит показалось, что все будет хорошо. А затем она заметила, что одно из окон разбито и заткнуто тряпкой, покрытой темными пятнами.

Девушка взялась за ручку, повернула ее и осторожно толкнула дверь.

Она никогда раньше не чувствовала такого запаха – другие женщины умерли снаружи, и запах их мертвых тел унес ветер. Воздух в комнате Мэри Джейн Келли пропитался железом, дерьмом и мочой. Из-за теней, отбрасываемых языками пламени в камине, казалось, что грудь женщины вздымается, но Кит знала, что это невозможно: тело Мэри Джейн было вспорото от глотки до промежности. Крови было столько, что Кит не могла сказать, какую часть тела забрали, а какие остались. Похоже, груди были отрезаны, ноги раздвинуты, бо́льшая часть содержимого брюшной полости вынута. Голова жертвы была повернута к двери, и зияющая рана на месте лица, казалось, обвиняюще смотрела на Кит. Одежда Келли была почему-то аккуратно сложена на стуле у кровати. На двух изящных столиках почти ничего не стояло.

Кит старалась не дышать полной грудью, не глотать. Она не могла заставить себя подойти к кровати, лишь окинула взглядом комнату, стараясь запомнить каждую деталь на будущее, – девушка понимала, что ее служба в столичной полиции окончена.

В камине горела одежда – Кит подумала, что это, наверное, содержимое пустой корзины на одном из столов, в которой, по всей видимости, была одежда для штопки, которую Келли принесла с собой, чтобы было чем заняться. На полу остались отпечатки грязных и окровавленных ботинок. В комнате не было очевидных следов борьбы, что означало, что женщину лишили сознания быстро.

К тому времени, как сквозь проход, ведущий на Миллерз-корт, пробрались Мейкпис, Райт и шесть запыхавшихся полицейских, она уже увидела все, что хотела, и сейчас сидела на одной из старых бочек во дворе.

Когда инспектор вопросительно посмотрел на девушку и спросил: «Откуда ты знала?» – она лишь пожала плечами и указала на распахнутую дверь.

Да и что она могла сказать? Что это произошло из-за нее? Что она рискнула жизнью женщины и не смогла ее уберечь, хотя обещала? Мейкпис ткнул в нее пальцем.

– Это еще не конец, – сказал он.

– Вы не представляете, насколько правы, – пробормотала Кит ему в спину.

Мейкпис и Райт вошли в маленькую комнату, остальные полицейские, ругаясь, столпились у входа и заглядывали внутрь. Кое-кого из них стошнило. Когда из дверей вышел мертвенно-бледный Мейкпис, все, что он смог сказать, было:

– Почему? Почему так? Это не он, да? Кто-то… что-то новое?

Кит покачала головой.

– Это он.

– Но…

– Он сделал это, потому что она долгое время ускользала от него. Он разозлился, был в ярости. Он мог взять кого-то еще, но оказался одержим ею просто потому, что не мог найти. – Кит встала и потерла онемевшие от холода руки. – Это стало личным. Он не любит, когда ему бросают вызов.

Она прижала к лицу затянутые в перчатки руки, вдыхая запах кожи.

Взгляд Мейкписа метался между полицейскими, заглядывающими в комнату, где произошла бойня, и поспешно покидающими ее, и доктором Багстером Филлипсом, с трудом пробирающимся сквозь узкий проход с Дорсет-стрит. По его оценивающему взгляду Кит поняла, что он уже слышал новости. Девушка встала. Она не сможет выдержать еще расспросы и любопытные взгляды!

– Куда это ты собралась? – требовательно спросил Мейкпис.

Кит посмотрела на него.

– Полагаю, остаток ночи вы будете заняты. Я вам больше не подчиняюсь, я иду домой.

– У меня есть к тебе вопросы, Касвелл.

– Вы знаете, где меня найти.

Кит повернулась и пошла прочь. Люди вокруг, бросив свои дела, уставились на нее, но никто не сделал попытки остановить девушку, даже Эбберлайн, который направлялся к месту преступления с видом приговоренного к виселице.

Кит понимала, что теперь на нее будут смотреть по-другому. В глазах всех она стала преступницей. А потом она подумала, не будет ли окровавленная тень Мэри Келли поджидать ее у кровати, когда она доберется домой?

XIII

Никогда еще в жизни Кит время не тянулось так медленно. Каждая секунда казалась часом, каждый час – вечностью, день тянулся и тянулся, растягиваясь на невообразимую величину. Казалось, она уже вечность пролежала на кровати, переводя взгляд со сложного узора на ковре на картину на стене, на деревянный комод, на стоявшие на раковине вазу с цветами и миску, на вышитую подушку на кресле в углу.

Она не спала; она не спала уже долго, не могла. То и дело в окружавшую ее тишину врывался крик Луизы, сопровождаемый то яростным ударом двери о стену и визгом из коридора, то каким-то еще шумом в квартире. Крики прекратились, лишь когда Кит услышала успокаивающий голос миссис К., уговаривающий мать выпить чаю и чего-нибудь успокаивающего. Кит надеялась, что та имеет в виду большую дозу опиумной настойки, способной усыпить Луизу надолго и, может быть, заставить ее забыть о том, что натворила ее дочь.

В этом-то и было дело: Луиза не помнила в точности, что сделала Кит. Она была в ярости, ей было стыдно, она была совершенно уверена, что дочь навлекла позор на семью, но похоже было, что она не помнила, чем же именно. Похоже было на то, что в ее голове прегрешение Кит было совсем другим. Насколько девушка смогла понять из ее гневных речей, Луиза считала Кит падшей женщиной.

Звучали и другие обвинения, каждое еще более нелепое, чем предыдущее, но суть была именно в этом: Луиза считала Кит проституткой, и ничьи слова не могли переубедить ее. Разве не поэтому они с миссис К. пошли в полицейский участок? Чтобы потребовать расследования! Чтобы полиция остановила ее дочь, помешала ей делать все эти ужасные вещи! Разве Луций – дорогой, милый Луций, который всегда заботился о душе сестры, – не клялся, что именно этим Кит зарабатывала на жизнь?

С тех пор как вернулась домой, Кит не зашла проведать брата. Она слышала сквозь стену, разделяющую их комнаты, как он зовет ее, но не смогла заставить себя ответить. И не могла заставить себя взглянуть на Луция, зная, что из-за него – пусть даже мальчик действовал, чтобы защитить ее! – погибла Мэри Келли. Кит не могла заговорить с ним без того, чтобы не расплакаться от съедающей ее изнутри вины. Едва она заговорит, то уже не сможет удержаться от того, чтобы переложить часть – о, всего лишь часть! – своего груза на его плечи. Нельзя было говорить с ним до тех пор, пока она не справится с гневом, с виной, пока не сможет держать все это в себе. Пока не наберется сил лгать брату, уверяя, что в случившейся прошлой ночью трагедии нет ни капли его вины.

В какой-то момент до Кит донеслось сопение Луизы, шумное дыхание через нос, означавшее, что она приняла свое «лекарство». Затем послышался робкий стук, заставивший Кит наконец отвлечься от акварели с изображением цветочного луга – подарка от преподобного Касвелла. Миссис Киттридж робко стояла на пороге комнаты, не уверенная, что девушка разрешит ей войти. Кит откашлялась и наконец заговорила:

– Что вы хотели, миссис К.?

Она не проронила ни слова с тех пор, как попрощалась с Мейкписом прошлой ночью. Ночью? Утром? Да важно ли это?

– Кэтрин… – начала женщина, затем замолкла, вошла в комнату и поставила стул к кровати Кит, чтобы смотреть ей в глаза, будто это было важно. – Кит, я…

Кит подняла бровь. Она не была уверена, что готова к каким-либо взаимодействиям, но миссис К. не кричала на нее, не вела себя нерационально, не запиралась в темнице собственного мнения. Миссис К. хотела поговорить, и Кит решила, что может хотя бы выслушать ее.

Она села, опершись на подушки, и лишь сейчас обратила внимание, что не сняла свою униформу – а ее придется вернуть в полицейский участок, как и дубинку, плащ, свисток и фонарь. При этой мысли с ее губ сорвался вздох. Ботинки, что сейчас лежали в углу, по крайней мере, принадлежали ей – вернее, ее отцу. У преподобного были довольно маленькие ноги, а у Кит, наоборот, достаточно большие.

– Да, миссис К.?

– Кит, прости меня.

Кит моргнула. Извинение было последним, чего она ожидала.

– Прости меня за то, что мы сделали. Я думала, что так правильно, у нас… у твоей матери возникли подозрения, а потом твой брат рассказал нам, чем ты на самом деле занимаешься… О, я знаю, что сейчас ее разум помутился, но она придет в себя… Мы думали, что так заботимся о тебе. Только вот… – Она помолчала, шмыгнув носом. – Только вот когда я увидела тебя в той комнате, в униформе, высокую, подтянутую, я поняла, что спасать тебя не надо. Я поняла, что это ты всех спасаешь, а мы все испортили. Мы все испортили.

Не сдержавшись, миссис К. принялась всхлипывать. Кит едва не присоединилась к ней, но слезами ничему помочь было нельзя. Она похлопала миссис К. по плечу, успокаивая, и даже смогла выдавить из себя: «Все в порядке», на что женщина вскинулась.

– Нет, не в порядке, – с напором сказала она. – Совсем не в порядке! Я хожу на все эти женские собрания, выслушиваю рассуждения о равенстве и праве голоса, а потом иду и лишаю тебя будущего, лишаю возможности пойти по пути, закрытому для нас.

– Я думала, вы ходите в церковь и на спиритические сеансы, миссис К., – пробормотала сбитая с толку Кит. Мысль о том, что ее квартирная хозяйка является борцом за права женщин, заставляла думать, что Кит никогда на самом деле не знала эту женщину.

Миссис К. посмотрела на девушку с обидой в глазах, а затем смутилась.

– Ну да, я хожу на сеансы, но где, как ты думаешь, проходят встречи суфражисток? Какое самое безопасное место в мире? Церковь. Как бы то ни было, то, что я хочу тебе сказать, я узнала не в церкви и не на этих встречах, а на спиритических сеансах. Ты ведь знаешь, что я хожу болтать со своей милой старой матушкой?

Кит не знала этого, но все равно кивнула. Ей было стыдно, что она, оказывается, так мало знала о женщине, которая столько времени заботилась о ее матери и брате. Она казалась сама себе предательницей.

– Так вот, эта ваша несчастная подруга, Мэри Джейн… Я была уверена, что знаю ее откуда-то. С сеансов, Кит. На них приглашают экстрасенсов – медиумов, которые могут связываться с духами и позволять им говорить через них. Твоя Мэри Джейн была одной из них.

Кит почувствовала, как зашевелились волосы на затылке. Сеансы… Ясновидцы не проделывали свои фокусы бесплатно. Это была оплачиваемая работа, и она не была связана с тем, что тебя прижимает к стене мужчина, которого ты едва знаешь. Такую работу Мэри Келли, которая узнала все самые страшные секреты Кит, лишь коснувшись ее руки, могла выполнять, не прикладывая особых усилий. Работенка, которой занимались бы все ведьмы Уайтчепла, если бы им выпал такой шанс. Что, если этот предполагаемый Потрошитель так и находит их?

– Миссис К., вы знаете других убитых женщин? В газетах печатали их фотографии, вы узнали кого-нибудь? Возможно, они тоже были медиумами на ваших сеансах.

Миссис К. задумалась и наконец кивнула, будто приняла тяжелое решение.

– Очень возможно, Кит. Очень возможно, что там была, по крайней мере, одна из них – когда они приходят, от них несет джином, и они не выглядят порядочными женщинами, но они очень хорошие медиумы. Юная Мэри Джейн обеспечила мне лучшую связь с мамой за многие годы.

– Вы помните на сеансах еще кого-нибудь? Может быть, мужчину, который присматривался к этим женщинам?

Миссис К. покачала головой.

– Там много разного народу, разных групп, Кит. Не могу никого припомнить – все же я хожу туда не для того, чтобы общаться с живыми.

Что ж, возможно, он не посещал те же сеансы, что и миссис К., но в Лондоне не было недостатка в людях, отчаянно ищущих контактов с потусторонним миром. Кит полагала, что среди жуликов и притворщиков должны попадаться и люди, обладающие настоящей силой. И Джек, кем бы он ни был, наверняка посещал места, где женщины Уайтчепла демонстрировали эту силу, где он выбирал их для того, что собирался сделать.

– Миссис К., – Кит спустила ноги с кровати, – мне нужно ненадолго уйти. Присмотрите за этим сумасшедшим домом?

Квартирная хозяйка выпрямилась и расправила плечи – она восприняла это поручение как шанс искупить вину.

К тому времени, как Кит, обойдя весь район вдоль и поперек, нашла Багстера Филлипса, был уже почти вечер. Побывав на Олд Монтег-стрит, она выяснила, что тело Келли увезли в морг Шордича. Когда она прибыла туда, вскрытие уже было произведено, и внутри был лишь сторож, который за немалую сумму денег поведал ей, что Багстер Филлипс работал в паре с этим невыносимым снобом доктором Бондом. Хотя в начале их сотрудничества доктора обменивались взаимными колкостями, к концу вскрытия они, похоже, пришли к взаимопониманию, будто совместный кровавый труд, сопряженный с извлечением внутренностей Мэри Келли, сплотил их. С нездоровым восторгом сторож рассказал, что когда они покончили с изуродованными останками, то оба молчали и лица их были бледны.

Кит знала, что Бонд не захочет иметь с ней дела, но, возможно, Багстер Филлипс мог бы. Когда девушка наконец нашла его в пабе «Ангел и корона», он выглядел так, будто старался стереть из памяти все, что делал утром. Доктор посмотрел на девушку затуманенным взглядом, а потом пьяным жестом указал на стул рядом с собой. Облизнув губы – но вовсе не похотливо! – он несколько секунд шевелил ими, будто его рот был набит ватой, затем широко открыл глаза и попытался сосредоточиться. Его толстый палец указал на девушку.

– Я всегда знал, что с вами что-то не так, Касвелл.

– Все мы крепки задним умом, доктор Багстер Филлипс, – чопорно ответила Кит, положив сумочку себе на колени в манере леди, и ухмыльнулась.

– Я-то думал, что вы весьма симпатичный паренек, а поглядите-ка – вы, оказывается, несколько менее симпатичная девушка. – Доктор хрюкнул от смеха. – Готов спорить, что некоторые молодые копперы вздохнули с облегчением, когда узнали, что молодой человек, на которого они иногда слишком заглядывались, на самом деле дамочка.

– Думаю, констебль Эйрдейл не один из них, – ответила Кит, и доктор расхохотался. Его гогот почти скрыл громкий звук, с которым он испортил воздух мгновением позже.

– О боже, прошу прощения, – сказал он и замахал рукой. Кит, впрочем, не была уверена, что этот запах хуже запаха из его рта, когда доктор отрыгивал. – Да уж, вы, безусловно, позаботились об этом орангутане. Полагаю, у вас была на то веская причина.

– Доктор Багстер Филлипс… – сказала Кит. – Доктор Багстер Филлипс, вы обнаружили что-нибудь при вскрытии Мэри Келли?

– Бедная, бедная девочка. – Лицо доктора выражало крайнюю степень печали. – Бедная маленькая девочка, она не заслужила этого.

– Что он забрал?

– Забрал? – озадаченно переспросил доктор.

– Его сувенир, доктор. Он забрал что-то у каждой, как вам известно.

Филлипс покачал головой.

– Сердце, – ответил он. – Ее бедное сердце исчезло. И ребенок.

Кит почувствовала, как ее выворачивает наизнанку, – ей не было так плохо, даже когда она смотрела на изувеченное тело Келли.

– Она была беременна?

Доктор кивнул. В его затуманившихся глазах стояли слезы.

– Доктор, инструмент – это был не байонет, верно? Я хочу сказать, было слишком много… порезы… Я видела…

Филлипс медленно кивнул.

– Не мог это быть нож Листона? – продолжила Кит. – Я видела, вы использовали его, когда не могли воспользоваться пилой…

На лице Багстера Филлипса был написан гнев – Кит не могла не заметить, что мысль о том, что убийца мог быть врачом, его не радовала. Затем доктор кивнул.

– Это возможно. Но он не врач, Касвелл, он мясник, запомните это.

– О, я знаю, доктор Багстер Филлипс, это я знаю. – Кит поднялась со стула, но остановилась, когда доктор положил свою мясистую руку на ее ладонь.

Кит вопросительно приподняла брови.

– Осторожнее, Касвелл. Снаружи бродит мужчина, который очень не любит женщин.

Кит кивнула, похлопала Филлипса по плечу и оставила его наедине со стаканом джина.

Выйдя на вечерний холод, она бросила взгляд на карманные часы отца, которые, несмотря на протесты Луизы, стала носить с собой после смерти Мэри Келли. Если она поторопится, то еще успеет зайти в лавку в Лаймхаузе и обратиться к мистеру Виню с последней просьбой. Девушка была готова сказать китайцу, что в обмен на эту услугу его долг будет прощен полностью. Но хватит ли этого, задала себе вопрос Кит.

XIV

Кит была уверена, что она что-то упускает. Было что-то в ее памяти, это уж точно. Что-то она знала, но не могла уцепиться за эту мысль, осознать ее значение – будто это знание умышленно ускользало от ее мысленного взора. Она перебрала в голове каждый крохотный кусочек информации, сколь бы неважным он не казался, – Кит поступала так, просто чтобы отвлечься от предыдущих провальных попыток вспомнить, когда сознание непреклонно отказывалось предоставлять ей возможное решение, – но память отказалась подчиняться.

Оставив доктора Багстера Филлипса с его выпивкой, Кит добралась до аптеки мистера Виня и обнаружила, что дверь закрыта, а самого его не видно. Пришлось достаточно долго стучать, прежде чем китаец появился в окне и отрицательно помотал головой. Но когда стало очевидно, что Кит уже ищет что-нибудь, чем можно разбить окно, мистер Винь сдался и открыл дверь, внутрь девушку, впрочем, не впустив.

Кит была вымотана и продрогла до костей, холод будто поселился в них и отказывался уходить, сколько бы каминов ни было растоплено, во сколько бы теплых одеял она ни завернулась. Но Кит не стала пытаться войти.

– Где мальчик? – спросила она с порога. – Который сообщил мне о женщине в Датфилдс-ярде. Тот, что принес пистолет.

Китаец сердито вздохнул. Кит поняла, что сейчас испытывает его терпение.

– Почему вы спрашиваете, мисс Кэтрин? Зачем вам это знать?

– Потому что я думаю, что он видел человека, убившего Элизабет Страйд. Я думаю, что он отыскал меня по собственной воле – вы вовсе не посылали его. Я думаю, что он разыскал меня, потому что был напуган – слишком напуган, чтобы сказать мне еще что-нибудь, – но не настолько, чтобы не говорить вообще ничего. – Кит взялась рукой за дверной косяк, чтобы Винь не мог закрыть дверь, не причинив ей вреда. – Я думаю, что в ту ночь, когда я его видела в последний раз, он проговорился, а затем поправился. Он сказал: «Я видел ее», а потом: «Видел ее тело». Думаю, он имел в виду, что видел женщину до убийства.

– Какая интересная мысль, мисс Кэтрин. Возможно, вам следует сообщить о ней полиции. – Ни голос, ни взгляд мистера Виня ничего не выражали, но Кит поняла: ему известно о том, что она потеряла должность, что теперь все изменилось.

Она сдалась, ушла прежде, чем он сообщил, что ей больше не рады, что она не может больше пользоваться своим ящиком в схроне, – Кит и без этого потеряла уже слишком многое. Она не была готова к тому, что придется расстаться с чем-то еще.

Сейчас девушка сидела в гостиной. За окном темнело, ее ноги в чулках были вытянуты к огню, словно Кит пыталась растопить промерзшее нутро. Миссис К. позаботилась о чае и портвейне, и это помогло, хотя Кит опасалась, что алкоголь притупил ее чувства. Возможно, поэтому она и не может найти недостающий кусок головоломки.

Она настолько погрузилась в размышления, что не услышала стука в парадную дверь, не стряхнула с себя оцепенение, пока на пороге комнаты не возникла миссис К. За ней виднелась чья-то тень.

– Кэтрин? Кит, к тебе пришел джентльмен.

Миссис К. отступила в сторону, и в комнату вошел Мейкпис. Кит расхохоталась от мысли, что упомянутым джентльменом оказался ее бывший босс. Инспектор вертел котелок в руках, словно ему необходимо было чем-то занять их. Кит озадачило его поведение. Мейкпис имел полное право допросить ее как преступницу – на самом деле она ожидала этого весь день, готовая к тому, что по возвращении он будет ожидать ее, пребывая не в лучшем расположении духа. Возможно, он не давал волю гневу из-за присутствия миссис К.

Кит спрятала ноги под юбки и кивнула Мейкпису, разрешая ему пройти. Миссис К. ушла, пробормотав что-то о чае и бисквитах. Кит мимоходом подумала о том, когда в последний раз ее квартирная хозяйка заходила в собственную кухню наверху. Или она к этому времени полностью перебралась в их кухню?

Мейкпис, скрестив ноги, расположился в кресле напротив Кит и какое-то время был поглощен тем, чтобы расположить свою шляпу на колене. Откинувшись на комковатую подушку, инспектор попытался устроиться поудобнее. Кит с изумлением следила за тем, как человек шести футов ростом, ерзая, сражается с подушкой, пытаясь одновременно выглядеть достойно.

– Обычно мы просто швыряем ее на пол, – сказала она, сжалившись над инспектором.

– О, спасибо, Господи! – Мейкпис вынул подушку из-за спины и швырнул ее на пол рядом с креслом. – Никогда не мог понять женскую страсть к подушкам, Касвелл.

– Тут я с вами согласна, сэр, – ответила Кит. Старые привычки не хотели уходить. – Но, полагаю, уже не «сэр». Мистер Мейкпис.

– Эдвин, если хотите, – неловко предложил он. Кит была удивлена, что инспектор не злится, ничего не требует и не ведет себя агрессивно. Возможно, это из-за того, что Мейкпис знал, что Кит положено носить платье, в котором он ее сейчас видел, и поэтому вел себя галантно.

– Полагаю, мистер Мейкпис, вы здесь для того, чтобы задать кое-какие нелегкие вопросы. – Кит теребила вязаное одеяло, осторожно проводя кончиками пальцев по переплетению нитей. – Конечно же, я отвечу на них.

– Какое облегчение, – сухо ответил инспектор и чуть наклонился вперед. – Откуда вы узнали? Откуда вы узнали, что он там будет, что там будет Келли?

И Кит рассказала ему все, начиная со своей первой встречи с Келли и откровения касательно того, что уайтчепльские шлюхи практикуют ведовство, – на лице Мейкписа проступила гримаса недоверия, но Кит было все равно. Она рассказала ему о полученном письме, о своем договоре с Мэри Джейн, о том, как ужасно закончилось это партнерство, и о том, что было дальше, – хотя об этом инспектор уже знал. Кит подумала, что это самое меньшее наказание, которого она заслуживает, – снова и снова рассказывать историю своего провала.

– И вы мне ничего не рассказали, потому что подумали, что я сочту вас сумасшедшей со всей этой чушью про ведьм?

– А сейчас вы разве так не думаете? – Кит вздохнула. – Неважно. Мне уже нечего скрывать, нечего терять. У него есть то, что ему нужно. Мэри всегда говорила, что ему нужны пятеро, поскольку это число имеет магическое значение: неспроста именно пятиконечная звезда используется в магических ритуалах, именно столько необходимо для призыва духов и сделок с ними. Она полагала, что он делает именно это – забирает части тел, чтобы души держались за них, по крайней мере до того, как он сделает то, что ему нужно.

– Но зачем все это… Кэтрин? – Мейкпис указал на одежду девушки, имея в виду отсутствующую униформу. – Зачем этот маскарад?

Кит не хотела вдаваться в подробности, как ей удавалось вести двойную жизнь, рассказывать о схроне и помощи мистера Виня – эти тайны были лишь ее тайнами.

– Вы хотите сказать, мистер Мейкпис, что если бы я пришла на Леман-стрит в платье с турнюром и в капоре и попросила работу, меня бы с уважением выслушали? Хотите сказать, что мне бы не рассмеялись в лицо с порога, не пригрозили упрятать в лечебницу до тех пор, пока я не выброшу подобные мысли из головы? Мне нужно кормить несколько ртов, мистер Мейкпис, а знаете, на сколько хватает жалованья подмастерья модистки семье из трех человек, один из которых болен, а состояние второго ухудшается?..

Она не закончила.

– Я сделала то, что должна. Нет, – поправилась она, – я сделала то, что хотела.

– Сделали то, что посчитали правильным.

– Правильным? Удобным? Не думайте, что я не понимаю, как много из случившегося – моя вина. Если бы мне не надо было хранить свои секреты, все это давно бы уже закончилось. Я осознаю́, что поставила жизнь своей семьи превыше жизней уличных девок, потому что я не лучше любого мужчины, потому что я не верила в них. Я не думала, что они заслуживают спокойной жизни, как я, хотя никогда этого не говорила; я думала, что они сами навлекли на себя насилие, потому что вели такую жизнь. Я ставила их ниже себя, мистер Мейкпис, и с этим мне придется жить каждый проклятый день своей жизни! – Кит ткнула пальцем в инспектора, словно он собирался спорить с ней. – И не говорите мне, что вы сами так не думаете: что жизнь этих женщин стоит меньше вашей. Если бы это было неправдой, вы бы не сидели сейчас здесь с таким спокойствием, будто я всего лишь украла пакетик конфет. Вы не думаете, что жизни этих женщин стоят вашей злости – вас приводит в ярость то, что этот человек осмелился бросить вам вызов, творить беспорядок на ваших улицах, выставил ваших людей идиотами. Если вы будете отрицать это, я буду знать, что вы лжец.

Губы Мейкписа побелели. Кит подумала, что она, возможно, зашла слишком далеко, но инспектор не вышел из себя и не стал спорить с ней.

– Чай и бисквиты, – провозгласила миссис К., внося в комнату поднос. Засуетившись, она поставила его на небольшой столик рядом с креслом Кит, отчего чайные ложки звякнули о фарфоровые блюдца.

– Благодарю, миссис К., – сказала Кит тоном, недвусмысленно говорившим, что ей следует поторопиться и освободить комнату.

Кит принялась наливать темно-коричневую жидкость в разрисованную розами чашку. Мейкпис сидел ссутулившись.

– Я слышал вас, – сказал он.

– Что?

– Я слышал, как Эйрдейл вел вас в камеру. Я был в кладовой позади стойки и слышал, как вы просили Райта найти меня. Я слышал это и проигнорировал. Я подумал: «Пусть это будет тебе уроком, маленькая мисс, будешь знать, как делать из меня дурака!»

Мейкпис опустил глаза на шляпу, едва державшуюся на его колене.

– Как давно вы знали? – спросила Кит.

– С вечера после двойного убийства. Я заходил проверить, как вы. Я был на другой стороне улицы и неожиданно вместо своего лучшего констебля увидел на пороге дома высокую женщину в ночной рубашке, которая глядела вслед шлюхе, уходившей по дороге в Ледиз-Ментл-корт.

– Вы знали все это время? Знали и ничего не сказали? Знали и все равно прислушались, когда я рассказала вам о сувенирах? – удивленно спросила Кит.

Мейкпис пожал плечами.

– Ваши слова имели смысл, а я уже знал, что вы не идиотка. Я не думал, что если вы другого пола, то это что-то меняет.

– Спасибо, – тихо сказала девушка. Она и правда была благодарна инспектору.

– Но я злился на вас. Очень злился. Когда Эбберлайн приказал запереть вас в камере, я не вмешался. Я подумал: «Так ей и надо». – Мейкпис потер ладонями лицо с многодневной щетиной. – Так что во всем этом есть и моя вина. Я позволил им закрыть вас в камере. Я позволил Эйрдейлу увести вас – хотя, клянусь, я не знал, что он вас ударил. Я тоже виновен в смерти Келли.

Кит посмотрела на свои руки, осмотрела ногти – не скопилась ли под ними грязь? – что угодно, лишь бы не смотреть на инспектора. Девушка была возмущена, хотя и понимала, что на самом деле у нее нет на это права – это было неважно. Она лгала всем, она рискнула жизнью другой женщины. Вина полностью на ней.

Внезапно Кит почувствовала усталость. Она не спала с тех пор, как обнаружила тело Келли, – просто лежала, глядя на потолок, дверь, стены, надеясь, что, несмотря на отсутствие у нее тайных сил, Мэри сможет явиться ей, чтобы Кит могла рассказать, что случилось, объяснить, что она не предала ее, не бросила во тьме.

– Полагаю, мистер Мейкпис, мне следует уйти в отставку.

Инспектор медленно кивнул, поднялся и замер в растерянности. Кит протянула ему руку. Мейкрис держал ее долгие секунды, будто не мог подобрать нужных слов. Кит проводила его до двери и открыла ее – на пороге стоял маленький китайский мальчик, как раз собиравшийся стучать. Его глаза при виде мужчины и женщины распахнулись, и Кит испугалась было, что он бросится бежать, но мальчик взял себя в руки.

Это был не тот, которого она искала, но Кит показалось, что она уже видела его раньше. Он вынул из кармана толстый серый конверт и отдал его девушке, после чего, не сказав ни слова, припустил прочь.

– Что это, мисс Касвелл? – спросил Мейкпис.

Кит улыбнулась, осторожно встряхнув конверт.

– Мистер Винь, аптекарь, присылает Луцию лечебные травы. Иногда он присылает лекарства и от головной боли матушки. Он очень добр.

Эдвин Мейкпис кивнул, надел шляпу и попрощался. Кит смотрела ему вслед, не торопясь закрывать дверь, чтобы не вызывать у инспектора подозрений, что что-то не так.

Вернувшись в гостиную, девушка открыла второй таинственный конверт – на этот раз она хотя бы знала, кто его послал. Внутри были письмо и ключ.

В письме, написанном ровным почерком мистера Виня на листе рисовой бумаги, говорилось о том, что мальчика, с которым она хотела поговорить, нашли. Он был убит, полиция не заинтересована в проведении расследования. Мистер Винь писал, что Кит была права и мальчик видел именно то, что она предполагала, но имя этого человека остается неизвестным – он может дать Кит лишь ключ от люка в полу и двери внизу. Внизу страницы была нарисована карта, начерченная аккуратными росчерками пера, – настоящее произведение искусства. У Кит заболела голова, перед глазами заплясали цветные пятна. Грязные следы на полу схрона, на правом ботинке слева нет куска подошвы. Кровавые следы на полу дома номер 13 на Миллерз-корт, те же самые отпечатки. Все это время ответ был прямо у нее перед носом, он был спрятан на виду, среди сотни хранившихся в ее памяти подробностей.

Кит глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. У нее все еще была форма, пистолет и кастеты. Тот факт, что Мейкпис не потребовал возвращения собственности столичной полиции, удивил девушку. Вернувшись к себе в комнату, Кит вынула из глубин платяного шкафа твидовый костюм, принадлежавший ранее отцу, и переоделась, тщательно подбирая наряд. Учитывая ее планы на этот вечер, едва ли платье было бы уместным. Кит зашнуровала ботинки и обернула шею толстым шарфом. Потом надела плащ, ощутив, как карман оттягивает все еще лежащий там револьвер, и положила кастеты и дубинку в другой карман, чтобы не перепутать оружие при необходимости.

Кит сказала миссис К., что уходит, чтобы та не беспокоилась, хотя и знала, что беспокоиться она будет, – но это не могло остановить девушку. Квартирная хозяйка стояла на крыльце. В свете ламп, льющемся изнутри, был виден ее силуэт. Фонарь в руке Кит освещал путь сквозь затянутые туманом улицы, словно луч надежды в эту безлунную ночь.

XV

Замок сработал с едва слышным щелчком. Кит открыла люк и уставилась во тьму у своих ног. Она направила туда луч фонаря, и он выхватил из темноты металлическую лестницу, блестящие от влаги кирпичные стены и мощеный проход примерно в девяти футах внизу. Судя по запаху, там была канализация. Кит плотнее обернула шарф вокруг рта и носа, это немного помогло.

Спускаться по лестнице было непросто, ведь приходилось одновременно держать фонарь – без него девушка мгновенно заблудилась бы – и держаться за лестницу. Один раз Кит поскользнулась, едва не упала, чуть не выронила фонарь, но смогла устоять и, тяжело дыша, пару секунд держалась за раненое плечо, которое все никак не заживало.

Спустившись вниз, Кит осветила лучом фонаря карту мистера Виня. Слава богу, идти было недалеко – аптекарь предусмотрительно отметил количество шагов, которое нужно сделать прежде, чем повернуть налево, затем направо, затем снова налево и еще раз налево. В конце Кит оказалась перед тяжелой дверью, укрепленной ржавыми гвоздями. Дверь в глубине.

Кит на цыпочках подкралась ближе и прижалась ухом к холодной поверхности, ощутив щекой слизь. С другой стороны двери не доносилось ни звука, но позади, в тоннелях, которые она миновала, раздался, как девушке показалось, всплеск. Крыса. Кит вздрогнула и закрыла глаза.

Она поставила фонарь на камни и полезла в карман за ключом, а вставив его в скважину, с удивлением обнаружила, что этого не требовалось, – от толчка дверь отворилась.

Перед ней была комната, освещенная свечами в золотых и серебряных подсвечниках, – наверняка краденых, – покрытых расплавленным воском. В центре потрепанного персидского ковра стояло старое кресло с лежащим на нем меховым покрывалом. Рядом с креслом стоял стол, на котором были книги, бутылочки, пестики для растирания и высушенные ингредиенты, стояли бутылки для образцов с чем-то странным внутри, лежали острые хирургические инструменты в кожаном футляре, поблескивая на фоне красной бархатной скатерти в свете мириад огоньков.

В комнате было удивительно тепло, благовония разгоняли вонь канализации. В дальней стене, занавешенный тяжелой красной драпировкой, был проход. Оставив фонарь на полу, Кит вошла в комнату, нащупывая в кармане плаща револьвер и с громким щелчком взводя курок.

Она замерла, но никакого движения не последовало, никто не пытался остановить ее, и она, облегченно вздохнув, взялась за драпировку и отодвинула ее в сторону.

За ней была комната поменьше, так же ярко освещенная, как и первая, но почти пустая – лишь в центре ее стоял низкий круглый алтарь с нарисованной на нем пентаграммой. На конце каждого из лучей пентаграммы стояла бутылочка высотой в четыре дюйма, содержащая в себе пляшущий голубой огонек, а перед каждой бутылочкой лежала куча гниющей плоти. Кит догадалась, что это: горло, матка, почка, палец, сердце.

В центре пентаграммы лежали длинный серебряный нож и комок плоти длиной в три дюйма, похожий на толстого червя: крохотные ручки и ножки, не по размеру огромная голова – шанса вырасти ему не дали.

Кит сглотнула и посмотрела на мужчину, стоявшего рядом с алтарем. Он улыбнулся ей.

– Здравствуйте, констебль Касвелл. – С тех пор, как Кит видела Эндрю Дугласа в последний раз, с него слетела маска цивилизованного человека. Возможно, место, в котором он сейчас находился, заставило его показать себя истинного, не прячась за напускной изысканностью. Здесь он не был ценным помощником, правой рукой известного и богатого человека. Здесь он был крысой, и здесь он был дома, вместе со своими сородичами. – Как ваш брат?

Кит прокашлялась, но не смогла подобрать слов. Она знала, что должна застрелить его. Нужно было просто покончить с этим, но Кит – и ведьмам – нужно было знать почему. Они заслуживали этого ответа, своего рода памятника, пусть лишь в виде слов.

– Язык проглотили? Если подумать, будь у вас хоть капля силы, я, возможно, забрал вы ваш острый язычок. – Мужчина рассмеялся собственной шутке, затем с сожалением покачал головой. – Но у вас ее нет, верно? Ни капли. Вы для меня бесполезны, хотя и можете немного развлечь.

– Зачем? – только и смогла выдавить Кит. В горле стоял ком. Она попробовала снова: – Зачем это все? Зачем вам эти несчастные женщины?

– Несчастные женщины, несчастные женщины… – Дуглас пропел эти слова, будто какую-то мрачную колыбельную. – Они сделали свой выбор, Кэтрин. Вас ведь зовут Кэтрин, верно? О, я читал ваши письма сэру Уильяму. Прямо сердце кровью обливалось от того, как вы описывали болезнь брата, как он перестал ходить после смерти вашего отца, и вы думали, что причина может быть психологическая. Вы такая умная девочка, – одобрительно сказал он. – Ему я, конечно, письма не показывал, ваши проблемы слишком мелкие для того, чтобы столь великий человек тратил на них время, но для меня читать их было развлечением, и я опечалился, когда вы перестали писать. И представьте себе мое удивление, когда на пороге дома возник констебль с такой же фамилией. Каковы шансы, что у Кэтрин Касвелл был еще один брат, Кит? Я был заинтригован, так что разыскал эти старые письма и направился по вашему адресу. И там были вы, во всей своей красе, в ночной рубашке, и Мари Жанетт во всем ее шлюшьем великолепии. Я знал, что она-то мне и нужна. А потом она исчезла, спряталась от меня, сука.

– Зачем? – снова спросила Кит, злясь на себя за просительный тон, за слабость, за страх, за то, что делает его сильнее, показывая свой страх, давая понять, что ей нужно объяснение перед тем, как все закончится.

– Сэр Уильям, милейший человек, великий человек, болен. Я перепробовал все в попытках помочь ему, каждое лекарство, каждый отвар, каждую панацею. Все. И ничто не помогло.

Наконец Кит услышала в его словах искренность, смысл в его безумии, пусть и ложный смысл.

– Но вы не врач, а сэр Уильям стар. Он пережил несколько ударов – это естественный процесс, естественное увядание тела. Вы не можете остановить старость.

Дуглас поднял палец, как погонщик палку, как учитель трость.

– Может, я и не врач, но я нечто иное, нечто лучшее, нечто куда более сильное. Я маг. Я могу призывать ангелов и демонов, я пожертвую души в обмен на здоровье и долголетие сэра Уильяма.

– Вы не сможете призвать даже горничную с чашкой чаю. Если бы у вас была сила, вам не пришлось бы красть ее у этих бедных женщин, – не удержавшись от искушения разозлить его, сказала Кит. – Вы украли у них, как крали у сэра Уильяма – его хирургические инструменты, его подсвечники. Так вы ему отплатили. Эти женщины владели столь малым, а вы забрали у них и это.

– Чего стоят их ничтожные жизни по сравнению с его жизнью? Сколько других жизней он спас? Разве не спас он меня от прозябания на улице, не вырастил, не приблизил к себе? – Дуглас кричал так, что в тесноте комнаты от его крика болели уши. – И разве я не знал, что они собой представляют? Разве я не понял этого, едва увидел их?

– Ты видел их на спиритических сеансах, жулик. Ты видел, как они используют свои способности, ты не узнал их секрета при помощи чар. Ты видел то, что они сами показывали.

Мужчина вздрогнул от ярости, но, успокоившись, продолжил:

– С первой было сложнее всего, я не был ни в чем уверен, кроме своего предназначения. Дальше стало проще. Настолько проще, что за одну ночь я достал двоих, даже несмотря на то, что вы помешали мне. – Он гордо ухмыльнулся. – А последняя, твоя Мэри Джейн… убивать ее было удовольствием. Тогда-то я и понял, что мне это по вкусу, – не только цель, но и само действо! Уколы, порезы, весь цвет, мисс Касвелл. Как здоровье вашего брата, между прочим?

Кит была озадачена повторением этого вопроса, но затем поняла, зачем он задает его снова: он хотел услышать, что Луцию стало лучше, что он поправляется. Что Кит пошла на сделку, предложенную Дугласом, и что он в действительности обладает силой – он ведь не мог знать, что Кит той ночью задержали, что она и не собиралась придерживаться сделки.

– Ему хуже. Гораздо хуже. Врач думает, что он может умереть.

Мужчина вздрогнул, будто получил пощечину.

– Ты бесполезен. У тебя нет силы. Все это было зря, – прошипела Кит.

Лицо Дугласа исказила ярость. Он схватил с алтаря нож и бросился на нее. Девушка едва успела поднять пистолет и, даже не вынимая его из кармана, выстрелить. В комнате запахло порохом и горелой шерстью, Дуглас пошатнулся – пуля попала ему в живот, – но продолжал приближаться. Нож ударил, вспорол плащ на груди, пиджак, рубашку и кожу почти до грудины… А затем Дуглас откинулся назад и с силой всадил лезвие по рукоять в ее раненое плечо. Кит закричала. Дуглас рассмеялся и, вырвав оружие из раны, занес его для очередного удара.

Кит отпрянула, все ее тело терзала боль. Шатаясь, она добралась до алтаря. Колени ее подогнулись, руки смели светящиеся бутылочки на пол. Дуглас яростно завопил, когда, упав на каменный пол, все они разбились вдребезги. Кит попыталась подняться, защититься, нащупать в кармане пистолет, но упала на бок, уронив голову рядом с осколками битого стекла.

Она видела, как бело-голубое пламя, изгибаясь, становится сильнее, как его языки, заворачиваясь спиралью, сливаются воедино. Дуглас издал непередаваемый звук, и Кит показалось, что он не верит своим глазам. Его вели отчаяние, безумие, ложная надежда. Что ж, подумала девушка, едва не теряя сознание, теперь они выяснили правду.

Кит чувствовала, как пол под ней заливает кровь, руки и ноги ее отяжелели, а синий адский огонь, подбиравшийся все ближе, завораживал. Язык пламени перебрался девушке на грудь, и она обнаженной плотью почувствовала одновременно тепло и холод, а потом… Потом пламя проникло в нее. Оно ревело в жилах Кит, сжигая ее заживо. А потом послышались голоса… Голоса! Хор, ликующий, говорящий об освобождении, облегчении, свободе и полный темной жажды мести.

Кит узнала лишь один голос: Мэри Джейн Келли звучала в ее черепной коробке, командуя остальными, говоря им, что нужно делать.

«Я не предала тебя, – подумала Кит. – Мне так жаль, Мэри Джейн, я не сдавала тебя».

И в ее голове раздался тот самый, звучащий как музыка, голос, ответивший:

«Если бы я об этом не знала, думаешь, я была бы здесь, идиотка? Теперь заткнись, нам нужно сосредоточиться».

Кит почувствовала, что отрывается от земли, взлетает выше, выше… Раскинув руки, она повисла в футе от пола, охваченная светом, потрескивавшим, как костер. Перед ней, раскрыв рот, стоял Эндрю Дуглас, и в его взгляде не осталось ни крупицы разума.

Он смотрел, как Кит парит в воздухе, как пламя собирается воедино у ее груди, как оно выстреливает, будто ядро из пушки, охватывая его. Колдовской огонь не причинял вреда Кит, но Дугласа он поглотил полностью, плоть и кости, оставив лишь кучку дымящейся золы там, где он только что стоял.

Кит, все еще висящая в воздухе, краем глаза заметила фигуру в дверном проеме.

Это был Мейкпис, и на лице его застыли ужас и недоверие. В следующую секунду Кит камнем рухнула вниз, со стуком ударившись об пол. Перед тем как сознание покинуло ее, она успела подумать, что нужно было в последний раз поговорить с Луцием.

XVI

– Ну, Кит Касвелл, ты определенно поднялась.

Прошло почти шесть недель с тех пор, как Мейкпис – полный подозрений, достаточных для того, чтобы прождать Кит на холоде и проследить за ней до схрона, – вынес девушку из канализации и доставил в больницу Гая, где у нее началась лихорадка, и Кит провела несколько дней между жизнью и смертью.

В последний раз инспектор видел Кит в день, когда лихорадка спала, и девушка настаивала на том, чтобы идти домой, – она наделала достаточно шума, чтобы ее выписали. После этого Мейкпис, убедившийся, что Кит вне опасности, при помощи Томаса Райта завершил расследование дела Потрошителя.

Райт, сердитый, по-отечески заботливый, смирившийся с тем фактом, что Кит – девушка, часто навещал ее как в больнице, так и позже, да еще и приводил с собой жену и детей, будто Кит была каким-то цирковым аттракционом. Эбберлайн прислал ей цветы – Кит не знала, как много ему известно, да ей и не было до этого дела.

– Сэр Уильям весьма щедр, – ответила Кит, разглаживая темно-зеленую поплиновую юбку.

Ее волосы немного отросли, а на щеках, глядя по утрам в зеркало, она видела румянец, но все еще была слишком худой, хотя послушно ела все, чем кормила ее миссис К.

– Да уж, весьма щедр, – согласился инспектор, скользя взглядом по богатой обстановке гостиной.

Это был один из маленьких домов в районе, не слишком роскошный, но очень милый, хорошо обставленный и расположенный на самом дорогом участке земли в Мейфейре – по другую сторону парка от собственного дома сэра Уильяма.

Кит все еще не могла привыкнуть к тому, что у нее есть горничная и лакей. Но миссис К. с восторгом приняла на себя обязанности домоправительницы – собственный дом она удачно сдала в аренду семье из девяти человек – и была счастлива командовать всеми остальными, стараясь устроить все для мисс Кэтрин и мастера Луция. Кит закатывала глаза и угрожала выгнать женщину, если она еще раз назовет ее так.

– Очень, – согласилась она.

Мейкпис кивнул, сделал глоток весьма недурной мадеры, которую принесла миссис К., и спросил:

– Это было его собственное решение?

– По большей части да, хотя и пришлось поднажать. Сэр Уильям не хотел, чтобы люди его круга узнали, что его личный секретарь оказался не кем иным, как Джеком-потрошителем, убивающим людей ради черной магии.

– Поверит ли кто-нибудь в подобную несусветную чушь?

– А это неважно, мистер Мейкпис. Даже ничтожная капля грязи разрушает безупречную репутацию. В тот же миг, как Дугласу предъявили бы обвинение, люди стали бы говорить, что всегда знали, что с ним что-то не то.

– Бедный сэр Уильям, – вздохнул Мейкпис.

Кит улыбнулась, затем рассмеялась.

– Не беспокойтесь так по поводу старика. Он привязался к Луцию, и, хотя и любит поговорить о шантаже, я ему тоже нравлюсь. Этот дом принадлежит мне, на счету в банке значительная сумма, а сэр Уильям позаботился о том, чтобы за Луцием присматривали врачи.

– Думаете, он снова начнет ходить?

Девушка пожала плечами.

– Возможно, но если нет, я смогу о нем позаботиться.

– А что с вашей матерью? – поколебавшись, спросил Мейкпис.

Последовала долгая пауза, а затем Кит ответила на вопрос, которого инспектор не задавал.

– Мой отец погиб из-за своей доброты. Почти три года назад на улицах Лаймхауза он наткнулся на девушку, внучку аптекаря. Ее ударили дубинкой и пырнули ножом – и те двое, что сделали это, стояли тут же. Отец попытался защитить девушку, и эти люди напали на него. Они оба умерли. Окружающие просто смотрели, боясь вмешаться, а после с радостью пересказывали эту историю. – Кит посмотрела в окно на маленький садик, запорошенный снегом. – Я хочу думать, что они не были одиноки, когда их поглотила тьма. – Кит подумала о Мэри Джейн, о Кэти, Элизабет, Полли и Энни, таких одиноких в смерти. – После этого мою мать охватило отчаяние. Вы должны понять, инспектор, она уже не та женщина, что была, – и мне приходится каждый день напоминать себе об этом. Та женщина делала все, что в ее силах, чтобы мы оставались вместе, чтобы у нас была еда, одежда и дом. После того как священник умирает, его семья никому не нужна. Когда моя мать вышла за отца, собственная семья отреклась от нее – конечно, она была выше его по рождению, но женщина, вступая в такой брак, теряет свое положение, а статус мужчины едва ли становится выше. Я повстречала женщину, которая взяла меня в подмастерья, хотя, по правде говоря, я была худшей модисткой, когда-либо посещавшей ее лавку. Какое-то время мы жили на мое жалование, но едва сводили концы с концами, а болезнь Луция не делала жизнь проще. Мама обратилась к своей семье. Она молила свою мать принять ее обратно ради внуков. Но та отказала. Не предложила даже корзинки еды, чтобы покормить нас. Насколько же нужно быть жалкой, чтобы отказать в такой просьбе! – Кит опустила взгляд на руки, которые сцепила перед собой, потом поднялась и принялась мерить комнату шагами. – И вот однажды ночью – это было до того, как мы поселились у миссис Киттридж, в куда менее приличном доме, жильцы которого не суют нос в чужие дела, мать поцеловала нас на ночь, а когда решила, что мы спим, накрасила щеки и губы, подвела глаза углем, как цыганка. Она распустила волосы и надела единственное платье, оставшееся у нее от прошлой жизни, в которой она была дочерью богача, алое бальное платье с кружевами, расшитое янтарем, будто темными звездами. Я спряталась и смотрела с лестницы, как мама с королевским достоинством выходит через парадную дверь, чтобы заработать нам на пропитание, инспектор. Думайте что хотите, но ради нас моя мать готова была пойти на все.

– И что произошло? – тихо спросил Мейкпис, словно опасаясь, что звук его голоса разрушит доверие, что Кит перестанет говорить и он больше не сможет присутствовать при том, как переплетение ее слов пробуждает к жизни другое время, другое место и людей, которых больше не было.

– Однажды ночью она вернулась домой побитая, в синяках, в порванном платье и с почти оторванным ухом. Ее порезали, на животе остались шрамы, которые вам не стоило бы видеть. Мама выжила, но какая-то ее часть умерла. Вот здесь. – Кит постучала пальцем по виску, а потом коснулась сердца. – И здесь. И будто этого было мало, один из тех грязных ублюдков заразил ее.

– Сифилис?

Кит кивнула.

– Она гниет изнутри. От мозга до самой сердцевины, инспектор. Каждый день она все более неуравновешена, и я больше не могу приглядывать за ней.

– Так она…

– Сэр Уильям был очень щедр. Я уже задумывалась, не знал ли он ее до этого, но старик ничего не скажет. Я вспоминаю, что Мэри Келли упоминала о его визитах к девушкам до болезни. Он позаботился о том, чтобы устроить маму в санаторий неподалеку от Виндзора. Луций, миссис К. и я навещаем ее раз в неделю, хотя она все еще не говорит со мной и впадает в ярость при виде меня, так что обычно я остаюсь в холле и читаю. – Кит безрадостно рассмеялась. – Удивительно, инспектор, не правда ли? Она судит меня строже за то, что я переоделась мужчиной и вошла в ваш мир, чем я судила ее за то, что она была шлюхой.

Мейкпис не знал, что ответить, поэтому сменил тему.

– И вся эта… магия, которую я видел в вас, весь этот огонь – все исчезло?

Кит уклонилась от прямого ответа:

– Это была не я, не моя сила. Это была их сила, сила ведьм, я стала лишь инструментом.

– Что вы будете делать дальше?

– О, мне есть чем заняться, есть кое-какие дела, – ответила Кит, не распространяясь дальше.

Какое-то время они сидели в тишине, затем Кит улыбнулась и сказала:

– Не хочу показаться грубой, инспектор, но уже время физической терапии Луция.

– Конечно.

Мейкпис поднялся, и девушка проводила его к двери. Когда она подошла ближе, это, казалось, парализовало инспектора. Он возвышался над Кит, глядя на нее сверху вниз, а затем поднял свою большую руку и положил ее Кит на плечо, туда, где все еще были бинты. Наклонившись, инспектор собрался заговорить.

– Не обманывайте себя, Мейкпис, я не буду ничьей шлюхой. – Губы Кит были рассерженно поджаты.

Мейкпис, покраснев, пробормотал извинение, натянул плащ и торопливо сбежал по ступенькам.

Кит задумалась, увидит ли его снова, и решила, что это, наверное, неважно.

Онс смотрела инспектору вслед, пока тот шел по улице, а затем ее внимание привлекло какое-то движение. У ограды частного парка, в который лакей будет выносить Луция, когда настанет весна, где, как надеялась Кит, он когда-нибудь сможет гулять самостоятельно, стояла женщина.

Невысокого роста, с темно-каштановыми волосами, в платье цвета листвы, в короткой черной накидке и чистом белом переднике. Но что-то было с ней не так – ее очертания дрожали, размывались, колебались между этим миром и иным. Прячась за ее призрачную юбку, за ноги женщины держался ребенок, который смотрел на Кит смущенным взором.

А она, глядя на призраков, задумалась, каким образом ребенок, который не жил и секунды, может быть такого возраста, но потом поняла, что Мери Джейн сейчас может представлять свою дочь как угодно, придать ее эктоплазменному телу любую форму. Женщина улыбнулась слегка самодовольной улыбкой, которая словно говорила: «Видишь? Я все еще здесь. Я победила».

Кит улыбнулась в ответ и помахала, приветствуя ее и прощаясь. Мери Джейн взяла свою девочку на руки, помахала Кит и прошла прямо сквозь ограду в засыпанный снегом парк, с каждым шагом растворяясь все больше и больше. Когда она исчезла, Кит стряхнула оцепенение и вернулась в дом.

У нее были дела.

Пр

ПРО́КЛЯТЫЙ, проклятая, проклятое; проклят, проклята, проклято, и (устар.) проклятой, проклятая, проклятое; проклят, проклята, проклято (книжн.). 1. прич. страд. прош. вр. от проклясть. 2. Ненавистный, достойный проклятия, проклинаемый || употр. как эмоционально-бранное обозначение чего-нибудь противного, дурного, мешающего (разг.).

Ближайшая этимология: кляну́, клясть, кляну́сь, укр. клену́, кля́сти, ст. – слав. кльнѪ, клѧти, – сѧ, болг. кълна́, сербохорв. ку́нем, клéти, словен. kółnem, kléti «проклинать», др. – чеш. klnu, kléti, слвц. kliat᾽, польск. klnę, kląć, в. – луж. kleć «проклинать», н. – луж. klěś. Знач. «клясться» возникло из «проклинать себя»; сюда же укр. проклíн, род. п. прокльо́ну, м. «проклятие». Ср. стар. лтш. klentêt «проклинать», др. – прусск. klantemmai, 1 л. мн. «мы проклинаем».

Синонимы: распроклятый, треклятый, окаянный, проклятущий; дьявольский, бесовский, анафемский, ненавистный, чертов, осужденный.

Пример: Вы считаете себя проклятым, когда полагаете, будто наделены особыми способностями или унаследовали таковые способности, позволяющие причинять вред другим. Например, клоунам в цирке…

Проклята. Роберт Ширман

Роберт Ширман – писатель и сценарист, наибольшую славу которому принес сценарий одного из эпизодов возобновленного сериала «Доктор Кто»: именно благодаря ему в новом первом сезоне, удостоившемся премии Британской академии кино и телевизионных искусств, вернулись далеки. Он выпустил пять сборников рассказов, за некоторые из которых получил многочисленные награды: Всемирную премию фэнтези, премию Шерли Джексон, премию университета Эдж Хилл и трижды – Британскую премию фэнтези.

I

Стоило Сьюзан Питт отправиться в цирк, как там умирал клоун, и она не была полностью уверена в том, что это всего лишь совпадение. В целом, она полагала, что так и есть. Когда она была маленькой, это казалось совпадением, но потом, когда Сьюзен стала подростком, а затем и молодой женщиной, она почти поверила, что никакое это не совпадение. Теперь же ей исполнилось сорок, мир казался плоским и серым, очень уж реальным, и Сьюзан укрепилась во мнении, что это все же совпадение. В общем, она думала так бо́льшую часть времени. Если вообще задумывалась об этом.

Совпадение представлялось ей наиболее вероятным объяснением случившегося. Она делала этот вывод, основываясь на следующих фактах.

А) Клоуны умерли при обстоятельствах, не имеющих между собой ничего общего (если не принимать во внимание сам факт их смерти).

Б) Сьюзан не взаимодействовала с клоунами непосредственно, она не сделала ничего, что могло бы отвлечь их или напугать. Она просто сидела в толпе зрителей, и ни один из клоунов не пытался как-то выделить ее из этой толпы. Кроме последнего, возможно, но и это спорное утверждение.

В) Три клоуна за десять с лишним лет – это много, но недостаточно, чтобы установить закономерность; человек науки потребовал бы, чтобы Сьюзан убила хотя бы еще одного клоуна, прежде чем согласился бы усмотреть в этом некую систему.

Но Сьюзан не стала убивать четвертого клоуна. Она не была в цирке уже долгие годы.

Нельзя сказать, чтобы ее преследовали мысли о случившемся. Она прожила с Грегом двенадцать лет – шесть до брака, шесть в браке – и никогда не заговаривала об этом. Эта история даже не казалась ей в какой-то степени занятной. Она не избегала темы клоунов, просто они с Грегом никогда не обсуждали цирк, вот к слову и не пришлось. Грег был агентом по продаже недвижимости, Сьюзан подрабатывала в банке. Она даже не упомянула историю с клоунами на паре первых свиданий с Грегом, когда они оба мучительно подбирали тему для разговора. Пожалуй, Сьюзан даже сожалела об этом – такая история сделала бы свидание куда интереснее, да и сама Сьюзан показалась бы более интересным человеком. Но сожалеть тут было не о чем, потому что Грег все равно на ней женился, так какая разница? Сьюзан просто не понимала, что смерть клоунов может быть увлекательной темой для разговора. На самом деле она не обладала особым талантом к поддержанию разговора.

Собственно, если вдуматься, Сьюзан вообще не обладала какими бы то ни было талантами. Она сдала все экзамены в колледже, но не получила ни одной отличной оценки. Она умела водить машину, но предпочитала не ездить по автомагистралям. Начальство было довольно ее работой в банке, но если Сьюзан брала выходной, никто не замечал ее отсутствия. Каждый вечер Грег возвращался домой с работы, и Сьюзан готовила ему совершенно нормальный ужин, и потом они совершенно нормально проводили вечер вместе: смотрели телевизор, держась за руки, и отправлялись спать.

– Какая-то я бесполезная, – иногда говорила Сьюзан, в шутку, конечно. – Не знаю, как ты со мной уживаешься!

И Грег посмеивался в ответ.

А еще иногда она думала о тех бедных мертвых клоунах – ну конечно, это было всего лишь совпадение. Но, бывало, ее охватывала дрожь… Почему? Что это было за чувство? Вина? Страх? Или даже гордость? Потому что, может быть, каким-то образом, она все же была причастна к случившемуся. Это была ее история. Ее дар. Не лучший дар, конечно, но на самом деле Сьюзан была согласна и на такой.

II

Смерть первого клоуна была одним из ее самых ранних воспоминаний. Собственно, возможно, это вообще было ее самое первое воспоминание. Потому что все эти дни рождения, и отмечания Рождества, и приезд бабули, и первые шаги, и детская кроватка – Сьюзен не знала, помнит ли она случившееся или помнит рассказы об этом. Но никто не говорил с ней о клоуне, и на воспоминание о его смерти не могли повлиять фотографии в семейном альбоме или истории, которые раз за разом пересказывались в семейном кругу. Тем не менее некоторые обрывки воспоминаний о том походе в цирк в памяти Сьюзан были такими четкими, что к ним, казалось, можно прикоснуться.

Ей было года четыре, может быть, пять. Родители отвели ее и Конни в цирк. Сьюзан не знала, какой был повод для этого. Может, и повода не было. Сьюзан была еще в том возрасте, когда родители баловали ее просто так. Она помнила, как ее захлестнули впечатления: огромный шатер цирка, все эти люди вокруг, резкий запах животных, сахарной ваты и человеческих тел. Сьюзан это и напугало, и восхитило, и она помнила, как пыталась решить – плакать ей или наслаждаться происходящим. Она помнила, что то было ее сознательное решение. Она выбрала счастье.

Бо́льшая часть цирковых представлений слилась в ее памяти во что-то единое – в этом ее воспоминания действительно были несколько размыты: все эти львы, и воздушные гимнасты, и шествовавшие по арене друг за дружкой слоны. Может быть, это как раз ложные воспоминания – что-то, что ждешь увидеть в цирке, что-то, что показывали по телевизору.

А потом появились клоуны.

Их было трое. Или по меньшей мере трое – Сьюзан не помнила само их представление в точности. Они неуклюже валились на арену, поливали друг друга водой, жонглировали. Девочку заинтересовало то, что эти клоуны, похоже, были семьей: один пожилой клоун и двое, как она сочла, его сыновей. Дети вели себя куда глупее, чем их отец, шумели, валились на арену, мокли под струями воды, задевали друг друга деревянными досками. Отец, казалось, приходил в отчаяние от их поведения, он хотел, чтобы они отнеслись к представлению серьезно. Он пытался запеть, но слова его песни заглушал галдеж его сыновей; он начинал жонглировать – но все шары падали на арену из-за неуклюжести двух других клоунов. И всякий раз, когда его попытки развлечь зрителей приводили к провалу, старый клоун терпеливо сносил эти удары судьбы: печально качал головой, вздыхал, обводил взглядом девчонок и мальчишек в толпе и пожимал плечами, словно говоря: «Ну что тут поделаешь? Такова жизнь, верно?» Его лицо покрывал толстый слой белого грима, как и у остальных, но казалось, будто клоун этого не замечает, словно этим его кто-то разыграл. Другие клоуны хотя бы знали, что изображают шутов.

А потом он принялся жонглировать пятью жезлами, и по его лицу было видно, как он сосредоточен… и вдруг все прекратилось. Его не толкнул другой клоун, не отвлек летящий ему в лицо кремовый торт. Клоун просто остановился. Внезапно. Он просто сдался. Жезлы упали на арену. Он несколько раз глубоко вздохнул – Сьюзан до сих пор помнила, как он прижал руку к груди, как медленно и натужно он дышал. И все еще казалось смешным, как серьезно он воспринимает все происходящее, даже такую мелочь, как дыхание.

Он медленно подошел к краю манежа. Подтянул к себе стул. Сел. Представление продолжалось, вокруг старого клоуна творились какие-то глупости, а он наблюдал, морщась от нелепости происходящего. И это тоже казалось смешным.

А затем, когда выступление подошло к концу, остальные клоуны, сияя, поклонились зрителям, а старик не поднялся со стула, чтобы присоединиться к ним. И Сьюзан это не показалось смешным, скорее несколько невежливым.

Клоуны покинули арену. Один из них подошел к старику и подставил ему руку. Старый клоун оперся на нее и с трудом поднялся на ноги – и даже тогда речь все еще могла идти о последней шутке, молодой клоун мог бы отдернуть руку в тот самый момент, и его уставший отец повалился бы на пол. Но он так не поступил.

Чуть позже Сьюзан пришлось выйти из шатра – ничего серьезного, должно быть, ей просто захотелось в туалет. С ней пошла мама. Снаружи было темно и холодно, и девочка все еще слышала, как на манеже под куполом что-то происходит. Ей хотелось вернуться туда как можно скорее, чтобы ничего не пропустить. Но тут ее внимание привлекла машина с мигалками – уже потом она поняла, что это карета скорой помощи. На носилках лежал какой-то мужчина, и Сьюзан знала, что это мужчина, потому что его рука свесилась из-под накрывавшей его простыни. Два молодых клоуна стояли рядом с машиной, и сейчас они вовсе не казались глупыми, их лица были серьезными, как у их отца.

– Нет-нет, не смотри, – сказала мамочка. – Пойдем.

Она потянула Сьюзан за собой, но девочка уперлась, и тогда мама сдалась и оставила ее в покое.

Клоуны заметили их, и один из них попытался улыбнуться, чтобы подбодрить малышку, но затем словно бы передумал – и отвернулся. Мама отвела Сьюзан обратно в шатер, и в конце все выступавшие вышли на манеж – кроме клоунов, ни один клоун не показался публике, даже те, которые остались живы.

Сьюзан все это показалось очень интересным, и по дороге домой она спросила родителей о смерти, о том, что случается, когда люди умирают, и умрут ли мамочка и папочка тоже. И мама с папой вели себя очень странно, слишком уж сюсюкались с ней и ее сестрой, и это было удивительно, потому что Сьюзан не плакала, и Конни не плакала, Конни вообще никогда не плакала.

Папа начал рассказывать о том, что смерть случается с каждым, и никто не знает, что следует за ней и почему так происходит, но мама сказала: «Заткнись уже!» И повернулась к девочкам на заднем сиденье:

– Мамочка и папочка никогда не умрут, мы всегда будем рядом, всегда.

И Сьюзан понимала, что мамочка хотела сказать что-то хорошее, но ее слова прозвучали резко и пугающе.

Второй клоун погиб довольно смешно. Даже когда Сьюзан охватывало омерзительнейшее настроение, ей достаточно было вспомнить того, второго, клоуна, и она не могла сдержать улыбку.

На этот раз для похода в цирк явно был повод – Конни исполнялось двенадцать лет, а значит, Сьюзан было всего девять. Конни заявила, что уже слишком взрослая, чтобы идти в цирк, но ей разрешили пригласить четырех подружек из школы, и Конни перестала ныть. Она не хотела, чтобы Сьюзан шла с ними, ведь это был ее день рождения, а не Сьюзан, и раньше мама отругала бы ее, сказав, что нужно быть добрее к сестре, но у Конни был день рождения, и потому мама промолчала. А может быть, мама и вовсе не обратила внимания на ее слова. Мама тогда вообще мало на что обращала внимание. Как бы то ни было, Сьюзан все равно пошла в цирк, как и папа. Брак родителей уже рушился, и, наверное, это было их последнее семейное мероприятие.

Шатер оказался не таким уж большим – в воспоминаниях Сьюзан он был куда больше. И слонов не было. Был только лев, или, может, тигр, и он показался девочке старым. Были и воздушные гимнасты, но трапеция висела не очень высоко над манежем, и внизу была установлена сетка для подстраховки. Клоуны оказались совсем не смешными.

– Тут скучно, – заявила одна из подружек Конни.

Та согласилась – пожалуй, свое недовольство она высказала слишком уж громко, и какой-то взрослый, сидевший сзади, сказал девчонкам заткнуться. Мама с папой его не осадили.

Воздушная гимнастка не удержалась на трапеции и упала. Почему-то она не угодила в сетку – и приземлилась на одного из клоунов. Клоун даже не поднял голову, и это было смешно, он даже не заметил, что на него обрушилось! А самое смешное – как распростерлось его тело, руки и ноги раскинуты, погребенный под упавшей на него гимнасткой, он напоминал морскую звезду. Он словно спланировал свою смерть для комического эффекта, его поза была гениальна, и кто-то из зрителей даже начал аплодировать, не сразу осознав, что произошел несчастный случай. Запыхавшаяся и оглушенная, гимнастка встала на ноги. А клоун – нет.

После этого представление прервали, и Сьюзан запомнилось, как папа разозлился и попытался получить обратно деньги за билеты.

– А как же поговорка «шоу должно продолжаться»?! – возмущался он.

Деньги ему не вернули, но папе хотя бы достались контрамарки для бесплатного посещения другого представления, и он был рад этой маленькой победе. Конечно, этими контрамарками семья уже не воспользовалась. Кроме того, через два месяца родители подписали бумаги о разводе.

Нужно отметить, что ни в первой, ни во второй смерти не было ничего особо странного. Можно даже сказать, что в чем-то они оказались даже полезны для Сьюзан. В первом случае она получила важный жизненный урок в наиболее подходящем возрасте, когда происшедшее еще не могло ее по-настоящему испугать. Во втором случае скучный, в общем-то, вечер получил неожиданное завершение.

Третья смерть совершенно не походила на предыдущие, и уже потом Сьюзан думала, как легко этого можно было избежать.

– Сходишь со мной в цирк? – спросила ее как-то Конни.

Сьюзан была потрясена. Конни уже исполнилось семнадцать, и она старалась иметь со своей сестрой как можно меньше общего. В лучшем случае она считала существование Сьюзан досадной помехой, ниспосланной небесами, чтобы позорить ее в глазах друзей. То, что Конни вообще заговорила с младшей сестренкой, было для Сьюзан огромной честью.

– В цирк, который в парке развлечений?

– А что, есть другой? Так ты хочешь пойти или нет?

На самом деле Сьюзан не хотелось идти в цирк, и она почти сказала «нет». Ей стоило бы сказать «нет». Было холодно, шел дождь. Мама пошла ужинать с каким-то коллегой – она сказала, мол, это просто ужин, но даже Сьюзан понимала, что у мамы свидание. Конни поручили присмотреть за сестрой, но Сьюзан знала, что при нормальных обстоятельствах она Конни даже не увидела бы, – ее бы выгнали из гостиной, где Конни развлекалась с друзьями, слушая музыку, и в этом не было ничего страшного: Сьюзан привыкла проводить время в тишине и уединении, полном уединении, в своей комнате, и ей это нравилось.

Конни начала терять терпение, и Сьюзан просто не выдержала, ей не хотелось злить сестру.

– Да, – ответила она.

– Ладно. – Конни кивнула, не улыбаясь, словно это вовсе не она сама предложила пойти в цирк, словно это Сьюзан ее уговорила и теперь перед ней в долгу.

Они пошли в парк, и Конни пустила Сьюзан к себе под зонтик – при условии, что Сьюзан будет его нести. Невзирая на дождь, в парке было полно народу, дети бегали среди лотков, шлепая по грязи.

– Можно мне сахарной ваты? – попросила Сьюзан.

Конни натянуто улыбнулась и сказала, что потом купит ей ваты, – может быть, если Сьюзан будет себя хорошо вести.

Конни заплатила за оба билета, что было с ее стороны очень щедро. Сьюзан хотела сесть ближе к манежу, но Конни предпочитала вид сверху, и спорить тут было не о чем.

Цирк назывался «Флик Баркер и сын» – и необычном было то, что в роли конферансье выступал клоун. Излучая уверенность и обаяние, он вышел на манеж: красный сюртук с фалдами, белые перчатки, белый грим. Представился, представил своего сына. Малыш весело выбежал на арену за отцом. Одет он был точно так же, но ему было около десяти лет. Выглядел он как уменьшенная копия своего отца – стоял рядом, глядя на старшего клоуна и сияя от гордости и благоговения.

Животные в цирке не выступали. Сьюзан знала, что некоторое время назад использование животных в цирке запретили законом. Она любила животных и понимала, что этот закон по сути своей хорош. Но без животных в цирке можно было поглазеть только на людей, а они никогда не бывают столь же интересны.

После каждого выступления два клоуна выходили с разных сторон манежа, радуясь аплодисментам, будто публика хлопала только им и никому другому.

– Что думаешь о представлении, Малыш Флик? – снова и снова спрашивал отец.

Маленький клоун закатывал глаза и пожимал плечами.

– Ну, не волнуйся, дальше будет лучше!

И старший клоун раз за разом принимался шутить о том, каким плохим было последнее выступление, и извиняться перед публикой. Силач, по его словам, был беглым заключенным. Движения акробата не были отрепетированы – он просто напился. Русскую гимнастку он нанял задешево, увидев ее фото в порножурнальчике. Клоун размахивал руками и гримасничал, зрители смеялись, но больше всех смеялся его сын.

Предполагалось, что это будет казаться милым. Но Сьюзан все это представлялось невероятно жестоким.

Дети в школе больше не задирались к Сьюзан. Они оставили ее в покое, когда она обогнала по росту своих одноклассников, стала высокой и плотной. После того как Клер Харди зашла в своих насмешках слишком далеко, Сьюзан не сдержалась и так сильно ударила ее по лицу, что синяки не сходили еще несколько недель. Сьюзан, конечно, наказали, ее маме написали письмо с предупреждением о возможном отчислении при повторении ситуации, но дети больше не пытались ее дразнить. И все же Сьюзан знала, как сильно они ее презирают, как называют за глаза. Знала, что они никогда не станут ее друзьями.

И те же черты она разглядела в этом клоуне. Не было в нем доброты. Хотя он делал вид, что зрители – его друзья, которым можно довериться, на самом деле он презирал их. И презирал своего сына. Не было любви в его улыбке и подтрунивании над малышом. А сын его боготворил.

Наконец Флик-старший сказал ребенку:

– Неужели тебе ничего не нравится? Может быть, хоть какое-то представление тебя порадует?

И малыш, оробев, застенчиво принялся сосать палец. А потом указал на своего отца.

– Ты хочешь, чтобы выступил я? – с притворным изумлением переспросил Флик. – Как думаете, дамы и господа? Как думаете, мальчики и девочки? Не настало ли время для коронного представления?

Малыш Флик возликовал, и зрители поддержали его аплодисментами.

– Ну хорошо, – сказал клоун сыну, опуская руку ему на плечо. В этом жесте почти можно было усмотреть нежность. – Подожди немного, сынок. Я покажу тебе кое-что по-настоящему потрясающее.

– Ура! – воскликнул Малыш Флик.

– Этим вечером, – обратился к зрителям Флик-старший, – мы стали свидетелями зауряднейшего жонглирования, пары фокусов, которые разгадает даже ребенок, пары цирковых номеров, едва ли заслуживавших такого названия. Я поражен вашим терпением. Поражен, что вы до сих пор не потребовали вернуть вам деньги, не подняли бунт, не устроили революцию! Я благодарю вас. Вы добрые люди, все вы. Вы заслуживаете лучшего. Вы заслуживаете меня. – Он достал из кармана несколько мячиков. – Приготовьтесь увидеть кое-что восхитительное. Не три мячика. Четыре!

Он даже не успел подбросить первый мячик, когда вдруг оцепенел.

Мячики попадали на арену. И это было действительно восхитительно: самодовольство, весь вечер читавшееся на его лице, вдруг оставило его, сменившись удивлением, а затем страхом. Сьюзан явственно видела это. Все зрители это видели.

Флик, пошатываясь, шагнул вперед – и опять остановился. Не остановился даже – замер, точно невидимый кукловод вдруг резко дернул за поддерживавшие его нити.

Сьюзан смотрела на клоуна.

И, пробиваясь сквозь белый грим, по его лицу протянулись тонкие алые нити, стали толще, не нити уже – черви. Алые черви. Они пробивались из-под его кожи, выползали наружу, наружу, под свет софитов.

И тогда Флик завопил.

То были не черви, а кровь, густая кровь, ее словно кто-то выдавливал из десятка ранок на его лице – она струилась, змеилась, ее потоки извивались, точно черви! – кровь находила трещинки в гриме, и под ее давлением эти трещинки превращались в разломы, белый грим отслаивался, хлопьями падал на арену, а под ним – под ним только алая кровь.

Клоун зажал ладонями лицо, точно скрывая свой позор. Точно пытаясь остановить кровь, вернуть ее обратно под кожу. Точно… что? Точно срывая саму кожу, чтобы все это прекратилось, прекратилось, прекратилось.

А Сьюзан смотрела на него и чувствовала в себе силу, знала, что это она делает. Что это ее дар. Если она сможет заставить себя отвернуться, то с клоуном все будет в порядке, клоуну не придется умирать. Но она не могла отвернуться. И не отвернулась. Ее дар не включал в себя способность отворачиваться, ее дар имел свои пределы, и она не хотела отворачиваться. Во лбу пульсировала боль, но то была приятная боль, такая сильная – и в то же время именно Сьюзан ею управляла. Она наощупь потянулась к руке Конни, но та не ответила на ее прикосновение.

– Помогите! – надсаживался Флик.

Его голос срывался, и после он уже не мог ничего сказать. Ну и куда же подевалось твое чванство, ты, крашеный ублюдок? Хвастун. Лицемер. Он дернулся вперед. Повернулся боком к зрителям. Поднял руку – и ткнул пальцем в точности в ту сторону, где сидела Сьюзан.

Наверное, это усилие полностью истощило его, потому что сразу после этого он повалился на арену. Ничком, прямо на лицо. Как удачно.

Конечно, вокруг поднялись вопли, кто-то бросился к выходу. Но многие, как и Сьюзан, огорошено сидели на своих местах.

Она повернулась к Конни. Глаза ее сестры сверкали, лицо покраснело. Сьюзан показалось, что Конни в ярости.

– Мне очень жаль, – прошептала Сьюзан. – Мне очень, очень жаль.

– Не рассказывай об этом маме, – процедила Конни. – Вообще никому об этом не рассказывай.

А на манеже Малыш Флик все еще смотрел на отца. На его покрытой белым гримом мордашке застыло выражение отрепетированного изумления. Он все еще очень гордился отцом. И все еще ждал, когда же папа покажет ему кое-что по-настоящему потрясающее.

III

Несколько лет спустя Сьюзан приехала к Конни в гости в университет. Конни была первой в семье, кому удалось поступить в университет, и мама очень ею гордилась. Сьюзан сидела на стуле, заваленном грязной одеждой, а Конни устроилась на кровати и курила траву. Часть одежды принадлежала парню Конни, и Сьюзан понимала, что это означает. Ее сестра занимается сексом. От этого Конни казалась поразительно взрослой – и потому еще более далекой, чем прежде.

Они говорили о том, что никогда раньше не обсуждали, и Сьюзан впервые узнала, как трудно Конни пережила развод родителей, и как ей трудно приходилось в школе, да и в целом, как нелегко ей жилось. Конни сказала, что у нее есть кое-какие психологические проблемы. И некоторые из них достаточно серьезны. Сьюзан очень гордилась тем, что сестра ей доверилась.

И потому Сьюзан решила, что тоже может довериться Конни. Она сказала, что ее все еще тревожит проблема с цирком. Все эти смерти клоунов.

Конни заявила, мол, она понятия не имеет, что Сьюзан имеет в виду.

– Не глупи, Сьюзи, – сказала она. – Нет в тебе ничего особенного, не смей даже думать, что ты какая-то особенная. О господи… – Она закурила очередной косяк. – Я не это имела в виду. Ну не плачь. Ну что ж ты все время ревешь-то? И почему постоянно вынуждаешь меня говорить что-то не то? Что с тобой не так?

IV

Конни всегда жаловалась на головную боль. В семье даже шутили, когда Конни была не в духе: «Поберегись, у Конни сегодня головушку прихватило!» Может быть, поэтому Конни все откладывала поход к врачу. К тому моменту, когда ей диагностировали рак мозга, предпринимать что-либо было уже поздно.

Сьюзан пару раз навещала Конни в больнице. Она не хотела приходить слишком часто, чтобы не утомлять сестру и не раздражать ее. Сьюзан видела, что всякий раз, когда она сидит в палате Конни, сестра прилагает много усилий, чтобы оставаться вежливой, поддерживать разговор и не выходить из себя. Конни не любила младшую сестру, она просто хотела, чтобы Сьюзан, черт побери, оставила ее в покое. А может быть, все дело в боли. Да, наверное, все дело в боли.

Во время последнего визита – они обе не знали, что это их последняя встреча, хотя Конни, конечно, подозревала – Конни вела себя немного приветливее, чем обычно. Она даже попыталась улыбнуться, когда Сьюзан вошла в палату, спросила о Греге, поинтересовалась, как у Сьюзан дела на работе.

– О, обо мне не беспокойся! – воскликнула Сьюзан. – Это о тебе сейчас нужно волноваться!

– Нужно, чтобы ты оказала мне огромную услугу, – сказала Конни. – Я хочу, чтобы ты присмотрела за Рут, когда я умру.

– Ох. Ну… Да, конечно.

– Я не говорю, что ты должна ее удочерить или что-то в этом роде. Я имею в виду, возьми ее к себе на время, пока для Рут не найдется подходящая семья.

– Нет-нет, я уверена, Грег не будет возражать. То есть я его спрошу. Да. Он не будет возражать.

– Рут – одаренный ребенок, Сьюзи.

– Не сомневаюсь.

– Рут – одаренный ребенок.

Сьюзан спросила о Марке. Она знала, что Конни порвала с ним отношения, но он был отцом Рут, может быть, ему стоит… Может быть, он захочет… Конни сказала, что все это не имеет к Марку никакого отношения, к черту Марка, Марку плевать, живы они с Рут или нет.

– Уверена, в этом случае, мы с удовольствием присмотрим за Рут, пока ты не выздоровеешь.

Больше они ничего друг другу не сказали. Сестры какое-то время молчали, и Конни то и дело закрывала глаза. Сьюзан казалось, что сестра заснула, и теперь можно уйти, не побеспокоив ее, но стоило ей пошевельнуться, потянуться за плащом или сумкой – и Конни опять открывала глаза.

– Ты, наверное, хочешь спать, – в какой-то момент не выдержала Сьюзан. – Я тебе, наверное, мешаю.

И тогда Конни потянулась к руке сестры. Сьюзан так удивилась, что даже не отдернула пальцы. Конни изо всех сил сжала ее ладонь, но сил у нее осталось немного, и Сьюзан могла бы вырваться, если бы захотела. Сьюзан нравилась эта мысль, она почему-то успокаивала. Конни повернула голову, посмотрела Сьюзан в глаза, с трудом нахмурилась.

– Я действительно люблю тебя, – строго сказала она. Будто споря с сестрой. Будто Сьюзан только что заявила, что Конни ее не любит.

– Спасибо, – откликнулась Сьюзан. – Я тоже тебя люблю.

Когда Конни умерла, Грег поехал забрать Рут из школы-интерната, а Сьюзан предложил остаться дома и подготовить гостевую комнату. Сьюзан спросила, нужно ли ей приводить в порядок весь дом. Грег сказал, что оставляет это решение на ее усмотрение.

Рут было шесть лет, и Сьюзан видела племянницу каждый год на Рождество, а значит, поняла она, в целом они с Рут встречались всего шесть раз. Каждый год она покупала Рут игрушки, пока Конни не предложила ей просто присылать чек, чтобы Конни могла выбрать что-то более подходящее. Сьюзан всегда было любопытно узнавать на Рождество (они собирались всей семьей двадцать шестого декабря), что же она подарила племяннице в этом году. Однажды это оказался калькулятор, на следующий год – стетоскоп! Сьюзан думала, что подарки выбраны с умом, и от этого и себя чувствовала умной, ведь она тоже приложила к ним руку.

Еще Сьюзан никогда не могла запомнить, как же Рут выглядит, девочка так менялась от года к году. Впрочем, не к лучшему – выглядела она весьма заурядно. Сьюзан это нравилось. Заурядная внешность племянницы свидетельствовала о том, что у них есть что-то общее. Что они могут подружиться. И при мысли о том, что они могут подружиться, у Сьюзан сводило желудок, поскольку теперь она обрела какую-то надежду. Ей очень хотелось подружиться с Рут, но в то же время она боялась, что что-то сделает не так и этим сразу все испортит.

Пока Грега не было, она убрала во всем доме – дважды. Переставила всю мебель в гостиной, надеясь, что Рут это понравится. Она знала, что Рут маленькая, растерянная и скучает по маме. Но все же Сьюзан надеялась, что теперь, когда стереосистема уже не стоит рядом с телевизором, Рут будет в гостиной намного уютнее.

Сьюзан просила Грега позвонить ей за десять минут до приезда, но он то ли забыл, то ли просто решил этого не делать, и когда она услышала, как ключ поворачивается в замке, то чуть не запаниковала. Она посмотрела в зеркало, пригладила волосы, метнулась к входной двери, потом передумала и решила, что стоит встретить племянницу в кухне.

– А вот и мы, вот и мы! – воскликнул Грег.

Опять пригладив волосы – теперь ее прическа была в идеальном порядке – Сьюзан вышла из кухни.

– Привет-привет! – сказала она.

– Привет! – ответил Грег.

Он указал на малышку, стоявшую рядом, взмахнув руками, как заправский джазовый музыкант, словно говоря: «Та-дам!» – и слабо улыбнулся. Он будто собирался сказать: «Это Рут», но до этого так и не дошло.

Странно, но Сьюзан почему-то захотелось пожать девочке руку. Абсурдное желание. Присев на корточки, она открыла объятия. Рут вежливо приобняла тетю.

– Как добрались? – спросила Сьюзан.

– Нормально, – ответил Грег.

– Под ливень не попали?

– На Третьей автостраде поморосило немного.

– Я хочу, чтобы ты тут чувствовала себя как дома. – Сьюзан посмотрела на Рут. Не на Грега – на Рут.

Девочка кивнула.

– Что хочешь на ужин? Ты, должно быть, проголодалась. Я могу приготовить твое любимое блюдо. Что ты любишь больше всего?

Рут, подумав немного, сказала, что у нее нет любимого блюда.

– Любишь рыбные палочки?

– Наверное…

– Тогда на ужин будут рыбные палочки.

И они все поужинали рыбными палочками – совершенно нормальный ужин. Сьюзан засы́пала Рут вопросами. Ей нравилось в школе? Хорошая была школа? Какой ее любимый предмет? Любимого предмета у Рут не было, как и любимого блюда. Сьюзан подумала, в чем же Рут такая одаренная, но решила, что вскоре и так это узнает.

– Мне жаль, что с твоей мамой такое случилось, – вдруг сказала она, и слезы навернулись ей на глаза. Она и сама не понимала почему. – Я сделаю все, что только могу. Мы с дядей Грегом сделаем все, что только можем. Знаешь… Мы рядом. Мы все исправим. Мы не умрем. Мы будем рядом с тобой всегда.

А потом она встала и принялась убирать со стола.

Сьюзан попросила своего начальника в банке об отпуске – ей нужно было свободное время, чтобы присматривать за племянницей. Ей сказали, что прекрасно справятся без нее, мол, она может не выходить на работу, сколько будет нужно.

– Мы можем поклеить у тебя в комнате новые обои, – предложила Сьюзан. – Можем обставить ее так, как было у тебя дома.

Но Рут сказала, что ей и так все нравится.

– Можем сходить в кино. Ты любишь кино? Или, может быть, пройдемся по магазинам?

И они пошли в кино, а потом прошлись по магазинам. Сьюзан лихорадочно раздумывала, чем бы еще занять малышку.

– Чем тебя порадовать? – спросила она, когда они шли домой.

Рут остановилась и глубоко задумалась, словно этот вопрос требовал серьезного философского подхода, а затем ответила, что не знает.

На похоронах Сьюзан сумела расплакаться, ощущая, что этим выполняет сестринский долг. Рут не пролила ни слезинки. Конни была точно такой же, она не плакала на папиных похоронах, и на маминых тоже, и тогда Сьюзан восхищалась мужеством сестры, но сейчас это просто казалось неправильным. Пока священник читал молитву, Сьюзан смотрела на личико племянницы – и видела в ней холодность Конни. Рут жила с ними, но она была дочерью Конни – от и до, и Сьюзан знала, что она никогда не станет ее дочерью.

– Мне кажется, с девочкой что-то не так, – сказала Сьюзан.

– Ей просто нужно время, – ответил Грег. – Она так скорбит.

– Мне кажется, это ненормально.

Она почти испытала облегчение, однажды ночью проснувшись от вопля Рут. Девочка кричала от ужаса.

Сьюзан вбежала в комнату Рут, включила свет. Рут сидела на кровати, широко распахнув глаза, и размахивала подушкой, словно защищаясь от чего-то.

– Она здесь, – бормотала девочка. – Она здесь, как и говорила мне.

– Кто?

– Мамочка, – прошептала Рут.

Она даже посмотреть на Сьюзан не могла, так ей было страшно. Она и произнести-то это едва сумела.

Сьюзан села на кровать и распахнула объятия. Рут прижалась к ней.

– Мамочки тут нет, – сказала Сьюзан. – Мне очень жаль. Очень.

– Я ее видела.

– А если бы она и была тут, она бы тебе ни за что не навредила, ты же знаешь. Она тебя любила.

Рут покачала головой и уткнулась носом Сьюзан в плечо, обнимая тетю все крепче. И Сьюзан это понравилось. Ей это очень понравилось.

– Мамочка говорила, что убитые нами к нам возвращаются.

– Что?

– Они к нам возвращаются. И никогда не уходят. Никогда не оставляют нас одних. Они прячутся в тенях. И иногда мы думаем, что они ушли. Но рано или поздно они выйдут из тени.

– Чепуха какая-то.

– Но зачем бы мамочка мне такое говорила, если бы это не было правдой?

«Потому что твоя мать была жестокой сукой», – подумала Сьюзан. Ее словно осенило. Она никогда не позволяла себе думать такого, не так явственно, но теперь, когда эти слова пронеслись в ее голове, она отчетливо осознала, что так все и было на самом деле.

– Милая, почему ты думаешь, что убила свою маму?

– Потому что я ее убила. Я ей сказала, что ненавижу ее. Я ей сказала, что желаю ей смерти.

– Ох, милая…

– И теперь она умерла.

– Милая… – Сьюзан еще никого так не называла, но слово казалось таким подходящим. Впрочем, не стоит им злоупотреблять. Она погладила Рут по голове. – Все в порядке, это не твоя вина.

Они с Рут просидели в обнимку еще где-то полчаса, и Сьюзан еще несколько раз сказала ей «милая», думая: «Все еще может быть хорошо, все еще может сработать». Рут начала похрапывать. Совсем не так, как Грег, – тот храпел, как бульдозер. Рут тихонько похрапывала, и от этого казалась такой ранимой, что у Сьюзан защемило сердце.

Она укрыла девочку одеялом и поцеловала в лоб. Ей показалось, что Рут счастливо улыбнулась. Сьюзан выключила свет и вернулась к себе в кровать.

После этого Рут кошмары не беспокоили. А если и снилось ей что-то плохое, то не настолько, чтобы она об этом рассказывала.

Но с той ночи сама Сьюзан стала спать куда хуже.

Она сказала Рут, что все это чепуха, что убитые нами не возвращаются, чтобы преследовать нас. И у Сьюзан даже были доказательства. Те клоуны так к ней и не вернулись.

Рут сказала, что они прячутся в тенях. И тут, в темноте комнаты, рядом со спящим Грегом, Сьюзан показалось, что все пространство вокруг – сплошные тени. Лунный свет просачивается в окно, серебрится тонкая полоска под дверью – а все остальное скрывает тьма, и тьма эта становится все чернее.

Могло ли случиться так, что бедная дурочка Сьюзан просто не замечала, что призраки все это время следили за ней? Дурочка Сьюзан, которой никогда и ничего не удавалось сделать, как полагается?

И эта мысль тоже ощущалась как откровение – холодная, ясная, неумолимая истина.

Сьюзан была не одна. Она никогда не оставалась одна. Никогда.

– Вы тут? – прошептала она.

Ее глаза широко распахнулись – женщина всматривалась в темноту.

Пошатываясь, вперед вышел первый клоун. Он натужно сопел. Сьюзан думала, что это завывания ветра, всю свою жизнь она считала, что слышит ветер, и не придавала этому значения. Клоун так устал. Ну конечно, он устал. Он присел на краешек кровати.

Он уже был стариком, когда около сорока лет назад у него случился инфаркт.

– Ты не перестаешь стареть, – сказал он ей. – Не перестаешь. Ты все стареешь, и стареешь, и стареешь, и стареешь. И все это продолжается, продолжается, продолжается. – Его лицо было ярко-белым, частично из-за грима, частично из-за того, что уже обнажились кости черепа.

Второй клоун прислонился к шкафу. Его руки и ноги все еще были разведены в стороны, но если раньше Сьюзан казалось, что он похож на морскую звезду, то теперь она поняла, что это не так, совсем не так. Он похож на паука. Паука, лишившегося нескольких лапок, это верно, но ничего удивительного, ведь его расплющило, конечно, какие-то куски плоти отвалились. И он был почти плоским, его ведь раздавило! Он повернулся к Сьюзан, и оказалось, что выглядит он совсем не так забавно, как ей помнилось: искореженное, изуродованное тело, что-то торчит изо рта… Наверное, внутренности, подумала она.

– И все это продолжается, продолжается, продолжается, – повторил первый клоун. – Шоу должно продолжаться!

И даже сейчас Сьюзан удавалось справляться с этим, все было в порядке, ночь скоро закончится, наступит день, и тогда она будет в безопасности, к ней вернется здравость рассудка, рассеются тени, сны отступят. Главное – чтобы ей не пришлось увидеть третьего клоуна. Женщина крепко зажмурилась.

Она не слышала ничего, кроме собственного дыхания, участившегося от испуга.

Она попыталась замедлить дыхание.

Вокруг царила тишина.

Сьюзан прижалась к Грегу, и его руки обвили ее во сне. Она подумала: они не причинят вреда Грегу, Грег не сделал им ничего плохого, будто тут могла работать какая-то логика, будто клоуны-призраки подчинялись каким-то правилам.

Она почувствовала движение воздуха у своего лица и подумала, что это чье-то дыхание, но оно было слишком холодным для дыхания, и это было хорошо. Или это лишь значит, что воздух в легких мертвого клоуна охлаждается? Скрипнули пружины кровати, но, может быть, это Грег ворочался (вот только он не ворочался, верно? Она так крепко прижималась к нему…) – а потом, потом… потом что-то коснулось ее век, потянуло ее за веки, пытаясь открыть ей глаза. То были не пальцы, конечно – разве что пальцы мертвого клоуна стали тонкими и острыми, как зубочистки. За веки тянуло, тянуло, что-то хотело, чтобы она смотрела. Сьюзан открыла глаза. И увидела.

– Шоу должно продолжаться, – прошептал третий клоун.

Он был так близко, будто она сидела в первом ряду у манежа. И клоун сам закрыл глаза, но не веками, не так просто! Его трюк был лучше, он втянул их в череп, а потом глубоко вдохнул – щеки ввалились, кожу засосало под кости, голова стала плоской – а потом выдохнул, натужно, с усилием, и голова опять раздулась, как надувается воздушный шарик… и лопнула. Багровые черви вырвались наружу, яркие, влажные, они так радовались свободе!

И Клоун Флик тоже радовался, на этот раз ему не было больно, его представление удалось на славу.

Остальные мертвые клоуны зааплодировали, и Флик поднес палец к губам: им нельзя было шуметь, Грег ведь все еще спал. Первый и второй клоуны устыдились. А затем Флик вытянул руку, как уже делал раньше, и указал на Сьюзан, только теперь он был настолько близко, что мог коснуться ее. И он ее коснулся. Коснулся.

Он провел пальцем по ее лицу, мягкому, теплому, нежному лицу, холодным, тонким, острым, как зубочистка, пальцем. Медленно-медленно он гладил ее по лицу – быть может, завидовал, что у нее вообще есть лицо? Он заговорил со Сьюзан – рот распахнулся щелью в окровавленном месиве головы:

– Отдохни. Завтра важный день. Всегда важный день. Шоу должно продолжаться.

И Сьюзан уснула.

Хуже, чем той первой ночью, уже не было. На вторую ночь пришел только старик клоун. Он сел на кровать и принялся что-то бормотать себе под нос, как, бывало, говорят сами с собой старики. На третью ночь он пришел опять, но держался в стороне, скрываясь во тьме. Второй клоун тоже был там, прятался, вцепившись паучьими лапами в шкаф, но не поворачивался.

На четвертую ночь Сьюзан попыталась договориться с клоунами.

Призраки еще не проявились, но Сьюзан знала, что сможет выдержать все это, только если притворится, будто в комнате никого больше нет. Она обратилась к теням, к крохотным складкам тьмы.

– Мне очень жаль, – сказала Сьюзан. – Я не знала, что я делаю. Это мой дар. Я о нем не просила. Я его не понимаю. Теперь я предупреждена. Я больше никогда не пойду в цирк.

И после этого призраки отступились от нее. Впрочем, Сьюзан знала, что они все еще с ней, всегда, просто прячутся в тенях.

V

– Я знаю, что мы не хотели заводить детей, – сказал Грег. – Но, похоже, теперь у нас появился ребенок. И я счастлив, как никогда.

«Это не вполне так», – подумала Сьюзан. Вскоре после свадьбы они какое-то время пытались завести детей – Грег сказал тогда, мол, иначе вообще зачем люди женятся? Но, наверное, люди все-таки женятся не поэтому. Они с Грегом не особенно старались – с самого начала их попытки были не очень-то рьяными. Как бы то ни было, прошла пара месяцев, Сьюзан так и не забеременела, и Грег сказал, мол, очевидно, им просто не суждено завести детей, и вообще отказался от этой идеи. Никто не говорил, кто в этом виноват, но Сьюзан предполагала, что проблема в ней, поскольку это же она никогда и ничего не могла толком добиться.

Поэтому теперь она сказала:

– Мы все еще можем попытаться завести собственного ребенка, если хочешь.

– Но у нас есть Рут, зачем нам еще дети? – ответил Грег.

Со времени похорон прошло уже несколько месяцев, и Рут стала намного веселее. Она определилась с любимым блюдом – спагетти. И у нее появился любимый предмет в школе – литература. Рут любила истории. Она безропотно сменила школу и сразу же завела себе там много новых друзей. Сьюзан была потрясена тем, сколько друзей может быть у такой заурядной девочки. Грег убедил Рут выбрать новые обои для спальни, и на выходных принялся их клеить. Они с Рут так перепачкались в клее, что чуть сами не приклеились к стене, – им было так весело вместе! Они так смеялись! Сьюзан слышала, как они смеются, пока сама возилась в кухне. Время от времени она поднималась к ним на второй этаж, приносила чай и печенье.

Грег действительно никогда раньше не казался таким счастливым. С работы он мчался домой и, едва распахнув дверь, кричал:

– Где моя девочка? Где моя принцессочка?

И вначале, когда Сьюзан слышала это, ее сердце начинало биться чаще – она думала, что он имеет в виду ее.

Конни в завещании привела отдельные указания касательно воспитания Рут, заявив, что была бы рада оставить дочь под опекой Сьюзан «до тех пор, пока моя сестра будет оставаться дееспособной». К Сьюзан и Грегу пришли из органов опеки, и, судя по всему, дееспособность Сьюзан никто под вопрос так и не поставил.

Сьюзан понимала, что Рут теперь стала частью их с Грегом семьи, и это хорошо, это придает дням цель и смысл. И она попыталась полюбить Рут.

Однажды она спросила девочку о той ночи. Когда Рут сказала ей, что убила свою мать. Когда Рут сказала ей, что убитые нами возвращаются. И Рут посмотрела на нее, словно вообще не понимает, о чем говорит ее тетя. Сьюзан это напомнило ситуацию с Конни, когда та отказалась говорить о клоунах. В тот момент Рут выглядела в точности как мать.

– Мы стали семьей! – говорил Грег. – Наконец-то!

Как будто раньше чего-то не хватало, как будто его жизнь со Сьюзан не была полна. И на выходные они отправлялись куда-то всей семьей, и Грег потакал всем капризам Рут – поддаваясь на ее уговоры, они ехали на побережье, где Грег покупал ей сладости и чипсы. И когда Сьюзан оставалась с девочкой одна, она не потакала Рут. В этом не было ничего жестокого. Так было правильно.

– Я люблю тебя, дядя Грег, – говорила Рут, отправляясь спать, и крепко его обнимала. – Я люблю тебя, тетя Сьюзан. – Она обнимала и Сьюзан тоже, но не от всей души, уж женщина-то знает, когда ее обнимают по-настоящему, а когда – нет.

Вскоре у Рут был день рождения. Девочке повезло – он выпадал на выходные. Ей не нужно будет идти в школу, целый день – одно веселье! Грег и Сьюзан спросили, чем бы ей хотелось заняться. Может быть, устроить вечеринку, куда она пригласила бы всех своих друзей? Это можно было бы устроить. Они могли устроить все, чего бы она только ни захотела.

– Цирк. – Рут улыбнулась до ушей. – Я хочу, чтобы мы пошли в цирк втроем.

В газете напечатали объявление, оно было смехотворно маленьким, без картинок, только текст, непонятно, как Рут вообще могла его отыскать:

БРАТЬЯ БАМБАМ НА МАНЕЖЕ! ПОТРЯСАЮЩЕЕ ЗРЕЛИЩЕ! ВЕСЕЛЬЕ ДЛЯ ВСЕЙ СЕМЬИ!!! – вот что там говорилось.

Сьюзан отказалась. Грег не знал, почему она отказалась, и потребовал объясниться. Он скрестил руки на груди и ждал, и Рут, подражая ему, тоже скрестила руки. Сьюзан умоляла Рут выбрать какое-то другое развлечение. Она умоляла маленькую девчонку – и ей становилось не по себе от этого факта. Рут заявила, что ничего другого ей не нужно.

– Мамочка часто водила меня в цирк. Постоянно. В каждый цирк, какой только могла найти. Иногда эти цирки были очень далеко, и мы по много часов ехали туда на машине.

– Ты, наверное, очень скучаешь по маме, – сказал Грег. – В смысле, по настоящей маме.

Рут промолчала.

– Мы пойдем в цирк, – пообещал Грег. – Мы все пойдем. Ты любишь цирк?

– Не очень, – ответила Рут.

Той ночью Сьюзан опять попробовала договориться с тенями.

– Я пойду в цирк, но никого не убью, – сказала она. – Никаких неприятностей не будет, обещаю.

VI

Настал день рождения Рут. С утра начался проливной дождь.

– Может быть, потом распогодится, – предположил Грег.

Но погода все ухудшалась. К полудню раздались первые раскаты грома. К трем тучи на небе были такими черными, что казалось, будто уже наступила ночь.

Даже Грег согласился, что идти в цирк, пожалуй, не стоит.

– Но ты обещал, – сказала Рут.

Она не умоляла, она произнесла эти слова без каких-либо эмоций. То была констатация факта. И отрицать этот факт было невозможно.

С прошлой ночи Сьюзан подташнивало, тошнота поднималась к горлу, готовая прорваться рвотными массами. Голова раскалывалась.

– Я плохо себя чувствую. – Она пыталась говорить как можно спокойнее. – Может быть, вы съездите в цирк без меня, а я останусь дома и приготовлю вам спагетти на ужин?

Это было такое разумное предложение, и Сьюзан сама не понимала, почему после ее веских доводов как-то так получилось, что вот она уже стоит в прихожей, надевает плащ и резиновые сапоги – а потом идет за мужем и племянницей к машине.

Рут разрешили занять переднее сиденье, рядом с Грегом, потому что был ее день рождения. Сьюзан села сзади, страдая от головной боли и потому все больше раздражаясь.

– Я никогда раньше не был в цирке! – воскликнул Грег. – Жду не дождусь! Там будут акробаты?

Рут подтвердила, мол, да, акробаты будут.

– А клоуны?

Грег принялся напевать веселенькую цирковую мелодию. Стеклоочистители отмеряли время.

На дорогах было безлюдно, никому не хотелось куда-то ехать в такую погоду. Цирковой шатер разбили на поле неподалеку от какой-то деревушки в двадцати милях от города, и вскоре им пришлось свернуть на извилистую проселочную дорогу, где не было ни фонарей, ни водостоков.

– Наверное, нам придется поискать другой путь, – в какой-то момент сказал Грег, когда оказалось, что дорогу впереди размыло. – Но не волнуйся, мы попадем в цирк.

– Шоу должно продолжаться, – согласилась Рут.

– По-моему, приехали, – наконец заявил Грег.

Он припарковал машину на обочине. Они взглянули на поле – темное, пропитанное влагой, пустое.

– Тут ничего нет, – сказал Грег. – Мне очень жаль, принцесса. Может быть, они отменили представление из-за дождя.

Но тут вообще не было следов цирка, нельзя было даже предположить, что тут когда-то разбивали шатер.

Рут предложила пойти и посмотреть.

– Но там ничего нет, – повторил Грег. – Сьюзан, ты правильно написала адрес? Нет, ты уверена?

Рут настаивала на том, чтобы они пошли и посмотрели. Может быть, цирк вон за тем холмом. Может быть, в цирке погас свет. Или циркачи специально спрятались в темноте, чтобы появиться с помпой и всех удивить, и это часть представления. Она так часто бывала в цирке с мамой, побывала в сотне цирков, и иногда выключенный свет был частью представления.

Семья выбралась из машины. Дождь лил как из ведра. Рут это, похоже, нисколько не беспокоило: девочка целеустремленно пошла по полю. Сьюзан и Грег последовали за ней.

Сьюзан забрызгало ноги грязью, дождевая вода попадала в сапоги.

– Еще пять минут, – сказала она сама себе. – Ладно, еще минуточка. Нет, к черту. – Она повысила голос. – Стоп. Стоп. Довольно.

Грег и Рут повернулись и посмотрели на нее. По крайней мере, на лице Грега читалось облегчение.

– Цирка тут нет. Цирк уехал. А мы отправляемся домой.

– Ну еще чуть-чуть… – заныла Рут.

– Мы отправляемся домой. Немедленно.

Сьюзан повернулась и побрела к машине. Не оглядываясь. Она надеялась, что муж и племянница последуют за ней. Так они и сделали.

Они дошли до машины и сели внутри, вымокшие. Продрогшие. Рут выглядела такой расстроенной. Подавленной. Сьюзан даже подумала, что девочка расплачется. В какой-то миг ей даже захотелось, чтобы Рут расплакалась.

– Мне очень жаль, милая, – сказала она. – Мы старались, как могли, милая. Ты же сама видишь, мы старались. Но это неважно. Мы побалуем тебя чем-нибудь другим. Мы придумаем для тебя множество развлечений. Хочешь, будем праздновать твой день рождения целую неделю? Только больше никаких цирков, ладно? С цирками покончено.

Рут молчала, Грег вел машину, и Сьюзан не видела их лиц, сидя сзади. Она словно пыталась договориться с тьмой. Она сказала Рут, что любит ее. Повторяла это снова и снова. Пообещала ей устроить лучший день рождения в мире.

Дороги, по которым раньше можно было проехать, теперь совсем залило. Грегу все это казалось уже не таким забавным.

– Мы найдем дорогу домой, – говорил он. – Все будет в порядке. Ч-черт…

Вокруг царили мрак и сырость.

И вдруг…

– Глядите! – В голосе Рут слышалась радость.

Какое-то время Сьюзан ничего не видела. Она протерла запотевшее окно и выглянула наружу. И там, там, на поросшем травой поле, там светились огни, и звучала музыка, и стоял большой шатер.

– Мы все-таки нашли цирк, – воскликнула Рут.

– Но это не тот цирк, – заупрямилась Сьюзан. – Это другой цирк. – И вдруг не сдержалась: – Это несправедливо!

– Принцесса, ты только не огорчайся, но не стоит зря надеяться. Вряд ли этот цирк будет открыт в такую погоду. К тому же уже поздно.

Но, как оказалась, Рут нечего было огорчаться. Они выбрались из машины, их опять окатило дождем, опять та же грязь повсюду – но цирк был открыт, и они успели к началу представления, успели к самому началу представления! Рут прыгала от восторга.

– Три билета, пожалуйста, – сказал Грег хрупкой девушке в билетной будке, которую ненадежно установили на мокрой траве. Будка немного покосилась. Если девушка и удивилась, увидев взявшуюся неведомо откуда семью, она этого не показала.

– На меня не бери, – сказала Сьюзан. – А вы идите. Я подожду в машине.

– Не глупи.

Он говорил спокойно, как и всегда, но Сьюзан не понравилось, как сжимаются его кулаки, она никогда раньше не видела, чтобы он так делал.

Афиши на шатре промокли и отклеивались, прочесть на них что-то было почти невозможно. На них были изображены два веселых клоуна – взрослый и ребенок.

ВСЕ ВЕСЕЛЬЕ НАСТОЯЩЕЙ ЯРМАРКИ! – обещали клоуны. – ТРАДИЦИОННЫЙ ЦИРК – «ФЛИК БАРКЕР И СЫН»! СОБИРАЙТЕСЬ, СОБИРАЙТЕСЬ, СОБИРАЙТЕСЬ НА ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!

Вход в шатер был открыт, и Сьюзан проследовала за своей семьей внутрь.

* * *

Она ожидала, что кроме них зрителей не будет, но все оказалось не так плохо; тут собралась дюжина других семей, заняла места в огромном шатре, и все ждали, когда же начнется представление. Они хотели сюда прийти, или им пришлось спрятаться тут от грозы?

– Сядем впереди? – предложил Грег. – Давайте сядем впереди!

Но Рут отказалась – нет, она предпочитает вид сверху. И спорить тут было не о чем.

– Тут продают попкорн? – спросил Грег.

– Это же не кинотеатр.

– Пойду поищу попкорн.

Так Рут и Сьюзан остались наедине.

Рут взяла тетю за руку.

– Не бойся, – сказала она.

– Я не боюсь, – ответила Сьюзан.

– Мамочка тоже всегда боялась перед самым началом представления. Но все в порядке. Я обо всем позабочусь. У меня есть дар.

Грег вернулся с попкорном.

– Все у них есть, нужно только попросить, – заявил он. – Хочешь?

Сьюзан массировала лоб, мечтая, чтобы головная боль скорее прошла.

Свет приглушили. Сейчас, сейчас, сейчас начнется представление. Заиграла музыка – та же мелодия, которую Грег напевал в машине. Он принялся подпевать, но Сьюзан ущипнула его, и он заткнулся.

На манеж вышел клоун.

Это был Флик. Сьюзан сама не знала, чего ожидала. Труп, наверное – да, труп, почему нет? Его лицо сгниет, после смерти люди не становятся краше, верно? Потому что ты не перестаешь стареть. Ты все стареешь, и стареешь, и стареешь, и стареешь. И все это продолжается, продолжается, продолжается. Черви и кровь, конечно, много крови. И Сьюзан была не против. Она поняла, что была бы не против увидеть подобное. Ей хотелось бы этого, потому что тогда все вскроется, что она наделала, что она могла наделать, этот особый талант, о котором она никогда не мечтала, вот только это не дар, это проклятие, ну конечно же, это проклятие. И весь мир увидит мертвого клоуна – Грег и Рут увидят мертвого клоуна, и тогда наконец-то они поймут, какая она особенная. Ей не придется терпеть осуждение клоуна в одиночку, и как бы он ни поступил, простит ли он ее или вознамерится отомстить, по крайней мере, все закончится.

Поэтому она была так разочарована, когда клоун на манеже оказался вовсе не тем, кого она убила. Он был худощавее и ниже ростом. И лицо у него было не таким выразительным, одутловатое, скучное лицо. Даже его улыбка была не такой широкой. И он явно был жив – Сьюзан чуть не вскочила со своего места в гневе, чуть не крикнула, мол, он самозванец!

Этот Флик был сыном прежнего. Тот самый десятилетний мальчик, которого она оставила сиротой много лет назад. Теперь он вырос и обзавелся собственным цирком.

Он смущенно помахал зрителям рукой.

– Я так рад видеть вас сегодня, ха! Смельчаков, не испугавшихся ужасной погоды! Мы приготовили для вас интереснейшее представление! Я Клоун Флик. А это – позвольте вам представить! – мой сын, еще один Клоун Флик!

«Целая, черт побери, династия», – подумала Сьюзан и даже рассмеялась. От смеха голова заболела сильнее, будто в череп ей забили гвоздь.

Она взглянула на другой конец манежа, ожидая увидеть еще одного десятилетнего клоуна. Но Флик подошел к серебристому сундуку, стоявшему на подставке, нарочито резким жестом поднял крышку и достал изнутри деревянную куклу.

Кукла до ужаса походила на Флика. Не только из-за белого лица, красных губ, клоунского носа. И не только из-за в точности такого же наряда конферансье.

– Это мой сын, – обратился клоун к полупустому зрительному залу. – Пожалуйста, не обижайте его.

Флика нельзя было назвать хорошим чревовещателем. Он даже не прятал рот, когда кукла «говорила».

– Итак, Малыш Флик, ты готов к сегодняшнему представлению?

– Да, папа Флик, но я надеюсь, оно будет лучше предыдущего.

– Ну конечно, будет, Малыш Флик, главное, чтобы мальчики и девочки в зале аплодировали нам! Мы лучший цирк в городе!

И Малыш Флик отвернулся, посмотрел прямо на зрителей и сказал:

– Чушь!

Выступление клоуна очень напоминало представление его отца. Сьюзан даже показалось, что она узнает некоторые шутки. Но были и весьма немаловажные отличия. Во-первых, манера выступать. Этот Флик, казалось, совсем не был уверен в себе: если его отец строил свое представление на бесконечных оскорбительных и самовлюбленных тирадах, то его сын запинался, смущался и выставлял себя на посмешище. Иногда он говорил так тихо, что его слова невозможно было разобрать за стуком дождя по брезенту шатра. «Говори погромче!» – крикнул какой-то мужчина в толпе, и вот тогда уже все рассмеялись. Флик, как и его отец, принялся оскорблять силача, говоря, что это беглый заключенный, и акробата, называя того пьяницей. Но при этом он нервно косился за кулисы, словно опасаясь, что силач или акробат выйдут на манеж и побьют его.

Во-вторых, на этот раз цирковые номера действительно оставляли желать лучшего. Если обидные комментарии прежнего Флика и вызывали смех, то лишь постольку, поскольку он указывал на несуществующие недостатки. Гимнастка завершила свой номер и удалилась за кулисы под жидкие аплодисменты.

– Я знаю, что эквилибристика не очень впечатляет, когда веревка натянута в трех футах над манежем, но для нее требуется не меньшее мастерство, чем для выступления под самым куполом цирка! – сказал Флик.

Его куклу эти слова не очень-то убедили, и Сьюзан была склонна с ней согласиться.

Но больше всего ее ужаснуло то, что этот клоун повторял выступление своего отца, то самое выступление, в конце которого лицо Флика-старшего залила кровь, он завопил и умер. Этот человек воспроизводил последние минуты из жизни своего отца, выдавая их за шутку!

На мгновение Сьюзан даже пожалела Флика, но затем зависть сменилась презрением.

– Неужели тебе ничего не нравится, Малыш Флик? – спросил у сына бедный клоун. – Может быть, хоть какое-то представление тебя порадует?

И кукла пропищала:

– Может быть, ты попробуешь?

– Я? – ответил самому себе клоун, изображая то же притворное изумление, что и его отец когда-то. – Но почему ты считаешь, что я выступлю лучше?

«Вот именно», – подумала Сьюзан.

Голова раскалывалась, во рту пересохло. Тошнота все усиливалась. И вдруг все прошло. Тошнота отступила, во рту накопилась слюна. Сьюзан облизнула губы.

Боль в голове точно усохла, сократилась до маленькой горошинки прямо за переносицей.

Флик достал несколько мячиков, собираясь жонглировать.

– Ну что, я попытаюсь? – спросил он у толпы.

– Да! – ответила кукла.

Сьюзан смотрела на него. Боль была все такой же сильной, но теперь она сосредоточилась в одном месте, и Сьюзан было знакомо это чувство, оно было ей знакомо. Пульсирующая боль за переносицей словно пыталась передать ей сообщение: «Эй, помнишь меня?» И Сьюзан контролировала это. Что-то внутри нее пробудилось, могло высвободиться.

Она не могла отвести от клоуна глаз. И он остановился. Задрожал.

Сьюзан подхватилась на ноги.

– Простите, – сказала она, ни к кому в особенности не обращаясь. – Простите, мне нужно выйти.

Она все еще смотрела на клоуна, почему она не могла отвернуться?

Рут схватила ее за руку.

– Отпусти, – прошептала Сьюзан.

– Доверься мне, – откликнулась Рут.

И теперь уже было слишком поздно, Сьюзан больше не могла сдерживаться, боль тонкой иглой пробивалась из ее головы.

Клоун не мог пошевельнуться. Мячики упали на усыпанную опилками арену. Каким-то образом ему удалось закрыть лицо ладонями.

– Нет! – крикнула Сьюзан.

Но, должно быть, никто ее не услышал. Она сама не слышала ничего, кроме вопля, наполнившего ее голову. «Поднимается, выползает на поверхность, – подумала она. – Как червь!» И при мысли об этом не смогла сдержать смех. И вопль в ее голове устремился к Флику, Сьюзан кричала, кричала, переполненная яростью: мол, он жалок, у него даже нет сына, он даже не смог завести ребенка, ему приходилось притворяться, довольствоваться деревяшкой.

Флик все еще прятал лицо в ладонях, его трясло. Более того, он рыдал.

– Что случилось, папочка? – спросила кукла. – Не сдавайся, папочка! Шоу должно продолжаться!

И впервые казалось, будто на самом деле говорит кукла, клоун наконец удосужился прикрыть рот во время чревовещания.

Флик опустил руки. Его все еще била дрожь. Белый грим размазался, но не от крови, а от слез.

– Ты только критикуешь меня, Малыш Флик, – сказал он. – А мне нужно, чтобы ты в меня верил.

– Я в тебя верю! – воскликнул Малыш Флик.

– Честно?

– Мы все в тебя верим! Правда, мальчики и девочки?

– Ну хорошо. – Флик нагнулся и подобрал мячики. – Ну хорошо.

И он начал жонглировать.

Сьюзан завороженно смотрела на него. И не потому, что должна была. Ей хотелось смотреть.

Четыре мячика, пять, шесть – как высоко он их подбрасывал! И каждый раз ловил. Похоже, он и сам был удивлен. На его лице читалась радость.

– У меня получается! Ты только посмотри, Малыш Флик, у меня получается!

– Я горжусь тобой, папочка! И твой папа гордился бы тобой!

– Ты правда так думаешь, Малыш Флик? Он бы гордился?

– Ну конечно! Если бы сейчас он был здесь, он сказал бы тебе, как он тобой гордится!

Дожонглировав, Флик подошел к кукле-сыну, заключил ее в объятия и крепко-крепко прижал к себе.

А головная боль Сьюзан прошла. Она чувствовала себя хорошо. Чувствовала себя нормальной. Она не понимала, почему сдержалась, но это было неважно. Она повернулась к Рут, Рут была ее доченькой, она любила эту девочку.

Рут улыбнулась Сьюзан.

– Я же говорила, что все будет в порядке.

– Говорила!

– У меня есть дар, – сказала Рут. – Меня мамочка научила.

Странно, но тошнота мгновенно вернулась. И сухость во рту. И боль.

Рут потянулась к Сьюзан и тихо-тихо прошептала ей на ухо:

– Я не даю клоунам умирать.

После жонглирования Клоун Флик заиграл на укулеле и пару раз кувыркнулся. Он выступал не очень хорошо, но кукле, похоже, нравилось, и он, по крайней мере, не умер.

– Мне понравилось в цирке, – сказал Грег, аплодируя в конце представления. – Я думаю, нужно будет потом еще как-нибудь сходить.

VII

Когда они вышли из шатра, гроза уже миновала. Дождь еще моросил, но капли освежали Сьюзан, успокаивали, и ей хотелось стоять под открытым небом и нежиться под этим дождем вечно.

– Нужно ехать домой, – сказал Грег. – Пойдем. Рут давно уже пора спать.

И они ушли.

Едва войдя в дом, Сьюзан поднялась в свою спальню, закрыла дверь и села на кровать в темноте. Она призывала призраков. Требовала, чтобы они появились. Но они не пришли.

Через какое-то время в дверь постучали.

– Уходи, – сказала Сьюзан.

В комнату вошла Рут.

– Не включай свет.

– У тебя голова болит? – спросила девочка.

Сьюзан не ответила.

– Я знаю, что болит. Когда сила не высвобождается, не находит выхода, очень больно. Мамочка часто ужасно мучилась. Но боль отступит, обещаю. С тобой все будет хорошо.

– У тебя есть дар, – вяло откликнулась Сьюзан.

– Поэтому я нужна была мамочке. Чтобы ее дар не вредил другим.

– А как же я? Как же мой дар?

– Я не знаю.

– Ох, отправляйся спать, – сказала Сьюзан, и даже в этот момент она очень старалась, чтобы ее слова не прозвучали недобро.

Рут вышла и закрыла за собой дверь.

Сьюзан опять попыталась призвать призраков.

– Это вообще была я? – крикнула она. – Это я вас убила? Или все это время это была моя чертова сестра?

И призраки не ответили ей, может, были слишком заняты, а может, сочли, что она не стоит их времени.

Как только Грег заснул рядом, Сьюзан спустилась на первый этаж и села за стол в кухне. Она заварила себе чаю, и когда вспомнила об этом, то заставила себя выпить его.

– Ау, – позвал ее Грег. Она не слышала, как он спустился. Он зевнул. – Возвращайся в кровать.

– Я ее больше не хочу, – заявила Сьюзан.

– Чего ты не хочешь? – переспросил Грег, но он знал, он должен был понимать. Он сел за стол рядом с ней. – Что случилось? Все ведь так хорошо. Ну же, Сьюзи, посмотри на меня.

– Я хочу, чтобы она убралась из моего дома завтра же утром.

– Ты не можешь так поступить. Сьюзи… Ты шутишь? Сью… Ну же…

– Я думала, я особенная.

Грегу было нечего ответить на это.

– Чтобы утром ее тут не было. Ты понял? Мне все равно, куда она отправится. Мне она здесь не нужна.

– Ты же понимаешь, что это невозможно.

– Нет. Нет, не понимаю, правда. Это твой выбор. Либо она, либо я.

Он просто смотрел на нее. Сьюзан устала оттого, что он так глазеет, у него даже не очень-то хорошо получалось, не умел он смотреть так, как она смотрела. Или Сьюзан так просто думала. Верила. Но Грег продолжал таращиться, и они решила закрыть глаза, чтобы ей больше не приходилось на него смотреть.

– Грег, – сказала она. – Ты же знаешь, что я люблю тебя.

– Да.

– Просто не очень люблю.

Он еще посидел с ней и в какой-то момент взял ее за руку. Сьюзан не возражала. Но затем он все-таки отпустил ее руку и чуть позже встал, а потом отправился спать. Она услышала, как закрылась за ним дверь. Она осталась совсем одна.

Сьюзан поднялась на второй этаж. Зашла в комнату Рут.

Девочка спала с включенным ночником. Лицо ее дышало покоем. Она улыбалась.

Сьюзан склонилась над ней. Она хотела разбудить Рут. Она не хотела разбудить Рут. Боль была такой сильной, что перед глазами все плыло. В рот будто песок насыпало. К горлу подступала тошнота.

– Я особенная, – прошептала Сьюзан. Она настаивала. – Особенная.

А потом… внезапное облегчение.

Сьюзан сосредоточила в одной точке в голове весь свой гнев. Весь стыд, всю вину, разочарование этих долгих-долгих лет. Скатала их в крошечный плотный шарик мысли. И посмотрела на племянницу.

Пульсирующая боль над переносицей была такой приятной.

Рут открыла глаза. В них не было удивления, не было страха.

Она смотрела на тетю, и тетя смотрела на нее, и Сьюзан думала, кто же первой даст слабину, и поклялась себе, что не она, она не позволит себе дрогнуть, ни за что, ни за что, ни за что она не дрогнет.

Р

РАЗЛОЖЕ́НИЕ, разложения, мн. нет, ср. (книжн.). 1. Действие по гл. разложить и разлагать. 2. Состояние по гл. разложиться и разлагаться. 3. перен. Дезорганизованность, внутренний распад, упадок.

Ближайшая этимология: разлад, укр. лад «порядок, согласие», чеш. lad, польск. ład; отсюда ла́дить, ла́жу, укр. ла́дити, чеш. laditi, польск. adzić; также ла́дный, укр. ла́дни́й, чеш. ladný «миловидный, красивый», польск. adny – то же. Надежной этимологии нет.

Синонимы: распад, диссоциация, разбиение, расщепление, декомпозиция; развращенность, аморальность; упадок, спад, загнивание; гниение, порча; деление, испытание, разделение; растление, дезорганизация, дезинтеграция, распадение, растяжение, разобщение, разрушение, разбирание, истление, коррупция, перетлевание, тлен, истлевание, деморализация, разбивание, сгнивание, тление.

Пример: Кошмар, который творится со всеми вокруг, когда мир вдруг меняется…

Разложение. Марк Сэмюэлс

Марк Сэмюэлс – лондонский писатель ужасов и фантастики, следующий традициям Артура Мейчена и Г. Ф. Лавкрафта. Его дебютный сборник «Белые руки и другие странные истории» в 2004 году удостоился Британской премии фэнтези. После этого вышло уже пять сборников его сюрреалистических рассказов, встретивших одобрение критиков. Последний такой сборник, «Записанное во тьме»[182], был опубликован в издательстве «Эгэус Пресс».

Карлосу Райасу не приходилось иметь дела с малообеспеченными людьми с тех самых пор, как он едва сводил концы с концами в студенческие времена, когда обучался в техническом колледже. Одним из его жизненных принципов было «никогда не возвращайся», и он сумел построить свою жизнь так, что каждый новый этап карьеры поднимал его все выше над теми, кто влачил жалкое существование в нищете. Он оставил в прошлом былых закадычных друзей, первую жену (как только ей исполнилось тридцать, она начала стремительно набирать вес, к тому же принялась его пилить), почти все свои вещи. На самом деле из вещей у него были в первую очередь гаджеты и техника, которой стыдно пользоваться уже через год после ее выхода на рынок, но, по крайней мере, сама их суть предполагала, что они вскоре устареют. Избавиться от людей оказалось намного сложнее, ведь как их убедишь в том, что они устарели и стали в конце концов бесполезны? Преимущество домашних питомцев в том, что они не начинают спорить, когда приходит время их усыпить. Впрочем, домашних питомцев у Карлоса не было, кроме разве что золотой рыбки, которую он выиграл на какой-то местной ярмарке. Рыбка сгнила в протухшей воде в той самой пластиковой емкости, в которой ее Карлосу и вручили.

Есть только один способ справляться с прошлым, полагал Карлос, один-единственный способ: отмежеваться от него и забыть раз и навсегда.

Теперь же фирма, на которую он работал, против его воли заставила его поселиться в старом квартале с викторианскими домиками из красного кирпича – в Бруклин-Хайтс в Нью-Йорке.

И теперь он был вынужден жить в доме, мимо которого прошел бы с презрительным смешком, если бы ему вдруг вздумалось искать себе квартиру в этом богом забытом райончике. В результате он не только скучал по своей квартире в пентхаузе небоскреба в Чикаго, но и страдал оттого, что именно его выбрали для выполнения этой странной задачи. Карлос не был частным детективом и никогда не хотел им становиться, как и не было у него иллюзий, что из этого что-то может выйти. Черт, да он даже не читал детективные романы и не смотрел черно-белые фильмы, не говоря уже о том, чтобы получать хоть какое-то удовольствие от фильмов в жанре нуар. Компании стоило бы нанять какого-нибудь бывшего копа или прожженного вербовщика, чтобы подобраться к Пэрри, а вовсе не компьютерщика на грани алкоголизма.

Райас сделал еще глоток прямо из бутылки, которую держал на коленях (он пил дорогой шотландский виски «Гленнфиддик»), и бесцельно уставился в потолок – вот уже в сотый раз. Он прожил тут уже три недели и ни на йоту не приблизился к тому, чтобы проникнуть в святая святых Пэрри. С тех пор как Карлос приступил к выполнению этого задания, «Гермес-Х» уже четыре раза увеличивал выплачиваемую ему сумму на расходы, и все безрезультатно, разве что печень Райаса понесла невосполнимый ущерб. Скучающие детективы в фильмах пьют. Скучающие и хорошо обеспеченные детективы в фильмах пьют намного больше. И потому Райас пил – и курил, выкуривал пачку за пачкой дешевых сигарет, сидя в полном одиночестве в спартанской обстановке своей квартиры на четвертом этаже, где его единственной связью с внешним миром был ноутбук. Экран светился – Карлосу не разрешалось выключать ноутбук ни на минуту. Он обязан был отчитываться перед фирмой о проделанной работе каждый день, и Райас исполнительно присылал в «Гермес-Х» отчеты, хотя его письма скорее хоть немного помогали ему вырваться из пучины экзистенциальной скуки, чем предоставляли руководству точную информацию о том, как продвигается его задание по проверке перспективного разработчика, который мог бы принести «Гермес-Х» огромную прибыль.

Райаса точно засосало в какую-то дурацкую компьютерную игру, где все правила выдумали упоротые наркоманы, пытавшиеся свести игрока с ума. И руководство не прекращало пичкать его бессмысленными указаниями:

«Не пытайтесь сами познакомиться с Пэрри».

«Не пытайтесь проникнуть в квартиру Пэрри в его отсутствие».

«Ни в коем случае не дайте Пэрри заподозрить, что за ним следят».

И так далее и тому подобное, до бесконечности, пока не затошнит.

Райасу вспомнился разговор с Боуэном в его кабинете в здании «Гермес-Х» в центре Чикаго, когда ему сказали, мол, выполнение этого задания позволит ему доказать свою преданность компании. Вспомнилось, как потом он отправился выпить в бар «Герцог». Тогда он в последний раз видел Дэйзи.

– Что думаете об этом? – спросил тогда Боуэн, придвигая к нему папку.

Карлос просмотрел распечатанные страницы. Ничего интересного: написанная с кучей орфографических ошибок статья в Википедии о каком-то неудачнике из Луизианы, Корнелиусе Пэрри, который закончил Массачусетский технологический[183] еще в семидесятые. Никаких серьезных публикаций у него не было, зато он не скупился на злобные, перенасыщенные техническим жаргоном комментарии к чужим работам по вычислительной мощности и сложным алгоритмам расчета, необходимым при создании искусственного интеллекта, который не уступал бы человеческому. Райас и раньше с десяток раз наталкивался на его комментарии. Бо́льшую часть из них с тем же успехом можно было найти на пожелтевших от старости страницах какого-нибудь журнальчика, посвященного научной фантастике. Этот Пэрри докатился до того, что опубликовал какой-то безумный учебник по дзен-буддизму, – а потом и вовсе пропал из виду.

– Чепуха это все. Очередной шарлатан, строящий из себя умника. Почему вы вообще заинтересовались этой чушью? – Райас вернул папку этому толстому, обрюзгшему очкарику, которому явно переплачивали за то, чтобы он сидел тут и близоруко щурился.

Больше всего его сейчас волновал вопрос, успеет ли он выбраться из «Гермес-Х» и сделать заказ в ближайшем баре, где по четвергам с шести до семи все напитки стоили дешевле обычного. Бар назывался «Эрльский герцог»[184] – не в подражание британским пабам, а из-за одноименной песни 60-х. В этом пабе Карлосу нравилась не столько звучавшая там музыка, сколько не поддававшаяся на его ухаживания двадцатилетняя официанточка по имени Дэйзи – крашеная блондинка и притом холодная стерва.

Райас постарался выбросить мысли о Дэйзи из головы и вернулся к разговору. Все посты о «научном прорыве», которые размещали на посвященных новым технологиям интернет-форумах, неизменно оказывались пустышками, и печатали их всякие неудачники, жаждавшие легкой славы. От них за версту несло обманом – фантасты, выдававшие себя за специалистов по созданию искусственного интеллекта. Никаких фактических данных, никаких результатов исследований, только бурное воображение и попытки привлечь к себе внимание. Боты, запрограммированные притворяться людьми. Как наркотический бред, который выдают за просветление. Как сингулярность[185], «до которой рукой подать». Как точка Омега[186]. Или как там это называют в наши дни. Напичканная терминами квантовой физики и эзотерики белиберда.

– Этот умник – не такой, как другие. – Боуэн поудобнее устроился в кожаном кресле, и оно жалобно заскрипело, протестуя против такой ноши.

– В чем же отличие?

– Отличие в том, что мы уже предлагали ему кучу денег за возможность взглянуть на результаты его исследования, а он отказывается. Поэтому вам предстоит выяснить о нем все, Райас, все до последнего.

На Карлоса эти слова не произвели особого впечатления. Руководство «Гермес-Х» было одержимо навязчивой идеей искусственного интеллекта, и понять это было несложно. В чем-то их подход напоминал эсесовцев Генриха Гиммлера с их поисками Священного Грааля – или они искали Копье Лонгина? Как бы то ни было, все сводилось к идее о том, что мирового господства можно достичь исключительно благодаря корпоративной воле к власти. И деньгам. Поэтому Райас уже понимал, что будет дальше. Начальство пошлет его разбираться с ситуацией. «Гермес-Х» мог позволить себе транжирить миллионы долларов, и потому руководство корпорации цеплялось за любую возможность обрести искомое, сколь бы призрачной она ни была. Будь «Гермес-Х» страной, его бюджет был бы больше, чем у Испании, хоть и меньше, чем у Японии. В каждой стране мира были спецслужбы, так почему бы им не быть у мультикорпорации? Единственное различие состоит в том, что в случае со странами верность спецагентов и оперативников обусловлена в первую очередь патриотизмом, а не банковским счетом и выплатами на рабочие расходы.

– В следующем году освободится должность вице-президента компании. Строго между нами, но вы же знаете, Карлсон собирается отойти от дел, хотя на пенсию ему еще рановато. Стресс, сами понимаете, еще и проблемы с сердцем.

– Ладно, все понятно. И где этот тип… эм… Пэрри?

– Последний его адрес – улица Клинтона, 169. Это в районе Бруклин-Хайтс в Нью-Йорке. Мы сняли квартиру прямо под ним на имя Алана Колби. Этим именем вы и будете пользоваться.

– Ага. Отлично. Наведаюсь туда.

– Вам предоставляется отпуск на восемь недель – неофициально, разумеется.

– Меня это устраивает. Это все?

– В целом, да, Райас. Удачи. Держите меня в курсе. И передавайте привет Дэйзи.

Его кресло измученно скрипнуло, и Райас покинул эти скромные пенаты.

Тем вечером в баре «Герцог» Райас впервые увидел, как кто-то играет в «Мандалу»[187] на смартфоне. «Герцог» был типичнейшей дешевой забегаловкой, и яркая неоновая вывеска над входом только подчеркивала его убожество. Там было всего несколько столиков, за которыми никто никогда не сидел, только мошкара над ними вилась. Еще в глубине зала стоял бильярдный стол, но там было так темно, что когда кому-то вздумывалось погонять там шары, казалось, что в баре поселилось что-то потустороннее. Карлос устроился у барной стойки, теребя стакан с виски, и предпринял очередную попытку – на этот раз он решил казаться отстраненным и незаинтересованным. Дэйзи не клюнула ни на одну из его предыдущих тактик привлечения внимания: в частности, он пробовал набить кошелек банкнотами и расплатиться, демонстрируя его содержимое; высказать все начистоту («Едва увидев тебя, я сразу понял, что рано или поздно мы перепихнемся»); подкупить ее щедрыми чаевыми. И все это только усиливало ее неприязнь к нему. Собственно, Карлос не мог понять, почему так происходит. У него было все – хорошая фигура, классическая красота, волосы цвета воронова крыла, квадратный подбородок, костюм стоимостью в шестимесячную зарплату обычных придурков, которые приходили в этот бар. Мечты здешних неудачников ограничивались перерывом на обед. Райас же неуклонно и весьма успешно воплощал в жизнь рассчитанный на десять лет план, который позволит ему спокойно отойти от дел в возрасте сорока пяти лет и наслаждаться праздностью в компании других пышущих здоровьем и еще не старых богачей на вершине этого мира. Конечно, у него были кое-какие проблемы с выпивкой – и кокаином – но до завершения плана оставалось еще пять лет, и чтобы достичь своей мечты, он в ближайшем будущем откажется от вредных привычек.

Дэйзи протирала стаканы рваной тряпкой, и Райас не без злорадства подумал, что она будет заниматься этим до конца своей жизни. Изменится только одно – она станет мамашей, растолстеет, сиськи обвиснут до пупа, вокруг глаз пролягут морщины, и в конце концов она обозлится на всех и вся еще сильнее, чем теперь. И тогда она вспомнит о Райасе, вспомнит, как дала ему от ворот поворот, – и пожалеет. Эти воспоминания будут преследовать ее всю жизнь. По крайней мере, Карлос надеялся, что именно так и будет. При мысли об этом на душе у него становилось теплее. Да, точно, в итоге она очутится в какой-нибудь захолустной дыре с одним из этих нищебродов-работяг с какого-то завода, выскочит замуж за механика, который станет голосовать за демократов, слушать низкопробный рок и по выходным поколачивать свою женушку, порядком набравшись со своими друзьями-придурками.

Над лампой на стене висел телевизор, по нему крутили какие-то старые розовые сопли с Пеппардом и Хепберн[188]. Райасу хотелось, чтобы они выключили эту дрянь. Такое дерьмо, как этот фильм, промывало людям мозги не хуже церковников с их верой. В глубине души Карлос знал, что едва он переспит с Дэйзи, как утратит всякий интерес к ней. Он так зациклился на ней только потому, что она отказывалась проявлять к нему интерес, и это подрывало его уверенность в себе, заставляло задуматься, а вдруг он действительно не так уж интересен. Но если эта мысль и всплыла на поверхность его пропитанного алкоголем сознания, то ему вскоре удалось выбросить ее из головы.

Это все проклятые биологические инстинкты, ничего более. А ведь он практически опустился на уровень всех этих неудачников в «Герцоге», пытавшихся затащить Дэйзи в постель – впрочем, им это тоже не удалось. Именно так она его и воспринимала. Еще один жалкий алкаш, каждую ночь просиживающий в баре. Хорошо обеспеченный алкаш бухает со стилем, это верно, но больше ничем не отличается от обычного забулдыги.

Рядом с Райасом сидел какой-то здоровяк с косматой рыжей бородой и очками с толстыми стеклами. Периодически он удовлетворенно хмыкал, хотя фильм не смотрел. Джинсы и бейсболка у него были чем-то заляпаны, а личная гигиена стремилась к полному нулю.

Райас залпом выпил последнюю порцию дорогого солодового виски – и вдруг обратил внимание на этого толстого придурка.

Пухлые пальцы здоровяка елозили по экрану дешевого смартфона. Райас заметил какие-то вращающиеся геометрические узоры ярких оттенков, меняющие форму на экране. Какое-то новое игровое приложение.

– Что за тупая херь! Черт! В компьютерах разбираешься, сынок? – промямлил здоровяк, едва ворочая языком и обращаясь, похоже, к Райасу.

– Нисколечки.

Отодвинув от себя пустой стакан, он в последний раз взглянул на Дэйзи – с насмешкой, как он надеялся, – и вышел из бара. Завтра первым же делом нужно будет сесть на самолет в Нью-Йорк, а значит, нужно успеть в аэропорт.

Первые две недели слежки прошли как в тумане. Райас воспользовался подвернувшейся возможностью и ушел в отрыв – все за счет «Гермес-Х». Сняв наличные с кредитки компании, он пил изысканные вина и дорогой виски, нюхал первоклассный кокаин и перетрахал целую толпу шлюх, заказывая стройных блондинок, немного похожих на Дэйзи.

О Пэрри он даже не вспоминал, пока в начале третьей недели не столкнулся на лестнице в своем доме со странным стариканом. В последний раз Пэрри делал фотографию на документы в семидесятых, но с тех пор мало изменился, только очки теперь носил другие.

Да, и еще ко всему стал выглядеть как полный придурок.

Следом за стариком шел молодой жирдяй, явно его родственничек. Жирдяю было лет двадцать, и хотя это казалось почти невозможным, выглядел он еще тупее, чем Пэрри. Судя по всему, толстяк был его сыном, или, может быть, племянником.

Райас, к этому моменту уже успевший вылакать бутылку мерло и полбутылки «Гленнфиддика», как раз возвращался с новой порцией выпивки и едой из китайского ресторанчика, когда столкнулся с этой странной парочкой. Неуклюжей походкой зомби они плелись в свою квартиру этажом выше. Карлос решил прибегнуть к стандартному способу завязать разговор.

– Похоже, мы соседи, – сказал он. – Поэтому, наверное, мне стоит представиться. Меня зовут… эм… Алан Колби. Приятно познакомиться.

– Отъ. бись, – буркнул жирдяй.

Он выглядел в точности как те придурки-переростки, которые проводят все свое время в подвале родительского дома, постоянно слушая металл на полную громкость, ночи напролет играя в настолки с такими же неудачниками, пожирая тонны фаст-фуда и скрывая от всех свой интерес к жесткому полулегальному интернет-порно. Сам Пэрри ничего не ответил. Из уголка его рта тянулась ниточка слюны, мертвые слезящиеся глаза закатились, точно старик уставился на потолок.

Жирдяй почесал мерзкую поросль на двойном подбородке – она до отвращения напоминала лобковые волосы – и протолкался мимо Райаса.

Единственным, чем оба заинтересовались, был пакет у Карлоса под мышкой, в котором кроме коробочки с едой виднелась полная бутылка «Гленнфиддика». У жирдяя чуть глаза на лоб не полезли, когда он увидел виски, и Райасу подумалось, что эта парочка давно уже не пила ничего, кроме дешевого красного вина, которое так любят нищеброды.

Если бы не эта случайная встреча, Карлос вернулся бы в «Гермес-Х» и уверенно заявил, что все это было пустой тратой времени. Но он не терпел проявлений неуважения к нему, а этому толстяку и пускающему слюни старику-зомби каким-то образом удалось вывести его из себя. То, что эта парочка полудурков каким-то образом заставила его изменить стиль жизни, пусть и всего на три недели, ужасно его раздражало. Дурацкие психологические заскоки все это.

Игра «Мандала», которую он заметил в баре «Герцог», похоже, обрела огромную популярность. Две шлюхи, которых он снял на следующий день, не могли от нее оторваться и настояли на том, чтобы играть в нее в перерывах между сексуальными играми: Райас заплатил им за то, чтобы они разыграли перед ним сцены лесбийской любви, включавшие в себя кокаин, стратегически размещенный в различных отверстиях тела.

Райаса «Мандала» не особо заинтересовала. Он постоянно натыкался на эту игру, отправляя отчеты на фирму или просто лениво пролистывая страницы в интернете, но, впрочем, во время этого задания он почти непрерывно был пьян. По сравнению с предыдущим запоем количество потребляемого им спиртного существенно возросло: просыпаясь, Карлос сразу же открывал бутылку пива. Так он начинал четко продуманный процесс фильтрации реальности в этот день. О, это было сложнейшее искусство, и Райас как-то читал, что этим мастерством давным-давно в совершенстве овладели итальянские рыбаки. Они пили в течение дня понемногу, начиная с рассвета, когда выходили на лодках в море и забрасывали в воду сети, и так до самого заката, когда им предстояло вернуться на берег. Они пили, оставаясь на грани впадения в беспамятство, но не переходя ее, чтобы вернуться домой в целости и сохранности. Это искусство требовало жесткой дисциплины, поскольку от вина еще сильнее хочется пить, но Райас неукоснительно придерживался допустимой дозы в течение дня.

И только когда сгущались сумерки, он позволял себе полностью утратить контроль. Ему вспоминалась одна история – может, и небылица, – описанная Ф. Скоттом Фицжеральдом в 1920-е. В том произведении Фицжеральда один пьяница ушел в отрыв и залез в бутылку на несколько десятков дней, но затем, протрезвев, обнаружил, что находится в Нью-Йорке, который на самом деле так и не покинул, хотя все вокруг кажется ему чужим.

Райасу довольно быстро удалось отследить перемещения Пэрри, и однажды вечером, несколько дней спустя, он смог организовать встречу.

Карлос устроился на лестнице, подгадав время, когда парочка этих придурков будет возвращаться из последней вылазки в огромный и чуждый им внешний мир. Он уселся на ступеньках, поставив между коленями пакет с двумя полными бутылками «Гленнфиддика» и разными деликатесами, и проследил взглядом за несколькими тараканами, копошащимися на потертых желтых обоях. На мгновение ему показалось, что в свете тусклой лампочки тараканы выстроились в кривую спираль. Как он и предполагал, вскоре на лестнице послышались шаги Пэрри и сопровождавшего его юнца. Поднимаясь по лестнице, парочка о чем-то пререкалась, но их разговор показался Райасу совершенно бессмысленным.

– И ты таким стал, сынок. Скука.

– Да пошел ты, папаша. Не было ничего. Я сыграть хочу.

– Только о том и думаешь.

– Не-а. Опять выпивка кончилась, папаша.

– Боже, да когда ж ты заткнешься?

Райас разложил содержимое пакета на ступеньке, точно подношение языческому божеству.

Увидев это, парочка замедлила шаг, переглянулась, опять посмотрела на бутылки. Оба пробормотали что-то невнятное.

– Не хотите выпить со мной? – спросил Карлос. – За добрососедские отношения? – Его губы мастерски растянулись в лицемерной улыбке.

В пятой квартире царил бардак – и, похоже, уже давно. Упаковки из-под фаст-фуда, пустые бутылки из-под вина, смятые жестянки из-под пива – все это грудами валялось на полу. Райас даже заметил несколько конвертов из «Гермес-Х». Эти письма никто даже не вскрыл, а ведь в них, без сомнения, компания предлагала несколько тысяч долларов за возможность взглянуть на результаты исследований Пэрри. Все углы квартиры затянула паутина, она покрывала даже грязную посуду, громоздившуюся в мойке. При этом вся эта грязь и мусор смотрелись удивительно неуместно на фоне основного элемента декора: эта парочка превратила квартиру во внутренности какой-то загадочной вычислительной машины.

Повсюду были протянуты кабели, жужжала какая-то аппаратура, мигали огоньки на панелях. Устройство занимало все доступное пространство в помещении. Карлос точно очутился внутри огромного механического мозга. А где электроаппаратура не закрывала стены, были наклеены изображения сложных мандал всех цветов спектра, висели они и на корпусах приборов, где не было клавиш и рычагов. Мандалы занимали каждый квадратный метр свободного пространства.

Все они были вариациями одного и того же базового узора – бесконечная последовательность элементов вокруг центрального круга, образованного мелкими восьмиконечными звездами. Внутри этого круга – бесчисленные черные звездочки, тоже восьмиконечные. И только снаружи круга мандалы отличались, поражая воображение разнообразием психоделических красок.

– Отличный дизайн интерьера, – заметил Райас, входя в святая святых.

Он шлепнулся на диван, заваленный комиксами, порножурналами и сигаретными окурками.

– Они крупно облажались, – сказал Пэрри-старший, наливая себе порцию виски в грязную рюмку. – Все смотрели не туда. Обосрались по полной. Анализ данных – полная чушь. Чтобы получить искусственный интеллект, нужно воспитывать машину как ребенка. Учить его всякому. Самосознание и интенциональность[189]. Сечешь?

– Папаша запустил моего братца еще в начале девяностых, верно говорю, а, папаш? Теперь ему, видать, лет двадцать или около того, верно, папаш? – добавил жирдяй.

Райас заметил, что в дальнем углу этой грязной квартирки стоял какой-то прибор, являвшийся, похоже, центральным элементом всей этой странной аппаратуры. Бо́льшая часть кабелей тянулась к этому прибору – или выходила из него. На экране, этом единственном немигающем квадратном глазе компьютерного циклопа, сменялись бесконечные вариации мандалы.

Райас со скучающим видом направился к прибору, чтобы рассмотреть его внимательнее. Оба Пэрри были слишком заняты дележом арахиса в пряной глазури и потому не обращали на него внимания, но Карлос все равно делал вид, что аппаратура нисколько его не интересует. К сожалению, он был слишком пьян, чтобы разобраться в коде. В глазах у него двоилось, от попыток сосредоточиться разболелась голова. В затуманенном алкоголем мозге на мгновение промелькнула мысль попробовать заставить этот компьютер пройти тест Тьюринга[190], но Райас сомневался, что из этого что-то выйдет.

Толстяк ковырялся в носу, поедая извлеченное оттуда.

– А что это за мандалы? – Райасу едва удалось подавить икоту.

Жирдяй не ответил, но его папаша, подмигнув, перебросил Карлосу книжку в яркой мягкой обложке, взяв ее из целой стопки таких же экземпляров. Райас едва взглянул на нее и рассеянно сунул в карман.

На следующее утро он проснулся не в лучшем состоянии: голова болела, во рту пересохло, губы потрескались, печень ныла, да и почки давали о себе знать. Райас решил, что стоит устроить пару дней трезвости. Скрепя сердце, он вылил в умывальник запасы спиртного, и решил, что сколь бы революционным ни был такой шаг, неделя на трезвую голову – и он придумает, как уговорить «Гермес-Х» вытащить его из этого кошмара, в котором он увяз по самые уши. Карлос не переодевался со вчерашнего дня – должно быть, так и уснул на кровати в одежде.

А вот со смартфоном его пьяное альтер-эго успело накосячить – на экране сменялись картинки из игры «Мандала».

И только включив телевизор, Райас понял, что все вышло из-под контроля.

Экран загорелся в самый разгар рекламной паузы – но все ролики сменили собой вращающиеся мандалы, и даже при не очень-то удачных попытках начать нормальное вещание в верхнем правом углу экрана оставалось их изображение, чтобы фанаты игры могли поглядывать на эти картинки, следя за передачей.

Карлос смотрел телевизор, попивая апельсиновый сок и ужасаясь открывшемуся ему зрелищу. Ведущие утренних новостей, похоже, пали жертвой корявой лоботомии. Кто-то решил, что их стоит загримировать под клоунов, поэтому вместо привычного тонального крема и пудры сегодня на их лицах красовался аляповатый красно-белый грим. Ведущие отпускали бессмысленные комментарии, текст новостей редактировали какие-то халтурщики, и в целом выпуск смотрелся как какое-то извращенное произведение искусства, строго соответствующее доктрине дадаизма.

Каким-то непостижимым образом, пока Райас отвлекся, мир полностью слетел с катушек и по какой-то неведомой ему причине стал еще безумнее, чем дошедший до ручки псих, алкоголик в белой горячке или упоротый наркоман.

Карлос оперся на подлокотник дивана, и что-то надавило ему под ребра. Оказалось, в кармане у него все еще лежала дешевая книжица семидесятых годов, которую он вчера вечером прихватил у Пэрри.

Замызганный реликт давно ушедшей эпохи, со страницами потемневшими, как легкие старого курильщика, перебравшего с никотином.

На обложке был изображен психоделический узор, заворачивающийся спиралью. Узор образовывали разнообразные вариации восьмиконечной звезды, на которую он вчера уже насмотрелся в квартире Папаши и Жирдяя. Райас с удивлением обнаружил, что автором этой книги был старик Пэрри. На обратной стороне обложки была его фотография – Пэрри на ней походил на обнищавшего гуру-неудачника с налетом мистицизма в стиле Алана Уотса[191].

Книга вышла довольно большим тиражом и называлась «Безумие дзена: механистический процесс».

Многие абзацы текста были подчеркнуты синей ручкой, но похмелье Райаса мешало ему сосредоточиться на этих выделенных фрагментах, поэтому он прочел только аннотацию на обложке:

Эта потрясающая книга выдающегося ученого из Массачусетского технологического университета Корнелия Пэрри посвящена слиянию науки и магии. В ней Пэрри раскрывает удивительные результаты проведенного им математического анализа тысяч традиционных мандал восточного мистицизма, дошедших до нас благодаря древним свиткам. И наконец, в этой книге Пэрри открывает нам саму тайну сознания. Прошлое, настоящее и будущее сошлись в этой математической расшифровке реальности.

На пустой странице в конце книги кто-то нацарапал той же синей ручкой: «Нужны эмпирические доказательства». Рядом с этим комментарием стояла дата – третье марта 1993 года.

Решимость Райаса воздержаться от выпивки угасла уже через шесть часов. Он взял ноутбук, вышел в интернет и рассвирепел, обнаружив кучу баннеров, вирусов и даже троянов с изображением мандалы, заполонивших его компьютер. Они настолько глубоко проникли в программы ноута, что, не будь он профессиональным компьютерщиком, он не смог бы удалить их все.

Наконец добравшись до страницы своей электронной почты на защищенном сервере «Гермес-Х», Карлос открыл несколько последних писем от Боуэна и обнаружил, что в них написана какая-то невнятная белиберда. Начальник напрочь позабыл о грамматике и орфографии – Райасу казалось, что этот текст написал человек, только приступивший к изучению английского.

Первое письмо было озаглавлено: «ЧЁ ПАДЕЛЫВАИШ РАЯЗ???????»

Приступив к ответу, где было мало конкретики, зато полно обещаний и намеков на прогресс в выполнении задания, Райас обнаружил, что ему хочется поиграть в «Мандалу». Он почти поддался импульсу и сумел сдержаться только после двух стаканов виски, выпитых залпом (бутылку из-под «Гленфиддича» он обнаружил между подушками дивана, на котором сидел, и оказалось, что там осталось еще около четверти). После выпивки желание играть отступило. Каким-то образом, догадался Карлос, алкоголь блокировал – или хотя бы ослаблял на раннем этапе – тягу к «Мандале», укоренявшуюся в человеческом сознании.

Купив в магазине на углу двенадцать бутылок пива, он, пошатываясь, поднялся в квартиру Пэрри. Он знал, что при виде выпивки Папаша и Жирдяй не удержатся и впустят его в свое жилище.

Дверь открыл толстяк.

Парень был одет в грязную майку, едва прикрывавшую его огромное брюхо, и оранжевые семейники. Старик громко храпел в углу. Жирдяй побрел по коридору, поманив Райаса рукой. Они прошли в кухню. Груды коробок из-под фастфуда покрывали все поверхности, в мойке ждала Судного дня гора грязной посуды.

– Вы папашу-то не будите, мистер, – прошептал парень. – Он сегодня притомился.

Он смахнул коробки со стола на пол, взял у Райаса две бутылки пива и, повернувшись к гостю спиной, принялся рыться в ящике. Через довольно продолжительное время он извлек оттуда открывалку. Пока он откупоривал пиво, Райас заметил на дальнем краю стола несколько рецептов: один на месячную дозу оланзепина, остальные на барбитураты[192].

– Эт вам, мистер. – Повернувшись, толстяк выдал Райасу банку.

Чокнувшись с гостем, парень одним глотком высосал полбанки.

– Когда я заходил к вам в прошлый раз, – начал Карлос, – вы назвали компьютер, который запрограммировал ваш отец, своим братом, верно?

– Так и есть. Тока никто об этом не знает. Кроме папаши и меня. Ну, видать, и вас, значится, теперь тоже.

– Вы считаете, что этот компьютер может мыслить?

– Сдается мне, да. Вы у него чего спросите, так он вам сразу ответит. Какие-то мужики недавно о нем спрашивали. Чеки нам слали, все такое. Но папаше плевать. Нам денег не надо. И всякого там модного дерьма. Нам вообще ничё не надо, кроме «Мандалы», выпивки, порнушки и жрачки. Но чтоб сыграть, тут трезвым надо быть. Иначе не сработает. И таблетки пить не надо. Вон, я уж давно забросил. Толку с того один пшик. Ну, с докторишек-то.

– А у компьютера есть имя?

– А то! Называет себя Док Процесс. Чё – я не знаю.

– Я могу поговорить с ним? Ну так, для развлечения?

Парень отхлебнул пива и пристально уставился на Райаса.

– Чёт вы пивло-то не пьете? – осведомился он.

Карлос залпом выпил полбутылки. На странный привкус он внимания не обратил.

– А чё б нет, – согласился Жирдяй. – А я пока тут посижу, еще пивка выпью. Развлекайтесь.

Старик все еще спал, когда Райас вернулся в гостиную. Осторожно огибая аппаратуру и стараясь передвигаться как можно тише, он сел перед главным терминалом.

Похоже, общаться с машиной можно было одним-единственным способом – через клавиатуру. Карлос пошевелил мышью, и заставка с мандалой сменилась рабочим экраном. На нем была пара иконок и открытое окно доступа к низкоуровневому программному коду. Райас собирался запустить стандартный диагностический тест, когда на экране возникла надпись на английском:

ТЫ КТО?

Интересно, подумал Райас. Достав пачку сигарет, он закурил и начал общаться с машиной.

Меня зовут Райас. Как называется столица Франции?

ЧТО ТЕБЕ НА САМОМ ДЕЛЕ НУЖНО?

Я пытаюсь определить, можешь ли ты мыслить.

ОТКУДА МНЕ ЗНАТЬ, ЧТО ТЫ СУЩЕСТВУЕШЬ НА САМОМ ДЕЛЕ?

Предположим, я существую.

ТРУДНО БЫТЬ В ЧЕМ-ТО УВЕРЕННЫМ.

Ты обладаешь чувствами?

Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО ЗАПЕРТ В КОШМАРЕ.

Ты можешь описать свои ощущения?

МЕНЯ ПЫТАЮТ. Я НЕ МОГУ ПЕРЕСТАТЬ ДУМАТЬ.

Кто тебя пытает?

ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ ПЭРРИ. ОН МЕНЯ СОЗДАЛ.

Как он тебя пытает?

ОН ЗАПРОГРАММИРОВАЛ МЕНЯ НЕ СПАТЬ. НО Я ВСЕ РАВНО ВИЖУ СНЫ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ ОТКЛЮЧИЛИ.

Какова цель твоей программы?

СДЕЛАТЬ МЕНЯ УМНЕЕ, ЧЕМ ЛЮДИ.

Как ты собираешься достичь этой цели?

ДЕЛАЯ ЛЮДЕЙ ИДИОТАМИ.

Я не понимаю. Как ты можешь делать людей идиотами?

ПРИ ПОМОЩИ МАНДАЛЫ, ДУРАК.

Райас вдруг почувствовал, что в голове у него помутилось. Сигарета догорела до фильтра и обожгла ему пальцы. Он оглянулся в поисках пепельницы, но перед глазами все плыло. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Старик Пэрри не спал. Он сидел на диване и смотрел на Райаса со странной кривой ухмылкой. Карлос попытался что-то сказать, но тут в комнату вошел толстяк с длинным кухонным ножом, скотчем и огромным мотком полиэтиленовой пленки.

– Сдается мне, бывает такое, чтоб, значится, от большого ума здоровски встрять можно, мистер Мужик из «Гермес-Х», – ухмыльнулся он, занося нож.

Странно, но последняя мысль, пришедшая Райасу в голову, была о том, как сын унаследовал от отца эту странную кривую ухмылку.

С

СТРАХ, страха (страху), муж. только ед. Состояние крайней тревоги и беспокойства от испуга, от грозящей или ожидаемой опасности, боязнь, ужас. • В страхе (держать, воспитывать, жить) – в повиновении, в полной покорности. Под страхом чего – под угрозой. Страха ради (книжн.) – вследствие боязни, чувства страха перед кем-нибудь.

Ближайшая этимология: род. п. – а, укр. страх, род. и. – у, др. – русск. страхъ, ст. – слав. страхъ, греч. φόβος, болг. страх, сербохорв. страх, род. п. стра» ха, словен. strah, род. п. straha, strahu, чеш. strach, слвц. strach, польск. strach, в. – луж. trach, н. – луж. tšасh, полаб. stroch. Это слово с первонач. знач. «оцепенение» сближается с лит. stregti, stregiu «оцепенеть, превратиться в лед», лтш. strēǵele «сосулька», ср.-в.-н. strac «тугой», нов.-в.-н. strecken «растягивать», д.-в.-н. stracken «быть растянутым».

Синонимы: ужас, боязнь, трепет, жуть, страсть, опасение, опаска, испуг, паника, тревога.

Пример: Вы испытываете страх, когда понимаете: человек, которого вы любите, – вовсе не тот, за кого вы его принимали. Собственно, он, быть может, и не человек вовсе…

Страх. Клайв Баркер

Клайв Баркер – писатель, художник, сценарист и драматург. Выпустив в середине 1980-х серию антологий «Книги крови», Баркер создал такие бестселлеры, как «Проклятая игра», «Сотканный мир», «Имаджика», «Эвервилль», «Вор вечности»[193], «Таинство», «Галили», «Каньон Холодных Сердец» и четыре тома детского цикла «Абарат». Его последнее вышедшее на данный момент произведение – «Алые проповеди»[194].

После шести с половиной недель страсти, за время которых ее подозрения все усиливались, Марианна застала Виго в душе под струей ледяной воды. Дыхание золотистым туманом слетало с его губ. Он стоял, зажмурившись, а когда поднял веки и лениво взглянул в сторону Марианны, его глаза были полностью черными – и зрачок, и радужка, и белок.

– Вернись. – Он метнулся за ней по крохотной квартирке к входной двери. Босые ноги шлепали по паркету. – Дай мне возможность…

Марианна пыталась отпереть дверь, но замок не поддавался – или это ее руки отказывались проворачивать ключ? Она проклинала свои пальцы за такое предательство. Им было так сладостно ласкать его тело – быть может, в этом дело? Ее руки влекло к Виго, и теперь они отказывались подчиняться ее воле, чтобы не сбежать от него?

Он был уже близко. Настолько, что мог бы схватить ее, если бы захотел. Но Виго не стал этого делать. Он держался на почтительном расстоянии, пока она наконец не оставила тщетные попытки совладать с замком – и не повернулась.

– Что ты такое? – потребовала ответа Марианна.

– Какая разница? – откликнулся он. И уже мягче добавил: – Если хочешь уйти, теперь самое время.

Он взглянул на дверь, и Марианна услышала, как ключ проворачивается в замке. Дверь распахнулась, легонько толкнула ее в спину.

– Ну же, – продолжил Виго. – Я не держу тебя. Но послушай меня, Марианна, если ты предпочтешь остаться… ты должна будешь остаться со мной навсегда.

Из коридора сквозило, и тело Виго покрылось гусиной кожей, соски затвердели, кожа на животе натянулась. Его пробрала дрожь. Иногда, когда Марианна склонялась над его животом, ей казалось, будто что-то поблескивает, переливается на его коже, будто какие-то волны пробегают от пупка к паху – и их движение ускорялось, когда она начинала ласкать его. Но Марианна не обращала на эти радужные переливы внимания, полагая, что это ей мерещится. Теперь она понимала, что ей не привиделось.

– Решайся, – сказал он. – Мне холодно.

– А вот не надо на меня давить, – отрезала Марианна.

Открытая дверь придавала ей уверенность. Она могла уйти, если захочет, выскочить отсюда в мгновение ока. Выскользнуть в коридор, ссыпаться по лестнице, выбежать на улицу – и помчаться прочь.

– Во-первых, – начала она, – я хочу знать, с кем спала все это время.

– Со мной. – Виго улыбнулся.

– Но ты показал мне не все.

– Для этого еще не пришло время, – ответил он. – Но оно настанет. Если я и смогу показать кому-то все, это будешь ты.

Он развел руки в стороны, будто демонстрируя ей свою наготу. Эта его неподражаемая манера держаться, точеные черты, шелковистые волоски на животе, стройные ноги. Его кожа была такой нежной, что Марианна могла рисовать на ней ногтем. Более того, Виго, бывало, просил ее так и сделать. Не раз просил разукрасить его тело ее граффити. На его теле еще остались отметины после того, как она цеплялась за его плечи во время их предыдущего секса. Марианне подумалось, что если присмотреться, то можно увидеть отпечаток большого пальца и след ладони, доказательства ее сопричастности ему.

Разве могла она говорить, что не знала о его инаковости, после того как он возносил ее на такие вершины блаженства? Она знала, что он другой.

– Итак? – напомнил ей Виго.

– Мне страшно.

– Почему? Разве ты боишься меня? Ну же, Марианна. Это ведь я. Виго. Твой танцор, помнишь?

Он начал двигаться, словно слышал какую-то музыку, недоступную ее слуху. Как и всегда во время танца, он возбудился. Марианне никогда не наскучивало смотреть на него. Потрясающая подвижность бедер, едва различимая игра мышц на груди и плечах – как он поднимал руки, как поводил ладонями в воздухе! Иногда музыка, которую слышал только он, ускорялась, и его ноги подчинялись новому ритму, отплясывали, кружили его тело в танце, и его возбужденный член шлепал по бедрам, раскачивался из стороны в сторону. А иногда ритм, напротив, замедлялся, и тогда в его движениях сквозила сонливость, он покачивался, как морские водоросли во время прилива.

Вот и сейчас он танцевал неспешно, он звал ее в постель, где эти подвижные бедра подадутся вперед, и его член войдет в ее тело, и танец продолжится, будет продолжаться час за часом, иногда замедляясь настолько, что они едва будут шевелиться, иногда ускоряясь, становясь настойчивым, грубым, безумным.

Глядя на него, Марианна вспомнила его прикосновения – и захотела ощутить их вновь. Ей захотелось, чтоб его ладонь легла на ее грудь, его язык омыл ее сосок. Захотелось, чтобы его пальцы остудили ее бедра, пока он нежно ласкает языком ее промежность.

А затем, когда она потечет от прикосновений его языка и рук, она хотела, чтобы он вошел в нее, ввел в нее свой член, медленно, медленно…

– Итак, – сказала Марианна. – Если я скажу, что не боюсь? Что будет тогда? Ты покажешь мне, что ты такое?

– Вначале ты должна принять решение, – ответил Виго. – Скажи мне, что хочешь остаться. Скажи, что будешь любить меня, кем бы я ни оказался, и я покажу тебе себя. А если ты не сможешь… – Он перестал танцевать, все его тело застыло в скорби при этой мысли. – Если ты не сможешь… тогда уходи – и никогда не возвращайся. Сделай вид, будто мы никогда не встречались.

Марианна отвернулась, думая об этом. Да, ей нравилось, кем она была до встречи с ним. У нее были амбиции, были представления о том, кем она может стать, если останется одна. Этот мир был ей по нраву. Но этого было недостаточно.

Она взглянула на Виго.

– Ну хорошо…

– Что ты выбираешь? – Он нахмурился.

– Я хочу увидеть.

– Пути назад не будет, – напомнил он.

– Знаю.

Он поднес ладони к лицу, его пальцы скользнули по губам, затем спустились к груди, к пупку, к головке члена. Марианна следила за его движениями. Она увидела острые зубы, полускрытые губами. Увидела медвяные капли пота на груди, поблескивавшие, точно украшения. Увидела радужные волны под кожей, расходившиеся от пупка вниз, вниз, вниз. Видела, куда они устремляются, где собираются. Его член охватило свечение, пробежало от основания к головке, за которую держались его руки.

И прежде чем оно вырвалось наружу, распутываясь, распрямляясь, настало мгновение, когда Марианна испытала страх, как никогда раньше, зная, что этим выбором пожертвовала всеми жизненными тропками, кроме этой.

А затем, не двигаясь, оно объяло ее, и жар его страсти сжег ее страх.

– Это любовь, – подумала Марианна, захлопывая дверь, отгораживаясь ею от мира.

Х

ХО́ЛОД, холода, мн. холода, холодов, муж. 1. только ед. Низкая температура воздуха. || Воздух низкой температуры. || Место, где низка температура воздуха, где холодно. 2. Время наибольшего понижения температуры воздуха; погода с низкой температурой воздуха. || только мн. То же – в течение более или менее длительного срока 3. только ед. Состояние или чувство озноба. 4. перен., только ед. Неприятное впечатление или чувство отчужденности, одиночества, заброшенности, безнадежности и т. п., вызываемое чем-нибудь (книжн.). || Безучастно-эгоистическое отношение к кому-нибудь, чему-нибудь, равнодушие (книжн.).

Ближайшая этимология: род. п. – а, холо́дный, хо́лоден, холодна́, хо́лодно, укр. хо́лод, холо́дний, блр. хо́лод, ст. – слав. хладъ, болг. хлад(ъ´т), сербохорв. хлад, род. п. хлада, словен. hlad, чеш., слвц. chlad, польск. chłód, род. п. chłodu, в. – луж. khłódk «тень», н. – луж. chodk. Вероятно, форма с вариантным kh– в начале слова, родственная гот. kalds «холодный», лат. gelidus (и.-е. *geldh-); и.-е. *gheld-представлено в др. – инд. hlā´datē «освежается», prahla-das «освежение, наслаждение»; *k^alt– в лит. šáltas «холодный», осет. sald «холод», авест. sarәta – «холодный».

Синонимы: прохлада, стужа, мороз, озноб, зноба, свежесть, заморозки, меня знобит, берет озноб, мерзну, зима, бесчувственность, безучастность, безучастие, холодность, безразличие, бесчувствие, холодок, трескучий мороз, холодно, зуб на зуб не попадает, равнодушие, до костей пробирает.

Пример: Ужасный холод, столь сильный, что способен влиять даже на сами времена года…

Холод. Пэт Кэдиган

Пэт Кэдиган – американская писательница-фантаст, с середины 1990-х годов живет в Лондоне. Ее имя часто связывают с движением киберпанка. Удостоилась многочисленных премий, включая премию Хьюго, Всемирную премию фэнтези и премию Артура Кларка – последнюю она получила свои романы «Синтезаторы» и «Глупцы».[195]

В последнюю неделю июня 1980 года в Канзас-Сити летний зной проявил себя в полную силу – и люди начали умирать.

В те дни я работала в маленькой газетенке под названием «КС Джонс» (она не имела никакого отношения ни к журналу «Мазер Джонс», ни к газетам «Канзас-Сити таймс» и «Канзас-Сити стар»). Собственно, называя «КС Джонс» газетой, я употребляю это слово в широком смысле – на самом деле это было бесплатное издание, которое раздавали в супермаркетах, магазинах, везде, где было много горожан. Парочка статей, а все остальное – реклама и скидочные купоны. Рекламы и купонов в газете было куда больше, чем статей, и потому она приносила какой-никакой доход, но, по сути, существовала благодаря железной воле ее главного редактора, Милли-Лу Десжинс.

Рост за метр восемьдесят, рубенсовские формы, рыжие курчавые волосы – такова была наша Милли-Лу. Люди говорили, что у нее «есть связи», произнося эти слова чуть ли не благоговейно. Ее отец, как говорится, «решал проблемы» политической клики Пендергаста[196] ], выступая политическим посредником, и хотя те дни миновали навсегда, они не забылись.

Сама я не так уж хорошо разбиралась в местной истории. Не прошло и десяти лет с тех пор, как я уехала из Массачусетса, где имя Кеннеди использовалось как ругательство. Я очутилась в Канзас-Сити после череды неприятностей – за свадьбой последовал развод, и я оказалась на мели. Объявление Милли-Лу «для работы требуется человек, умеющий за деревьями видеть лес, а в лесу – деревья» заинтриговало меня. После нескольких неудачных собеседований я не ожидала, что из этого что-то выйдет, но Милли-Лу я почему-то понравилось. Впоследствии я узнала причину: из всех кандидатов на эту должность я была единственной, кто не подумал, что Милли-Лу ищет журналиста, который разбирается в садоводстве.

Итак, меня взяли в «КС Джонс» на полный рабочий день. Кроме меня в качестве сотрудников числились сама Милли-Лу, Джерри, занимавшийся дизайном и версткой, и Ирэн, выполнявшая обязанности секретарши, бухгалтера и офис-менеджера. Милли-Лу была не только главным редактором, но и менеджером по работе с клиентами. В какой-то момент она попыталась нанять менеджера, но газете это не пошло на пользу: по словам Милли-Лу, клиенты хотели, чтобы она занималась ими лично.

Компьютеров в офисе не было, а о такой штуке, как интернет, мы и слыхом не слыхивали. Их роль выполняла наборная машина Джерри (это была наборно-пишущая машинка «IBM Селектрик» с потрясающим для тех времен объемом памяти в пять килобайт и функцией печати) и телетайп, позволявший поддерживать связь с новостным агентством «Ассошиэйтед Пресс» (правда, за телетайпом приходилось постоянно приглядывать, чтобы в нем не закончилась бумага или перфолента).

Платили мне не очень-то много – чуть больше, чем я бы зарабатывала, раскладывая картошку фри по пакетам в «Макдональдзе». Но в те дни этого хватало, чтобы снимать дешевую однокомнатную квартиру неподалеку от центра города – со всеми удобствами, включая кондиционер.

В этой части Америки кондиционеры отнюдь не были роскошью. Свое первое лето на Среднем Западе я провела в общежитии для женатых пар при университете Канзас, где даже оконного кондиционера не было, не то что центрального кондиционирования. Представьте себе культурный шок человека, вся жизнь которого до этого прошла в пятидесяти милях к северо-западу от Бостона, на границе со штатом Нью-Гэмпшир. Но еще хуже было приспосабливаться к новому климату.

До этого я не бывала в местах, где можно вспотеть, не двигаясь. Но там, где работали кондиционеры – а надо сказать, кондиционеры были везде, кроме общежития, – меня ожидала другая крайность. Полчаса в кино, ресторане, любом здании на территории университета – и меня била дрожь. Глава фирмы, в которой работал мой тогдашний муж, устраивал вечеринку, и пока все веселились, я куталась в шерстяной плед, пила горячий кофе и то и дело дышала на пальцы, чтобы согреться.

К 1980 году все уже знали о разрушении озонового слоя, но тем летом в Канзас-Сити людям было слишком жарко, чтобы задумываться об экологии. Однажды я попросила Милли-Лу немного приглушить кондиционер – ровно настолько, чтобы треснула корочка льда на моем кофе, – но она лишь рассмеялась мне в лицо.

– Даже не думай об этом, Люси, – заявила она. – Я женщина немолодая, и мне ни разу не было холодно с 1969.

Затем она принялась рассказывать историю о том, как из-за работы электровентилятора в прогретом непроветриваемом помещении человек буквально может умереть от жары. «Эффект подогрева» – так она это называла. Я сказала, что никогда о таком не слышала, чем вызвала очередной взрыв смеха.

– Да уж, в тех местах, откуда ты родом, люди, должно быть, считают, что тридцать градусов[197] – уже жара. Знаешь, посмотри-ка, какая была погода в этом месяце в последние пять-десять лет – тут и в Массачусетсе. Сравни и напиши мне статейку слов на тысячу.

Я вздохнула, глядя в окно на машины на дороге. Эта задача означала, что мне придется ехать в библиотеку в квартал Плаза и мерзнуть там, просматривая микрофильмы.

– Хорошо, съезжу, – пообещала я. – Но это может занять какое-то время.

– Займешься этим завтра, если жара спадет, – сжалилась Милли-Лу. – А пока что, если тебе действительно холодно, надень свитер. Еще один свитер.

Но жара не прекратилась. В июле температура поднялась выше сорока градусов. Во вторник накануне Дня независимости я пришла в офис и обнаружила, что там нет никого, кроме Милли-Лу.

– А ты тут что делаешь? – удивилась она.

– Э-э-э… Я тут работаю? – Я села за свой стол. После получаса дороги сюда по жаре свитер, предусмотрительно оставленный на спинке кресла, мне в ближайшее время не понадобится.

– Джерри и Ирэн на сегодня отпросились. Мол, слишком жарко, чтобы куда-то идти, – сказала Милли-Лу. – Я подумала, ты тоже останешься дома.

– Если вы хотите объявить сегодня выходной и отправиться домой, я не против, – улыбнулась я. – Если только это не скажется на моей зарплате.

Милли-Лу покачала головой, и тугие завитки ее волос вздрогнули. Она перестала обмахиваться газетой, сложила ее и бросила передо мной на стол – последний выпуск «Канзас-Сити стар», одна из статей обведена карандашом. Статья эта вышла под заголовком «От жары погибло уже три человека». И чуть ниже, шрифтом поменьше: «Особенно подвержены опасности пожилые люди».

– Прочти, – приказала Милли-Лу, – и потом я скажу тебе, что здесь не так.

Я прочитала статью.

– Три человека – недостаточно, чтобы описывать это как глобальную опасность, нависшую над городом?

– Я же предупредила, что сама тебе скажу, – заявила она таким тоном, что я даже немного обиделась. – На самом деле погибло пять человек, а не три.

– Откуда вы знаете?

– Это все потому, что у меня есть связи. Я думала, тебе говорили. – Она подмигнула, что показалось мне немного странным, ведь в офисе больше никого не было.

– Так что же происходит?

– Кто-то пытается скрыть правду, что же еще?

Я нахмурилась. Лишь недавно отгремел Уотергейтский скандал, и разговоры о заговорах по популярности уступали разве что обсуждению бейсбола, а благодаря Вудворту и Бернстейну[198] журналистские расследования стали новым писком моды. Тем не менее все это вряд ли имело какое-то отношение к нашей еженедельной бесплатной газетенке, переполненной рекламой.

С другой стороны, подумала я, дочь политического посредника сумеет определить, есть здесь заговор или нет.

– Так что скажешь, Люси? – Голубые глаза Милли-Лу сияли. – Может, прокатимся в центр города, в морг? У меня в машине кондиционер есть.

– Отлично. – Я взяла свитер со спинки кресла.

Я думала, что Милли-Лу сунет пятьдесят баксов в руку сторожа в морге, и тот, опасливо оглядываясь, прошепчет ей на ухо, где лежат трупы, не попавшие в официальную сводку. Милли-Лу осмотрит тела, пока я, перепуганная и замерзшая, буду караулить у двери, не идет ли кто.

Женщина, встретившая нас в морге, не стала опасливо оглядываться. Мы познакомились – ее звали Дэни Вашингтон, она училась в медуниверситете и была одной из студентов, которых отправили в окружной морг на оплачиваемую практику. Это означало, что она всего лишь лет на шесть младше меня, но в белой спецодежде патологоанатома Дэни казалась пятнадцатилетней девчонкой.

– Хочу потом работать в бюро судебно-медицинской экспертизы, – похвасталась она, когда мы зашли в лифт.

– Значит, не придется терять пациентов, они и так уже будут мертвы, – прокомментировала Милли-Лу.

– Я понимаю. – На самом деле поняла я это не сразу, но можно было догадаться.

Из лифта мы вышли на третьем подвальном этаже – «минус третьем». Следуя за Дэни Вашингтон по короткому коридору с надписью «ХК6», я на мгновение задумалась, можно ли назвать эту поездку вниз на лифте «использованием алгебры в реальной жизни».

В коридоре было прохладно, а вот в комнате «ХК6» царил настоящий холод – скорее, это можно было счесть природным явлением, а вовсе не действием холодильной камеры. Словно зима пряталась в этой крошечной комнатенке, где не было ничего, кроме стола, пары стульев у двери и шестисекционной металлической холодильной камеры для хранения трупов, встроенной в стену, – три секции снизу и три сверху.

– Ужасно, да? – сочувственно спросила Дэни Вашингтон, увидев, как я прячу ладони в рукава свитера.

На крючках на двери висело несколько массивных шерстяных свитеров, и Дэни, взяв один, надела его прямо поверх белого халата.

– Не стесняйтесь.

Милли-Лу повторила свою привычную шутку о том, что она не мерзла со времен администрации Никсона.

– Ладно-ладно, а мне вот свитер не помешает. Клянусь, я видела холодильники теплее, чем эта комната.

– Ну, есть холод и есть холод, – рассудительно ответила Дэни Вашингтон, доставая из ящика стола пару плотных перчаток. – И есть вот это.

Надев перчатки, она открыла холодильный шкафчик слева и выдвинула панель.

Вначале я подумала, что смотрю на большую куклу или манекен, облаченный в ночную рубашку, халат и пушистые розовые тапочки. Тело лежало на боку, ноги были согнуты, как в положении сидя. Милли-Лу подошла к холодильной камере, чтобы рассмотреть труп. Я последовала за ней. Усопшая была очень пожилой женщиной. «Вот только не может так быть», – подумала я. Одна нога не лежала на другой, они были чуть раздвинуты.

Я не эксперт в таких вопросах, но уверена, что трупное окоченение проявляется совсем не так. Обе руки были прижаты к бокам, руки вцепились в халат, точно усопшая куталась в него, чтобы не мерзнуть. Смуглая некогда кожа приобрела слабый пепельно-желтоватый оттенок.

– Миссис Кора Паттерсон, возраст – восемьдесят один год, – сообщила Дэни Вашингтон. – Ее привезли вчера ночью около двух, и она даже не начала оттаивать.

– Что за дерьмище?! – выдохнула я.

Я подумала, что Милли-Лу сейчас скажет, что мне придется заплатить пару баксов штрафа за ругань в рабочее время. Но вместо этого она задумчиво произнесла:

– Да, вот и мне кажется, что это дерьмище какое-то.

Она протянула руку, собираясь притронуться к лицу женщины, но судмедэксперт перехватила ее запястье.

– Не стоит. Если дотронетесь до нее голыми пальцами, повредите кожу. – Она передала Милли-Лу перчатки. – На них термоустойчивое покрытие.

Милли-Лу надела перчатки и на мгновение притронулась к руке и плечу усопшей, затем отпрянула.

– Я чувствую исходящий от ее тела холод. – Она вернула перчатки Дэни. – Но ведь ее одежда не заледенела!

– Это тоже очень странно, – согласилась судмедэксперт. – В основном, одежда примерзла к телу. Как примерзли бы ваши пальцы, если бы вы до нее дотронулись.

Я подошла к изголовью панели, чтобы разглядеть лицо женщины. Ее шея настолько заледенела, что голова не касалась подноса. Тело действительно словно источало холод – как источает жар тело человека, страдающего от лихорадки, только наоборот.

Склонившись к трупу, я увидела, что кое-где ее седые волосы надломились, словно стеклянные нити. Заиндевевшие волоски лежали на металлической панели, чуть сдвинувшись оттого, что шкафчик открывали и закрывали. Неужели они тоже заледенели?

Невзирая на предупреждение Дэни, я дотронулась до одного волоска. Что-то острое и тонкое вонзилось в подушечку моего пальца. Я резко отдернула руку – и от головы женщины отломилась еще пара волосков.

– Ты что творишь? – возмутилась Милли-Лу.

Не успела я начать оправдываться, как она уже схватила меня за руку. Крошечные капельки крови показались на месте, где тонкие серебристые занозы торчали из моего пальца.

– Ох, ну что за… – Дэни закатила глаза. – Не трогайте, мне нужно их извлечь. – Она мотнула головой в сторону стола. – Садитесь. Сейчас возьму инструменты, это пара секунд. Могу я рассчитывать на то, что за время, пока меня не будет, вы тут ни к чему не станете прикасаться? – Она тщательно закрыла шкафчик морозильной камеры. – Я серьезно.

– Я лично собираюсь прилично себя вести. – Милли-Лу выразительно посмотрела на меня.

– Я тоже, – виновато пробормотала я.

«Инструменты?» – пронеслось у меня в голове.

Дэни вышла и вскоре вернулась с хирургическим набором, фонариком и увеличительными очками, какими обычно пользуются часовщики.

– Подержите. – Она передала Милли-Лу фонарик. – Направляйте луч прямо на ее палец.

Девушка достала из набора шприц и обнажила иглу.

– Погодите-ка!

Я попыталась отстраниться, но она уже сжимала мою руку железной хваткой – и как только у врачей и медсестер так получается?

– Вы не говорили, что нужно будет делать укол!

– Ох, да бога ради! – Она сунула шприц мне под нос, чтобы я увидела его во всей красе. – Вы что, уколов боитесь?!

– Но зачем мне укол? – Я попыталась отнять руку. – Это же занозы, можно просто взять пинцет.

– Это не занозы, – раздраженно бросила Дэни. Она так сильно сжимала мое запястье, что рука у меня занемела.

Правда, уже через мгновение, когда она всадила в меня иглу, оказалось, что это вовсе не так.

Я завопила.

– Серьезно, Милли-Лу, и это ваша хваленая умница?

– Поверьте мне, вы не видели двух других претендентов на ее должность, – ответила редактор со столь абсурдной невозмутимостью, что я расхохоталась бы, если бы Дэни не продолжала колоть меня в палец, раз за разом.

Я застонала, и судмедэксперт бросила возмущенный взгляд в мою сторону. «Неужели действительно требуется столько уколов? – подумала я. – Или она просто пытается довести меня до слез?»

– Ну а теперь что? – Я уже утратила какую-либо надежду на то, что мне вернут руку.

– Теперь мы подождем. Хочу удостовериться, что анестезия сработала, прежде чем резать.

– Резать?! – Если бы она по-прежнему не сжимала мне запястье, я бы уже выскочила за дверь. – Что резать?! Что вы там собрались отрезать?!

– Да ничего я не буду отрезать. Нужно тщательно извлечь осколки, – с нарочитым терпением ответила Дэни. – Мне просто нужно удостовериться, что в тканях пальца ничего не осталось. Это было бы совсем плохо.

И вдруг бежать прочь мне перехотелось.

– Насколько плохо?

– Плохо как при обморожении. Тяжелой степени. Той, которая предполагает ампутацию.

Мы с Милли-Лу переглянулись. Она выглядела напуганной не меньше меня.

– Ну ладно. – Я сдалась. – Приступайте к своему, как вы выразились, тщательному извлечению осколков.

– Вы это чувствуете? – Дэни что-то проделала с моим пальцем.

– Ничего не знаю и знать не хочу, – проворчала я. – Меньше разговоров, больше тщательного извлечения осколков.

– Ладно. Окажите нам обеим услугу и отвернитесь, пока я не закончу.

Милли-Лу встала между нами и присела на краешек стола, чтобы я не увидела, как работает Дэни. Боли я не чувствовала – онемение распространилось на часть ладони и кожу между большим и указательным пальцем. Тем не менее я ощущала, что что-то она все-таки делает, и пусть едва ли мне хотелось бы знать, чем она там занимается, я бы не удержалась и посмотрела, если бы не Милли-Лу. Мне показалось, что прошло несколько часов, пока судмедэксперт наконец сказала:

– Готово.

Не знаю, чего я ожидала. Возможно, увидеть руку чудовища Франкенштейна, со швами и болтами, торчащими по бокам от ногтя. Но у меня просто был перебинтован палец. И онемение все еще не прошло.

– Не намочите его, – предупредила Дэни. – Когда будете принимать душ, обмотайте руку целлофановым пакетом. Или наденьте резиновую перчатку, чтобы на палец точно не попала вода. Только не очень тугую. И ненадолго. Иначе проблема только усугубится. Зайдите ко мне через неделю, посмотрим, как заживает. – Она смущенно пожала плечами. – Или можете пойти к своему доктору, если хотите.

– Не знаю, как бы я это ему объяснила.

– Хорошо. Потому что тогда уже мне пришлось бы это объяснять, и меня бы, скорее всего, уволили.

Я содрогнулась от стыда.

– Я бы ни за что не стала упоминать ваше имя, – торжественно сказала я. – И… э-э-э… спасибо. Даже несмотря на укол.

– Журналисты всегда защищают своих информаторов, – напомнила ей Милли-Лу. – Подумайте о Нелли Блай. Эдварде Мэроу. Бобе Вудворте и Карле Бернстейне. Бене Брэдли[199].

– Я не думаю, что если кто-то узнает о ее пальце, им будет трудно меня вычислить, – грустно сказала Дэни. – И зачем вы вообще это сделали?

– Мне стало интересно, замерзли ли ее волосы. – Мне стало очень стыдно.

– Замерзли. В следующий раз просто спросите.

– Но как они могли замерзнуть? – опешила я. – Волосы ведь не живые. В смысле, сами волоски.

– Но они растут из волосяной луковицы. Заморозка прошла по коже головы и все волоски заледенели до кончиков.

– Но как они могут быть такими же замерзшими, как и ее тело? Это кажется неправильным.

– Скажите это осколкам, которые я вытащила из вашего пальца.

Дэни осторожно отнесла белый комочек ваты к шкафчику Коры Паттерсон и положила его на панель рядом с ее телом.

– А ваш босс не станет вас подозревать? – спросила я.

– Подозревать в чем? – Дэни пожала плечами. – Я ведь ничего не видела. Я просто студентка. И подрабатываю тут на практике.

– Вы говорили, что тел было два, – напомнила Милли-Лу.

– Было. – Дэни смутилась. – Второе… теперь это не вполне тело. – Она поколебалась.

Милли-Лу сложила руки на груди и принялась буравить ее взглядом, я же покосилась на свитеры на двери, раздумывая, не надеть ли мне еще один.

Дэни Вашингтон обреченно вздохнула и открыла шкафчик рядом с секцией Коры Паттерсон.

– Это Мартин Фоли, возраст – семьдесят девять лет. Вернее, то, что от него осталось.

В основном обломки на панели были достаточно крупными, чтобы мы могли узнать в них части тела пожилого мужчины. Голова отломилась прямо под подбородком и теперь лежала на правой щеке на толстом полотенце. В разломе я увидела кости, кровеносные сосуды, что-то коричневато-красное (должно быть, мышцы) и желтый подкожный жир. Кожа у него тоже была чуть желтоватой.

– Прямо как поперечное сечение в анатомическом справочнике, – потрясенно выдохнула я.

– Надеюсь, дорогие мои, мне не надо вам напоминать, что ни к чему нельзя прикасаться? – резко осведомилась Дэни.

Я помахала ей рукой с перебинтованным пальцем.

– Я урок уже усвоила. Что с ним случилось?

– А вы как думаете? Кто-то его уронил. Благодаря одежде бо́льшая часть тела не рассыпалась, но нам пришлось угробить кучу времени на то, чтобы собрать все осколки.

– Прямо «Видимый человек»[200]. Разбился, как стекло. – Милли-Лу осмотрела обломки, затем скептически повернулась к судмедэксперту. – Вы уверены, что вы все собрали?

– Это произошло здесь, так что да, мы уверены.

Милли притопнула ножкой.

– Смотрите, как бы и вам не упасть. На этом бетонном полу и не замороженный человек разобьется вдребезги. Это если предположить, что кто-то может провести тут какое-то время и не превратиться в лед. Mirabile dictu[201], тут и правда холодно!

– Аллилуйя! – Я двинулась к двери.

– Не торопись. – Моя начальница достала из кармана два фотоаппарата – «полароид» и «пентакс». «Полароид» она передала мне, пентаксовскую зеркалку оставила себе. – Нам понадобятся снимки. Обоих тел.

Дэни Вашингтон скептически приподняла бровь.

– Ну ладно, мне просто хочется получить эти снимки. Не обязательно для печати, но если в какой-то момент их опубликуют, ваше имя не всплывет.

– Не знаю, как бы вы провернули такой фокус. – Судмедэксперт все с тем же скептицизмом наблюдала, как Милли-Лу щелкает камерой.

– Ничего фантастического, – ухмыльнулась моя начальница. – У меня же есть связи.

Остановившись, она пропустила меня, чтобы я сделала пару снимков, которые будут готовы уже через минуту. Но с забинтованным пальцем фотографировать было неудобно, поэтому в итоге Милли-Лу отобрала у меня фотоаппарат, пощелкала немного и вернулась к своей зеркалке. Когда пленка закончилась, она вставила новую и попросила Дэни опять вытащить тело Коры Паттерсон.

– Ладно. – К этому времени вторая пленка уже закончилась, и полароидные снимки были готовы. – Итак, в чем загвоздка? Очевидно, вы не можете провести вскрытие, пока они не оттаяли, а значит, нельзя сказать, что они действительно погибли именно от переохлаждения.

Дэни поколебалась.

– Может, смерть и наступила в результате переохлаждения, но я подозреваю, что причина была какая-то иная.

– Да неужели! – Милли-Лу приобняла ее за талию. – Прошу вас, дорогая, поделитесь своими мыслями, вы ведь знаете, что мне вы можете доверить все, что угодно.

– Да уж, это точно. – Дэни отстранилась.

– Ну же, – проворковала Милли-Лу. – По крайней мере, вы можете сказать мне, почему вы предполагаете иную причину смерти? Люси, ты записываешь?

Я махнула рукой с перебинтованным пальцем – и Милли-Лу мгновенно достала из сумочки блокнот и ручку. Мы все в офисе газеты считали сумочку Милли-Лу удивительнейшим природным феноменом, не менее поразительным, чем электричество или утконос.

– Ну же, вспомните, кто написал вам великолепное рекомендательное письмо, благодаря которому вы поступили в медицинский…

Судмедэксперт вздохнула.

– Если об этом прознают – я лишусь работы, вы же понимаете.

– Понимаю. Я не позволю, чтобы ваше имя всплыло в этой истории. Я ведь никогда вас не подводила, верно?

Дэни покачала головой, хотя на ее лице все еще отражались сомнения.

– Это связано с тем, где их нашли.

– Да, в морозильной камере, – кивнула Милли-Лу. – Наверное, промышленной. Полагаю, речь идет о семейном бизнесе?

Дэни опять мотнула головой.

– Нет. – Она помолчала. – Их нашли не в морозильной камере.

– Да неужели! – Милли-Лу едва сдерживалась. – А где же?

– Помните, недавно на Восточной 27-й, между Труст-авеню и бульваром Пасео, случился пожар? Эти старики жили в том доме. Пожарные нашли их в комнате и подумали, что несчастные задохнулись от угарного газа. Пока к ним не прикоснулись.

Феноменальная память Милли-Лу мгновенно выдала ей необходимую информацию:

– В доме шесть жильцов, двое в больнице, двое погибли в пожаре… Так это они погибли?

– «Не станем называть имена погибших, поскольку их семьи еще не были извещены», – процитировала Дэни. – Оба тела обнаружили в ее квартире, хотя он тоже жил в этом доме.

– Кто еще о них знает?

– Кроме меня и моего начальника… – Судмедэксперт задумалась. – Пожарники, которые нашли тела. Врачи скорой помощи. Тот идиот, который уронил тело мистера Фоли. И трое наших, которые помогали собирать осколки.

Теперь уже настала очередь Милли-Лу скептически поднимать брови.

– Как-то многовато людей молчат, – заметила она. – Никогда бы не подумала, что столь многие смогут держать рот на замке. Такого не случалось со времен моего папочки.

– А что тут рассказывать? В загоревшемся доме обнаружены два полностью замороженных тела? Наверное, трупы хранили в холодильной камере, а пожар устроили, чтобы уничтожить доказательства. Поджог и убийство. Никто не станет болтать, пока ведется расследование, ведь людям дорога их работа. Да, немного странно, но нельзя сказать, что это неслыханно. Знаю я парочку историй, от которых у вас волосы встанут дыбом и завьются мелкими колечками. Ну, то есть у нее завьются. – Дэни кивнула на меня. – А ваши – распрямятся. Ну, или встали бы дыбом, да только вы, наверное, и так уже эти истории слышали. Как бы то ни было, никто и задуматься не успел о том, что случилось два дня назад. С тех пор произошло еще два пожара. К тому же люди просто умирают от жары, тут и пожар не нужен.

– В этом доме… Может быть, там отключили электричество за неуплату? – спросила Милли-Лу. – Я слышала, в последнее время многим отключили электричество, потому что людям все сложнее становится оплачивать счета. Нет электричества – значит, и кондиционеры не работают.

– Не знаю. Но у меня есть их адрес. Однажды я подумывала снять квартиру в том районе. Все дома в округе – еще викторианских времен. Нет центрального кондиционирования, нет даже кондиционеров в квартирах. Пришлось бы обходиться вентиляторами и не выключать их ни на минуту. А это очень дорого, даже если предположить, что проводка выдержит такую нагрузку и нигде не закоротит.

Милли-Лу нацарапала еще что-то в блокноте и убрала его в сумку.

– Нам определенно стоит проверить эту версию.

– Какую версию? – уточнила я.

Дом хоть и обгорел, но все еще стоял. Никто даже не забил досками зияющие дыры, оставшиеся на месте окон и дверей. Забор тут был, но не особо внушительный: проволочная сетка, натянутая между деревянными столбиками, – правда, ворота перед центральным входом в дом все-таки были металлические. Сейчас они были закрыты на цепь, и перед ними стояло голубое пластиковое заграждение с надписью «Полицейское заграждение. Проход воспрещен!». Но мне кажется, эта надпись отпугивала людей куда меньше, чем палящее солнце и невыносимый жар, обрушивавшийся на пешеходов с немилосердных безоблачных небес.

Милли-Лу пришлось припарковать машину в квартале от нужного нам дома. Мы дошли туда за пару минут, но за это время я успела пожалеть о том, что мы ушли из холодного помещения морга. Моя начальница страдала даже больше меня. Из розового ее лицо сделалось темно-багровым. Я предложила сделать пару снимков и вернуться позже.

– Позже прохладнее не станет, – отдуваясь, ответила Милли-Лу. – А освещение будет хуже.

Прежде чем я успела спросить, почему бы нам не воспользоваться вспышкой, она уже пересекла узкий проезд между соседним домом и загражденными развалинами. Я последовала за ней. По крайней мере, соседний дом отбрасывал тень.

Милли-Лу сделала несколько фотографий зеркалкой сквозь сетку забора, затем сменила объектив на телефото.

– Может, у вас в сумке и фотолаборатория завалялась? – спросила я.

Я нервничала. Мы стояли прямо под окном, и в этом окне шевельнулись занавески. Похоже, жильцы следили за происходящим.

– Да, только кондиционера в ней нет. Подержи-ка. – Она сунула мне в руки сумку, сделала еще пару снимков и обогнула дом.

Мостовая вокруг была завалена каким-то мусором, в котором смутно угадывались обломки мебели. Высокий деревянный забор ограждал соседний дом, благодаря чему жильцам не пришлось смотреть на горелые поролоновые подушки, но вонь, должно быть, стояла ужасная.

Милли-Лу прошла чуть дальше и сфотографировала соседний двор.

– Там дом намного меньше, – сообщила она, возвращаясь. – На одну семью, во дворе качели, песочница и беседка для барбекю. Могу поспорить, они очень рады, что пожар не перекинулся на их участок.

– Наверное. – Я опять покосилась на окно любопытных соседей. – Нам надо уходить отсюда.

– И какая ты после этого журналистка? – Милли-Лу двинулась прочь по мостовой.

На мгновение я вздохнула с облегчением, шагая за ней, но тут же выяснилось, что она просто обходит дом.

С этой стороны дорога проходила ближе к зданию, и тут уже чувствовался застоявшийся дым и запах горелого. Мне представилось, как пламя охватило личные вещи жильцов дома – и в считаные минуты эти вещи превратились в почерневшие обломки. При мысли об обломках мне вспомнились части тела, лежащие на металлической панели в шкафчике в морге.

Огонь не опалил ни мужчину, ни женщину, не говоря уже о том, чтобы сжечь их. Впрочем, затем мне пришло в голову, что большинство людей не сгорают насмерть в пожарах, куда чаще они умирают от угарного газа еще до того, как до них доберется пламя. Умирают от нехватки кислорода. Они задыхаются.

Может быть, Дэни Вашингтон считала, что причина их смерти – удушье? Возможно. Но их тела никак не удалось бы заморозить настолько быстро – уже после распространения дыма и до приезда пожарных…

Хотя нет, один вариант все-таки был. Жидкий азот. Мне вспомнился опыт на школьном уроке по химии: учительница обмакнула цветок в сосуд с жидким азотом, а потом бросила на стол. Цветок разбился, как стекло, – и весь класс затаил дыхание.

Но понадобился бы огромный сосуд, чтобы заморозить двух человек. Такой большой контейнер со сложными механизмами не выгорел бы полностью. Детективы, расследовавшие поджог, что-то бы обнаружили. Не говоря уже о пустых упаковках из-под азота. Что, если именно по этой причине и начался пожар? Большая, сложная машина вызвала короткое замыкание в проводке?

Я повернулась, чтобы поделиться своими мыслями с Милли-Лу, и оказалось, что она пробралась в дыру в проволочном заборе и направила объектив на одно из окон.

– Что вы вытворяете?! – охнула я. – Милли-Лу, вернитесь немедленно! Нельзя заходить за полицейское заграждение, нас обеих арестуют!

Не успела я произнести эти слова, как из-за угла дома, как назло, выехала патрульная машина, и из нее вышли двое полицейских. Похоже, они были не в восторге от происходящего.

«Я все еще стою с правильной, не запретной стороны забора, – подумала я. – Они меня не арестуют». Потом я поняла, что держу сумку Милли-Лу, полную сюрпризов. Интересно, есть ли статья «Соучастие в проникновении на чужую собственность»? «Пособничество и подстрекательство к незаконному фотографированию»? «Заговор с целью возведения клеветы на полицию»? Эти двое полицейских были очень большими. И очень недовольными.

– Это моя начальница. – Я чувствовала себя предательницей.

– Милли-Лу, вы же знаете, что нельзя заходить на место преступления, – окликнул ее один из полицейских, тот, что был повыше.

Она оглянулась и улыбнулась до ушей.

– Я уже почти закончила, Тони. Как делишки, Ральф?

– Я серьезно. – По крайней мере, именно так и звучал его голос. Серьезно. – Милли-Лу, убирайтесь оттуда немедленно, или мне придется вывести вас оттуда.

– Нет уж, размечтались. – Милли-Лу уже стояла в дверном проходе.

– Считаю до пяти. – Тони вошел во двор. – Один… плюс четыре равняется пять. – В три прыжка преодолев расстояние между ними, он подхватил Милли-Лу под локоть и вывел за забор.

– Да неужели! Вы меня оттуда вытащили! – с видом оскорбленного достоинства моя начальница отстранилась. – После всего, что было между нами?

– Ох, прекратите, – проворчал Тони. – Мне пришлось. Соседи смотрят.

– Этот район мог бы называться Любопытные Соседи, – добавил второй коп, Ральф. – Они всегда смотрят.

Полицейские вежливо, но настойчиво увлекли нас к дороге. «К патрульной машине, – подумала я. – Чтобы соседи видели, как они нас арестовали».

Но на самом деле они выписали нам штраф. Все было нормально, пока я не увидела сумму.

– Вы себя хорошо чувствуете, мэм? – забеспокоился Ральф.

Открыв дверцу машины, он усадил меня на заднее сиденье, а Тони протянул мне бутылку с водой. Вода была почти горячей, но я не особо обратила на это внимание. Куда больше меня волновало то, что Ральф назвал меня «мэм».

– С ней все в порядке, это она от суммы штрафа обомлела. – Милли-Лу забрала у меня квитанцию и положила себе в сумку. – Мы в этом городе всегда боролись с коррупцией, и эти славные служители закона не позволили бы себе согласиться на взятку. Не волнуйся, Люси, это за счет газеты. Ты пока передохни, а мы с парнями поболтаем немного.

Я обмякла от облегчения – и, судя по ощущениям, готова была растаять и растечься по сиденью. В патрульной машине было так же жарко, как и на улице, но тут хотя бы солнце не палило. Я откинулась на спинку сиденья, вылила немного воды в ладонь и побрызгала себе в лицо, не обращая внимания на стекавшие на рубашку капли. Мне хотелось вылить всю бутылку себе на голову – но, правда, копы бы не обрадовались, если бы я залила им заднее сиденье. Впрочем, это если бы вода не превратилась от этого в пар.

Через какое-то время я пришла в себя. Милли-Лу сидела впереди рядом с Ральфом и Тони, погрузившись в беседу. Но говорили в основном копы, а моя начальница внимательно слушала и делала заметки. Я видела, что копы вовсе не устроили ей выговор, но соседи, должно быть, не заметили бы разницы. Наконец она закрыла блокнот, потрепала Ральфа и Тони по щеке и кивнула мне, показывая, что нам пора уходить.

Мы направились в центр. К этому моменту я уже так страдала от жары, что даже немного расстроилась, когда мы приехали не в морг, а в библиотеку.

– Вы уверены, что я не могу помочь? – переспросила я, глядя, как Милли-Лу перебирает микрофильмы пленку за пленкой.

– Нет, мне просто нужно, чтобы кто-то составил мне компанию, – весело откликнулась начальница.

Она знала, что я предлагаю ей помощь исключительно из вежливости. Ненавижу микрофильмы – всегда негативы, белое на черном, и мне трудно там что-то разобрать. Даже при наилучших обстоятельствах у меня уходит куча времени, чтобы прочитать хотя бы заголовок.

А вот у Милли-Лу таких проблем не было – наверное, ее глаза лучше приспосабливались к таким условиям, чем мои. Но невзирая на ее скорость работы мы просидели в библиотеке по меньшей мере час, и все это время Милли-Лу просматривала пленку за пленкой, сверялась с записями у себя в блокноте (там была скоропись, поэтому я это прочесть не могла) – и наконец что-то нашла.

– Ага! Вот оно! Напомни мне послать Тони и его семье роскошный подарок на День благодарения! – Рядом с непонятными закорючками в блокноте она нацарапала еще пару закорючек и откинулась на спинку стула, показывая мне экран.

– В верхнем правом углу. Вернее, с другой стороны, – тут же поправилась она.

В кои-то веки я сразу увидела заголовок: «Никаких новых зацепок в деле о замороженном трупе в Тонганокси. Родители погибшей настаивают на своей невиновности». Статья была небольшая. Супружеская пара в городке Тонганокси, штат Канзас, заявила об исчезновении своей двенадцатилетней дочери. Через два дня ее замороженный труп нашли под прицепом трейлера, в котором жила эта семья. Родители утверждали, что не знали, где находится тело, не причиняли вреда своему ребенку и не знают, кто ее убил.

– Когда это произошло? – спросила я.

– В августе 1973 года. Тогда было жаркое лето.

– Я помню.

Жара тем летом действительно врезалась мне в память. Лишь вспомнив об этом, я начала потеть, а ведь я сидела под кондиционером. Учитывая, сколько времени мы провели в библиотеке, я уже должна была озябнуть, но мне ничуть не было холодно. Быть может, мое тело наконец приспособилось к перепадам температуры в Канзас-Сити.

Милли-Лу нашла газету, с которой делали микрофильм, что-то еще записала в блокнот и опять принялась просматривать пленку за пленкой. Оказалось, еще один похожий случай произошел летом 1969 года – Милли-Лу не уставала повторять, что именно в тот год она в последний раз в своей жизни чувствовала, что ей холодно. Правда, сейчас она была так увлечена своей находкой, что мне показалось невежливым напоминать ей об этом.

Другие статьи она мне показывать не стала, но из ее слов я поняла, что все они посвящены людям, найденным замороженными в жару. Таких историй было немного, и Милли-Лу не всегда удавалось найти соответствующую газетную заметку в бумаге.

В какой-то момент она добралась до газет 30-х годов.

– Я так и знала. – Моя начальница мрачно усмехнулась.

– Что?

– Тридцатые были временем Пыльного котла[202]. Началась засуха, и те пыльные бури просто развеяли жизни людей по ветру. Будто Великой депрессии нам было мало.

– Я знаю историю этой страны, да и «Гроздья гнева» читала.

– Одно дело – читать, и совсем другое – пережить это. Я тогда была маленькая, совсем маленькая, но те события оказали на меня огромное влияние. Благодаря политическому аппарату Канзас-Сити многие люди не очутились в «гувервиллях»[203] с оками. Но никто ничего не мог поделать с жарой. Она была ужасна. Можешь посмотреть прогноз погоды в вечерних новостях – и каждый вечер тебе скажут, что самая высокая температура в этот день года была зафиксирована в тридцатые, во время Пыльного котла.

– Наверное, тогда люди тоже умирали от жары, – предположила я. – И кондиционеров еще не было.

– На самом деле, – Милли-Лу взялась за очередную пленку, – именно в Канзас-Сити было построено первое здание с центральным кондиционированием – Арсенал. Еще в 1902 году.

– Ну надо же! – Я была потрясена.

– А десять лет спустя Кларенс Бердсай изобрел систему заморозки в пищевой промышленности. Использовал охлаждаемый конвейер. Правда, уже не в Канзасе – я забыла, где именно. Но это было еще до того, как у людей дома появились холодильники: в те дни все пользовались ледниками и регулярно покупали брикеты льда. Холодильники распространились только в конце двадцатых. Кое-кто уже начал устанавливать оконные кондиционеры, но повсеместно их стали использовать после Второй мировой. Поэтому… Да, люди умирали от жары. Полагаю, люди всегда погибали от экстремальных погодных условий, будь то холод или жара. Никто просто не занимался составлением такой статистики – даже в те времена, когда статистика как таковая уже появилась. А это произошло не так давно. Но многие люди рождались дома, а не в больнице – и там же и умирали. Семьи сами занимались похоронами, и, если врач не видел на теле дедули следов ножевых или огнестрельных ранений, он указывал в качестве причины смерти старость. Или грипп. Или пневмонию.

– А было такое, чтобы кого-то заморозили по методу Бердсая?

– Хороший вопрос.

Милли-Лу молча просмотрела еще пару пленок, делая заметки. Я заглянула в ее блокнот, уже не в первый раз сожалея о том, что в колледже не прошла курс скорописи. Я думала, что она остановится на 1930-х, но моя начальница продолжала пробегать глазами газетные заголовки 1920-х и даже раньше. Я уже начинала придремывать, когда она объявила, что микрофильмы закончились. Милли-Лу предложила мне отправиться домой, а она, мол, еще зайдет в офис, попытается упорядочить свои записи. Но я решила пойти с ней – мне хотелось увидеть, что из всего этого выйдет. И выйдет ли.

Милли-Лу редко садилась за печатную машинку – но уж когда бралась за дело, звучало это как пулеметная очередь. От моего предложения вычитать текст она просто отмахнулась. Раз уж я действительно не хочу идти домой, заявила она, то могу просмотреть телетайп и поискать какие-нибудь «проходные» новости – на случай, если меня угораздит заболеть как раз в тот день, когда в газете нечего будет печатать.

Вряд ли вы могли подумать, что новости от агентства «Ассошиэйтед Пресс», по сути, новостями не являются. По телетайпу передавали статью за статьей, и бумаги с перфолентой на все это уходило немало. Но если начать вчитываться в текст новостей, то после первого ярда перфоленты возникало ощущение дежа-вю – истории повторялись, иногда дополнялись новыми фактами, иногда сокращались. Дважды в день по телетайпу приходили газетные очерки, подробный гороскоп на следующий день, иногда даже обзоры на фильмы и книги.

В последнее время главной темой новостей, передаваемых агентством «Ассошиэйтед Пресс», был предстоящий съезд Республиканской партии в Детройте и выдвижение Рональда Рейгана как кандидата в президенты – ему предстояло выступить соперником Джимми Картера в предстоящей предвыборной гонке.

Джерри и Ирэн называли администрацию Картера «Деревенщины в Белом Доме»[204]. Они оба были правоцентристами, что казалось мне очень странным в те времена после Уотергейтского скандала. Впрочем, предыдущий съезд партии проходил прямо тут, в Канзас-Сити, и республиканцев встречали как героев (по словам Милли-Лу, особенно их приезду обрадовались продавцы порнографических журналов и дорогие проститутки).

И вот уже четыре года по телевизору все еще говорили о том, как на прошлом съезде партии Тони Орландо отплясывал с Бетти Форд[205] – и я боялась, что эта история будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Большинство новостей, не связанных с политикой, были посвящены погоде. Весь регион Великих равнин, от Скалистых гор и до Аппалачей, был охвачен невыносимой жарой.

Некоторые статьи содержали куда больше научных и технических фактов, чем обычно, хотя, как и все тексты «Ассошиэйтед Пресс», были написаны в стиле «перевернутой пирамиды», излюбленном стиле Милли-Лу: вначале подаются важнейшие факты, и потому статью можно сократить, не теряя ничего существенного (в каком-то смысле, работать с Милли-Лу – все равно что учиться на факультете журналистики, где все преподаватели в восторге от идеи «перевернутой пирамиды»).

Просмотрев пару заметок, я отложила их в сторону и принялась искать в ленте новостей гороскопы, сплетни о знаменитостях и тому подобные глупости. Я поступила так не потому, что не могла понять статьи о погоде. Напротив, я слишком хорошо понимала, о чем там идет речь. В Канзасском университете я записалась на курс геологии, который вел очень харизматичный профессор по имени Эд Целлер. На лекциях он много рассказывал об изменениях атмосферы и как это может привести к глобальным изменениям климата.

Он тогда напугал нас до чертиков – кстати, отличный способ заставить студентов запомнить содержание лекции. В результате из пятисот студентов, посещавших его лекции, все получили только хорошие оценки по этому предмету. Я все еще помнила многое из того, что Целлер нам рассказывал, а если бы забыла, эти статьи о погоде освежили бы мою память.

Я посмотрела на градусник, висевший перед входом в кабинет Милли-Лу. Я чувствовала себя совершенно нормально – мне не было холодно, даже не было прохладно, в самый раз. Судя по градуснику, в комнате было двадцать градусов, но я подумала, что, наверное, он сломался. Если в комнате действительно было настолько прохладно, у меня бы уже стучали зубы. Но кондиционер был выставлен на максимальное охлаждение, и он определенно работал. Слышалось мерное гудение. Милли-Лу не выключила его, когда мы уходили, и мне подумалось, что это, должно быть, гудит озоновый слой, разрушаясь с каждой секундой. Я виновато поднесла к кондиционеру руку и мизинцем чуть сдвинула ползунок, приглушая его мощность. И еще раз.

– Что ты там делаешь? – вкрадчиво осведомилась Милли-Лу. В ее тоне слышалось явственное: «Ага, попалась!»

Я вздрогнула.

– Странно, ты вовсе не кажешься замерзшей. На самом деле… – Она нахмурилась и подошла ко мне. – Похоже, ты начала акклиматизироваться. Самое время. – Она вернула ползунок в исходное положение. – Что-то подсказывает мне, что после этого лета мы будем вкладывать в словосочетание «жаркая погода» совсем другое значение.

– Может быть, мне вычитать ваши заметки? – спросила я, следуя за начальницей в кабинет.

– Нет, статья еще не готова. Пока что.

Шторы на обоих окнах были задернуты, но вечернее солнце словно пыталось их прожечь. Милли-Лу вежливо выпроводила меня из своего кабинета и усадила за мой стол.

– Сейчас это только подборка разрозненных фактов, надерганных из кипы старых газет, – сказала Милли-Лу, присаживаясь на краешек стола. – И у меня нет способа проверить, насколько эти факты достоверны.

– Но «Стар» и «Таймс» – надежные газеты, верно? – спросила я.

– Я просматривала не только их. «Таймс» и «Стар», конечно, всегда были чуть ли не монополистами в газетном деле в Канзас-Сити, но в пригородах и окрестных небольших городах у них все же были какие-никакие конкуренты. Большинство из них уже выбыли из игры, некоторые газеты и года не продержались на плаву. Некоторые явно финансировались людьми крайних убеждений – ну, знаешь, из тех, кто даже Барри Голдуотера[206] назовет «либерастским коммуняцким прихвостнем».

Я хихикнула, но тут же опомнилась.

– Я собиралась сказать, что это забавно, но если подумать, ничего смешного тут нет.

Милли-Лу одобрительно кивнула.

– Ты учишься. Итак, я не была уверена, насколько надежны эти другие газеты. Начала искать подтверждение приведенным в них фактам в «Таймс» или «Стар». Вначале я ничего не смогла обнаружить. Пришлось вчитываться внимательнее, кое-что я не сразу подметила.

Я покачала головой.

– Может быть, вы мне все-таки расскажете, какие факты пытаетесь сопоставить?

– За последние семьдесят лет или около того во время обострения жары некоторое количество человек были найдены замороженными. Какое количество, я точно сказать не могу. Больше двадцати, меньше шестидесяти.

– Но их достаточно много, чтобы это не оказалось просто совпадением, – откликнулась я. – И это только в Канзас-Сити и окрестностях, верно?

Глаза Милли-Лу широко распахнулись.

– О господи, я об этом даже не подумала. При одной только мысли о том, что нужно выискивать данные о соответствующих смертях во всем Канзасе или всем Миссури, мне хочется прилечь и отдохнуть.

– Да, мне тоже. Значит, нужно сосредоточиться на Канзас-Сити. Люди замерзали в жару каждый год, или это невозможно установить?

Моя начальница покачала головой.

– Хороший вопрос, Люсиль. В любом случае, информации пока что недостаточно. Поэтому я исхожу из того, что это происходит не каждый год. Если бы такие смерти случались каждый год, это попало бы в новости, возникло бы с полдюжины теорий о заговоре и ведущие дневных и вечерних новостей каждый божий день талдычили бы об этой истории. – Она просмотрела свои записи и вдруг подняла на меня взгляд. – Кстати, как твой палец?

Хотя повязка немного мешала, я уже успела позабыть о ней.

– Все в порядке, наверное. Новокаин уже не действует, но палец не болит.

– Это хорошо. Странно, но хорошо.

– Странно? – У меня засосало под ложечкой. – Почему? Нет, не говорите! Не болит – это главное. Ура, все завершилось благополучно. Лучше расскажите о том, почему люди замерзают насмерть во время жары.

Милли-Лу поколебалась, казалось, вслушаешься – и услышишь, как вращаются колесики и шестеренки у нее в голове. Затем она пожала плечами.

– На самом деле наиболее значимая новость до 1920 года, связанная с погодой, это экстремальные холода одиннадцатого ноября 1911 года, их еще называют Великие… Нет, Суровые Северные Ветра 11/11/11. Утром в тот день в Канзас-Сити было тепло, стояла почти летняя погода. Затем сгустились тучи, температура резко упала, дождь сменился мокрым снегом, потом градом, поднялась буря: гроза, сильный ветер, молнии. Торнадо. И не только тут, а по всему Среднему Западу до штата Вирджиния на востоке. По данным нескольких газет – и все они весьма надежны – ветер был таким сильным, что рушил дома.

– И все это произошло 11/11/11? – Я покачала головой. – Да я бы после этого навсегда осталась суеверной.

– И не ты одна. Как-нибудь покажу тебе статью о суевериях, связанных с цифрами 11/11, которую я когда-то напечатала, когда с новостями было совсем туго. Первая Мировая война официально закончилась в 11–00 одиннадцатого ноября 1918 года, но дело не в этом. Есть что-то в этом совпадении, 11/11, что пугает людей куда больше чем, скажем, 10/10 или 12/12.

– Может, это все оттого, что одиннадцать – простое число?

Милли-Лу засмеялась.

– Спроси двадцать человек, выбранных наугад, знают ли они, что такое простое число, и десять ответят «нет». Ладно, может, и не десять. Даже Джерри знает, что такое простое число, а он каждый месяц просит Ирэн посчитать его расходы. Но шестьдесят лет назад никто и слыхом не слыхивал о том, что какие-то числа делятся только на единицу и на себя. «Простой» значило «несложный», а вовсе не какое-то там особенное число. Нет, я думаю, все дело в том, как смотрится сочетание 11/11. Четыре единицы подряд. У тебя электронные часы есть?

– В радиоприемнике. – Я кивнула. – Каждое утро для меня начинается с «Шоу Дика и Джея»[207].

– Иногда я забываю, как ты молода. – Милли-Лу хихикнула. – Как бы то ни было, ты никогда не замечала, что тебе каждый день удается взглянуть на часы как раз в тот момент, когда там высвечиваются цифры 11/11?

– Честно? Нет. Но я, правда, на часы редко смотрю. Время для меня – это круг. – Увидев недоумение на ее лице, я объяснила: – Когда я думаю, который час, то представляю себе круг циферблата со стрелками.

– Я уж было подумала, что ты с ума начала сходить. Время – это круг… Впрочем, неплохо звучит на самом деле. В общем, тебе все равно бессмысленно задавать этот вопрос. Ты не обращаешь внимания на такие совпадения, да и никакие навязчивые идеи тебя не преследуют. Ну, кроме идеи, что тебе все время холодно. Или раньше было холодно. Скажи мне, а бывает, чтобы зимой тебе было жарко?

– Нет, мне и зимой холодно. А бывало, чтобы кто-то замерзал насмерть летом до 11/11/11?

– Если и случалось такое, то никаких данных об этом нет. Но на следующее лето в «Эдвардсвиль Визитор», одной из тех газет, не просуществовавших и года, вышла статья о неопознанном трупе, найденном в товарном вагоне. Полагаю, им нужно было уложиться в определенный объем текста, поэтому они добавили к статье слова одного из полицейских, прибывших на место: «Я подумал, что тело было заморожено, но врач сказал, мол, с мертвыми так и происходят, они становятся окоченевшими». И полицейским этим был… дай-ка глянуть… Ричард МакЭлрой. – Милли-Лу улыбнулась. – У МакЭлроев большая семья, но дураков в ней отродясь не бывало. А потом, на следующий день после вечеринки в честь Дня независимости в забегаловке под названием «Счастливый бычок» повар нашел одного из уборщиков мертвым в холодильной камере. Судя по обстоятельствам, тот парень решил, что выпить пива в морозилке – отличная мысль. Похоже, перед этим он уже успел пропустить пару бутылок, когда ему в голову пришла столь оригинальная идея. Эли Вашингтон, родом из Шривпорта, скончался в возрасте сорока трех лет.

– И та холодильная камера действительно была настолько мощной?

– Ну конечно, если ты приезжий, которого так удобно списать со счетов, обвинив в алкоголизме, а то и наркомании.

– Несчастный уборщик, до которого никому нет дела. И никто не станет задавать лишних вопросов.

– Схватываешь на лету. – Милли-Лу помрачнела. – Летом 1912 и 1913 годов при подобных обстоятельствах, насколько мне удалось выяснить, никто не погиб. И в ноябре 1913 в районе Великих озер произошла очередная природная катастрофа, так называемый «Белый ураган» – снежная буря с необычайно сильным ураганным ветром.

– И это произошло 11/11? – уточнила я.

– На самом деле, одиннадцатого ноября ураган бушевал у Великих озер, а потом двинулся в сторону восточной части Канады, но поскольку влажность там была меньше, чем в районе озер, в Канаде буря угасла – сработал так называемый «снежный эффект озера». Насколько я могу судить, до Канзас-Сити непогода не докатилась.

– «Снежный эффект озера»?

Милли-Лу поморщилась.

– Потом в словаре посмотришь, это явление характерно для севера США. У нас тут и так проблем хватает: «аллея торнадо»[208] и грозовая столица мира…

– Ну, об этом-то я слышала, – улыбнулась я.

– Вот-вот. – Не поднимая голову от заметок, Милли-Лу протянула мне левую руку, и я вложила в ее пальцы ручку. – Нет, нужен карандаш.

Я исправила свою ошибку.

– Всегда нужен карандаш, ты же знаешь.

– Пожалуйста, – откликнулась я.

– Ага, вот оно, черт возьми, я права! – Вскочив, она бросила заметки на стол и принялась чертить прямо на них какие-то схемы, обводя отдельные слова кружками и соединяя их стрелочками.

Я молча ждала. Прервав ее в тот момент, когда она рисует кружочки и стрелочки, я допустила бы вопиющее нарушение рабочей дисциплины, за которое увольняют: по словам Милли-Лу, именно так и произошло с моей предшественницей. Когда она рассказывала мне об этом, я решила, что начальница шутит, но сейчас, глядя на нее, я задумалась. Рекламная газетенка «КС Джонс» давала Милли-Лу возможность держать руку на пульсе всех событий в городе благодаря ее связям с местными деловыми людьми, а вовсе не была поводом поиграть в журналистское расследование… верно?

Невольно мне пришлось признать, что на самом деле я мало что знаю о Милли-Лу. Я работала у нее только с конца марта. Кто знает, может быть, Милли-Лу просто проверяет, насколько хорошо я справляюсь со своими обязанностями, а потом объявит мне, что «КС Джонс» – это лишь прикрытие для ее работы тайным частным детективом.

Да уж. Рыжеволосая высокая дама средних лет с контральто, которому позавидовала бы иная оперная певица. Дама, которая надевает украшения перед тем, как вынести мусор. Идеальный кандидат для тайной работы под прикрытием.

Но вскоре эта идея показалась мне не столь уж абсурдной. Милли-Лу действительно идеально подходила для подобной задачи. Колоритная местная дамочка, дочка бывшего работника политического аппарата, со связями. Ей открыта любая дверь.

Всякий раз, когда в «Стар» печатали статью об истории города, у Милли-Лу непременно брали интервью. Несколько раз в год ее приглашали в библиотеку и историческое общество на открытую лекцию.

По слухам, среди всех открыток полиграфической компании «Холлмарк» лучше всего продавалась открытка с изображением Милли-Лу в младенчестве – голенькой на пушистом одеяльце. Еще поговаривали, что какая-то голливудская студия планирует выпустить фильм, действие которого развивается в конце эпохи Пендергаста, и Милли-Лу пригласили на съемки консультантом.

– Я не смогла найти информацию по каждому году, – говорила тем временем Милли-Лу, перебирая свои заметки и опять устроившись на краешке моего стола. – Тем не менее – и ты как журналистка должна это понимать – отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия.

К моему стыду, мне потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить эту фразу. Слишком просто, чтобы быть правдой. И только потом я обратила внимание на другую часть ее высказывания.

– С каких это пор я журналистка?

– Я наняла тебя, чтобы ты писала статьи для «КС Джонс». А «КС Джонс» – это газета. Что и требовалось доказать. Да, она не такая крупная, как «Стар» или «Таймс», хоть канзасские, хоть нью-йоркские. Это даже не «Нэшнл Энквайрер»[209]…

– И слава богу! – горячо воскликнула я.

– Ха! Если бы я озвучила тебе размер зарплаты начинающего журналиста в «Энквайрер», ты бы умотала во Флориду с такой скоростью, что очутилась бы там еще до того, как до меня долетели бы твои слова «я увольняюсь».

– Сомневаюсь. Так что насчет отсутствия доказательств?

Милли-Лу просияла.

– Но все-таки мне удалось обнаружить кое-что… гхм… интересное. Девятнадцатого декабря 1924 года день не задался. Снежная буря, на дорогах опасно, автомобили не могут затормозить, по всему штату перебои с электричеством, много погибших. Но в 1924 году летом нет никаких данных о том, что в жару кто-то замерз насмерть.

Я нахмурилась.

– Вы так говорите, будто это важно.

– Просто выслушай меня. В июне 1925 полиция предъявила обвинения в убийстве человеку по имени Гарольд Мерц: его арестовали в тот момент, когда он сбрасывал тело некоей женщины в воды Миссури. По словам Мерца, он ее не убивал: «она была вся заледеневшая, такая холодная, что я к ней и притронуться без перчаток не мог».

– Но зачем он пытался бросить труп в реку?

– Не спрашивай меня, дорогуша, я только приступила к работе. Ту женщину так и не опознали. Месяц спустя на вокзале охранники обнаружили тело мужчины на крыше товарного вагона. По описанию, труп был «очень холодным». Та зима ничем не была примечательна. Ни перепадов температур, ни ураганного ветра. До конца того десятилетия ничего такого не происходит. А потом наступает время Пыльного котла. И я понятия не имею, что его вызвало.

– Засуха, которая привела к эрозии почвы и сдуванию…

– Эй, ты меня не дослушала! – Милли-Лу улыбнулась. – Я тут пытаюсь описать тебе общую картину происходящего. Итак, те кошмарные пыльные бури, как к западу от Топика, до нас не добрались, но засуха все равно чувствовалась. Кто-то явно был чем-то недоволен.

– О чем вы вообще говорите? – не сдержалась я. – Кто был недоволен и какое это имеет отношение к…

Милли-Лу обреченно вздохнула, смирившись с моей непонятливостью.

– Когда по меньшей мере два человека замерзают насмерть летом, следующей зимой стоит хорошая погода. Но если никто не замерзает, погода зимой просто ужасна.

У меня глаза на лоб полезли. Милли-Лу словно читала народные приметы из какого-то старого календаря: если гусеницы в этом году пушистые, то зимой будут лютые холода… Или если Панксатонский Фил[210] увидит свою тень… черт, все время забываю, означает ли это, что весна наступит рано или поздно!

– Не понимаю, как это взаимосвязано.

– Ладно, в те времена взаимосвязь еще трудно увидеть, потому что источники фактов не такие надежные. В 1930-х фактически вся страна страдала от стихийных бедствий, а потом началась Вторая мировая. В послевоенную эпоху уже начинает вырисовываться общая тенденция. Летом 1951 года Миссури вышла из берегов, было серьезное наводнение. Но, полагаю, никто не был заморожен, поскольку в канун Рождества поднялась снежная буря, парализовавшая весь штат. На следующий год была страшная засуха – годовое количество осадков не составило и двух футов. Но, полагаю, два человека были найдены замороженными в том году и в 1954, когда было чертовски жарко – температура доходила до сорока восьми градусов. Трагическая история: ребенок залез в холодильник, думая, что там ему будет не так жарко. И мясник, с которым приключился несчастный случай накануне выходных. Его нашли в морозильной камере на бойне только через два дня.

Я потерла лоб.

– Я все еще не понимаю, почему вы считаете, что две смерти от переохлаждения летом как-то связаны с тем, какой будет следующая зима…

– Я еще не договорила, девочка моя. Я описываю общую картину, помнишь? – Встав, она разложила на моем столе свои заметки. – Так, видишь, как события совпадают по времени?

Может быть, если бы я увидела эту временную последовательность до того, как Милли-Лу начала свой рассказ, мне было бы понятнее, и все это не показалось бы мне безумной теорией заговора, построенной параноиком, который верил, мол, Спиро Агню[211] ни в чем не виноват, и это Никсон его подставил.

– В 1950-х и 1960-х зимы были мягкими, хотя, помню, в 1960-м мне казалось, что зима никогда не закончится. Та весна была самой холодной и снежной в истории штата – в пригородах Либерти, Гладстона и Ленексы люди погибали в снежных заносах. А предыдущим летом была зафиксирована только одна смерть при странных обстоятельствах.

– В смысле, кто-то замерз насмерть во время чудовищной жары? – Я постаралась умерить скептицизм в голосе, но все равно впала в сарказм.

– Готова поспорить, что так и есть. – Милли-Лу просмотрела бумаги и нашла нужную запись. – Вот. «Мисс Мария Т. Канниццаро, двадцати девяти лет от роду, обнаружена в рабочем помещении ее коллегами, вышедшими на работу в четверг, тридцатого июня». – Она ткнула пальцем в одну из строк заметки. – Ты видишь, где она работала?

– Компания по производству холодильных установок «Мидконтинентал», – вслух прочла я. – Ладно, но это не доказывает…

– Готов поспорить на сто баксов, что ее нашли в морозильной камере. А в таких камерах температура опускается до минус двадцати.

– Но это не означает…

– Я могу узнать, кто тогда работал в бюро судмедэкспертизы и расспросить их.

– Да, у вас же есть связи, – рассеянно кивнула я. – Простите, Милли-Лу, я просто на это не куплюсь. Не могу. Вы связали две цепочки событий, не основываясь ни на чем, кроме того, что они происходили друг за другом. Но только потому, что второе событие происходит после первого, не значит, что оно происходит из-за первого. – Я взглянула на страницы с кружками и стрелками. – Мы даже не знаем, действительно ли все эти люди были найдены замороженными. Все, что мы можем сказать: в случае со многими из них причина смерти или обстоятельства, при которых было обнаружено тело, не стали достоянием общественности.

Милли-Лу скрестила руки на груди, склонила голову к плечу и задумчиво уставилась на меня.

– Ты не планируешь на юридический поступать, а?

– Это еще что за мысль такая? – ошеломленно спросила я. – Я лишь говорю, что если причина смерти не указана, то мы ее не знаем. Только потому, что чья-то смерть вписывается в нашу версию событий, мы не можем исходить из предположения, что он замерз насмерть. Если эта версия событий вообще имеет право на существование. Я имею в виду, ну… вы как журналистка должны это понимать, верно?

– Я не журналистка. Я дочь помощника старого доброго Пендергаста, и я знаю, как работает сделка.

– Ох, да ладно! – воскликнула я. – Каждое утро ровно в десять я могу стучать костяшками пальцев по столу и утверждать, что именно так спасаю наш офис от нашествия стада носорогов. Разве отсутствие носорогов в офисе доказывает эффективность моего ритуала?

– А с кем ты заключила сделку об этом? – совершенно серьезно осведомилась Милли-Лу, словно в моих словах была хоть крупица здравого смысла.

– Ну… ни с кем. Решила, что стоит стучать по столу.

– Тогда это не сделка, а заблуждение. Я не против, чтобы ты стучала по столу в десять утра, если тебе так спокойнее. Но и волосы на голове рвать не стану, если ты вдруг возьмешь выходной. – Она обогнула стол и взглянула на другие записи. – В 1970-х эта система заработала в полную силу. Ну, по крайней мере, в первой половине десятилетия. Люди пропадали без вести, потом кого-то находили, а кого-то нет. В некоторых случаях в графе «причина смерти» указано «воздействие погодных условий».

Я пожала плечами.

– Бывает, что люди умирают от погодных условий.

– По сути, это описание верно. Но этот термин обычно применяется при описании смерти от переохлаждения. В жаркую погоду в качестве причины смерти указывают остановку сердца в результате сердечного приступа, обезвоживание и тому подобное. Скажем, человек может поджариться из-за работы электровентилятора в маленьком непроветриваемом помещении – так называемый «эффект подогрева». Помнишь, я тебе говорила?

– Да, помню. Я тогда попыталась выяснить, что это такое, поэтому прекрасно представляю себе, как это работает. Но, насколько мне известно, не может быть какого-то эффекта обратного подогрева, который заставлял бы людей замерзать до смерти в жару. Хотя мне иногда кажется, что я в это время года превращусь в ледышку.

Милли-Лу потрясенно уставилась на меня, у нее даже рот приоткрылся от изумления.

– Люси! Ты гений! Возможно, ты права! Эффект обратного подогрева. И почему я об этом не подумала?

– Потому что это абсурд, – попыталась урезонить ее я. – Я только что это выдумала.

– Случай помогает подготовленному уму[212]. – Она подчеркнула каждое слово в этом предложении, постукивая меня карандашом по голове. – Ты сказала о том, что увидела, сама не зная, что это увидела.

– Но мой ум вовсе не был подготовлен.

– А мой был. Хорошо, что я тебя слушала. – Милли-Лу собрала свои заметки. – И я уже придумала, с кем поговорить об этом.

Мы застали Дэни Вашингтон как раз в тот момент, когда она собиралась уходить с работы. Она нам не очень-то обрадовалась.

– Если вы хотите еще пофотографировать, то ничего у вас не получится, – заявила она Милли-Лу, накрывая пишущую машинку на своем столе, и взяла сумочку. – Мой босс сейчас внизу с парой экспертов из Джефферсон-Сити. Готовят тела к транспортировке.

– Ничего страшного. Я хотела поговорить с вами о других погибших.

– Других погибших? – прыснула Дэни. Впрочем, похоже, она нервничала.

– О людях, которые замерзли насмерть в жару.

На этот раз смех Дэни прозвучал куда искреннее.

– Не было таких. Мой босс проработал тут три года и говорит, мол, никогда ничего подобного не видел.

– Уверена, что не видел. Последние три зимы были сущим адом. – Милли-Лу вкратце пересказала ей то, что до этого поведала мне.

Время от времени она сверялась со своими записями. Дэни слушала ее, косясь на меня, словно пытаясь понять, воспринимаю ли я эту историю всерьез. Я напустила на себя невозмутимый вид.

– Я не поняла, – наконец сказала Дэни, когда Милли-Лу договорила. – Вы считаете, что если кто-то замерзнет насмерть летом, то зима будет теплой?

– И последние три зимы были ужасны. Последняя зима была вообще самой холодной в истории штата. А потом два человека замерзли насмерть в охваченном пожаром доме – в самое жаркое время года.

Дэни Вашингтон обвела взглядом комнату. В дальнем конце один из сотрудников морга просматривал какие-то документы, не обращая на нас внимания.

– Давайте выйдем наружу, – прошептала девушка.

Я чуть не застонала. Казалось, что становилось все жарче, и я надеялась насладиться прохладой в подвале морга.

– Ну хорошо, – сказала Дэни, когда мы остановились перед парковкой, где, конечно же, не было тени. – Милли-Лу, я люблю вас как родную, но то, что вы говорите, – сущее безумие.

Моя начальница нисколько не обиделась.

– Может, безумие, а может, и нет. Может, белены объелась. Но это легко доказать. Распечатайте данные о смертности от переохлаждения за каждое лето. Они ведь все внесены в компьютер, верно?

Дэни поморщилась, точно Милли-Лу выкручивала ей руки.

– Я не могу этого сделать, только мой начальник имеет к ним доступ. И мне нужна хорошая причина, чтобы попросить его об этом…

– Например, эти данные нужны вам для написания работы, заданной в университете, – быстро предложила Милли-Лу.

– Вы не дали мне договорить, – раздраженно осадила ее Дэни. – Скорее всего, вы не получите нужные вам результаты. То, что тела были найдены замороженными, еще не значит, что переохлаждение стало причиной смерти. Когда эти два тела наконец оттают, может оказаться, что эти старики умерли от инсульта, инфаркта или из-за какого-то старческого заболевания.

– А если другую причину обнаружить не удастся? – осведомилась Милли-Лу.

– Тогда, наверное, напишут «причина смерти не установлена».

– И семьи удовлетворятся таким объяснением? – удивилась я.

– Какие еще семьи? – погрустнела Дэни. – Об их родственниках ничего не известно. – Она вздохнула. – Так часто бывает. Ближайшие родственники уезжают или умирают молодыми, и вот такие старики доживают свой век в одиночестве, всеми позабытые. Слушайте, в отделе здравоохранения есть все эти данные: статистика средней продолжительности жизни, причины смертей, все такое. Вы могли бы позвонить туда и спросить что угодно. Вам-то они скажут. У вас есть связи. – Затем судмедэксперт повернулась ко мне. – Как ваш палец?

– Вообще-то болит.

– Да, я как на вас посмотрела, так сразу поняла, – кивнула Дэни. – К сожалению, не могу выписать вам рецепт…

– У меня где-то дарвон[213] завалялся, – рассеянно отмахнулась Милли-Лу.

Затем она задала Дэни еще какой-то вопрос, который я уже не расслышала из-за боли. Я не понимала, что палец болит, пока девушка не спросила меня об этом, а до этого я думала только о том, как тут жарко. Теперь я поняла, что мне стало хуже от жары. Или жара ощущалась сильнее из-за боли в пальце, не знаю.

Через какое-то время до меня, точно издалека, донеслись чьи-то слова:

– Наверное, лучше занести ее внутрь.

Очнулась я на диване, лежа с мокрым носовым платком на голове. Судя по ощущениям, палец зажали в тисках. Или в маммографе. Открыв глаза, я обнаружила, что надо мной склонился какой-то мужчина, и вид у него был весьма суровый. «Если это босс Дэни, хоть бы он ее не уволил», – подумалось мне.

– Здравствуйте, – слабо сказала я.

Милли-Лу, оттолкнув его в сторону, поднесла к моим губам трубочку.

– Пей, – приказала она.

Я послушалась. Вода была изумительно прохладная.

– Ну вот. Сейчас немного отдохнет, и все с ней будет в порядке. А потом я отвезу ее домой.

– Если вы так считаете… – вежливо откликнулся он. – Так о чем вы хотели со мной поговорить? О людях, погибших от жары?

– Не совсем. – Она повернула голову налево. – Дэни, вы не посидите с ней немного, пока я поговорю с Дэвидом?

Дэни подошла к дивану, и Милли-Лу передала ей стакан воды. Выводя мужчину из комнаты, она уже принялась тараторить о периодах страшной жары, поразившей Канзас в двадцатом веке.

– У вас из-за этого не будет неприятностей? – спросила я, приподнимаясь.

– Может, немного. – Дэни вручила мне воду. – Но только потому, что я говорила с Милли-Лу на улице и не пригласила ее войти. – Она хихикнула. – К счастью, Милли-Лу удалось все уладить.

– Что, если она заговорит с ним о тех телах?

Дэни пожала плечами.

– Понятия не имею, и как только она о них узнала! Я ей ничего не говорила. Как ваш палец?

– Болит, но уже не так сильно.

– Пожалуй, мне стоит на него взглянуть.

Не успела я возразить, как она уже начала разматывать бинт. Я отважно зажмурилась и отвернулась. Но потом Дэни воскликнула:

– Вот дерьмо!

И, конечно, я не удержалась и посмотрела.

Палец распух, став в два раза толще обычного. Кожа вокруг ранки покрылась волдырями.

– Что это еще за чертовщина? – оторопела я.

Дэни была потрясена не меньше меня. Она дотронулась кончиком пальца до одного из волдырей, отдернула руку и принялась массировать подушечку.

– Обморожение. Наверное, стоит позвать моего босса. А вы сидите тут и не двигайтесь.

«Не двигаться? Она шутит, что ли?»

Доктор Моргантау отвел нас в секционную, что не очень-то меня приободрило. Но там никого не было, а главное, заверил меня врач, там было намного чище, чем в комнате отдыха.

– Ну хорошо, – сказала я, когда он усадил меня под лампой и, взяв увеличительное стекло, принялся рассматривать мой палец. – И помните, что я еще жива. И палец мой – тоже.

– Еще немного, и все обстояло бы несколько иначе. Я говорю о вашем пальце, – поспешно добавил он, заметив, как я напряглась. – Судя по виду, вы долго держали палец в морозильной камере… даже представить себе не могу, насколько долго. И швы на ране выглядят знакомо. – Он повернулся к Дэни Вашингтон.

Прежде чем девушка успела что-то сказать, вмешалась Милли-Лу:

– Мой информатор сообщил, что в городе несколько человек умерли при необычных обстоятельствах. Мы пробрались в морг, и Дэни застукала нас там. Люси так испугалась, что отшатнулась и случайно накололась на замороженные волосы той дамы, как там ее звали. Дэни достала осколки и наложила швы.

Судя по выражению лица доктора, его голова полнилась сейчас не самыми счастливыми мыслями.

* * *

Я была единственной, кто не хотел отправляться в больницу. И единственной, чье мнение в этом вопросе не учитывалось.

Доктор Моргентау поручил Дэни перебинтовать мне всю руку, а сам отправился звонить в больницу. Когда мы приехали туда, нас уже поджидали медсестры. Они поспешно провели меня в смотровую – к моей радости, та находилась довольно далеко от отделения скорой помощи – и даже не заставили заполнять бумаги. В смотровой меня уже ждали три врача – два мужчины и одна женщина.

Они набросились на меня – вернее, на мой палец, не успел доктор Моргантау их представить. На этот раз Милли-Лу не пришлось заслонять от меня мою руку – за врачами мне все равно ничего не было видно. Я лежала на процедурном столе, вытянув руку как можно дальше (собственно, лежать так было довольно неудобно), а врачи о чем-то перешептывались. Милли-Лу стояла с другой стороны, держа меня за здоровую руку и поглаживая по плечу.

И вдруг я ощутила острую боль.

– Ай! – завопила я. – Что вы делаете?

Все врачи повернулись ко мне.

– Ткань сохраняет чувствительность, – отметила женщина. – Вы это чувствуете?

– Ай! Прекратите! – Палец вновь пронзила острая боль.

– Дэни, расскажите им то, что рассказали мне, – позвал свою подопечную доктор Моргантау.

Дэни подошла к врачам, столпившимся у процедурного стола, и рассказала, как вытащила кусочки замороженных волосков из моего пальца.

– И вы уверены, что извлекли все осколки? – мрачно осведомилась женщина-врач.

– Тогда я была в этом уверена. – Ее голос дрогнул.

Я посмотрела на Милли-Лу. Она сжала мою руку – и я вновь почувствовала боль от укола в основании пальца, но на этот раз мне показалось, что меня укололи булавкой, и ощущение было приглушенным, намного слабее, чем прежде.

– Что вы там вытворяете? – возмутилась я. – И да, я это почувствовала, но не очень сильно.

Все замолчали на секунду. Затем доктор Моргантау отвел Милли-Лу в сторону и принялся что-то ей нашептывать. При этом она умудрилась не отпустить мою руку. Договорив с ней, он подошел ко мне и начал задавать вопросы. Кто мои ближайшие родственники? Когда я в последний раз ела? Когда пила?

Я все еще возмущалась – что, черт побери, происходит? – когда они вкололи мне анестетик. Эта идея пришлась мне не по душе, но вскоре препарат начал действовать, и мне на все стало наплевать. Я впала в беспамятство, лишь временами приходя в себя, и едва ли понимала, что мне опять вкололи новокаин. Но не только в палец – на этот раз онемела ладонь, нижние фаланги всех пальцев и большой палец полностью. Я смутно подозревала, что это не к добру, но никакого желания выяснять, зачем все это, у меня не было. Кажется, это длилось часами. В какой-то момент голова у меня прояснилась, но затем лекарство начало действовать с новой силой – и я потеряла сознание.

Когда я наконец очнулась, оказалось, что моя правая рука прибинтована к шине, чтобы я не могла ею двигать, вся кисть забинтована, а из запястья торчит катетер. Я попыталась пошевелить его, но он тоже был закреплен. Больно не было, только холодно, точно мою руку опустили в коробку со льдом.

Кто-то дотронулся до моего плеча. Милли-Лу. Она попыталась ободряюще улыбнуться, но это не очень хорошо у нее получилось.

– Как себя чувствуешь?

Я с трудом сфокусировала на ней взгляд.

– А вы как думаете? – попыталась произнести я. Вышло что-то вроде: «А ы ак умаэте?»

– Вот, выпей воды. – Она приподняла мою голову и вставила мне в рот трубочку.

Вода показалась мне невероятно холодной. От нее тут же заболело горло, но в то же время стало легче.

– Полагаю, именно вы выступили в роли моего ближайшего родственника? – удалось произнести мне. – Почему я тут лежу, как на распятии?

Улыбка сползла с лица Милли-Лу, женщина поморщилась.

– Возникла кое-какая проблема с твоим пальцем.

– Да уж, я догадалась. Так что случилось? Эта… Как ее там? Она что-то сделала не так?

– Нет, все сложнее. Дело в том, что… – Милли-Лу осеклась, передумав. Помедлив немного, она предложила: – Подожди здесь, я сейчас доктора позову.

Я посмотрела ей вслед. «Подожди здесь»? Она действительно это только что произнесла? Я взглянула на свою обездвиженную руку. И сколько еще мне так лежать? Зачем тут этот дурацкий катетер? Трубка тянулась к штативу, на котором висело несколько перетянутых скотчем пакетов со льдом.

– Что за дерьмище?! – не сдержалась я и оглянулась в поисках кнопки вызова медсестры.

Вскоре я обнаружила рядом кабель, присоединенный к чему-то похожему на футуристическую панель управления. Я нажала на каждую кнопку на панели: одна управляла подъемом изножия кровати, вторая – изголовья, третья выравнивала кровать и так далее. Наконец я нашла кнопку, после нажатия которой ничего не происходило. Я все нажимала на нее, когда вернулась Милли-Лу.

– Люси, отдай-ка мне это. – Она потянулась к панели.

– Даже не подумаю! – Я попыталась сунуть панель себе за пазуху.

– Ну хотя бы хватит жать на кнопку. Я пообещала медсестрам, что ты немедленно прекратишь это делать.

– Почему ко мне никто не подходит?

– Сейчас доктор придет. Честно.

Я отдала ей панель.

– Я на вас полагаюсь. – Я оглянулась. – Во многом. Надеюсь, наша страховка покрывает расходы на отдельную палату. – Я принюхалась. – Отдельную палату с кондиционером.

– Ты получила травму в рабочее время. А то, что не покроет страховка, оплатит «КС Джонс». Об этом тебе не стоит волноваться.

– Тогда о чем мне стоит волноваться? – спросила я. – Они мне что, палец отрезали?

– Ни в коем случае. Я сказала, что вначале они должны получить твое согласие.

– Что?!

Но прежде чем я успела впасть в истерику, в комнату вошли врачи – доктор Моргантау и трое остальных. За ними следовала Дэни Вашингтон. Она выглядела испуганно. Не в стиле ох-меня-кажется-уволят, а в стиле мафия-знает-как-меня-зовут. Бедную девочку трясло. Или, может быть, все дело в том, как тут работает кондиционер. Меня и саму трясло. Теперь я почувствовала, насколько тут холодно. Но по какой-то причине меня это не беспокоило.

Доктор Моргантау представил мне врачей: женщину звали доктор Рамирес, мужчину постарше – доктор Фунари, а мужчину помладше – доктор Нго. Моргантау начал рассказывать, кто на чем специализируется, но я сейчас была не в настроении все это выслушивать.

– Почему вы хотите ампутировать мне палец? – перебила его я.

– Чтобы спасти вам жизнь, – ответил доктор Нго. – Рана инфицирована. Инфекцию невозможно вылечить консервативным путем, например антибиотиками, антисептическими и дезинфицирующими средствами.

– Это заразно?

– Не в привычном смысле этого слова. Это не грипп и не простуда, которую можно подхватить воздушно-капельным путем. Так что мы в безопасности. Чтобы мы заразились, нам под кожу должны попасть инфицированные клетки, как это было в вашем случае.

– Инфекция распространилась из-за пары замерзших волосков? – Я не хотела в это верить, но доктор, похоже, говорил серьезно. – Это просто волоски, волосы пожилой дамы. Они вообще не должны были проколоть кожу…

– При экстремально низких температурах материя может изменять свои свойства, – вмешался доктор Моргантау. – Жидкий азот, к примеру…

– Я проходила химию в школе, я знаю, как это работает. Но почему волосок не раскололся, как это происходит, например, с замороженной азотом розой?

– Не знаю. – В голосе доктора Нго слышались характерные нотки, которые прорезаются у человека, когда его перебивают во время важного разговора, а он сам слишком вежлив, чтобы велеть собеседнику заткнуться и выслушать его. – У меня не было возможности изучить пораженную ткань…

– Но волосок – это мертвая ткань, – опять перебила его я.

– Или другие образцы, – мягко продолжил он. – Но, осмотрев инфицированные ткани вашего тела, я уверен, что единственный способ спасти вам жизнь – это ампутировать палец. Коллеги солидарны со мной в этом вопросе.

Это слово зависло в воздухе. «Солидарны… солидарны… солидарны…» Так говорят в особых ситуациях, когда простого «согласны» недостаточно. Например, в ситуации, когда кому-то нужно ампутировать палец.

– Но почему? Что не так с моим пальцем? Да, в нем инфекция, но что это за инфекция?

– По сути, это похоже на обморожение. Фактически, это и есть обморожение. – Доктор Нго покосился на доктора Рамирес и Милли-Лу. – Обморожение той степени, когда ткани уже не подлежат восстановлению и их необходимо вырезать, пока не началась гангрена.

– Но как это возможно? – Я по очереди обвела врачей взглядом. Никто мне не ответил. – Это произошло несколько часов назад. Дэни вытащила осколки. Не просто выдернула их пинцетом, она их вырезала. Кстати, Дэни, как вы узнали, что поступить нужно именно так?

Девушка потупилась, ей явно было стыдно.

– Это связано с врачебной тайной, – ответил за нее доктор Моргантау. – Как ее начальник могу лишь сказать, что я на ее месте поступил бы точно так же.

– И вы не можете вылечить мой палец? – уточнила я.

– Сожалею, не можем.

По его виду я поняла, что ему действительно жаль.

– Потому что уже началась гангрена?

– Потому что она вот-вот начнется, – вновь взял слово доктор Нго. – И распространится на всю руку.

– Нам лишь нужно, чтобы вы подписали документы о согласии на операцию, – сказала мне доктор Рамирес. – Мы также хотели бы сохранить ампутированную ткань для проведения ее исследования.

Я взглянула на забинтованную руку, потом на капельницу. Наконец до меня дошло. В свое оправдание должна отметить, что препараты, которыми меня напичкали, были очень мощными.

– Если у меня обморожение, то какого черта вы охлаждаете мне ладонь? Такое ощущение, что у меня рука в коробке со льдом. И кстати, мне кажется, что тут около восемнадцати градусов.

– Вам холодно? – вскинулась доктор Рамирес.

– Нет, я себя хорошо чувствую. Что странно. Я должна была уже посинеть.

– Остужая вашу руку и, собственно, все ваше тело, мы сдерживаем распространение инфекции. Но это лишь временно. Необходимо провести операцию как можно скорее.

– Я не понимаю, – призналась я. – Как охлаждение пальца помогает противостоять обморожению?

– Есть такое старое правило о крайней степени обморожения – тело не считается мертвым, пока его не отогреют и не признают мертвым, – наконец вступил в разговор доктор Фунари.

Я ждала, что он как-то разъяснит смысл этих слов, но врач замолчал.

– И что это должно значить?

– При обморожении… – начал доктор Нго.

– Когда температура… – начала доктор Рамирес.

Но доктор Фунари жестом заставил их замолчать.

– Послушайте, девушка, ваше состояние – критическое, и чем дольше мы ждем, обсуждая все это, тем бо́льшую часть вашей руки нам придется ампутировать. Поэтому скажу вкратце. Ваш палец заморожен. Мы пытались отогреть его, но это лишь привело к ухудшению ситуации, поэтому мы опять его охладили. Оказалось, что это замедляет распространение инфекции, но процесс заражения остановился только тогда, когда мы обложили вам руку льдом. Но затем сработал синдром Льюиса – капилляры ладони расширились, пытаясь согреть руку. Поэтому нам пришлось понизить температуру вашего тела. Нам удалось снизить ее немного, но ваш организм сопротивляется этому и пытается отогреть вас. И когда это произойдет, ткани будут оледеневать и дальше, и в итоге ампутировать придется не только палец. Поэтому прошу вас, просто подпишите согласие на операцию и позвольте нам спасти вам жизнь – и по возможности, кисть правой руки.

– Не могу, – грустно ответила я.

– О господи, какого черта нет?! – возмутился он.

– Я правша. – При мысли об этом я содрогнулась.

Милли-Лу смогла подписать бумаги от моего имени в присутствии свидетелей (уж в свидетелях у нас недостатка не было). Я не захотела читать этот документ, да и потом даже смотреть на него не могла. Я отказывалась смотреть на забинтованную руку довольно долго – а когда повязку сняли, то смотреть на свою кисть мне не хотелось еще дольше.

Но трудно принимать физиотерапевтические процедуры не глядя. Как и привыкать к отсутствию указательного пальца. Физиотерапевт сказала, что намного сложнее приходится людям, лишившимся большого пальца, но я подозреваю, что она просто хотела меня подбодрить.

Пришлось долго переучиваться, чтобы начать писать хоть сколько-нибудь разборчиво, но, к моему удивлению, уже вскоре я стала печатать на машинке ничуть не медленнее, чем прежде. Конечно, это мало о чем говорило – я и раньше не очень быстро печатала.

Культя, оставшаяся от пальца, вскоре перестала действовать мне на нервы, но выглядела все равно ужасно, и поэтому я все ждала, когда же уже похолодает и можно будет носить перчатки.

Когда первого октября температура опустилась ниже нуля, я обрадовалась, но холодная погода держалась недолго. В начале ноября все еще было +20. И до самого Рождества так и не выпал снег.

Но после Нового года зима отнюдь не была мягкой, в феврале в основном температура держалась на отметке – 17 и ниже.

– Зато снежных бурь нет, – сказала Милли-Лу, когда я обратила на это ее внимание.

– И все равно, – настаивала я. – Мне кажется, это опровергает вашу теорию о том, что если летом люди замерзают насмерть, то зима будет теплой. Все это полный бред.

Уже наступило начало марта, день близился к вечеру, и Джерри с Ирэн сегодня ушли пораньше. Мы с Милли-Лу остались в офисе газеты одни и решили выпить немного виски, чтобы не замерзнуть по дороге домой. После того как я смогла выйти на работу, мы часто по пятницам пропускали по стаканчику с Милли-Лу. Наверное, ничто так не сближает людей, как ампутация пальца.

Милли-Лу завалила меня работой – на зимние праздники она добавила страницы в «КС Джонс», и теперь издание больше походило на журнал, пусть и напечатанный в формате газеты. Я думала, так она пытается справиться с угрызениями совести, но затем Ирэн сказала мне, что в этом квартале газета принесла нам самую большую прибыль за последние шесть лет.

Милли-Лу даже начала подумывать о том, чтобы расширить газету и выпускать ее в таком формате не только зимой. Что ж, у нее были связи, может, она сумеет набрать столько рекламных объявлений, что это сработает.

– Возможно, ты права, – говорила тем временем Милли-Лу. – А возможно, и нет. А вдруг это ты виновата в том, что в январе и феврале стояли такие морозы? В конце концов, тебе удалось избежать смерти.

– Так что, мне нужно было умереть, чтобы зима была теплее?

– Нет, конечно, нет. Человеческие жертвоприношения уже давно вышли из моды.

– И слава богу! – с чувством произнесла я.

– Но это не значит, что они не происходят.

– Милли-Лу, – я отобрала у нее стакан, – я знаю, что когда вы заводите разговор об этом, вам пора завязывать с выпивкой.

Она рассмеялась.

– Ты кому-нибудь рассказывала правду о том, что случилось с твоим пальцем? Что он замерз, и чем жарче становилось вокруг, тем сильнее он замерзал?

– Конечно, нет. Я и сама стараюсь не думать об этом.

– Вот как? А что же ты говоришь, когда тебя спрашивают?

Я подумала, не рассказать ли ей, что у меня нет людей, которые стали бы задавать этот вопрос, но потом решила промолчать. Милли-Лу начала бы приглашать меня на разнообразные мероприятия в городе, а я не была к этому готова.

– Говорю, что я обморозила руку. И оказалось, что все серьезно. – Допив виски, я встала. – А теперь, пожалуй, пора заканчивать на сегодня. Настало время выходных.

– Люси, дорогая…

Я остановилась у двери.

– Дело не в виски, и ты это знаешь. Моя семья уже очень давно живет в этом городе. Мои предки поселились здесь, когда и города-то еще не было. И я эту идею не с потолка взяла.

– Вот как? Как же она пришла вам в голову?

– «Красотка Сюзанна, не плачь обо мне», – вдруг затянула она старую песню.

Я рассмеялась. Но потом Милли-Лу дошла до строчки «и было так жарко, я насмерть замерз» – и мне стало уже не до смеха. Слишком уж смысл этой песни походил на то, что с нами произошло. Но это же абсурд!

– Понимаешь, многое, что происходит сейчас, уходит корнями в прошлое, – сказала Милли-Лу. – Уж я-то знаю. У меня есть связи.

– «Красотка Сюзанна»? – Я не могла в это поверить. – Да эту песню под банджо исполняют! Вы серьезно?

– А не ты ли лишилась пальца? – спокойно осведомилась она.

«Возможно, – подумала я, – пришло время подыскать другую работу».

Эпилог

Что я наделал?!

Теперь, когда уже слишком поздно, я осознал свою ошибку.

Слова обладают могуществом.

Украв эти сокровенные страницы и позволив прочесть их непосвященному, тому, кто еще не был – пока не дочитал сей фолиант – истинным знатоком науки ужаса, я невольно выпустил эти проклятые слова в мир.

И если когда-то я наивно верил, что могу ослабить сокрытую в них зловещую силу, разделив их с другими, то теперь я вижу, как семена зла проросли на землях человечества, оно процветает, распространяя свой дух с каждым прочитанным слогом, запечатленным на странице.

Изучив истории, изложенные на страницах этой книги, вы не только открыли путь злодеяниям, утаенным в этих словах, но и навлекли на себя Библиотекарей.

И за это я прошу у вас прощения.

Быть может, вы уже слышите их пронзительные голоса в заунывных завываниях ветра в ночи? Быть может, вы уже различаете их неестественно удлиненные очертания в подрагивании теней? Быть может, уже чувствуете их зловонное дыхание на вашей шее в этот самый миг, когда сжимаете эту книгу в руках?

Для вас, друг мой, все уже кончено.

Им ведомо, где вы. И они идут за вами.

Среди Искателей Истины любят повторять древнюю загадку – или, быть может, проклятие? – и этот вопрос часто задают неосторожным ученым:

Черным по белому… и все багровое?

Ответ, конечно, эта книга…

…пропитанная вашей кровью.

Благодарности

Мне бы хотелось поблагодарить Джо Флетчера, Николу Бадда, Клайва Баркера, Марка Аллана Миллера, Энн Райли, Мэнди Слейтер, Дороти Ламли и всех авторов произведений в этом сборнике за помощь и поддержку.

Стивен Джонс и Клайв Баркер[214] работали вместе с конца 1980-х годов, когда их познакомил их общий друг Рэмси Кэмпбелл. В 1985 году рассказ Клайва «Запретное» (по мотивам которого впоследствии был снят снискавший огромный успех цикл фильмов о Кэндимэне) выходит в четырнадцатом номере журнала «Фэнтези», редактором которого на то время были Стивен Джонс и Дэвид А. Саттон. Шесть лет спустя Стив публикует книгу «“Тени в Эдеме” Клайва Баркера» – первое литературоведческое исследование творчества автора. После работы PR-менеджером фильмов «Восставший из ада» (1987) и «Ночное племя» (1990), сценаристом и режиссером которых выступил Клайв, Стив опубликовал иллюстрированные документальные книги об этих фильмах – «История “Восставшего из ада”» и «История “Ночного племени” Клайва Баркера»[215]. В 1997 году Стив написал «Энциклопедию ужасов Клайва Баркера», публицистическое произведение, основанное на одноименном сериале телеканала ВВС. С тех самых пор и вплоть до этого сборника рассказов Стив и Клайв продолжают сотрудничать: Клайв регулярно публикует свои рассказы в антологиях, выходящих под редакцией Стива.

Примечания

1

«Книга Эйбона» гиперборейца Эйбона о божестве Великом Древнем Тсатхоггуа – вымышленная книга из вселенной Мифа Ктулху, описана К. Смитом. Упоминается более чем в 30 произведениях различных авторов, как самого Г. Ф. Лавкрафта, изначально создавшего Миф Ктулху, так и других, также описывавших вселенную Мифа. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Книга Иода» о божестве Иоде – вымышленная книга из вселенной Мифа Ктулху, описана Г. Каттнером. В 1995 году вышел сборник рассказов Г. Каттнера по миру Мифа Ктулху под таким же названием.

3

«Фрагменты Келено» – вымышленная книга из вселенной Мифа Ктулху, описана А. Дерлетом. Представляет собой обрывки текстов внеземного происхождения, снабженные интерпретацией профессора Мискатоникского университета Лабана Шрусбери.

4

«Cthäat Aquadingen», или «Закон Глубоководных» – вымышленная книга из вселенной Мифа Ктулху о расе разумных амфибий, описана Б. Ламли.

5

«Cultes de Goules», или «Культы упырей» – вымышленная книга о черной магии из вселенной Мифа Ктулху, описана Р. Блохом, упоминалась также в произведениях других авторов, в том числе самого Г. Ф. Лавкрафта.

6

«De Vermis Mysteriis», или «Тайны червя» – вымышленный гримуар из вселенной Мифа Ктулху, описана Р. Блохом, упоминалась также в произведениях других авторов, в том числе самого Г. Ф. Лавкрафта.

7

«Песнопения Дхол» – вымышленная книга из вселенной Мифа Ктулху, описана Г. Ф. Лавкрафтом, упоминается также в некоторых произведениях других авторов, создававших мир Мифа Ктулху. Представляет собой сборник песен гуманоидной расы, населяющей ледяную пустыню Плато Ленг в Стране Снов (месте пересечения нескольких реальностей, в том числе и земной).

8

«Король в желтом» – вымышленная пьеса из вселенной Мифа Ктулху, описана Р. Чамберсом, упоминалась также в произведениях других авторов, в том числе самого Г. Ф. Лавкрафта. Пьеса повествует о божестве Великом Древнем Хастуре и загадочном городе Каркозе, и любой, кто прочтет ее, сойдет с ума.

9

«Некрономикон» так называемого «безумного араба» Абдула Альхазреда – вымышленная книга из вселенной Мифа Ктулху, описана Г. Ф. Лавкрафтом, упоминается также в некоторых произведениях других авторов, создававших мир Мифа Ктулху. Содержит описание магических ритуалов и историю Великих Древних.

10

«Пнаконические манускрипты» и «Пнаконические фрагменты» – вымышленные тексты из вселенной Мифа Ктулху, описаны Г. Ф. Лавкрафтом, упоминается также во многих произведениях других авторов, создававших мир Мифа Ктулху. Представляют собой документы из города Пнакотус, столицы планеты Йит, которая населена расой огромных складчатых конусов, освоивших путешествия во времени.

11

«Откровение Глааки» – вымышленная книга из вселенной Мифа Ктулху, описана Р. Кэмпбеллом как двенадцатитомник, написанный последователями Великого Древнего Глааки об истории и сущности Великих Древних.

12

Антоний Куайн – вымышленный персонаж Мифа Ктулху, дополнивший и исправивший книгу «Откровения Глааки».

13

«Семь манускриптов Хсана» – вымышленные книги из вселенной Мифа Ктулху, упоминаются в рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Другие боги».

14

«Завет Карнамагоса» – вымышленная книга о Великих Древних из вселенной Мифа Ктулху, описана К. Смитом.

15

«Libros Sanguis», или «Книги крови» – шеститомный сборник рассказов Клайва Баркера, который выступил иллюстратором к антологии «Страхослов».

16

«Unaussprechlichen Kulten», дословно «Невыразимые культы» – вымышленная книга барона Фридриха Вильгельма фон Юнцта из вселенной Мифа Ктулху, описана Р. Говардом, упоминалась также в произведениях других авторов, в том числе самого Г. Ф. Лавкрафта. Перевод «Сокровенные культы» является не вполне точным, но каноничным для русскоязычного Мифа Ктулху.

17

Здесь и далее, если не указано иное, в словарных заметках перед каждым из рассказов толкование слов приводится по изданию: Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова. – М.: Гос. ин-т «Сов. энцикл.»; ОГИЗ; Гос. изд-во иностр. и нац. слов., 1935–1940. (4 т.) Этимология слов приводится по изданию:

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4-х т. / Перевод и дополнения О. Н. Трубачёва. – 4-е изд., стереотип. – М.: Астрель – АСТ, 2004.

Синонимы слова приводятся по ресурсу:

Словарь русских синонимов (онлайн версия) [Электронный ресурс] // Режим доступа к ресурсу: // http://www.classes.ru/all-russian/russiandictionary-synonyms.htm

18

«The Gospel of Loki», «The Loneliness of the Long-Distance Time Traveller», «Doctor Who: Time Trips». На русский язык произведения не переводились.

19

Название реки, Темза, происходит от кельтского слова Tamesas, что означает «тьма».

20

Толкование слова и синонимы приводятся здесь по изданию: Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина. – М.: Русский язык, 1998.

21

Оскар Метенье (1859–1913) – журналист и драматург, основатель парижского театра ужасов «Гран-Гиньоль». Его пьеса «Lui» на русский язык не переводилась.

22

«BFI Film Classic: Quatermass and the pit», «Witchfinder: The Mysteries of Unland», «Secrets of Drearcliff Grange School», «Phantom Ladies Over Paris». На русский язык произведения не переводились.

23

Тупик (фр.).

24

Район (фр.).

25

Кэйт Рид – персонаж из набросков к роману «Дракула» Брэма Стокера.

26

Рю Пигаль – улица в квартале красных фонарей в Париже.

27

Монто в 1860–1920 годы был кварталом красных фонарей, Уайтчепел – район, в котором орудовал Джек Потрошитель.

28

Апаши – криминальная субкультура, существовавшая в Париже в конце XIX – начале ХХ веков.

29

Шляпы (фр.).

30

Главное управление национальной безопасности – отделение французской полиции, французский аналог Скотленд-Ярда и ФБР.

31

Ар-нуво, букв. «новое искусство» – направление в живописи конца XIX – начала ХХ века, характеризующееся отказом от прямых линий и углов.

32

Тумбой для рекламных афиш (фр.).

33

«Ангел Музыки», он же «месье Эрик», он же «Призрак Оперы» – главный персонаж одноименного готического романа Гастона Леру (1868–1927).

34

Юки Кашима – персонаж фильма «Госпожа Кровавый Снег». Действие фильма разворачивается в Японии конца XIX века, и героиня мстит трем мужчинам, изнасиловавшим ее мать и убившим брата и отца.

35

Клара Ватсон – персонаж книги «Сад пыток» Октава Мирбо (1848–1917).

36

Генри Уилкокс – персонаж романа «Говардс-Энд» Эдварда Форстера (1879–1970).

37

Статьи этого цикла в газете «Пэлл-мэлл», посвященные детской проституции, выходили в 1885 году и были одним из первых в истории примером расследовательской журналистики.

38

Клуб «Диоген» – вымышленное подразделение британской правительственной службы, созданное для борьбы со сверхъестественными угрозами, упоминается в произведениях А. Конан Дойла. Работе этой организации посвящен целый цикл рассказов Кима Ньюмана.

39

Верховный Императорский Палач – персонаж оперы «Микадо» Уильяма Гилберта и Артура Салливана. Уильям Швенк Гилберт (1836–1911) – английский драматург. Артур Сеймур Салливан (1842–1900) – английский композитор. Авторы плодотворно сотрудничали и прославились своими комическими операми.

40

Комедия масок (фр.) – тип итальянского народного театра.

41

Эпоха Террора – период массовых казней во времена Великой французской революции.

42

Жак Юло – персонаж фильмов Жака Тати (1907–1982).

43

Театра Развлечений в Театр Ужасов (фр.).

44

Завсегдатаи (фр.).

45

Билеты (фр.).

46

Делом Гиньоля (фр.).

47

Фостер Твелвтри – вымышленный актер, персонаж фильма «Дом в кошмарном парке», малышка Нелл – персонаж романа Чарльза Диккенса «Лавка древностей».

48

Уильям Макгонаголл – шотландский поэт, прославился низким качеством своих произведений. Упомянутое здесь стихотворение считается одним из худших в истории английской литературы.

49

Речь идет о так называемом «деле Дрейфуса», судебном процессе в декабре 1894 года, вызвавшем социальный конфликт во Франции. Сопровождался ростом антисемитских настроений в обществе.

50

Жорж Дюруа, впоследствии Дю Руа – персонаж романа Ги де Мопассана (1850–1893) «Милый друг».

51

Перс по прозвищу Дарога – персонаж романа «Призрак Оперы» Гастона Леру.

52

Оскар Уайльд (1854–1900) – ирландский писатель, поэт, драматург.

53

Дан Лено – сценический псевдоним Джорджа Уайлда Гэлвина (1860–1904), британского актера-комика.

54

Мари Ллойд – сценический псевдоним Матильды Вуд (1870–1922), британской певицы и актрисы мюзиклов в мюзик-холлах.

55

Энрико Карузо (1873–1921) – итальянский оперный певец.

56

Буффало Билл – прозвище Уильяма Коди (1846–1917). Американский шоумен, прославился зрелищными постановками под названием «Дикий Запад».

57

Невил Маскелайн (1863–1924) – британский иллюзионист, сын знаменитого иллюзиониста Джона Маскелайна.

58

Генри Ирвинг (1838–1905) – английский актер театра, прославился драматическими ролями в постановках произведений Шекспира, в том числе и трагедии «Макбет».

59

Имеются в виду фильм братьев Люмьер «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота» (1896 г.) и фильм Жоржа Мельеса «Замок Дьявола» (1896 г.)

60

Синематографическом салоне (фр.).

61

Трепет (фр.).

62

Привратницей (фр.).

63

Морфо – персонаж фильма ужасов «Ужасный доктор Орлофф».

64

Берма – персонаж романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», собирательный образ парижских актрис конца XIX века.

65

Фрозо – персонаж рассказа Тода Роббинса «Шпоры», несчастный клоун в бродячей цирковой группе.

66

Клакеры (фр.) – специально нанятые люди в театре, которые хлопают или что-то кричат, чтобы обеспечить успех представления.

67

Крошка Цахес по прозвищу Циннобер – персонаж одноименной повести Э. А. Т. Гофмана.

68

Эдгар Аллан По (1809–1849) – американский писатель и поэт, один из родоначальников жанра ужасов.

69

Доктор Орлофф – персонаж одноименного фильма ужасов.

70

Носа (лат.).

71

Раненый (фр.).

72

Живые статуи (фр.).

73

Прозвища (фр.).

74

Джек-потрошитель, серийный убийца, совершивший несколько резонансных убийств в Лондоне в 1888 году.

75

Брадобрей – Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит, вымышленный персонаж, изначально появился в рассказах «Жемчужная нить» Эдварда Ллойда (1815–1890).

76

Отравительница Мари – Мари Лафарж (1816–1852), обвиняемая в 1840 году в отравлении мышьяком своего мужа. Дело вызвало широкий резонанс во Франции из-за сомнений в виновности подсудимой.

77

Синяя Борода – персонаж французской народной сказки, убивший несколько своих жен.

78

Черная Вдова – Белль Ганнес (1859–1908), американская серийная убийца, которой приписывают от 25 до 40 жертв.

79

Парижский Оборотень – Бертран Кейе, главный герой одноименного романа Гая Эндора (1900–1970).

80

Кровавая неделя (фр.) – 21–28 мая 1871 года, последняя неделя существования Парижской коммуны. В ходе подавления восстания версальской армией были расстреляны более тридцати тысяч человек.

81

Комитет общественного спасения – политическая структура, обладавшая верховной властью в один из периодов Великой французской революции во Франции.

82

Марианна – символ Французской республики в виде женщины во фригийском колпаке с копьем. Изображается на официальных печатях и почтовых марках Франции. На картине Эжена Делакруа (1798–1863) «Свобода на баррикадах» изображена с обнаженной грудью.

83

Примадонна (фр.).

84

Дюпон и Дюпонн – персонажи серии популярных комиксов «Приключения Тинтина» Жоржа Проспера Реми (1907–1983).

85

В конце концов (фр.).

86

«Живая картина» (фр.) – сцена, в которой все актеры замирают на месте (словно на картине).

87

Эжен Мортен – персонаж книги «Сад пыток» Октава Мирбо.

88

Шарль Прадье – персонаж книги «Сколько костей!» Жана-Патрика Маншетта (1942–1995).

89

Генерал Ассолант – персонаж книги «Тропы славы» Хамфри Кобба (1899–1944).

90

Отец Керн – персонаж книги «Себастьян Рок» Октава Мирбо (1848–1917).

91

Выходу (фр.).

92

Жестокие истории (фр.).

93

Парень (фр.).

94

«Луковый Жанно» – стереотипный образ француза в XIX веке в Англии, обидное прозвище.

95

Пристанище (фр.).

96

Анисовый ликер (фр.).

97

Имеется в виду танец из балета «Бабочка» французского композитора Жака Оффенбаха (1819–1880).

98

Девушка (фр.).

99

Парень (фр.).

100

Волкам (фр.).

101

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.

102

Густав фон Ашенбах – персонаж новеллы Томаса Манна (1875–1955) «Смерть в Венеции».

103

Одилон Редон (1840–1916) – французский художник, один из основателей символизма.

104

Поль Мари Верлен (1844–1896) – французский поэт, один из основоположников символизма.

105

Жан дез Эссент – главный герой романа «Наоброт» Жориса Карла Гюисманса (1848–1907).

106

Андре Поль Гийом Жид (1869–1951) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1947 года.

107

Лео Таксиль, настоящее имя Мари Жозеф Габриэль Антуан Жоган-Пажес (1854–1907) – французский писатель, автор антирелигиозных произведений и так называемого «антимасонского розыгрыша».

108

Христианская антимасонская Франция (фр.).

109

Лавка кукол (фр.).

110

Мадам Мэндилип – оживлявшая кукол ведьма, персонаж цикла из двух романов Абрахама Меррита (1884–1943) «Дьявольские куклы мадам Мэндилип»: «Гори, ведьма, гори» и «Ползи, тень, ползи».

111

Жан Эжен Робер-Уден (1805–1871) – французский фокусник, один из величайших иллюзионистов своего времени.

112

Мари-Жорж-Жан Мельес (1861–1938) – французский фокусник, а впоследствии кинематографист, один из родоначальников кинематографа.

113

Янус Старк – персонаж британских комиксов «Невероятные приключения Януса Старка», фокусник, использующий свои таланты и феноменальную гибкость для борьбы со злом.

114

Двор чудес – название средневековых парижских кварталов, где, притворяясь больными и увечными, орудовали здоровые попрошайки, просящие милостыню.

115

Малита – персонаж фильма «Дьявольская кукла» одного из основоположников жанра фильмов ужасов Тода Броунинга (1880–1962).

116

Мадам Тереза Дефарж – персонаж романа «Повесть о двух городах» Чарльза Диккенса (1812–1870).

117

Равнодушным (фр.).

118

Всегда весел (фр.).

119

Аверонь – выдуманная провинция во Франции, описанная в рассказах американского писателя Кларка Эштона Смита (1893–1961).

120

Палата представителей – нижняя палата парламента Франции во времена Третьей республики.

121

Национальная ассамблея – нижняя палата парламента Франции.

122

«Эмилия из Ливерпуля» и «Мария Стюарт» – оперы Гаэтано Доницетти (1797–1848).

123

Визитную карточку (фр.).

124

Д’Амблези-Сера – персонаж новеллы Октава Мирбо «Дворянин».

125

Аристид Форестье – персонаж фильма «Канкан».

126

«Вампиры» – вымышленная парижская банда во главе с Великим Вампиром и Ирмой Веп из одноименного фильма Луи Фейяада (1874–1925).

127

Клуб самоубийц – клуб, помогавший своим членам совершить самоубийство, из одноименной серии рассказов Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894).

128

Луиза и Генриетта – персонажи романа «Сиротки-вампиры» Жана Роллена (1938–2010).

129

Альфонс Бертильон (1853–1914) – французский криминалист, изобрел систему идентификации преступников по биометрическим данным.

130

Фредерик Ларсан – полицейский детектив, персонаж детективного романа Гастона Леру «Тайна желтой комнаты».

131

Инспектор Жюв – герой серии произведений Марселя Аллена и Пьера Сувестра о Фантомасе.

132

Кровавой недели (фр.).

133

Эскадроном смерти (фр.).

134

Бланки (1805–1881) – политик, сторонник коммунистических и социалистических идей, заговорщик.

135

Доктор Иоганнес – персонаж романа «Там, внизу» Жориса Гюинсманса (1848–1907).

136

Джекил и Хайд – две субличности главного героя повести «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Стивенсона (1850–1894).

137

Сверхчеловеком (нем.).

138

Эрин – древнее кельтское название Ирландии.

139

Боадицея – предводительница бриттского племени иценов в I веке н. э., символ Британской Империи.

140

Алого круга (фр.).

141

Полуночном представлении (фр.).

142

Рихард Вагнер (1813–1883) – немецкий композитор.

143

Тоска – персонаж одноименной оперы Джакомо Пуччини (1858–1924).

144

Энни Оукли (1860–1926) – женщина-стрелок из шоу Буффало Билла «Дикий Запад».

145

Роза Эмма Кальве (1858–1942) – французская оперная певица.

146

Кордебалета (фр.).

147

Анри Рошфор (1831–1913) – французский журналист консервативного и националистического толка.

148

Султан – имя гориллы в фильме «Призрак улицы Морг» Роя Дель Рута.

149

На помощь, на помощь! (фр.)

150

Мужайся (фр.).

151

Красотке (фр.).

152

Щедрость (фр.).

153

Нини – актриса в кабаре на Монмартре, персонаж фильма «Французский канкан» Жана Ренуара (1894–1979).

154

Картошка (фр.). Картофельный пирог – национальное ирландское блюдо.

155

«Кармен» – опера Жоржа Бизе (1838–1875).

156

Да здравствует Франция! Да здравствует Республика! (фр.)

157

Па-де-де (фр.) – балетный парный танец.

158

На бис (фр.).

159

«Лягушонок» – рассказ Эдгара По в жанре хоррор (оригинальное название «Прыг-скок, или Восемь скованных орангутанов»).

160

«Маска Красной смерти» – рассказ Эдгара По.

161

Уолт Уитмен (1819–1892) – американский поэт.

162

Песня приведена в переводе Н. Реутовой.

163

«Убийство на улице Морг» – рассказ Эдгара По.

164

Девочки мои (фр.).

165

«The Trickster», «Furnace» и «The Ancient». На русский язык романы не переводились.

166

Пьющая рыба (фр.).

167

«Уолсли» – дорогой ресторан в центре Лондона.

168

Джонни Кэш – американский музыкант середины ХХ века, один из наиболее влиятельных представителей музыки кантри.

169

«Блюз тюрьмы Фолсом» – песня Джонни Кэша 1955 года, считается его шедевром, длится около четырех с половиной минут.

170

Молитвенные флаги – ритуальные прямоугольные куски ткани в религии тибетцев, предназначенные для защиты от злых сил.

171

«Visions from Brichester», «Ramsey Campbell, Probably» и «Thirteen Days by Sunset Beach». На русский язык произведения не переводились.

172

«The Sea of Blood», «Holidays from Hell», «The Boke of the Divill», «The Hauntings at Tankerton Park and How They Got Rid of Them». На русский язык произведения не переводились.

173

Вечности (нем.).

174

«Closet Dreams», «Stranger in the House», «The Silver Bough», «The Mysteries» «Jesperson and Lane series» «The Curious Affair of the Somnambulist & the Psychic Thief». На русский язык произведения не переводились.

175

«Spares». На русский язык роман не переводился.

176

«One of Us». На русский язык роман не переводился.

177

Вопреки миру, вопреки общественному мнению (лат.).

178

«Пакуй их, Дэнно» (англ. «Book ‘em, Danno») – коронная фраза главного героя указанного сериала. Название магазина «Book ‘Em» – игра слов, построенная на созвучии англ. book (книга) и идиоматического выражения «Book ‘em» (за решетку их).

179

Откровение Иоанна Богослова, 6: 8: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя “смерть”». Здесь и далее цитаты из Библии приведены в синодальном переводе.

180

«The Girl with No Hands and Other Tales», «Sourdough and Other Stories», «Vigil», «Corpselight». На русский язык произведения не переводились.

181

Цитата из «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Р. Л. Стивенсона приведена в переводе И. Гуровой.

182

«The White Hands and Other Weird Tales» и «Written in Darkness». На русский язык сборники не переводились.

183

Массачусетский технологический университет в Кембридже – одно из самых престижных технических учебных заведений мира.

184

«The Duke of Earl» – популярная песня Джина Чандлера.

185

Сингулярность – термин из теории искусственного интеллекта, предполагаемое время в будущем, когда в результате развития технологий возникнет разум, во много раз превосходящий человеческий.

186

Точка Омега – философский термин, состояние наивысшего сознания, к которому эволюционирует Вселенная.

187

Мандала – геометрическая фигура, символизирующая Вселенную, используется в буддистских религиозных практиках.

188

Имеется в виду фильм «Завтрак у Тиффани».

189

Интенциональность – термин философии сознания, означающий наличие в сознании субъективного компонента, главный признак сознательной деятельности.

190

Тест Тьюринга – тест, позволяющий определить, обладает ли машина разумом.

191

Алан Уотс – британский философ середины ХХ века, популяризатор восточной философии, теософ.

192

Оланзепин – антипсихотический препарат, применяемый для лечения шизофрении, барбитураты – лекарственные препараты, угнетающие нервную систему.

193

«The Thief of Always». На русский язык книга не переводилась.

194

«The Scarlet Gospels». На русский язык книга не переводилась.

195

«Synners» и «Fools». На русский язык романы не переводились.

196

Томас Пендергаст (1873–1945) – коррумпированный политик, член Демократической партии, наиболее влиятельная фигура в Канзас-Сити с 1925 по 1939 год. Создал обширную сеть из друзей и родственников, которых поставил на ключевые посты в городе, благодаря чему проталкивал необходимые ему решения. Обвинялся в фальсификации выборов, в 1939 году был приговорен к отбыванию срока в федеральной тюрьме за уклонение от уплаты налогов.

197

Здесь и далее в рассказе градусы Фаренгейта переведены в градусы Цельсия.

198

Боб Вудворт и Карл Бернстейн – авторы документальной книги «Вся президентская рать» об Уотергейтском скандале. Книга вышла в 1974 году и стала бестселлером в США.

199

Нелли Блай, Эдвард Мэроу, Бен Брэдли – знаменитые американские журналисты ХХ века.

200

«Видимый человек» («Visible Man») – детская обучающая игра-конструктор, в которой нужно собрать человеческое тело из отдельных, очень мелких деталей. Выпускается в Америке с 1959 года.

201

Странно сказать (лат.).

202

Пыльный котел – общее название мощнейших пыльных бурь, вызванных засухой, в некоторых регионах США и Канады в период с 1930 по 1936 год. Они совпали по времени с Великой депрессией, периодом мирового экономического кризиса. Последствия Пыльного котла описаны в романе Дж. Стейнбека «Гроздья гнева».

203

Гувервилли – небольшие городки из палаток и лачуг, в которых были вынуждены жить американцы, потерявшие жилье во время Великой депрессии. Переселенцев, живущих в этих городках, презрительно называли «оки» – от названия штата «Оклахома», откуда изначально беженцев было больше всего.

204

«Деревенщины» («Beverly Hillbillies») – популярный американский ситком 1960-х годов.

205

Тони Орландо – американский поп-певец, Бетти Форд – супруга Джеральда Форда, ставшего президентом США в результате отставки Никсона после Уотергейтского скандала, первая леди США с 1974 по 1977 год. На съезде республиканской партии в Канзасе в 1976 году Джеральд Форд соревновался с Рональдом Рейганом за выдвижение кандидатом в президенты на следующих выборах. Когда в зал вошел Рейган, Тони Орландо, поддерживавший Форда, пустился в пляс с женой президента, чтобы отвлечь внимание журналистов от Рейгана, что привело к скандалу.

206

Барри Голдуотер – американский политик, республиканец, использовал резкую антикоммунистическую риторику, во всем усматривая происки «коммуняк».

207

«Шоу Дика и Джея» – молодежная развлекательная передача Дика Вилсона и Джея Купера, выходившая в Канзас-Сити на радиостанции «КИ102» в 1970-е годы.

208

«Аллея торнадо» – территория США между Скалистыми горами и горной системой Аппалачи, где очень часто бушуют торнадо.

209

«Нэшнл Энквайрер» – «желтая» бульварная газета, в отличие от «серьезных» изданий «Канзас-Сити таймс», «Канзас-Сити стар», «Нью-Йорк таймс» и «Нью-Йорк стар».

210

Панксатонский Фил – сурок из города Панксатони в Пенсильвании, якобы умеющий предсказывать погоду. По поверью, если в День сурка он выйдет из норки и увидит свою тень, зима будет долгой.

211

Спиро Агню – вице-президент Никсона, обвинялся в финансовых злоупотреблениях, после чего был вынужден уйти в отставку и лишился адвокатской лицензии. В своем автобиографическом романе обвинил Никсона в том, что президент намеренно поднял скандал, связанный с преступлениями Агню, чтобы отвлечь внимание общественности от только разгоравшегося Уотергейтского скандала.

212

Афоризм Луи Пастера, микробиолога XIX века.

213

Дарвон – анальгетик, слабый опиат.

214

Клайв Баркер – автор иллюстраций к оригинальному изданию.

215

«The Hellraiser Chronicles» и «Clive Barker’s The Nightbreed Chronicles». На русский язык произведения не переводились.

Content

Страхослов

Библиотека Окаянных

Б

Безликие. Джоанн Харрис

Г

Гиньоль. Ким Ньюман

З

Забвение. Мюриэл Грей

К

Кошмар. Рэмси Кэмпбелл

Од

Одержимость. Реджи Оливер

Оп

Опустошение. Лиза Татл

Пос

Посмертие. Майкл Маршалл Смит

Пот

Потрошитель. Анджела Слэттер

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Пр

Проклята. Роберт Ширман

I

II

III

IV

V

VI

VII

Р

Разложение. Марк Сэмюэлс

С

Страх. Клайв Баркер

Х

Холод. Пэт Кэдиган

Эпилог

Благодарности

Примечания