Клэр Кендал

Дневник жертвы

Claire Kendal

The Book of You

© Claire Kendal, 2014

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2016.

* * *

Посвящается моему отцу, подарившему мне первую книгу сказок, и моей матери, научившей меня читать

Вот, наконец, еще один маленький ключик. Он отпирает каморку, которая находится внизу, в самом конце темного коридора. Открывай всё, ходи повсюду, но строго-настрого запрещаю тебе входить в эту маленькую комнатку. Если же ты не послушаешь меня и отопрешь ее, тебя ждет самое страшное наказание!

Шарль Перро. Синяя Борода[1]

Неделя первая. Девушка за прялкой

Понедельник

2 февраля, понедельник, 7:45

Это ты. Я знаю. По-другому не бывает. Кто-то догоняет меня; я оборачиваюсь – и вижу тебя, и поскальзываюсь на обледенелом тротуаре, хотя ведь заранее было ясно, что это ты. Поднимаюсь с трудом. Чулки на коленках потемнели от снега. Варежки промокли насквозь.

Нормальный человек в такой холод по своей воле на улицу не выйдет. Но ты – вышел. Прогуляться. Ты пытаешься меня поддержать и спрашиваешь, все ли со мной в порядке. Делаю шаг назад, стараясь не грохнуться снова.

Думаю, ты следил за мной от самого дома. Машинально спрашиваю, что ты здесь делаешь, хотя знаю, что правды ты все равно не скажешь.

Смотрю на твои веки: опять дергаются. Как обычно, когда ты нервничаешь.

– Я просто гуляю, Кларисса.

Ну конечно – вот только живешь ты в соседнем городке, в пяти милях отсюда. Ты покусываешь побелевшие губы, словно догадался, что они лишились даже своего обычного намека на цвет, и хочешь восстановить кровообращение.

– Ты так странно вела себя на работе в пятницу, Кларисса. Убежала. Это все заметили.

Оттого что ты постоянно называешь меня по имени, хочется взвыть. А твое имя теперь не вызывает у меня ничего кроме отвращения. Я стараюсь не вспоминать его: мне кажется, что тогда и тебе не удастся войти в мою жизнь. Но оно все равно каким-то образом просачивается в память. Заползает снова и снова. Как и ты сам.

Второе лицо единственного числа настоящего времени – вот что ты такое. Второе лицо. Во всех смыслах.

Мое молчание тебя ничуть не смущает.

– Ты все выходные не подходила к телефону, Кларисса. Ты ответила только на одну эсэмэску, да и то не очень-то вежливо. Куда ты собралась в такую погоду?

Мне нужно быстро принять решение. Нужно отвязаться от тебя прямо сейчас. Я не хочу, чтобы ты тащился за мной до самой станции и допытывался, куда я иду. Игнорировать тебя бесполезно: в данный момент это ничего не даст. В реальной жизни советы из брошюрок не работают… кстати, возможно, в твоем случае нужного совета просто нет в природе.

Начинаю врать:

– Я плохо себя чувствовала. Поэтому и ушла тогда, в пятницу. А сейчас мне нужно к врачу. К восьми часам.

– Ты единственная женщина, которая прекрасно выглядит, даже когда болеет, Кларисса.

Кажется, теперь мне и в самом деле нехорошо.

– У меня грипп. Меня всю ночь рвало.

Ты тянешь руку к моему лицу: похоже, решил пощупать лоб. Уворачиваюсь.

– Я пойду с тобой. – Твоя рука все еще висит в воздухе, не давая забыть о неуместном порыве. – Тебя нельзя оставлять одну. – Словно в подтверждение этих слов, рука падает и повисает вдоль тела.

– Нет-нет, я не хочу тебя напрягать.

Сомневаюсь, впрочем, что в моем голосе прозвучала именно забота…

– Кларисса, позволь мне присмотреть за тобой! На улице мороз, а ты так легко одета! И волосы влажные. Ничего хорошего. – Ты достаешь телефон. – Я вызову нам такси.

Ты в очередной раз загнал меня в угол. Отступать дальше некуда: у меня за спиной – черная железная ограда, за ней – откос в три фута высотой, а внизу дорога. Я не хочу туда падать. Осторожно продвигаюсь боком, но ты по-прежнему нависаешь надо мной, такой огромный в своем сером пуховике.

Кромки твоих джинсов промокли от снега. О себе бы лучше позаботился. Нос и уши покраснели от холода – как и у меня, скорее всего. Каштановые волосы стали гладкими – возможно, после мытья. Губы, как всегда, сурово сжаты.

Думаю, ты тоже плохо спишь. Я сопротивляюсь как могу, но меня все равно охватывает жалость – несмотря на отвращение, которое я к тебе испытываю. Я не могу просто взять и послать тебя. Я не умею грубить: родители учили меня быть доброжелательной со всеми. И потом, я ведь прекрасно знаю, что ты не отстанешь. Так и будешь идти за мной, делая вид, что не слышишь оскорблений. Я этого не вынесу.

Ты нажимаешь кнопки на телефоне.

– Нет! Не надо никого вызывать! – От моего резкого окрика твои пальцы нерешительно замирают. – Мне тут недалеко. И я не хочу ехать с тобой в такси, – уточняю я на всякий случай.

Нажав «отбой», ты опускаешь телефон в карман.

– Напомни мне свой домашний номер, Кларисса. Кажется, я его потерял.

Мы оба знаем, что я никогда тебе его не давала.

– Я отключила городской телефон. Пользуюсь только мобильным.

Очередная ложь. Какое счастье, что ты не догадался выяснить мой номер, когда был у меня дома! Просто удивительно, как ты упустил такой шанс. Наверно, теперь локти кусаешь? Впрочем, ты тогда был занят другим.

– Почему бы тебе еще раз не прогуляться вдоль гребня холма? – предлагаю я, указывая наверх. Я сознательно играю на твоем желании доставить мне удовольствие. Мерзко, но другого выхода нет. – Мне там очень нравится… Рэйф.

Ну вот я и выговорила твое имя. Неестественно длинная пауза перед ним насторожила бы любого – но только не тебя. Ты не понимаешь, что это всего лишь обманка. Наживка, которую я бросила в надежде, что ты клюнешь и уйдешь.

– Хорошо, Кларисса. Я всегда рад доставить тебе удовольствие. Лишь бы ты была счастлива. Если бы ты только позволила мне…

На твоих губах играет слабая улыбка.

– Всего хорошего, Рэйф, – я снова заставляю себя произнести это имя.

Теперь ты улыбаешься шире и уверенней. Чувствую себя немного виноватой: поразительно, как такая грубая уловка могла сработать.

Я все еще не до конца верю в свое освобождение. Начинаю осторожно спускаться с холма, поминутно оглядываясь и проверяя, увеличивается ли между нами расстояние. Ты тоже каждый раз оборачиваешься и приветственно машешь мне рукой. Машу в ответ с притворным энтузиазмом.

Теперь буду ездить на станцию на такси. И смотреть по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Когда ты появишься в следующий раз, я буду действовать в соответствии с системой. Поступлю, как советуют брошюрки. Постараюсь молчать или же в надцатый раз в недвусмысленных выражениях прикажу тебе оставить меня в покое. Даже моя мама согласилась бы, что в данных обстоятельствах невежливость вполне оправданна. Хотя я, разумеется, не собираюсь волновать родителей рассказами о твоих выходках.

На платформе объявляют об отменах и задержках в связи с погодными условиями. Я тревожно слушаю повторяющиеся извинения: мне все кажется, что ты можешь появиться с минуты на минуту. Зубы у меня стучат.

Прислоняюсь к стене и начинаю строчить в своем новом блокноте: это будет моя первая запись. Блокнот тонкий, поэтому я могу всегда носить его с собой, как советуют брошюрки. У него матово-черная обложка и крепление на пружинах. Страницы разлинованы. По телефону доверия говорят, что я должна вести подробный дневник. Что нельзя упускать ни малейшей детали. Что после каждого эпизода, даже самого незначительного, надо как можно скорее все записать. Правда, с тобой незначительных эпизодов не бывает.

Меня колотит озноб. Зря я все-таки не досушила волосы. Но я слишком торопилась выйти из дома. Боялась опоздать. Сегодня я проспала, потому что мне всю ночь снились кошмары – как всегда, с твоим участием. Может, я и успела бы подсушиться, но в тот момент я не была уверена. Такие вещи сложно предсказать – в отличие от твоего поведения. Волосы превратились в сосульки: лед через них проникает в кожу, сковывает сосуды. Скоро я, как в сказке, превращусь в камень.

Должно же быть на свете место, где его нет. И Клариссе казалось, что она наконец туда попала.

Она поднималась по мраморной лестнице на второй этаж. Со стены напротив сурово глядели портреты судей; они как будто следили за каждым ее шагом, но она все-таки верила, что здесь за ней шпионить не будут. И надеялась, что он сюда не проберется.

Она показала приставу свой паспорт и розовую повестку и присела на обитый синей тканью стул. В комнате было удивительно тепло. Пальцы ног тут же оттаяли. Волосы высохли. Чудесное место – особенно потому, что здесь нет его! Сюда могут входить только присяжные; а чтобы открыть дверь, нужно сначала ввести код.

Захрипел микрофон, и она чуть не подскочила от неожиданности.

– Внимание! Вызываются участники двухнедельного судебного разбирательства в зале номер шесть. К столу просят подойти следующих лиц, – объявил пристав.

Две недели в зале суда! Целых две недели чувствовать себя в безопасности! Не ходить на работу, не видеть его… Ее сердце учащенно билось; казалось, она вот-вот услышит свое имя. Но ее так и не вызвали, и она разочарованно откинулась на спинку стула.

В обеденный перерыв она решила подышать. Заставила себя выйти из здания суда, которое казалось ей таким надежным. Сразу за вращающимися дверьми она нерешительно остановилась, окидывая взглядом улицу. Ей показалось, будто он прячется между двумя автозаками, припаркованными в нескольких метрах от входа; задержав дыхание, она бросилась мимо них по тротуару, ожидая увидеть, как он сидит на корточках около бампера… Его там не было. У нее вырвался вздох облегчения.

Она бродила по уличному рынку и наблюдала. Люди покупали в палатках готовые эко- и этноланчи. В дорогом итальянском ресторане за большим столом расположилась компания адвокатов.

Оглянувшись на всякий случай, она нырнула в швейный магазинчик и сразу растворилась в его уютной домашней атмосфере. Как и следовало ожидать, первым делом ее потянуло к детским тканям. Русалочки плыли по лиловым и ярко-розовым морям, а за ними зачарованно следовали маленькие девочки. Она тут же придумала детское платьице в стиле кантри: лиловые полосы чередуются с ярко-розовыми…

Генри раскритиковал бы ее в пух и прах. Слишком приторно и пестро. Слишком карамельно. Чересчур сентиментально. Банально. Однотонное лучше. Вот что бы он сказал. Может, потому они и разошлись? А вовсе не из-за того, что с ребенком не вышло?

Усилием воли она заставила себя перейти к витрине с нитками, на ходу нашарив в сумке ткань для квилтинга: кусок зеленого ворсистого хлопка с малиновыми цветами. Подобрав нитки под цвет фона, она с двумя катушками направилась к кассе.

– Что будете шить? – поинтересовалась продавщица.

У нее перед глазами промелькнули кадры той единственной ночи. Легкое подрагивание век, опушенных бледными ресницами; взгляд, от которого не спрятаться; капающая изо рта слюна… Рэйф был в ее постели. Она должна изгнать его.

– Новое одеяло, – ответила Кларисса.

Оно будет ей к лицу. Неожиданно для себя она с задорным любопытством подумала, кому же суждено однажды укрыться вместе с ней этими хрупкими малиновыми цветами.

2 февраля, понедельник, 14:15

Я пытаюсь восстановить события. Заполнить все пробелы. Воскресить в памяти все, что ты делал до сегодняшнего дня, – то есть до того, как я начала вести записи. Я не должна упустить ни малейшей детали: я просто не могу себе этого позволить. Но когда я вспоминаю, то словно переживаю все заново. Когда я вспоминаю, ты снова оказываешься рядом со мной. А я вовсе не хочу, чтоб ты был рядом.

10 ноября, понедельник, 20:00 (три месяца назад)

Этой ночью я совершу непоправимую ошибку – пересплю с тобой. Но пока что я в книжном магазине. На презентации твоей новой книги о сказках. Сегодня в магазин пускают только приглашенных. Твоих коллег с отделения английской литературы пришло два с половиной человека. Вдохновившись моим присутствием, они шепотом перемывают Генри косточки. Я делаю вид, что не слышу. Беру с полок книги и увлеченно перелистываю, хотя слова так прыгают перед глазами, что прочесть их невозможно.

По-прежнему не могу понять, зачем я здесь. И почему выпиваю все бокалы красного и белого вина, которые ты мне подносишь. Вероятно, из-за чувства одиночества и опустошенности оттого, что Генри уехал из Бата. Ему предложили должность профессора в Кембридже – должность, которой он добивался много лет. Сочувствие тоже сыграло свою роль: я получила от тебя целых три приглашения.

Я не могу уйти, пока ты не закончишь выступление. Сажусь в последнем ряду и слушаю, как ты зачитываешь отрывки из главы «Как узнать настоящую суженую». Потом ты замолкаешь, и твои немногочисленные коллеги из вежливости задают несколько вопросов. Я не специалист, и спрашивать мне нечего. Когда жидкие аплодисменты стихают, я начинаю спешно пробираться к выходу, но ты успеваешь меня перехватить и жалобно просишь остаться еще немного. Уединяюсь в отделе живописи со сборником репродукций Мунка. Расположившись на грязно-бежевом ковре, раскрываю «Поцелуй» – одну из ранних версий, где влюбленные еще обнажены.

Неожиданно на страницу падает тень, и повисшую в зале тишину разрывает твой голос. Господи, как ты меня напугал!

– Если бы я тебя не нашел, пришлось бы тебе тут ночевать.

Слова гулко разносятся по пустынному этажу. Ты возвышаешься надо мной, как великан, и с улыбкой меня разглядываешь. Захлопываю Мунка и кладу его рядом с собой.

– Думаю, не так уж и страшно провести ночь с художниками.

Я картинно помахиваю твоей тяжеленной книгой; запястье тут же отзывается болью. Чувствую себя актрисой, злоупотребляющей театральным реквизитом.

– Она великолепна! – продолжаю я. – Очень мило с твоей стороны подарить мне книгу. И ты изумительно читаешь. Тот отрывок мне очень понравился.

– А мне очень нравится эта картина, Кларисса.

В одной руке у тебя раздувшийся портфель, другая неловко сжимает два бокала с вином. Ты наклоняешься и ставишь все это на пол.

– У тебя там не труп, случайно? – усмехаюсь я.

Тебя выдает метнувшийся к застежке взгляд: ты словно хочешь убедиться, что портфель надежно заперт. Похоже, у тебя есть секреты, о которых другим знать не положено.

Ты тоже смеешься. И протягиваешь мне руку:

– Всего лишь книги и бумаги. Давай, выходи из своего убежища! Я провожу тебя до дома. Ночь слишком темная, чтобы гулять по улице одной.

Я позволяю тебе помочь мне подняться. Моя рука по-прежнему в твоей – ты ее не выпускаешь. Мягко высвобождаюсь.

– Со мной все будет в порядке. А вас разве не ждут на торжественном ужине, профессор?

– Я не профессор. – У тебя начинает подрагивать веко. Быстро, равномерно, словно изнутри под ним бьется крошечное насекомое. – Я подавал на профессора, но в тот год его получил Генри. Бесполезно тягаться с обладателем поэтической премии, не так ли? Да и его деканство тут очень кстати пришлось.

Вообще-то Генри заслуживал эту должность как никто другой. Но я же не могу так ответить…

– Мне очень жаль, – бормочу я и после неловкого молчания продолжаю: – Мне пора домой.

У тебя такой подавленный вид, что я чувствую себя обязанной сказать что-то ободряющее. Пытаюсь смягчить свой неотвратимо надвигающийся уход:

– Ты очень интересно пишешь, Рэйф! Тебе действительно есть чем гордиться!

Ты тянешься за вином и протягиваешь мне бокал.

– Последний тост, Кларисса. На дорожку.

– За твою прекрасную книгу! – Мы чокаемся: я – белым, ты – красным, и я отпиваю из своего бокала. Как же мало тебе нужно для счастья! Твоя радость и трогает меня, и печалит. В ближайшие месяцы я буду вспоминать этот момент слишком часто. И каждый раз буду пытаться забыть его навсегда.

– До дна! – И ты залпом, демонстративно, опустошаешь бокал.

Покорно допиваю свой, несмотря на какой-то подозрительный солено-сладкий медицинский привкус. Не хочу омрачать тебе праздник – он и без того получился довольно унылый.

– Позволь мне проводить тебя, Кларисса. Я лучше с тобой прогуляюсь, чем пойду на какой-то занудный ужин.

Через минуту мы оказываемся на улице. Вдыхаем свежий, по-осеннему прохладный воздух. Благодаря вину мне теперь море по колено; и все же я не сразу решаюсь задать следующий вопрос:

– Ты когда-нибудь думал о первой жене Синей Бороды?

Почему в сказке про нее ничего не говорится? Ведь ее труп тоже должен был висеть в запретной комнате.

Ты снисходительно улыбаешься. Можно подумать, я одна из твоих студенток. Одет ты сегодня непривычно: твидовый пиджак, мягкие коричневые вельветовые брюки, рубашка в тонкую бело-голубую полоску, темно-синяя безрукавка… выглядишь как типичный американский профессор.

– Поясни, пожалуйста.

Вот так ты, наверно, разговариваешь на семинарах по английской литературе. Властным, не терпящим возражений тоном.

– Ну, если тайная комната существовала с самого начала и он запретил первой миссис Синяя Борода входить туда, то тогда там еще не висело ни одной мертвой бывшей жены. Она не могла уронить ключ в лужу крови, не могла его испачкать и выдать себя. Так какой же предлог он придумал, чтобы убить первую жену? Для меня это всегда было загадкой.

– Думаю, тест с комнатой он изобрел уже для второй жены. А первая совершила нечто еще более ужасное и непростительное, чем вторжение в запретную комнату. Проявила высшую степень неповиновения. Быть может, она изменила ему, как первая царская жена в «Тысячи и одной ночи», и за это он ее убил. А после решил испытывать каждую следующую жену, чтобы понять, можно ли ей верить. Вот только ни одна из них не смогла пройти испытание.

Твой беспечный, шутливый тон не насторожил меня. Я должна была догадаться, что это не шутка, потому что ты никогда не бываешь беспечным. Если бы не третий бокал, я бы обязательно догадалась и сумела предотвратить все, что случилось потом.

– Ты как будто считаешь, что она это заслужила?

– Конечно нет! – Слишком быстро. Слишком эмоционально. Я знаю, что ты врешь. – Разумеется, я так не считаю!

– Да? Но ты сказал «неповиновение». Жуткое слово! – Мне кажется или меня правда шатает? – И потом, это нечестно: ведь дом принадлежит им обоим. Он не может запрещать ей входить в какие-либо комнаты.

– Мужчинам нужны тайники, Кларисса.

– Серьезно? – Ты киваешь, и я продолжаю: – Я думаю, этой комнате довелось быть свидетелем страшных, отвратительных сцен. Думаю, он реализовывал там свои самые извращенные фантазии.

– Ты досконально изучила «Синюю Бороду», Кларисса. Лучше любого критика. Вот кому нужно было профессора давать! Не стоило тебе бросать аспирантуру.

Энергично мотаю головой в знак протеста. Постепенно движение сходит на нет, но все вокруг продолжает раскачиваться. Не припомню, чтобы я кому-нибудь говорила о неоконченной аспирантуре. Вяло изумившись твоей осведомленности, я застываю на месте, зачарованно глядя на выставленное в витрине кольцо – платиновое, витое, усыпанное бриллиантами. Я все мечтала, что однажды Генри решит сделать мне сюрприз и купит его. Но он не купил. Камешки искрятся и то и дело вспыхивают в танцующих лучах подсветки, как морская гладь в яркий солнечный день. Не могу оторваться от волшебных желтых и белых лампочек, которые перемигиваются по периметру окна.

Ты тянешь меня дальше, прочь от витрины, и я растерянно моргаю, будто спросонок. Мы оставляем позади золотисто-коричневые георгианские дома и приютившиеся в них магазинчики, давно закрытые в такой час. Я больше не могу идти самостоятельно. Твоя рука обвивает мою талию и направляет меня в нужную сторону.

Не помню, как мы прошли по переходу; теперь мы взбираемся по крутому холму. Я хватаю ртом воздух. Ты не отпускаешь меня от себя, то подталкивая вперед, то подтаскивая. Ты практически несешь меня. Перед глазами пляшут блестящие точки: те самые бриллианты и волшебные огоньки. Мы останавливаемся у входа в старинный дом. Я здесь живу. На третьем этаже. Не понимаю, как мы умудрились добраться так быстро.

Кровь стучит у меня в висках. Я слегка покачиваюсь, как тряпичная кукла. Ты помогаешь мне найти ключи. Ведешь меня по лестнице. Помогаешь вставить еще два ключа и открыть дверь квартиры. Я стою, не зная, что делать дальше. Сильно кружится голова.

– Ты не пригласишь меня выпить кофе?

Сыграть на моей вежливости – беспроигрышный вариант. Я думаю о Белоснежке с наивными кукольными глазами, которая отворила дверь злой королеве и чуть ли не вырвала у нее из рук отравленное яблоко. Потом о Джонатане Харкере, сумевшем покинуть замок Дракулы. Потом опять всплывает Синяя Борода и его кровавая комната. Интересно, он переносил своих новоиспеченных жен через порог замка? Как они, наверно, радовались, бедные, когда запрыгивали к нему на руки. Они даже не представляли, какие чудовищные пытки их ожидают.

Пытаюсь улыбнуться, но лицо меня совсем не слушается.

– О, разумеется! Конечно, приглашу. Ты просто обязан зайти и выпить кофе и согреться, а потом я вызову тебе такси. Это было ужасно любезно с твоей стороны – проводить меня домой, да еще в такой особый вечер… – Я понимаю, что меня понесло. – Извини, – бормочу я, стоя у раковины с чайником в руках и глядя на льющуюся воду. Такое чувство, словно я пытаюсь говорить на незнакомом языке. – Голова очень кружится.

Все силы уходят на то, чтобы устоять на ногах. Я как будто на карусели. Или это комната кружится? Мое тело перестало быть твердым. Оно стекает вниз, – ноги с готовностью подгибаются. Теперь я сижу на темно-сером плиточном полу своей встроенной кухни – рядом с чайником, у которого из носика выплескивается вода.

– Умираю от жажды, – жалуюсь я, отчаявшись придумать, как добыть воду из чайника, несмотря на что она уже залила мне все платье.

Ты берешь стакан и наливаешь в него воду. Опускаешься рядом со мной на колени и поишь меня, как маленького ребенка. Стираешь указательным пальцем каплю, повисшую у меня на подбородке, потом проводишь этим пальцем по своим губам. Я по-прежнему сижу, вцепившись в чайник.

Ты встаешь, чтобы выключить воду и вернуть стакан на место. Перегнувшись через мою голову, наклоняешься и забираешь у меня чайник.

– Мне так больно от мысли, что ты не доверяешь мне, Кларисса, – произносишь ты, дыша мне в волосы.

Ты поднимаешь меня с пола, и я повисаю на тебе – ноги как чужие. Мы уже в спальне. Усадив меня на край кровати, ты садишься передо мной на корточки. Я валюсь назад: спина совсем не держит. Слезы катятся у меня по щекам.

– Не надо, – шепчешь ты, и гладишь меня по голове, и приговариваешь, какие мягкие у меня волосы, и осушаешь поцелуями выступающие слезы. – Давай-ка я уложу тебя в постель. Я знаю, как с тобой нужно обращаться.

– Генри… – начинаю я. Не думала, что произносить слова так трудно. Кажется, я разучилась разговаривать.

– Забудь о нем! – Ты злишься. Закрываю глаза, не в силах больше выносить этот пронизывающий взгляд. – Признайся: ты ведь думала о нас, когда разглядывала ту картину Мунка? Ты представляла нас вместе. Вдвоем. Я тоже об этом думал.

Мое тело растеклось, как кисель; я чувствую, что умру, если останусь сидеть. Обессиленно падаю на спину. В голове бушует цунами, в ушах гремят барабаны. Я понимаю, что это стучит мое сердце. Все громче и громче, громче и громче.

Талия, живот, бедра, поясница: твои руки ползают по мне, расстегивая платье.

Я хотела, чтобы к этому платью прикасался только Генри. Я сшила его для праздничного ужина в честь дня моего рождения. Семь месяцев назад. Мы оба знали, что все кончено, но Генри не позволил мне встречать тридцать восьмую годовщину одной. Последний вечер вместе. Прощальный ужин, прощальный секс… Это платье я шила не для тебя!

Я отбиваюсь, слабо и безрезультатно. Сил у меня сейчас не больше, чем у младенца. Ты тянешь на себя расстегнутое платье, и оно соскальзывает с моих плеч. Потолок валится прямо на меня. Дальше – чернота. Засвеченные кадры из кошмарного сна, который я не желаю помнить.

Она настолько увлеклась своим занятием, что даже выронила ручку от испуга, когда тишину зала прорвал хриплый скрежет микрофона.

– Вызываются участники судебного разбирательства в зале номер двенадцать! Следующих лиц просят подойти к столу, – объявил пристав.

Ее вызвали первой – от звука своего имени она вздрогнула, как от удара током, и поспешно сунула блокнот в сумку, словно изобличающую улику, которую никто не должен видеть.

Две минуты спустя она уже торопливо шла за приставом вместе с остальными. Распахнулась тяжелая дверь, пропуская их в святая святых. Они поднялись на несколько этажей по бетонной, продуваемой сквозняками лестнице, прошагали по линолеуму через маленькую, чересчур ярко освещенную комнатку и нырнули в следующую дверь. Она поняла, что они пришли в зал суда, и растерянно заморгала. Ее имя прозвучало снова. Она прошла в последний ряд.

Генри ни за что бы не стал клясться на Библии, но Кларисса взяла книгу из рук пристава без малейших колебаний. И робко, но искренне, с верой в каждое слово, принесла присягу.

Рядом сидела пухленькая темноволосая женщина, чье имя можно было угадать по ожерелью с буковками из белого золота: Энни. Кларисса повернулась направо и сквозь застилавший глаза туман увидела пятерых обвиняемых, которые сидели всего в нескольких футах от нее. По бокам стояла охрана. Энни демонстративно разглядывала их, словно желая, чтобы они это заметили.

– Суд продлится семь недель, – сообщил присяжным судья.

Семь недель! О таком счастье она не смела даже мечтать.

– Если вы по уважительной причине не можете участвовать в данном разбирательстве, вы должны перед уходом сообщить об этом судебному приставу. Первое заседание назначается на завтра.

Она нашарила сумку, встала со стула и, одернув задравшуюся юбку, направилась к выходу вместе с остальными. Проходя мимо скамьи подсудимых, она подумала, что если бы они с крайним обвиняемым вытянули руки, то могли бы коснуться друг друга пальцами.

Она зашла в вагон, пробралась на последнее свободное место, на ходу стаскивая варежки, и достала телефон. К горлу подкатила легкая тошнота. Четыре сообщения. Одно от мамы, остальные от Рэйфа. Сегодня всего три? Для него – более чем скромно.

Против обыкновения, мамин текст она прочитала без улыбки: «Кофе – это не еда». Но к его СМС-сериалу, с виду совершенно безобидному, она не привыкнет никогда.

«Надеюсь, ты спишь. И видишь меня во сне».

«У тебя постоянно включается голосовая почта. Позвоню позже».

«Тебе нужны витамины. Соки, фрукты и все такое. Я к тебе заеду».

Ей так нужна была подруга. Человек, которому можно пожаловаться, показать эти сообщения и попросить совета. Раньше у нее были подруги – до того, как ее жизнь закрутилась вокруг Генри и попыток забеременеть. До того как она позволила мужчине бросить ради нее жену; до того как потеряла доверие других женщин; до того как ей стало слишком тяжело выносить их неодобрительные взгляды. Она стыдилась того, что сделала, и видела этот стыд, отраженный на их лицах.

Генри с ее подругами не встречался, однако ей все равно не слишком удавалось следовать важному правилу, рекомендующему разделять дружбу и личную жизнь. Когда Генри уехал, возобновить отношения с подругами она не решилась. Боялась, что те ее не простят. Иногда ей даже казалось, что она их не стоит.

Она подумала о Ровене – подруге детства, которую не видела два года. Их матери познакомились в родильном отделении, а потом вместе укачивали своих младенцев, глядя на море из окон верхнего этажа. Кларисса с Ровеной были неразлучны с рождения. Они вместе играли, вместе ходили в школу. Но Ровена тоже не любила Генри. Впрочем, они с ней выросли такими разными… вероятно, их разрыв был неизбежен, и Генри его лишь ускорил.

Хватит себя жалеть; лучше постараться завести новых друзей. Пусть сейчас ей не к кому пойти, но у нее, по крайней мере, есть телефон доверия. В субботу на почту прибыли их информационные брошюрки – всего через день после того, как она впервые им позвонила.

Она написала ему сообщение: «Не приезжай. Не хочу тебя видеть. Я очень заразная».

И, едва отправив, тут же пожалела, потому что вспомнила важный совет из брошюрок. «Не вступайте в разговор без крайней необходимости. Исключите все виды общения», – повторяли они на каждой странице. Бывшие подруги наверняка сказали бы то же самое.

Нельзя было давать ему свой номер; но в то утро она просто не знала, как еще его выпроводить. На него не подействовали ни звуки рвоты, доносившиеся из ванной, ни три таблетки парацетамола, которые она проглотила у него на глазах, не в силах больше терпеть головную боль. Ее колотило, но он как будто не замечал, как ей плохо, и не понимал, что должен уйти. Спасти ее тогда мог лишь телефонный номер. Если бы она догадалась соврать и написать другие цифры! Но для этого она слишком плохо себя чувствовала.

Она набрала номер Гэри. Судья сказал: «Уважительная причина». Что он имел в виду – беременность? кормление грудью? У нее как будто нет никаких подходящих причин; правда, ее отсутствие доставит некоторые неудобства начальству, но эта причина точно не является уважительной.

– Я была уверена, что суд продлится дней девять, не больше! – заговорила она извиняющимся тоном, притворяясь совершенно ошарашенной. – Ну максимум две недели – в их рассылках всегда так говорят. Но меня забрали на целых семь недель. Мне очень жаль…

– Неужели нельзя было как-то отвертеться? Ведь университет без тебя пропадет!

– Без меня-то? – усмехнулась она. – Я же не преподаватель. И не ученый. Хотя их тоже вызывают. Даже сами судьи от этого не застрахованы. Приятно, конечно, что ты считаешь меня такой незаменимой, но, по-моему, секретарь заведующего отделением магистратуры – это не самая важная персона.

– Не увиливай от ответа. – В исключительных случаях Гэри напускал на себя строгость. – Ты могла отказаться или нет?

– Нет, – соврала она, не испытывая ни малейших угрызений совести. Поезд уже подходил к станции; наконец-то она дома. Кожу слегка покалывало – верный признак того, что за ней наблюдают. Но она точно знала, что Рэйфа в вагоне нет. На платформе его тоже не было видно. – Не могла.

Вторник

От вокзала Темпл-Мидз в Бристоле она шла в суд пешком. Глаза щипало от выхлопных газов. Просторные улицы походили друг на друга, словно близнецы, и ей казалось, что она заблудилась.

Вот эта фиолетовая стена справа вчера точно была; она попыталась сосредоточиться на дороге и вспомнить еще какие-то ориентиры, однако Рэйф неотступно стоял у нее перед глазами, не давая думать ни о чем другом.

30 января, пятница, 10:00 (четыре дня назад)

Сегодня мой последний день на работе. Сегодня я все еще вынуждена тебя избегать. Однако в понедельник я стану присяжной: я растворюсь в недрах здания суда, и ты не будешь знать, где я.

Захожу в поточную аудиторию с деревянными, прикрученными к полу стульями. На один стул кладу кипу отчетов, на другой ставлю сумку. Сажусь между ними в надежде, что мои скромные баррикады отпугнут тебя. Кто угодно поймет: я хочу, чтобы меня оставили в покое. Кто угодно – но только не ты. Ты у нас намеков не понимаешь.

Ты стоишь рядом.

– Привет, Кларисса! – произносишь ты, перекладывая мои бумаги на пол, и садишься на соседнее сиденье – знаешь, что я не буду скандалить на публике.

Я убью Гэри за то, что он послал меня на это собрание вместо себя! Хотя он, конечно, не виноват. Ты занял стул у прохода, отрезав мне путь к отступлению, – можно было бы догадаться, что все так и будет.

Ты смотришь на меня не отрываясь. Твои веки слегка подергиваются. Я хочу закрыть лицо руками, хочу спрятать от тебя все свое тело, но мне некуда деться от этого взгляда. Твои щеки то вспыхивают малиновым, то вдруг белеют – словно лампочки на приборной панели. Мне противно видеть, как я на тебя действую; противно видеть, что происходит с твоим телом.

Ты тоже на меня действуешь. Жар внутри нарастает; острая боль в груди не дает мне дышать. Я боюсь, что меня вырвет. Боюсь упасть в обморок у всех на глазах. Наверно, это приступ панической атаки.

Лампы дневного света усеяны ссохшимися мушиными трупами. Искусственный свет прожигает мне макушку – я чувствую это, хотя потолок высокий и лампы далеко. Зимой мухи выживают в теплом воздухе под крышей. Одна сейчас как раз с шипением поджаривается внутри заманившего ее плафона. Вдруг она на меня упадет? Хотя лучше уж муха, чем ты.

Ты касаешься моей руки. Я отстраняюсь, стараясь не делать резких движений.

– Ты ведь знаешь, как я люблю эту прическу, Кларисса? Когда шея открыта. У тебя очень красивая шея, Кларисса. Это все для меня, правда? И платье тоже. Ты знаешь, я люблю, когда ты в черном, – шепчешь ты.

Я больше не могу. Вскакиваю как ошпаренная и, забыв про бумаги, прорываюсь к выходу, спотыкаясь о твои колени и ступни. Воспользовавшись случаем – а ты всегда им пользуешься, – ты хватаешь меня за талию, якобы пытаясь меня поддержать. Разъяренно отрываю от себя твои пальцы, не заботясь о реакции заместителя ректора. Замерев на полуслове, он прерывает вступительную речь, потому что все головы повернулись в мою сторону и смотрят, как я убегаю. Слезы жгут мне глаза при мысли, что сумасшедшей выгляжу как раз я, а не ты.

При виде здания суда она с облегчением оторвалась от воспоминаний. Каким-то чудом она все-таки дошла, но, разволновавшись, забыла свернуть налево и прошагала целых двадцать минут, прежде чем обнаружила это и поспешила обратно. Судья вполне мог отстранить ее за опоздание, а ведь сегодня только второй день! Проходя за барьер, она снова споткнулась.

На столике перед ними с Энни лежал скоросшиватель. Они вместе открыли его и изучили внушительный список обвинений. Похищение. Незаконное лишение свободы. Изнасилование. Распространение наркотических средств класса «А» в составе преступной группы. Чудовищные, пугающие слова; она не могла понять, что вообще делает в таком месте.

Обвинителю на вид было лет пятьдесят. Расходящиеся от глаз лучики выдавали веселый нрав, хотя к присяжным он обращался с предельной серьезностью.

– Я расскажу вам одну историю, – начал мистер Морден. – Реальную историю. И я уверен, что она вам не понравится. Это не сказка. Это история о том, что случилось с Карлоттой Локер.

Четверо из пяти обвиняемых сосредоточенно уставились в пол, словно случайно стали свидетелями разговора, который их не касается, и теперь вежливо пытались не подслушивать.

– Полтора года назад, в последнюю субботу июля, Сэмюэль Доулмен с друзьями решили прокатиться.

Серые глаза Доулмена смотрели не мигая, но веснушчатое лицо заметно побледнело. Рыжие волосы были коротко острижены, между ними просвечивала кожа. Эта белая кожа и веснушки придавали ему какой-то беззащитный вид.

– Он повез их из Лондона в Бат на минивэне. Они собирались поохотиться. Их дичью была Карлотта Локер.

Кларисса прекрасно помнила, чем она занималась в тот день; она сомневалась, чтобы еще кто-либо из присутствующих – за исключением обвиняемых, конечно, – мог похвастаться тем же. Незадолго до того они прошли четвертую процедуру ЭКО. На двадцать восьмое июля ей назначили последний тест на беременность. Раннее субботнее утро, напряженная поездка в Лондон, лаборатория, где у нее взяли кровь… На обратном пути они вполне могли ехать по шоссе за тем самым минивэном. Кларисса рыдала – ей только что позвонили из клиники. Генри задумчиво молчал.

– На экранах вы видите записи с камеры видеонаблюдения: обвиняемые у входа в квартиру мисс Локер.

Кларисса заставляла себя сосредоточиться, уговаривала сердце успокоиться. Она знает этот дом: он от нее в десяти минутах ходьбы. Перехвати ее Рэйф вчера чуть позже, они бы разговаривали как раз напротив.

Несмотря на дергающееся зернистое изображение, обвиняемых можно было узнать. Они слонялись у входа, бестолково суетясь, и поминутно заглядывали в стеклянную дверь, колотя в нее кулаками и дергая ручку.

Она представила, как Рэйф делает то же с ее дверью. Мисс Нортон – маленькая старушка с первого этажа – обязательно сообщила бы ему, что она об этом думает. Если бы он, конечно, посмел. В доме жили только Кларисса и мисс Нортон: квартира на втором этаже все время пустовала: купивший ее богатый австралиец почти не появлялся здесь – для него это была просто инвестиция.

– Очевидно, мисс Локер нет дома. К несчастью для нее, от мистера Доулмена и его друзей не так-то легко отделаться.

Как и от Рэйфа. Во рту стоял кислый привкус утреннего кофе.

– Они выследили добычу. Они загнали ее и схватили. Они заставили ее совершить эту кошмарную поездку в Лондон, а потом затащили в свое зловещее садистское логово.

Она в сотый раз представила, как идет в полицию и пишет заявление. И в сотый раз с мучительной ясностью осознала, к чему это приведет. Она сама его провоцировала – вот что они подумают.

Он скажет, что ей нравилось привлекать внимание. Что она сама явилась к нему на презентацию, потому что хотела с ним переспать. Что потом она пригласила его к себе домой. Наверняка можно найти записи с камер наблюдения, на которых видно, как они в тот вечер в обнимку поднимались на холм.

Она снова мысленно повторила предостережение брошюрок: «Если вы не совсем уверены в правдивости своих слов, ваше дело может рассыпаться, и доверие к вам будет подорвано». Она-то уверена. Но что такое ее слова против его слов?

Вдруг вспомнилось то, о чем обычно она старалась не вспоминать: как незнакомая девочка на набережной ударила ее под дых, сбила с ног и, выхватив сумку, бросилась бежать. Клариссе было пятнадцать. Они с Ровеной возвращались домой из школы. Все произошло так быстро, что она ничего не успела сделать. Только хватала ртом воздух, а Ровена сидела рядом и обнимала ее.

Родители убедили ее написать заявление. Отвезли в полицейский участок, однако кислая инспекторша явно решила, что речь идет об обычных школьных разборках, не заслуживающих того, чтобы тратить на них драгоценное время. Она все спрашивала, чем Кларисса могла спровоцировать этот инцидент. Может, она вызывающе вела себя? Хвасталась ценными вещами перед девочкой, которой меньше повезло в жизни? Увела у нее парня? Кларисса вышла оттуда с малиновыми щеками – лицо у нее горело. Она чувствовала себя преступницей.

«Вспышка беспричинной агрессии», – говорила Ровена, держа ее руки в своих после того, как все закончилось. Но Кларисса так не думала. Вероятно, в ней самой нечто особенное… нечто такое, что привлекло к ней внимание той девочки. И Рэйфа тоже. Уж он-то точно ничего не делает без причины.

Заболели глаза, и она с силой зажмурила их на секунду. Сидевший перед ней высокий мужчина ужасно мешал ей; его рост был не меньше шести футов, и ей постоянно приходилось вытягивать шею, чтобы поверх его коричневого ежика увидеть лицо мистера Мордена. Плечи у нее совершенно одеревенели; и вчера было то же самое. Через семь недель ей понадобится мануальщик.

Мужчина поднялся и коротко кивнул ей, показывая, что пропускает вперед. Его уверенная поза притягивала взгляд: ноги на ширине плеч, ступни идеально параллельны, пятки словно вдавлены в пол, руки сложены на груди. Кларисса никогда не видела такого сочетания выправки и непринужденности.

Бурные выражения признательности в зале суда были неуместны; а вот оказывать друг другу мелкие знаки внимания ей представлялось очень важным. Она легонько кивнула ему и с вежливой полуулыбкой прошла вперед, отвечая таким образом на его демонстративную учтивость.

3 февраля, вторник, 18:00

Это не могло длиться вечно. Я знала, что не могло. Удивительно уже то, что благодаря моей фиктивной болезни я на целый день освободилась из-под твоего надзора. Тридцать четыре часа. Самая длинная передышка за последние недели.

Ты скажешь, что это любовное послание. Я назову его письмом ненависти. Чем бы оно ни было, сейчас оно лежит у меня на полке в невинном коричневом конверте. Мисс Нортон заботливо отложила его для меня.

«Ни один мужчина не пойдет ради тебя на то, на что готов я. Ни один не будет любить тебя так, как я».

Впервые хочется, чтобы это было правдой.

Среда

4 февраля, среда, 8:00

Открываю входную дверь. Ты стоишь так близко, что я тут же чувствую запах твоего мыла и шампуня. Ты пахнешь чистотой и свежестью. Лавандой, яблоком и бергамотом. Лучше бы этим пах не ты.

– Тебе уже лучше, Кларисса?

Ты не понимаешь, что такое честная игра. Ты не заслуживаешь, чтобы с тобой говорили честно и открыто. Но сегодня я сделаю это – в последний раз, прежде чем навсегда перестану с тобой разговаривать. Сегодня все будет не так, как в понедельник.

Я разговариваю спокойным и доброжелательным тоном. Ничего общего с тем, первым, разом.

– Я не хочу, чтобы ты был рядом. Не хочу тебя видеть, не хочу тебя знать. Больше никаких писем, звонков или подарков. Никаких визитов. Я запрещаю тебе приходить сюда.

Моя речь великолепна. Я репетировала очень тщательно. Не взглянув в твою сторону, быстро прохожу мимо: ты и без того слишком отчетливо стоишь у меня перед глазами. Я могу по памяти составить твой словесный портрет.

Рост шесть футов. Телосложение крепкое. Живот был когда-то плоским, а теперь перестал – видимо, ты начал пить. И бедра тоже раздались за последний месяц. Лицо с ничем не примечательным носом расплылось и припухло, потеряв свои первоначальные очертания.

А вообще ты весь какой-то бледный и бесцветный. У тебя бесцветная душа, бесцветные мысли и бесцветное тело. Твоя бледная кожа легко вспыхивает, моментально переходя от белого к малиновому. Волосы прямые, короткие, для мужчины слишком мягкие и шелковистые. Еще не поредели. Брови бледные, песочные; глаза маленькие, мутные, водянисто-голубые. Губы тонкие. Бесцветные.

Ты берешь меня за локоть. Стряхиваю твою руку и продолжаю идти по дорожке к приехавшему за мной такси.

– Я хотел узнать, как ты, – произносишь ты как ни в чем не бывало. – Твой телефон все время выключен. Я очень беспокоюсь, когда не могу с тобой связаться.

Розовые кусты мисс Нортон совсем облетели. Из-за тебя мне кажется, что я прохожу мимо них слишком долго. Наверно, это не так: я уже около машины.

Открываю заднюю дверцу и залезаю внутрь. Ты успеваешь схватиться за нее прежде, чем я ее захлопываю.

– Подвинься, Кларисса. Я еду с тобой.

Твоя голова и плечи уже внутри. Ты стоишь, изогнувшись, и дышишь на меня зубной пастой. Слишком много мяты; наверно, был еще и ополаскиватель. Несмотря на все старания, от моего спокойствия не осталось и следа.

– Он не со мной! Я не хочу, чтобы он садился в машину! – кричу я водителю, с которым ехала вчера утром.

– А ну, отстань от нее! Убирайся на хрен из моей машины, или я вызову полицию!

Моя мама постоянно говорит, что таксисты считают своим долгом защищать пассажиров: они знают, почему женщины готовы платить за такси. В ее представлении таксист – это обязательно высокий и крепкий мужчина, этакий герой-спаситель.

Мама часто оказывается права. С водителем мне действительно повезло. Правда, это женщина. Немолодая и невысокая, но решительная, твердая и бесстрашная на вид. Жесткие седые волосы, прекрасная стрижка. Я уверена, что ей и в голову не приходит их красить. Одета она в джинсы и оранжевый свитер из пушистой шерсти. Сейчас она совсем не похожа на ту милую, общительную женщину, которая вчера успела покорить меня за те несколько минут, что мы ехали до станции. Она открывает дверцу, всем своим видом показывая, что готова перейти от слов к делу.

Твоя голова и плечи выныривают наружу. Я захлопываю дверцу, водитель захлопывает свою, но ты не отходишь от машины и стучишь по крыше кулаком:

– Кларисса, за что ты со мной так?

Опустив стекло передней пассажирской двери, женщина что-то угрожающе кричит тебе, и мы трогаемся.

– Кларисса! Кларисса! Я этого не заслуживаю, Кларисса!

Я по-прежнему на тебя не смотрю. Я хочу сделать все как надо. Как написано в брошюрках. Боковым зрением я вижу, что ты бежишь за нами до самого поворота, натыкаясь на все встречные деревья и фонари. Я слышу, как ты выкрикиваешь мое имя. Таксистка вполголоса ругает тебя больным на всю голову уродом. Я приношу извинения за беспокойство, а она – за свой язык, и мы убеждаем друг друга, что здесь не за что извиняться, хотя нам обеим ясно, что это просто дань вежливости. Благодарю ее за помощь.

Перед тем как выйти из машины, я прошу у нее визитку. Мне нужны свидетели.

Несмотря на холод, у меня совершенно мокрая спина и потный лоб. И все же можно считать, что день начался по-настоящему удачно. С сегодняшнего дня я буду держать тебя под контролем.

Лечу по платформе в какой-то эйфории. Мобильник сообщает, что пришло новое сообщение; испуганно смотрю на экран – точно маленькая девочка, которая боится увидеть в темном зеркале чудовище, но все равно заставляет себя в него заглянуть. К моему изумлению, это Ровена: объявилась после долгого молчания. Она пишет, что вечером будет в Бате и что мы встречаемся с ней в одном французском ресторане, который Генри как-то раз назвал отвратительным. Я там ни разу не была. Отвечаю, что приду, и шлю два поцелуя. Потом отключаю телефон и сажусь в поезд до Бристоля.

Очевидно, свидетельское место специально расположили так, чтобы занимающий его человек находился строго напротив присяжных. Но Клариссе все равно казалось, что женщина сидит ужасно далеко: между ними, в углублении наподобие оркестровой ямы, помещались двенадцать адвокатов в париках и черных мантиях. Чтобы посмотреть на свидетельницу, ей каждый раз приходилось вести взгляд через все эти головы.

Свидетельница напоминала эльфа – тоненькая и болезненно хрупкая, с высокими скулами, прямым точеным носиком, изящным подбородком, аккуратными ушками и мягко изогнутыми бровями. Губы как розовый бутон. Светло-русые волосы собраны в короткий хвост на затылке.

Однако чем больше Кларисса приглядывалась, тем больше видела странностей. Сначала она подумала, что женщине должно быть не больше тридцати; потом заметила истончившуюся, почти прозрачную кожу, жесткую линию рта, сетку морщин вокруг огромных зеленых глаз… все это никак не вязалось с ее предположением. Словно что-то ее неестественным образом состарило.

– Она похожа на тебя, – прошептала Энни. – Ей только волосы чуть отрастить, и будете как близнецы. Но это твоя бета-версия. Пожестче, чем ты.

«Зато помоложе, – подумала Кларисса. – Лет на десять».

Женщина отпила из стакана с водой, который принес ей пристав, и поблагодарила его слабым кивком. Бескровное лицо казалось едва ли не белее ее воздушной, не по сезону легкой блузки. Наверняка кожа под ней вся в мурашках. Голос женщины дрожал, когда она приносила присягу, а Библия прыгала в трясущихся руках.

– Вам не следует делать каких-либо выводов насчет обвиняемых на том основании, что мисс Локер отгорожена от них этим синим экраном, – заговорил судья. – В суде это обычная практика. Экран нужен, чтобы свидетель чувствовал себя более уверенно, только и всего.

Глядя снизу вверх на высокое судейское кресло, Кларисса согласно кивнула в ответ; остальные присяжные, повернувшись влево, сделали то же самое. Впрочем, в глубине души она не очень верила такому объяснению.

– Свидетелю требуется перерыв каждые сорок пять минут, – предупредил судья.

Женщина поблагодарила его кивком. Слушание началось. И хотя мистер Морден продолжал что-то говорить и даже задавал вопросы, он словно исчез, и все остальные тоже. Осталась только мисс Локер. Только ее голос.

– Позапрошлым летом я устроилась дилером у Айзека Спаркла. Мне нужны были деньги на наркотики. За первую неделю я скурила все, что мне дали. Денег не было. Я подумала, что если я постараюсь об этом забыть и больше с ним не встречаться, то все как-нибудь само уладится.

Двадцать восьмого июля, в субботу, я шла домой из магазина. Я думала украсть там что-нибудь, но в тот раз не вышло. На моей улице был припаркован белый минивэн – наполовину на дороге, наполовину на тротуаре. Когда я с ним поравнялась, спереди выскочил курьер Спаркла, Энтони Томлинсон, а сзади – сам Спаркл и его дилер Томас Годфри. Спаркл сказал: «Тащите ее в машину на хрен». Они схватили меня и затолкали внутрь. На заднем сиденье была Салли. Она работала на панели. Тоже употребляла. Минут через пять машина остановилась, и Годфри сказал ей выметаться. Сзади на дверях не было ручек. Салли пробралась между передними сиденьями, перелезла через Томлинсона и вышла из передней пассажирской двери. Я кричала, умоляла их выпустить меня вместе с Салли, но мы поехали на автостраду.

Годфри ударил меня по лицу и велел заткнуться. Потом взял зеленую одноразовую зажигалку. Поставил пламя на максимум. Поднес зажигалку к моей правой сережке. Она сразу нагрелась и начала жечь мне ухо. Я плакала. Умоляла его прекратить.

По дороге мы остановились и подобрали еще одного мужчину. Когда он залез в машину, то сказал: «Она здесь? Отлично». За рулем был Доулмен. Он ответил: «Нужно ее проучить как следует. Отодрать в задницу».

Меня привели в какую-то квартиру в бедной части Лондона. Там было очень холодно и не было электричества. Уличный фонарь давал немного света. Он был прямо за окном гостиной. Парень, подсевший по дороге, включил музыку на телефоне. Они стали орать, чтобы я раздевалась и танцевала. Я просила их не заставлять меня это делать. Годфри ударил меня в живот и сказал: «Быстро!» Я даже рыдать не могла – он перебил мне дыхание.

Дальше я разделась и начала танцевать. Я не могу передать словами, как это было унизительно. Я чувствовала себя каким-то цирковым животным. Годфри сказал, что у него на меня не встает. Спаркл сказал: «Сейчас мы тебя научим, как себя вести! По методу моего папаши».

Они заставили меня встать на одну ногу и развести руки в стороны. Я все еще была голая. Они смотрели и обменивались восклицаниями, как на футбольном матче. Эй, гляньте, как у нее сиськи болтаются. Эй, зацените ее волосатую дырку. Я пыталась как-нибудь изогнуться, чтобы прикрыть себя, но они сразу били веником, когда видели, что мои руки опустились или нога касается пола.

Я очень хотела одеться. Хотела, чтобы они перестали меня разглядывать. И еще я долго не принимала героин и крэк – дольше, чем обычно, а от этого всегда начинаешь мерзнуть.

Они сказали, что одежду надо заработать отжиманиями. Что за каждые десять отжиманий я буду получать одну вещь – при условии, что успею надеть ее за десять секунд. Они считали хором, все вместе. Как только они доходили до десятой секунды, я снова должна была отжиматься. Я получила назад трусы, лифчик, джинсы и футболку. Правда, у меня не было времени, чтобы надеть их как следует.

После этого Томлинсон и Доулмен поехали в клуб. Мне велели сесть на стул. Годфри и парень, подсевший по дороге, легли спать на кушетке. Спаркл устроился на другом стуле. Входная дверь была заперта. Я сидела и не осмеливалась даже пошевелиться.

Около трех ночи Томлинсон и Доулмен вернулись. Томлинсон схватил меня под мышки, а Доулмен – за ноги. Они отнесли меня в спальню и бросили на постель. Доулмен стал снимать с меня джинсы и трусы. Томлинсон в это время крепко держал мои руки. Я просила их не делать этого, умоляла остановиться, но они не остановились. Они меня изнасиловали.

Сначала Доулмен вошел во влагалище, а Томлинсон в рот. Потом они поменялись. Доулмен сказал, что, если я его укушу, он порежет мне лицо. Когда он кончил, то заставил меня это проглотить. Они все время держали меня, не давая вырваться.

Когда все закончилось, я сказала, что мне нужно в туалет. Томлинсон сказал: «Ладно, иди». У меня на лице была его сперма. Я вытерла ее джинсами и футболкой, которую они не стали с меня снимать. Мочиться было больно. В ванной не было горячей воды, не было мыла и полотенца. Я подмылась холодной водой и вытерлась джинсами.

Когда я надела трусы, они сразу стали влажными и горячими. В темноте ничего не было видно, и я испугалась, что это кровь. Я подумала, что если они опять заставят меня раздеться и заметят кровь, то начнут издеваться. Там стоял какой-то шкафчик. Я засунула трусы за него и надела джинсы, надеясь, что больше на мне нигде крови не осталось.

Мисс Локер закрыла лицо руками. Ее плечи сотрясали беззвучные рыдания.

Судья объявил присяжным, что все свободны до завтрашнего дня.

– Уведите обвиняемых, чтобы свидетель мог спокойно пройти, – распорядился он.

У Клариссы бешено колотилось сердце, словно перед ней только что прокрутили жуткий, отвратительный эпизод из какого-то фильма ужасов. Она знала, что у нее покраснело лицо. В глазах стояли слезы, но она не вытирала их, боясь, что кто-нибудь заметит это движение.

Она зашла в уборную высморкаться, потом забрала из шкафчика пальто, пролетела вниз по ступенькам и вырвалась за вращающиеся двери на улицу, подставляя лицо свежему морозному ветру. Не успела она пройти и двух шагов, как от здания суда медленно отъехала машина. Несколько секунд машина загораживала тротуар: водитель ждал, пока можно будет повернуть налево. Сама не зная зачем, Кларисса заглянула внутрь. На заднем сиденье, сгорбившись и прислонившись к стеклу, рыдала Карлотта Локер. На мгновение она встретилась глазами с Клариссой, и в ее озадаченном взгляде как будто мелькнул проблеск узнавания. Затем машина мягко тронулась.

4 февраля, среда, 20:00

В ресторане мы с Ровеной обнимаемся. Ее грудь упруго отскакивает от меня, совершенно не сминаясь. Грудь стала явно выше и больше размера на два.

– Да, я бюстик увеличила, – сразу же заявляет Ровена, отвечая на мой молчаливый вопрос. Обсыпанное мерцающей пудрой декольте сверкает и переливается. – Мы носим свое тело каждый день. Нам должно быть в нем комфортно.

Ровена – индивидуальный предприниматель. Профессиональный дискурс-аналитик. Она исследует публичные заявления, рекламные слоганы, логотипы, а потом сообщает заказчику, какой смысл они несут на самом деле. Может, однажды ей пришлось анализировать рекламные буклеты клиники пластической хирургии? И она просто не смогла устоять?

– Если тебе тридцать восемь, то это еще не значит, что нужно выглядеть на все тридцать восемь, – говорит она, разглядывая в пудренице свое лицо с таким озабоченным видом, что я вспоминаю королеву из «Белоснежки» и ее жуткое волшебное зеркало. Сияющий, безукоризненно гладкий лоб не сочетается со ртом и щеками.

Ровена выглядит грустной и напряженной, и мне хочется ее немного подбодрить. Шутливо изумляюсь – как это удается сохранять такую младенческую свежесть.

– Силой воли. Я не поднимаю брови и вообще до предела ограничиваю мимику. От нее как раз и образуются морщины.

«Ровена умом не отличается», – говорил Генри.

«Ум бывает разный», – отвечала я.

Генри тоже частый гость моих мыслей. Правда, не такой частый, как ты. Ты уже давно его обошел.

Несмотря на гололед и мороз, Ровена пришла на высоких каблуках. На ней сногсшибательное темно-бордовое бархатное платье без рукавов. Что странно: она никогда не стала бы так наряжаться ради меня. Говорю ей, что у нее красивое платье.

– Женщины обычно заботятся о своем внешнем виде, – отвечает она. Не сомневаюсь, что это камень в мой огород.

И это та самая Ровена, которая тайком одалживала мне свои любимые вещи, когда я хотела надеть что-нибудь, не сшитое моей мамой?

Незаметно разглядываю свое отражение в окне. На мне угольно-черное платье до колен: облегающий верх, узкие рукава, юбка годе до колена. Светлые волосы сколоты на затылке серебристыми фигурными заколками. Не то чтобы я забочусь о своем внешнем виде, однако допускаю такую возможность.

– Это не только для мужчин, – продолжает Ровена, опуская глаза на свой бюст. Кажется, ее переполняют эмоции; она так старается не двигать бровями, что у нее дрожат губы. – Это для меня. Я должна была подарить бюстик себе. Он у меня теперь даже не колышется. Стоит торчком, даже лифчик не нужен.

Я думаю об обвиняемых. О том, что они кричали мисс Локер. «Эй, глянь, как у нее сиськи болтаются!»

«Стоит торчком» – совсем не в ее стиле. Интересно, давно она так разговаривает?

А Ровена все не замолкает. Как будто хочет убедить себя, а не меня.

– Женщины в тренажерном зале всегда интересуются:

«А где вам делали лицо? А где вам делали бюстик?»

Словно речь идет о сумке или платье, которые каждый может сходить и купить.

Обвиняемые говорят «сиськи». Ровена говорит «бюстик». Я говорю «грудь». Я не знаю и не хочу знать, как говоришь ты. Но я точно знаю, что эти различия имеют значение.

– Я считаю, это шикарный комплимент. Попробуй хотя бы ботокс, Кларисса! Если ты в ближайшее время ничего не сделаешь, то однажды утром проснешься и обнаружишь, что похожа на сдувшийся шарик.

«Она с тобой совершенно не церемонится», – говорил Генри.

«Она говорит искренне», – отвечала я.

«У вас нет ничего общего», – говорил Генри.

Быстро моргаю несколько раз, словно это может помочь мне прояснить зрение и вернуть ту Ровену, которую – как мне казалось – я знала. Ее нынешняя версия наверняка посоветовала бы Генри сделать пересадку волос. Представляю его реакцию: недоуменно-презрительно изогнутая бровь. По-моему, Генри и так красивый. Правда, мне теперь об этом рассуждать не положено: ведь он больше не мой.

– Я подумаю об этом. Ну а ты как, восстановилась после операции?

– Единственный минус – я больше не чувствую свои соски, – отвечает Ровена с легкой усмешкой человека, севшего на диету и отказавшегося от шоколада, который и раньше особо не любил.

Изо всех сил стараюсь скрыть эмоции. Я чувствую жалость и ужас от мысли, что она сама решила себя покалечить. Сама лишила себя удовольствия.

– Рубцы выглядят кошмарно, но хирург уверяет, что все заживет, – продолжает она.

И это та самая Ровена, которая плавала в море, закрыв глаза и напевая себе под нос? Качалась на волнах, воображая себя русалкой?

Я представляю себе ее соски, пришитые, как пуговицы, и окруженные темным ореолом. Мои собственные отзываются легким покалыванием.

– Конечно, заживут. Ясно, что тут просто нужно время.

– У тебя круги под глазами, – отвечает Ровена, внимательно изучая мое лицо. – Их нужно убрать. Тебе надо сделать подтяжку век, это очень омолаживает. Твоя самооценка резко поднимется. Когда те, с кем ты работаешь, замечают, что ты выглядишь усталой, они начинают думать, что ты и в самом деле устала. Что ты плохой специалист. Что ты не справляешься.

«Многие женщины предпочитают не рассказывать другим о том, что с ними происходит».

Я закусила губу.

– Я плохо сплю в последнее время. Из-за одного мужчины.

– О-о-о, я хочу слышать о нем все! – Она меня не так поняла. – Надеюсь, это может подождать?

– Ну конечно, – отвечаю я.

«Она всегда говорит только о себе. Ты ее не интересуешь», – говорил Генри.

«Да, но я не хочу ее потерять и поэтому скрываю от нее кое-что важное. Как она может мной интересоваться, если я толком ничего не рассказываю о своей жизни?» – отвечала я.

Оба бывших мужа Ровены говорили ей, что не хотят детей. Оба бросили ее и завели детей с другой женщиной. Она бы никогда меня не простила, если бы узнала, что я отбила Генри у жены. И рассвирепела бы, услыхав о наших попытках завести ребенка. Генри был в курсе и всегда меня прикрывал, хотя и ворчал, что дружба у нас в одни ворота.

– Я все думаю насчет лица, – говорит Ровена, в очередной раз придирчиво изучая себя в зеркальце. – Правильно ли я поступила?

Я смотрю, как она пудрит лоб. Кажется, раньше ее брови были ниже. Может, эта страсть к искусственной красоте возникла из-за неудачных браков?

– Совершенно правильно, даже не сомневайся! Ты похожа на звезду американской мыльной оперы!

Она даже почти улыбнулась. По-моему, ее губы тоже увеличились.

– Главное – чтобы ты была счастлива. Если так ты чувствуешь себя уверенней, то, значит, все правильно. Это показатель.

Ровена энергично кивает в знак согласия:

– Да, теперь оно у меня подтянутое и моложавое. И рельефное.

Генри бы сейчас картинно закатил глаза, но я так не сделаю. Официант провожает нас за столик в углу. В полумраке я не сразу замечаю развешанные по стенам изображения обнаженных женщин – псевдо-ар-деко. Мой взгляд останавливается на какой-то танцовщице. Я снова вспоминаю о подсудимых и думаю о том, как они заставили мисс Локер раздеться и забавлять их.

– Почему ты выбрала именно это место? – спрашиваю я.

– Я не выбирала.

– А кто же тогда?

Ровена не отвечает.

– Как ты думаешь, оно выглядит естественно? – спрашивает она дрогнувшим голосом, от которого у меня сжимается сердце.

Дрожащее пламя свечи придает ее застывшему лицу некое подобие выразительности. Но меня пугают эти чересчур рельефно выступающие скулы. Что ей туда закачали? Вдруг это опасно?

– По-моему, да. Ты как будто побывала в шикарном спа-салоне.

– Я считаю, что мы в любом возрасте обязаны хорошо выглядеть.

Накрываю ладонью ее унизанную драгоценностями руку, пытаясь привлечь к себе внимание:

– Я должна тебе кое-то рассказать. Кое-что ужасное.

Ровена бросает взгляд в сторону входа. В ту же секунду – словно кто-то нажал выключатель – у нее на лице загорается белоснежная, лучезарная киноулыбка, которую она даже не пытается сдержать.

Отпиваю глоток и оборачиваюсь.

Вода застревает у меня в горле. Французский джаз завывает все громче и громче. Темнота в зале как будто сгущается. Наверно, они что-то сделали со светом? Я не могу объяснить то, что вижу.

Я вижу тебя. Твои ноги, размашисто шагающие ко мне как ни в чем не бывало.

Но ведь все было спокойно! Никаких признаков твоего присутствия! Ни возле дома. Ни возле ресторана, когда я выходила из такси. Как ты узнал, что я здесь? Об этом знала только Ровена!

Ты сияешь. Прямо-таки лучишься счастьем. Мне вдруг становится грустно оттого, что именно я должна разрушить твою сумасшедшую радость. Ты заставляешь меня делать это снова и снова. Неужели не видишь, как я устала? Неужели ты сам не устал?

Твои губы шевелятся, но я не понимаю, что ты говоришь. Наклонившись к Ровене, ты целуешь ее в обе щеки.

– Н-н-не т-т-трогай ее! У-у-у-убирайся отсюда! – заикаюсь я, хотя у меня никогда в жизни не было заикания.

– Рэйф поужинает с нами, – говорит Ровена и отодвигает для тебя соседний стул.

Рэйф? Откуда она вообще знает твое имя? Это просто абсурд какой-то.

– Ни за что!

– Это я его пригласила, – отвечает она и берет тебя за руку. Ты высвобождаешься, но она этого, похоже, не замечает. – Присаживайся, Рэйф.

После своего выкрика я уже была готова сорваться с места. Но я не могу оставить тебе Ровену, а она явно не настроена вот так внезапно уйти вместе со мной.

– Ну, если ты этого хочешь…

Официант пытался забрать у тебя пальто, но ты не позволил; теперь ты вешаешь его на спинку стула. Ты, конечно, не хочешь, чтобы кто-нибудь заглянул в твои карманы и увидел то, что там лежит. И потом, твои вещи должны быть рядом на случай, если я сбегу, чтобы ты мог тут же схватить их и броситься за мной.

– Но я не понимаю… – Я неотрывно смотрю на Ровену, словно она спасательный круг, до которого мне нужно дотянуться.

– Мы хотели сделать тебе сюрприз, – отвечает она, поправляя свои тщательно прокрашенные каштановые волосы.

Приказываю себе думать. Я обязана догадаться, как ты вышел на Ровену. Кажется, поняла: это все из-за той церемонии награждения успешных бизнес-леди. Восемь лет назад. Ровена тогда уже рассталась с первым мужем, поэтому с ней пошла я. Когда объявили ее имя, я так сильно хлопала, что у меня ладони заболели. А потом весь вечер так широко улыбалась, что даже челюсть заныла. Они сфотографировали нас вместе и поставили на снимке наши имена. Этот снимок – единственное, что выдает Интернет в ответ на запрос с моим именем.

– Мы думали, ты будешь в восторге оттого, что мы знакомы, – продолжает она обиженно.

Ужас, который ты у меня вызываешь, пересиливает мою обычную готовность утешать и подбадривать Ровену.

– Но как? – Мне ничего не видно, в этой дурацкой темноте все расплывается. – Как вы познакомились?

– Ну, офлайн мы впервые встретились сегодня за обедом. Но переписываемся уже два месяца. Просто удивительно, как иногда сближает Интернет! – Она отсылает подошедшего официанта. – Рэйф подписан на мой бизнес-блог. И рекомендует его своим студентам, потому что хочет повысить их профессиональную востребованность на рынке. Он прочитал о моих творческих планах у меня в профайле и решил со мной связаться. Теперь он дает мне советы насчет мемуаров, которые я всегда мечтала написать.

Кровь стучит у меня в висках.

– Это называется виртуальное преследование!

– Зачем все передергивать? Паранойя какая-то. – Она поворачивается к тебе: – Кларисса просто неудачно выразилась.

– Нет, удачно!

Я вижу только неясные тени. Мотаю головой, чтобы там немного прояснилось. Потом заставляю себя взглянуть тебе прямо в лицо. Ненавижу это делать.

– Ты ни черта не знаешь о мемуарах. Ты просто литературный критик, – последние два слова я выговариваю так, будто это самое страшное оскорбление.

– У меня много талантов, о которых тебе пока неизвестно, Кларисса.

Ну вот, опять. Ты опять используешь мое имя вместо точки. В каждом предложении. Ты маньяк. Неужели Ровена не видит, как это нелепо? У меня вырывается короткое рыдание.

– Ровена, он тебе не нужен! Ты можешь пойти на писательские курсы. Он использовал тебя, чтобы подобраться ко мне!

– Не надо думать, что все вертится вокруг тебя! Удивительная самонадеянность. – Вот она наконец, настоящая, без жеманства, Ровена, в этой вспышке гнева. – Чтобы не сказать, нелепая. Мы с Рэйфом всего пару недель назад обнаружили, что оба тебя знаем.

Зажмуриваю глаза, потом снова открываю их. Плевать, как это выглядит со стороны.

– Какое совпадение!

– Не правда ли, Кларисса? – отвечаешь ты.

– Мы так о тебе беспокоимся, – продолжает Ровена.

– Очень беспокоимся, – подпеваешь ты.

– А он не рассказал тебе про сегодняшнее утро? Про то, как караулил меня у дома, прекрасно зная, что я не желаю его видеть? Про то, как таксистка пригрозила ему полицией?

Ты печально качаешь головой, изображая боль и непонятость. Ты фальшив насквозь – это видно даже сквозь плотный туман, в который погрузился этот мерзкий зал.

– О, Кларисса, – повторяешь ты. – О, Кларисса! Как ты могла подумать такое!

Я едва удерживаюсь, чтобы не схватить кувшин и не выплеснуть всю воду со льдом тебе в лицо.

– Рэйф переживает за тебя. – Рука Ровены касается твоей. – Вот почему я здесь.

Значит, это благодаря тебе она объявилась после двухлетнего молчания? Какая ирония…

Ровена смотрит на меня неодобрительно:

– Он сказал, что в последнее время ты сама на себя не похожа, что ты странно ведешь себя на работе, и я попросила его присмотреть за тобой, пока я не приеду. Вот уж не думала, что ты встретишь его так грубо!

Кровь стучит у меня в голове. С ужасом осознаю, сколько времени у тебя ушло на подготовку; сколько усилий ты потратил, чтобы все заранее спланировать, сколько лгал, манипулировал и с каким напряжением заставлял себя спокойно ждать сегодняшнего вечера. Ровена оказалась идеальной жертвой: она уязвима и несчастна, она страдает, и это страдание написано у нее на лице и выгравировано на новенькой груди. Ты ухаживал за ней. Очаровал ее. А потом заставил плясать под свою дудку.

«Если у вас есть общие друзья, он будет настраивать их против вас. Он может просто отрицать все ваши обвинения, а может сам обвинить вас в неадекватном поведении по отношению к нему».

Ты как будто прочитал все брошюрки о преследовании. И теперь используешь их против меня. Ты познакомился с Ровеной, чтобы у нас появились общие друзья.

Я чувствую комок в горле. Но зрение проясняется.

– Все совсем не так!

На твоем лице самодовольная ухмылка. Еще бы: женщины из-за тебя сцепились! Ты загнал меня в угол, и я больше не могу не обращать на тебя внимания. Я просто вынуждена смотреть на тебя и разговаривать с тобой. Из-за тебя мне пришлось нарушить обет молчания, а ведь я дала его только сегодня утром!

– Как ты можешь мне не верить, Ровена?

Если даже моя подруга верит тебе больше, чем мне, если даже она считает твою версию убедительной, – значит, у меня нет никакой надежды. Как и у мисс Локер. Полиция никогда не воспримет меня всерьез.

У тебя во рту оливка. Ты обсасываешь ее, пристально глядя мне в лицо. Потом неторопливо и чувственно вынимаешь изо рта косточку. На губе поблескивает капля масла. Меня передергивает. Быстро отвожу глаза, проклиная свое вдруг ставшее чересчур острым зрение.

Ровена похлопывает меня по руке:

– Давай сменим тему, Кларисса. Начнем вечер заново! Ты ведь всегда побуждала меня к творчеству? Ну так вот, для начала я решила написать о своем детстве. Рэйф меня уговорил. Я подумала, тебе будет приятно. Я рассказала ему, чем мы с тобой любили заниматься, когда были подростками. Сейчас я как раз пишу о том, как тебя тогда на набережной девчонка ударила. Помнишь мерзкую полисменшу, которая тебя допрашивала?

Я дрожу, несмотря на шерстяное платье и горячую батарею за спиной. По рукам бегают мурашки. Тот, с кем я ни за что не стала бы откровенничать, во всех подробностях знает историю, которой я никогда бы ни с кем не поделилась. Открываю было рот – но не могу произнести ни звука.

– Весь секрет в том, чтобы писать максимально откровенно, – щебечет Ровена, ничего не замечая. – Вот чему учит Рэйф. Помнишь, как я привела тебя домой и помогала прийти в себя?

– Конечно, помню, – отвечаю я спокойно. – Никто не сумел бы помочь мне лучше, чем ты.

– Ты пишешь великолепно! Кларисса будет гордиться тобой, когда прочитает.

Пнуть бы тебя так, чтобы под стол свалился. Жаль только сапоги об тебя марать. И потом, я не собираюсь помогать тебе убеждать Ровену в том, что у меня с головой не все в порядке. К моему удивлению, ты встаешь. На секунду меня охватывает отчаянная, безрассудная надежда: я на самом деле верю, что ты сейчас уйдешь. Но это, конечно, невозможно. Ты просто идешь в бар.

Я чувствую себя так, словно Ровена показала тебе мое нижнее белье. Но, если я хочу до нее достучаться, надо держать себя в руках. Я набираю в легкие воздуха, как только ты отходишь за пределы слышимости.

– Я не хочу, чтобы ты обсуждала меня с ним. Пожалуйста, не надо!

– Но это моя биография! Просто ты тоже в ней оказалась. Ты не имеешь права мне указывать.

– Ты, может, и хочешь его видеть, а я нет. И на этот счет я выразилась абсолютно ясно. Любой нормальный мужчина на его месте проявил бы уважение к моим желаниям, неужели ты не понимаешь?

Она не отвечает. На секунду мне кажется, что она со мной согласна: у нее краснеют уши, а это происходит всякий раз, когда она расстроена. На красном фоне около ушей белеют шрамы. Отвожу глаза. Не хочу, чтобы она заметила, как я ее разглядываю.

– Он обманом заманил меня сюда. Я бы ни за что не пришла, если бы ты предупредила меня, что он тоже будет. И он прекрасно это знал. Тебе не кажется странным, что он попросил тебя хранить это в секрете?

Она колеблется; но потом одним махом отметает все сомнения на твой счет, которые у нее наверняка начали зарождаться.

– Нет, – отрезает она.

Не хочу этого говорить. Но мне придется.

– Ты его совершенно не интересуешь.

Ее глаза недоверчиво округляются.

– Ты, кажется, думаешь, что все мужчины на свете в тебя влюблены! – выкрикивает она трясущимися от ярости губами. – Но всех ты не уведешь!

Она вполне могла догадаться насчет Генри. Или узнать все от тебя. Вероятно, ты просто упомянул об этом вскользь, как бы к слову, – это в твоем стиле.

Стараюсь говорить как можно мягче. Как можно спокойнее.

– То, что он делает, – это не любовь, а что-то абсолютно противоположное. Он как будто пытается меня присвоить. А сейчас он хочет украсть у меня еще и тебя.

– Я тебе не принадлежу, так что украсть меня нельзя. Мне кажется, что я тебя совсем не знаю. Сплошные секреты. Ты столько лет не была со мной откровенна! – с надрывом говорит она.

– Я знаю, Ровена. Я очень сожалею. И так хочу загладить вину! Чтобы нас снова ничего не разделяло! Но сейчас для меня главное – не обидеть тебя. Только поэтому я до сих пор здесь, хотя на самом деле хочу только одного: бежать отсюда со всех ног. И он это знает. Ради чего все и устроил.

Ровена отдергивает руку.

– Как благородно и самоотверженно с твоей стороны, – холодно отчеканивает она. – Он тебе не нужен? Тогда отдай его мне.

– Но он опасен! Из-за него моя жизнь превратилась в ад! Именно об этом я и хотела с тобой поговорить. Знаешь, мне очень непросто кому-то довериться. Я могу прямо сейчас вызвать полицию и заявить на него – при условии, что ты меня поддержишь. Но ты ведь этого не сделаешь?

– Кларисса, не истери. Он же наш гость! У тебя точно что-то с головой. Я лично собираюсь узнать его получше.

– Ты понятия не имеешь, на что он способен! Он использует тебя, чтобы шпионить за мной.

– Ты эгоистка, каких поискать!

Ты возвращаешься. Вместе со своей ухмылкой.

– Персиковый «Беллини»! – гордо объявляешь ты. – Коктейль дня. Здешний бармен просто великолепен, поэтому я и предложил сюда пойти.

Ровена снова расцвела:

– Обожаю «Беллини»!

Ты и правда вскружил ей голову. Пытаюсь увидеть тебя ее глазами. Генри называл тебя фигляром, хотя и признавал, что студентки время от времени на тебя западают. Сегодня ты пришел в черных джинсах и темно-синей рубашке навыпуск. Ночная синь. Мой любимый оттенок синего. Мне действительно нравится, как ты одет. Я вдруг понимаю, что иногда так одевался Генри. Ты копируешь его, причем вполне осознанно.

Ты ставишь на стол два коктейля. Себе ты принес бутылку французского пива.

– Почему бы нам всем не повеселиться как следует?

Ну, ты-то сам уже вовсю веселишься. Такого веселья у тебя, наверно, с ноября не бывало.

– Надеюсь, тебе коктейль тоже понравится, Кларисса.

Ты смотришь мне в лицо и тут же переводишь взгляд на рисунок, который висит у нас над столом. Обнаженная женщина сидит на табуретке; колени сведены, иначе это выглядело бы вульгарно. Весь ее наряд составляют чулки с поясом и туфли на высоких каблуках. На коленях лежит хлыстик. Ты указываешь на картину, изобразив на лице крайнюю степень смущения:

– О, простите. Я совсем забыл, какой здесь антураж.

Мы оба знаем, что тебя заводит эта прилюдная порнография. Что ты теряешь голову, когда видишь меня в окружении подобных картин. Вот почему ты предложил сюда пойти.

– По-моему, это очень красиво. Изысканно, – говорит Ровена и протягивает руку к бокалу.

Я снова спрашиваю себя, что за вино ты дал мне выпить тогда, в ноябре.

– Ровена, не пей!

Пытаюсь схватить Ровену за руку, но она уворачивается. Пытаюсь еще раз – и получаю болезненный шлепок по запястью. Бокал уже у нее. Начинается неловкая возня, и мне удается вылить весь ее персиковый «Беллини» в корзинку с подсушенными кусочками багета.

– С ума сошла?? Не могу поверить, что ты это сделала! – восклицает она.

– Думаю, Кларисса плохо себя чувствует. Ей требуется наша поддержка и понимание, – отвечаешь ты, сделав скорбное лицо.

– Врачебная помощь, вот что ей требуется!

Забираю второй бокал с «Беллини». Нельзя оставлять его на столе: из-за меня Ровена решила выпить его во что бы то ни стало. Хватаю со стула сумку и пальто. По твоему примеру – и по твоей вине – я тоже стала держать свои вещи рядом, чтобы иметь возможность ускользнуть в любой момент. Что делать – сбежать из ресторана? Ты кинешься следом, и в конечном итоге я окажусь наедине с тобой на темной улице. Есть только одно место, где я смогу спрятаться, вызвать такси и спокойно его дождаться. За несколько секунд у меня созревает примерный план действий. Придется еще раз самой с тобой заговорить. Но сейчас это не опасно. И потом, другого выхода я все равно не вижу: ведь здесь Ровена.

Ты тоже начинаешь подниматься. Предостерегающе выбрасываю вверх ладонь, как полицейский:

– Не смей меня преследовать!

Мой запрет ты, разумеется, проигнорируешь. По-другому просто не бывает. Я говорила слишком громко; на нас уже смотрят. Полушепотом прощаюсь с Ровеной. Она не отвечает. Бросаюсь к винтовой металлической лестнице, которая ведет на нижний этаж, к уборной.

Перед входом в туалет висит очередная порнография – все в том же стиле псевдо-ар-деко. На этот раз женщина и мужчина изображены вместе: намек на то, что туалет общий. Оба обнажены, как на всех этих картинках. Он стоит, глядя на нее сверху вниз; она опустилась на колени, лицом к нему и спиной к зрителю. Ее голова загораживает середину его туловища.

Освещение по-новомодному тусклое. Я опять почти ничего не вижу. Направляюсь в кабинку, по дороге швыряю бокал с «Беллини» в хромированную раковину. Дверь в кабинке сплошная, от пола до потолка. Ты не сможешь пролезть под ней или заглянуть ко мне сверху. Набираю номер такси. Диспетчер сообщает, что машина будет в течение десяти минут. Я просижу здесь ровно девять.

Выхожу из кабинки и – как и ожидалось – вижу тебя. Ты стоишь, загораживая выход. Тошнотворно-сладко горят ароматические палочки; их дым не дает мне дышать, а ты заслоняешь последние остатки света. В голове стучит – то ли оттого, что приходится напрягать зрение, то ли из-за удушающего ядовитого тумана с синтетическим жасминовым запахом. Успокаиваю себя тем, что водитель такси приедет с минуты на минуту. Он будет искать меня; и потом, сюда и так могут зайти в любой момент. Я подумала об этом, прежде чем спуститься, и знаю, что ты не посмеешь совершить что-то из ряда вон выходящее. И все же я не хочу сидеть здесь до тех пор, пока меня не обнаружат. Эту сцену я продумала очень тщательно. Я оставила себе минимум времени – ровно столько, сколько требуется, чтобы высказать все то, что не предназначено для ушей Ровены.

Приступаю к делу:

– С Ровеной я больше общаться не собираюсь. Можешь обхаживать ее сколько влезет – мне все равно. Ты не сможешь подобраться ко мне через нее.

Я знаю тебя. Я уверена, что Ровене ничего не угрожает. Она сама вешается тебе на шею, а такие женщины тебя не интересуют. Тебе нравятся те, которых от тебя тошнит.

– Я хочу любить все, что любишь ты, Кларисса. Я хочу подружиться с твоими друзьями, хочу помочь Ровене. Ради тебя, Кларисса. Я интересуюсь Ровеной потому, что она тебе нравится. Не надо ревновать!

– Я не… – Твои последние слова настолько нелепы, что я автоматически начинаю спорить. Каким-то чудом мне удается остановиться.

Начинаю снова. Стараюсь говорить предельно холодно и равнодушно:

– Нас с Ровеной больше ничего не связывает. Слишком много времени прошло. Она мне уже не нравится. Более того, теперь она мне даже неприятна.

Не успев произнести эти предательские слова, я уже готова от них отказаться. Но не имею права, как бы мне ни было горько. Сейчас я не могу помочь ей по-человечески, как обычная подруга; и она мне тоже – и все из-за того, что она попала в твои сети. Эти слова – единственное, что я могу для нее сделать. Я должна убедить тебя, что ты больше в ней не нуждаешься, хотя сомневаюсь, что она меня за это поблагодарит.

Делаю шаг в твою сторону:

– Уйди с дороги!

Никакого эффекта.

– Если ты сейчас же не отойдешь, мне придется тебя заставить! – угрожаю я, понимая, как глупо это звучит. Мы оба знаем, что я ничего тебе не сделаю.

– Ты очаровательна, когда злишься, Кларисса, – отвечаешь ты, снисходительно улыбаясь.

Нащупываю за спиной стеклянный флакон с жидким мылом. Он довольно тяжелый и такой же нелепый, как и все остальное в этой идиотской мегаультрасовременной общей уборной, которая, наверно, призвана создавать романтический настрой.

– Обожаю, когда ты меня ревнуешь, Кларисса. Я хочу целовать тебя. Хочу вытащить эти заколки и зарыться пальцами в твои волосы. Покажи мне, что у тебя под платьем, Кларисса.

Угрожающе выставляю перед собой флакон. Ты хохочешь во весь голос.

– Я ведь тебя знаю, Кларисса! Ты никогда не причинишь мне вреда!

Мои пальцы больше мне не подчиняются. Я выпускаю флакон, он летит на выложенный однотонной плиткой пол и разрывается там, как бомба. В ту же секунду дверь распахивается и бьет тебя по спине. Заходит Ровена; потеряв равновесие, ты беспомощно скользишь по мыльно-стекольному месиву. Тебя спасает раковина, за которую ты судорожно цепляешься. До сих пор все происходящее походило на сюрреалистический кошмар, но твой импровизированный акробатический номер, исполненный в дуэте с Ровеной, превратил его в тупое реалити-шоу.

– Ровена, мне пора идти, – говорю я.

На секунду ее лицо смягчается. На глаза наворачиваются слезы; она как будто не знает, что сказать.

– Никто тебя не держит, – наконец отвечает она.

Я, пошатываясь, взбираюсь по спиральной лестнице, выхожу из ресторана и сажусь в такси. Губы соленые; оказывается, я плачу. Наверно, я кусала их, потому что от слез их больно щиплет. Я потеряла Ровену. Она сама себя потеряла. Я поняла это через пять минут после нашей встречи – еще до того, как ты пришел и сделал то, что сделал. Но из-за тебя мне ее уже не вернуть.

Четверг

5 февраля, четверг, 8:02

Спускаюсь в холл. На коврике под дверью дожидается очередной конверт. Ты просунул его в щель для почты – очевидно, очень рано, так что мисс Нортон не услышала. По крайней мере, ты не явился лично.

Такси, набирая скорость, зигзагами спускается с холма. Звоню Ровене в отель. Сегодня она уезжает в Лондон. Надеюсь, там ты ее не достанешь: слишком далеко. Правда, от меня она тоже будет слишком далеко.

– Ну, что еще? – отвечает она невнятно.

– Это я.

– Его здесь нет, если ты за этим звонишь. В ресторане он вчера не задержался. Пробыл ровно столько, сколько требуется, чтобы сообщить, что он больше не может помогать мне с биографией и вынужден прекратить наше общение, поскольку не хочет вставать между лучшими подругами.

Вот только ты уже это сделал: Ровена швыряет трубку на рычаг. Я слышу короткие гудки.

По крайней мере, теперь я знаю, что с ней ничего не случилось. Ты от нее отстал – как я и предполагала. Уже получил от нее все, что хотел. Вытянул все, что возможно.

Разрываю твой конверт. Внутри – два билета на балет, на сегодняшний вечер. И письмо:

Я чувствую, что ты расстроена, Кларисса. Я знаю, ты не хотела меня задеть, не хотела говорить все эти ужасные вещи. Я лишь пытаюсь сделать тебя счастливой. Я думал, вчерашний вечер станет для тебя особенным. Думал, ты будешь рада снова встретиться с подругой. Теперь мне ясно, что я жестоко ошибался. Обещаю тебе больше никогда не видеться с Ровеной. Прошу, позволь мне загладить свою вину и сводить тебя развлечься – тебя одну. Я весь вечер буду в твоем полном распоряжении. Никаких третьих лишних, только ты и я. Я знаю, тебе понравится «Золушка» Прокофьева. У нас так много общего, Кларисса! Встретимся в фойе в семь вечера, выпьем немного. А после балета поужинаем. Постарайся не забыть билеты!

С любовью, Рэйф.

Даже не знаю, что можно возразить на этот сумасшедший бред. Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Слышишь, как я снова и снова повторяю слово «нет»? Видимо, оно пролетает мимо твоих ушей. Твоя голова постоянно занята безумными, извращенными умозаключениями, которыми ты делишься со мной с чудовищной откровенностью.

Ты, наверно, перерыл все мои диски, когда был у меня. Потому что ты прав: я обожаю этот балет. Но ты и представить себе не можешь, как я возненавижу его, если пойду туда с тобой. Если бы на твоем месте был другой, все это казалось бы таким милым… таким романтичным… Но ты не другой. Ты – тот, кто использовал мою подругу детства и настроил ее против меня. В твоих руках эти билеты – оскорбление, а не подарок. В глубине души ты ведь знаешь, что не будешь сидеть со мной весь вечер в театре, правда?

И все-таки мне страшно. Что ты сделаешь, когда занавес поднимется и станет ясно, что я уже не приду? Я представляю, как ты ждешь меня, стоя посреди выложенного плиткой фойе, и смотришь на себя в зеркало в золоченой раме; как ты огорчаешься и злишься, видя, что я не появляюсь; как билетер за стойкой смотрит на тебя и догадывается, что тебя кинули.

Ты ведь тоже был когда-то ребенком. Что же случилось? Что сделало тебя таким?

– Вы в состоянии сегодня продолжать, мисс Локер?

Мистер Морден этим утром выглядел особенно грустным и озабоченным. Его голос звучал мягко и предупредительно.

Обвиняемые неподвижно сидели за лоснящейся деревянной загородкой, глядя прямо перед собой безо всякого выражения. Их стулья были обиты ярко-синей тканью – такой же, как и у присяжных и адвокатов. Синий цвет был повсюду; лишь судейское кресло выделялось своей темно-коричневой кожей.

– Спасибо, все хорошо, – ответила мисс Локер таким тоном, словно кроме них в зале больше никого не было.

На самом деле у нее очень приятный и мелодичный голос, отметила Кларисса.

– Я знаю, что вчерашний день дался вам чрезвычайно тяжело. Расскажите, пожалуйста, суду, что произошло потом.

Волосы мисс Локер были собраны в два хвостика, как у маленькой девочки. Она подергала один хвостик.

– Потом я вернулась в спальню, – начала она твердо и без малейшего смущения в голосе. – Я знаю, это может показаться странным. Снова лечь в постель к двум мужчинам, которые тебя только что изнасиловали… Но я боялась, что если не вернусь, то они пойдут меня искать, и тогда будет только хуже. Я легла на самый краешек постели, обхватила себя руками и сжалась в комок. Вы не представляете, как там было холодно. Они завернулись в одеяло, и мне достался только маленький его кусочек. Я боялась, что если начну выдергивать из-под них одеяло, то разбужу их. Я чувствовала себя совершенно измотанной. Я очень хотела спать, но никак не могла унять дрожь. Так и лежала без сна всю ночь. Потом наступило утро. Вошел Спаркл, остановился на пороге. И рукой поманил меня в гостиную.

11 ноября, вторник, 9:00 (три месяца назад)

Я с трудом вырываюсь из кошмарного сна. Помню, что металась в темноте, пытаясь найти выход. Уже утро. Вчера была презентация твоей книги. Я лежу на боку в своей постели, спиной к тебе. Ты прижимаешься ко мне сзади, и твое тело повторяет контуры моего. Я чувствую твою эрекцию; твоя ладонь, как присоска, приклеилась к моей груди. Ты целуешь меня в шею и шепчешь, что смотрел, как я сплю. Выпутываюсь из твоих рук, вцепившихся в меня, словно клещи, хватаю с пола платье и, кое-как прикрывшись им, бросаюсь в ванную. Меня рвет. Держусь за раковину, чтобы не упасть. Потом замечаю свои ноги. Вернее, красные отметины с каплями запекшейся крови на внутренней стороне бедер. Завтра они превратятся в синяки. Не хочу думать, откуда все это взялось. Сильно болят глаза и губы. Кожа на лодыжках и запястьях горит огнем. Я смотрю на свои тусклые, свалявшиеся волосы и решаю мыться в темноте. Выключаю свет и залезаю под горячий душ. Мою голову шампунем. Отмываю каждый дюйм своего тела. От воды ноги щиплет. Чищу зубы – сначала щеткой, потом зубной нитью. Челюсть болит. Последнее, что я помню, – это как ты снял с меня платье. Дальше провал. Дверь ванной заперта; ты периодически стучишься и что-то спрашиваешь озабоченным голосом. Я не отвечаю. В обед выясняется, что мне срочно нужно к врачу за антибиотиками против инфекции мочевого пузыря. Следующие три дня я болею. У меня раскалывается голова. Меня постоянно рвет – мучительно, до желчи. Я все сплю и сплю и никак не могу отоспаться.

Мисс Локер начала задыхаться. Ее лицо стремительно и страшно побледнело. При таком освещении это было особенно заметно: белый свет лился сквозь стеклянный купол потолка и сквозь окна за спиной Клариссы – расположенные слишком высоко, чтобы в них выглянуть. Других окон в зале номер двенадцать не было. Он напоминал танцевальный: вероятно, когда-то здесь действительно устраивали танцы.

– Простите. Мне нужен перерыв. Простите, – повторяла мисс Локер.

Они ждали в примыкавшем к залу маленьком предбаннике без окон.

– Она не вернется, – сказала Энни.

– А я уверена, что вернется! – мягко возразила Кларисса.

Энни повертела в пальцах блестящую черную прядь, закатила обманчиво кроткие глаза и вытянула губы трубочкой. При искусственном освещении ее кожа цвета слоновой кости казалась почти желтой.

– Хотя ты, наверно, права, – поспешно добавила Кларисса. – Ты ведь все время наблюдаешь, а я только и делаю, что пишу. Скоро уже блокнот закончится. Мне кажется, я упускаю что-то важное.

Ангельское, младенчески-пухлое лицо в форме сердечка немного смягчилось. Энни постучала пальцем по миниатюрному хорошенькому подбородку.

– Интересно, а на что она рассчитывала, когда крала наркотики?

Кларисса вытащила из сумки японский журнал выкроек. Ей очень понравилась ночная сорочка с запахом на лифе, и у нее даже был подходящий шелк лилового цвета. Она подумала, что сошьет две сорочки и одну подарит Ровене – после того как навсегда избавит ее от Рэйфа.

– Моя жена тоже шила, – услышала она и тут же покраснела от мысли, что обладатель голоса мог видеть, какую выкройку она разглядывала.

Она захлопнула журнал. Со стула напротив смотрел высокий мужчина – тот самый, который сидел перед ней в зале суда. Ей нравились его каштановые волосы, коротко остриженные, – она даже предположила, что он служит в армии. В последние два дня эти волосы постоянно находились у нее перед глазами; ей казалось, что на ощупь они должны быть очень жесткими.

– А теперь не шьет?

Его подбородок – квадратный, волевой, совсем не такой, как у Генри, – едва заметно дернулся. Ей показалось, мужчина раздумывает над ответом; впрочем, на самом деле молчание вряд ли было таким уж долгим.

– Она умерла два года назад.

– О… мне очень жаль!

Его звали Роберт. Не успела она назвать свое имя, как дверь в зал суда распахнулась и пристав пригласил их внутрь. Кларисса встала, собираясь последовать за остальными.

– Вы забыли, – прозвучал голос Роберта у нее за спиной.

Она обернулась. Роберт протягивал ей японский журнал выкроек. На обложке был нарисован платяной шкаф; на дверце висела та самая ночная сорочка, которую она выбрала, – безумно красивая, хотя и чересчур открытая. Широкая ладонь закрывала почти всю картинку.

Закусив губу, она с наигранной досадой покачала головой и в ту же секунду поймала себя на том, что любуется его губами, размышляя, до чего они симметричны и совершенны – не слишком большие, не слишком маленькие, не слишком красные и не слишком бледные, а как раз такие, как нужно. А глаза невиданной, сапфировой синевы: она подумала, что ослепнет, если будет глядеть в них слишком долго. Несмотря на яркость черт, лицо его казалось безразличным, почти лишенным всякого выражения.

– Думаю, вы правы, – произнес Роберт. – Думаю, она действительно вернется.

Она вернулась. С красными глазами, но вернулась.

– Они заставили меня лечь на пол, – заговорила она, тяжело сглотнув. – Бросили сверху одеяло и начали бить ногами. Я свернулась клубком. Пыталась заслонить грудь и голову. Я думала, они меня убьют. Думала, они нарочно закрыли мне лицо, чтобы не видеть его, когда это произойдет. Я закричала, что позвоню дедушке и он даст мне денег. Спаркл убрал одеяло. Протянул мне мой мобильник и велел звонить. Я сказала дедушке, что я в беде и мне нужно полторы тысячи фунтов. Он сказал, что не даст. Я думала, они продолжат меня избивать, но Спаркл сказал, что я могу отработать свой долг, если буду продавать для него наркотики. Он дал мне товара на триста фунтов и велел приступать. Потом отвез на вокзал и отпустил.

5 февраля, четверг, 20:30

В восемь тридцать дверной звонок начинает безостановочно трезвонить. Я с самого утра знала, что ты придешь, не дождавшись меня в театре. Отвечать я, разумеется, не собираюсь. На всякий случай пробую снять трубку домофона, но звонок не затыкается. Стало даже хуже – теперь я еще и голос твой слышу. Молча кладу трубку на место. Больше я ее не подниму.

Иду в спальню. Хватаю городской телефон. Набираю девятку. Потом еще одну. Перед третьей мой палец замирает.

Мне снова пятнадцать. Я сижу в полицейском участке. Женщина-полисмен допрашивает меня насчет моей сумки. Вопросы вылетают один за другим, и мне хочется, чтобы рядом были родители, но они с Ровеной ждут меня в общем зале, в окружении галдящих родственников арестованных. У меня точно украли сумку? Может, я просто потеряла ее и теперь боюсь признаться родителям? Они ведь наверняка очень недовольны лишними тратами и заботами, которые свалились на них из-за моей безответственности? Нужно поменять замки, купить новые учебники, опять выдать мне деньги на обед на целую неделю? Я говорю ей, что мои родители никогда не станут расстраиваться из-за таких вещей; что они волнуются только о моей безопасности и у меня нет причин их бояться. Но каждое мое слово как будто только укрепляет ее подозрения. Пытаюсь уговорить ее разрешить мне позвать Ровену, но она считает ее слишком ненадежным свидетелем: раз Ровена моя подруга, то ее показаниям в мою пользу доверять нельзя.

Напавшую на меня девочку, конечно, не нашли. Не думаю, что ее вообще искали.

«Мы ничего не можем сделать в отсутствие убедительных доказательств, подтверждающих факт совершения преступления».

Вместо третьей девятки я нажимаю красную кнопку. Швыряю трубку на кровать. Я знаю, что в полицию обращаться бесполезно: у меня все еще нет убедительных доказательств. Когда они приедут, тебя уже не будет, и они снова не воспримут меня всерьез. Ты не настолько глуп, чтобы попасться с поличным прямо у моей входной двери. Вполне возможно, что меня даже оштрафуют за ложный вызов. За то, что я снова – всего через шесть дней после первого звонка – обратилась не по адресу. Они решат, что ты плод моего воображения. Как та девочка, которая ударила меня на набережной.

Девять часов. Я уже не в состоянии выносить этот бесконечный трезвон. Поднимаю домофонную трубку. Молча жду, что ты скажешь. Я знаю, ты не заставишь себя ждать.

– Кларисса? Кларисса? Я тебя ждал, Кларисса. Что-то случилось, Кларисса? Как ты можешь быть такой жестокой, Кларисса! Я думал, ты раскаиваешься в своем вчерашнем поведении, а ты вот что устроила!

Раньше я любила свое имя – до тех пор, пока не появился ты. Я не хочу, чтобы ты и его у меня отнял; я не позволю тебе это сделать, хотя теперь я съеживаюсь каждый раз, когда ты его произносишь.

Меня пугает легкость, с какой ты переходишь от взволнованного тона к раздраженному, от заискиваний к упрекам. Пытаюсь успокоиться; раскачиваюсь взад-вперед, обхватив себя руками.

Иду в ванную и закрываю за собой дверь. Никакого эффекта: звук такой же громкий. Включаю воду на полную мощность. Это помогает, хотя и не заглушает тебя полностью. Насыпаю в ванну лавандовую соль – очередной рождественский подарок Гэри, всегда один и тот же. Каждый год мы оба веселимся, когда он его вручает. Но сейчас мне не до смеха. Я жду, пока ванна наполнится, потом раздеваюсь и неловко плюхаюсь в нее, чтобы уши оказались под водой.

Наконец-то я тебя не слышу! Вот только соль меня сегодня совсем не расслабляет. Через пять минут мне уже нехорошо от жары; из-за пара дышать почти невозможно. Искусственная тишина пугает не меньше, чем шум. У меня мелькает слабая надежда, что когда я вынырну, то не услышу ничего. Но ты, разумеется, все еще здесь. Концерт продолжается. Я встаю слишком резко, и у меня начинает кружиться голова.

«Методичный» – вот как тебя можно назвать. А еще точнее, хоть и злее – «обсессивно-компульсивный». Ты достоин этого термина как никто другой. Звонок заливается ровно шестьдесят секунд; затем воцаряется драгоценная тишина, которая длится ровно две минуты, и после этого все повторяется сначала. Может, у тебя с собой секундомер? Хорошо, что мисс Нортон почти глухая. Она рано ложится и перед сном вынимает слуховой аппарат. К счастью, я не на улице, и ты не сможешь подкараулить меня, как тогда в ресторане.

Заворачиваюсь в полотенце и иду в спальню. Закрываю дверь, но трезвон от этого тише не становится; в ванной было то же самое. Включаю радио. Передают прелюдию Шопена. Ставлю громкость на максимум: теперь тебя едва слышно, если сбросить со счетов паузы в фортепьянной партии. Залезаю под одеяло и натягиваю его на голову. Ты исчезаешь. Тебя больше нет.

Очень скоро мои уши снова не выдерживают, но на этот раз уже по другой причине. Я чувствую, что ты навсегда разрушил мою любовь к Шопену. Эта музыка не создана, чтобы работать как глушилка! Она не должна соревноваться с твоим прижатым к звонку пальцем! Эта музыка – не оружие, но зашкаливающие децибелы превратили ее во что-то варварское и отвратительное. Я опять задыхаюсь. Мой нос закрыт ватным одеялом, и я просто не в состоянии наполнить легкие воздухом. Спешно выбираюсь из своей самодельной камеры сенсорной депривации. Шопена придется выключить. И тогда ты снова начнешь терзать мои барабанные перепонки.

Десять часов. Я понимаю, что не выдержу больше ни минуты. Ты опять победил. У меня не получается тебя игнорировать. Хватаю домофонную трубку:

– Я тебе не открою. Никогда. И никуда с тобой не пойду. Тебя не просили брать эти билеты. Я бы ни за что не пришла в тот ресторан, если бы знала, что там будешь ты!

– Я не хотел тебя расстраивать, Кларисса! Я всего лишь пытаюсь сделать тебя счастливой.

Ты это уже говорил.

– Мне больше ничего не нужно, Кларисса.

Опять двадцать пять.

– Я знаю, что ты одинока, Кларисса. Я тоже одинок. Я лишь хочу помочь нам обоим, Кларисса.

Ты невыносим.

– Я знаю, что твое сердце разбито, Кларисса. Мое тоже. Ты разбиваешь его снова и снова… Я ухожу, Кларисса.

В прострации кладу трубку на рычаг и промахиваюсь. Трубка повисает; со второй попытки я возвращаю ее на место.

Пятница

Из-за недосыпа трудно было понять, о чем речь.

– Вы подтверждаете описание мужчины, который, по вашим словам, подсел к вам по дороге в Лондон?

Адвокат Азаролы мистер Уильямс походил на актера из судебной драмы, у которого все реплики и жесты уже давно и тщательно отрепетированы.

– Вы сказали, рост примерно пять футов девять дюймов, телосложение худощавое, метис, африканские косички.

Азарола подался вперед. Его рост был значительно больше шести футов. Кожа золотистая, глаза карие, волосы – светло-каштановые, густые, короткие, абсолютно прямые. Широкие плечи и грудь – почти такие же широкие, как у Роберта, – обтягивал тонкий черный свитер, явно дорогой, возможно кашемировый. Облик испанского поп-певца.

– Да, все верно, – ответила мисс Локер.

Описание не подходило совершенно. Кларисса гадала, смогла бы она так ошибиться или нет. Разглядела бы она чужую внешность, если бы ей было страшно до обморока? А может, полиция поймала не того?

Адвокат Томлинсона выглядел и декламировал как настоящий шекспировский актер.

– У вас с мистером Томлинсоном был секс по обоюдному согласию, – говорил он. – А вовсе не жестокая схватка, как вы тут изобразили. Это была обычная расплата за наркотики, и вы пошли на нее с холодным сердцем. Вы настоящий профессионал, мисс Локер. Вы ведь даже дали мистеру Томлинсону презерватив!

Кларисса вздрогнула. Она почти не помнила события той ночи и не могла точно сказать, надевал ли Рэйф презерватив. Вряд ли надевал. Она боялась забеременеть, и это нежелание было для нее новым и непривычным. Когда спустя неделю у нее как по расписанию наступили критические дни, она испытала невыразимое облегчение. Что сказал бы мистер Белфорд, если бы на свидетельском месте сидела она?

– Вот что бывает, когда выдвигаешь обвинение. Тебя просто еще раз насилуют тут перед всеми и после этого объявляют проституткой, – спокойно сказала Кларисса, когда они с Энни, забрав пальто, направились к выходу.

– Но она же правда проститутка, Кларисса! Как бы она ни отнекивалась, тут ей никто не поверит.

Кларисса сунула в сумку потрепанный сборник стихов Китса – напоминание о незаконченной аспирантуре. Она хваталась за него всякий раз, когда окружающий мир казался ей особенно мрачным и жестоким. Она посмотрела в окно на платформу. Мимо широко и уверенно прошагал Роберт и нырнул в подземный переход. Остальные пассажиры только-только поднимались со своих мест, а он каким-то образом уже успел выйти из вагона и пройти почти всю станцию.

Толпа несла ее к ступенькам; она вглядывалась в окружавшие ее лица, высматривая Рэйфа. После целого дня, проведенного в сидячем положении, ломило все тело. Ей хотелось двигаться, хотелось дышать свежим воздухом. От утренних прогулок она уже отказалась; нельзя было терять еще и вечерние. Устрашающая очередь на такси помогла ей принять окончательное решение. И все же она была рада, что вокруг нее так много людей.

Она все еще нервничала. Подойдя к переходу под железнодорожными путями, она остановилась и заглянула внутрь. Ничего подозрительного. Потом, на мосту, перед тем как перейти реку, она снова остановилась и начала вглядываться. Никаких признаков Рэйфа.

И все же на середине моста кто-то был. Кто-то съежился под грудой превратившихся в лохмотья одеял, сжимая в руках бутылку дешевой водки. Рядом стояли пакеты с нехитрым скарбом. Вокруг валялись пустые банки из-под пива.

Обычно Кларисса обходила таких за милю. Но сегодня решила приблизиться, несмотря на неприятную смесь жалости и страха, которую вызывала у нее эта женщина. Такое же чувство она испытывала, глядя на мисс Локер. Она покрепче прижала к себе сумку.

Волосы у женщины были настолько сальные и свалявшиеся, что определить их цвет не представлялось возможным. На тощем теле болталась грязная, рваная ветровка. Красное, загрубелое, испещренное морщинами лицо покрывали какие-то струпья, наверняка очень болезненные. Она казалась старухой, хотя в действительности ей могло быть не больше сорока. Что, если на ее месте однажды окажется мисс Локер? Женщина распространяла вокруг себя характерное кислое зловоние – смесь запахов давно не мытых гениталий и подмышек. Кларисса чуть не задохнулась и решила дышать через рот, надеясь, что со стороны это будет не очень заметно.

– Подайте бездомной на ночлежку! – просипела женщина, протягивая посиневшую от холода руку.

Кларисса сняла варежку, связанную мамой, и вытащила бумажку в двадцать фунтов, понимая, что на эти деньги, скорее всего, будут куплены наркотики – одна доза героина или крэка.

– Дай вам Бог здоровья! – сказала бездомная.

Клариссе захотелось отдать варежки, но она не была уверена, что ее дар примут. Она нерешительно стянула вторую варежку. После секундного колебания женщина взяла варежки и медленно, неуклюже надела их.

– Дай вам Бог здоровья, – повторила она, избегая смотреть Клариссе в глаза.

Кларисса поспешила домой, на ходу засовывая озябшие и стиснутые в кулак руки в карманы пальто. Когда она шила его, Генри еще был рядом.

Она вспомнила, как он улыбался, сидя в гостиной с газетой и бокалом вина, пока она, стоя на коленях, размышляла над куском шерстяной ткани цвета индиго, которую простегала ромбами. Как он весь искрился энергией, даже если ничего не делал. Как он каждое утро сбривал жалкие остатки волос на голове, предпочитая оставаться абсолютно лысым: не покорность судьбе, а осознанный выбор; еще одно доказательство безупречности его вкуса. Теперь он в Кембридже. В совершенно другом мире, в котором нет места ни для Клариссы, ни для этой бездомной.

6 февраля, пятница, 18:15

На полке в холле меня ждет небольшой бумажный пакет. Открываю его. Внутри – миниатюрная коробочка в гофрированной золотой бумаге, которую ты аккуратно обвязал крученой серебристой ленточкой. К коробочке приложено письмо на плотном кремовом картоне с вытисненной розой:

«Я вижу, какие вещи тебе нравятся, Кларисса. Надень его для меня».

Поднимаюсь по лестнице, на ходу дрожащими руками открывая коробочку. Замираю на площадке перед собственной дверью. То самое кольцо, на которое я как зачарованная смотрела тогда в ноябре. Если бы ты знал, о чем я в тот момент думала, ты бы никогда его не купил. Я думала о Генри. Не о тебе. Я бы никогда в жизни не стала думать о тебе. Ты для меня пустое место.

Прикасаюсь к кольцу кончиками пальцев. Провожу подушечками по холодной платине, усыпанной миниатюрными бриллиантами. У меня мутнеет в глазах; кажется, кольцо сейчас уколет меня до крови. Оно вернулось ко мне, словно бумеранг!

Едва переступив порог, я начинаю судорожно запихивать все обратно в пакет. Письмо отправляется туда же. Заклеиваю пакет скотчем и налепляю на него новую марку. Перечеркнув свой адрес, срывающимся почерком пишу сверху адрес университета и твою фамилию. Нельзя, чтобы ты тешил себя мыслью, будто я приняла от тебя такую дорогую вещь. Завтра утром первым делом отошлю все назад.

Решительно кладу конверт в сумку. В голове всплывает очередная рекомендация брошюрок: «Сохраняйте все письма, посылки и другие вещи, как бы они вас ни пугали и ни расстраивали». Я замираю.

Придется оставить кольцо. И не важно, сколько денег ты потратил. В конце концов, это подарок – только не в том смысле, в котором ты думаешь. Это кольцо пополнит мою неуклонно расширяющуюся коллекцию доказательств. Довольно впечатляющую коллекцию, хотя все еще недостаточно убедительную для полиции.

Неделя вторая. Огненные ангелы

Понедельник

Кларисса наблюдала, как Роберт перелистывает папку с делом. Добравшись до страницы с фотографией салона минивэна, он внимательно изучил ее, а затем что-то быстро написал и отдал записку приставу, чтобы тот отнес ее судье.

– Нам рассказали историю о жестоком изнасиловании, незаконном удержании, нанесении побоев и других издевательствах, – говорил мистер Белфорд, устремив на мисс Локер недоверчивый взгляд. – Но где же следы на теле жертвы?

Судья прервал его и с присущей ему изысканной вежливостью попросил всех взглянуть на отмеченную Робертом фотографию. За водительским сиденьем, в самом центре вороха смятых жирных оберток от фастфуда, виднелась зеленая одноразовая зажигалка.

Мистер Морден не отрывал от Роберта сияющих глаз. До сих пор эту зажигалку никто не замечал, а ведь она косвенно подтверждала рассказ мисс Локер о том, как Годфри жег ей в машине сережки.

Когда мистер Морден и мистер Белфорд принялись вполголоса препираться, присяжных в очередной раз отпустили на перерыв. Кларисса сидела на своем обычном месте; Роберт занял стул напротив – в самом углу маленького предбанника, слишком ярко и неестественно освещенного.

– Бедная девушка, – произнес он, выражая свое сочувствие без малейшего смущения.

– Да. Настоящий кошмар, – грустно кивнула Кларисса. Интересно, многие ли мужчины отважились бы столь определенно высказаться при всех. – Не могу поверить, что вы заметили эту зажигалку. Вы, случайно, не детективом работаете?

– Нет. Я пожарный, – ответил он без всякой рисовки. – Я привык осматривать помещения в поисках возможного источника пожара. Занимаюсь этим с двадцати лет. Почти полжизни.

Вернулся пристав. Кларисса нашарила свою сумку и кардиган. Она еще никогда не встречала пожарных; она вращалась в кругу университетских преподавателей, в объятьях одного из которых в конце концов и оказалась, хотя сама учебу так и не закончила. Правда, Генри был скорее поэт. То, чем занимался Роберт, казалось ей очень интересным и важным.

– Это просто работа, – прибавил он, словно прочитав ее мысли и желая направить их в нужное русло. Даже простые, будничные слова в его устах звучали мягко и дружелюбно. – Все мы чем-то занимаемся в жизни.

– Мисс Локер, вы ведь способны на насилие?

Мисс Локер помотала головой, словно вопрос мистера Белфорда не заслуживал словесного ответа. Мистер Морден в негодовании вскочил, выражая свой протест, и присяжных снова увели.

Они опять были в маленьком предбаннике. Кларисса сидела напротив Роберта и Энни и вспоминала события прошлой среды. Она снова видела, как флакон с жидким мылом выскальзывает у нее из пальцев и вдребезги разлетается на кафельном полу уборной. Она не смогла разбить его об голову Рэйфа.

«Я ведь тебя знаю, Кларисса! Ты никогда не причинишь мне вреда!»

– Не думаю, что я способна нанести кому-то серьезные повреждения, – сказала она. – Хотя иногда очень хочется.

– По-моему, ты даже с мышью не справишься! – заявила Энни.

– Дело тут не в физической силе, – ответил Роберт, испытующе глядя на Клариссу. – Просто вы еще не попадали в ситуацию, в которой это было бы действительно нужно. Совершить насилие может каждый. И вы тоже сможете, если потребуется.

– А вы совершали насилие, Роберт? – спросила Энни.

Роберт молчал. Его лицо ничего не выражало.

– Впрочем, можно было не спрашивать. Конечно, совершали.

Мистер Белфорд сверлил мисс Локер взглядом все то время, пока присяжные отсутствовали. Он был похож на сокола, кружащего над полевой мышью, выжидая удобный момент.

– Верно ли, что ваш бывший партнер сейчас живет с другой женщиной?

Кларисса сочувственно взглянула на Энни, которую муж недавно бросил ради другой женщины. Потом подумала о Ровене. И о жене Генри.

Мисс Локер сидела, уставившись на свои руки. Кларисса попыталась представить, что почувствует, когда Генри найдет кого-то еще. Она знала, что ей будет больно, если с другой девушкой он успешно пройдет процедуру ЭКО. И знала, что должна быть выше этого. Впрочем, вряд ли он в ближайшее время опять решится на подобный эксперимент; Генри всегда хотел выглядеть этаким самцом, сочащимся тестостероном, и заставил Клариссу поклясться, что она никогда и никому не расскажет о жалкой горстке сперматозоидов-уродцев с пятью головами и десятью хвостами, которые как одержимые плавают по кругу, натыкаясь друг на друга.

– Вы угрожали убить ее? – продолжил мистер Бел-форд, так и не дождавшись ответа от мисс Локер.

– Конечно нет!

Мистер Белфорд покачал головой, всем своим видом показывая, что ответы мисс Локер слишком нелепы и говорить с ней дальше просто бессмысленно.

Кларисса, чье внимание целиком поглощено мисс Локер, мистером Белфордом и собственными записями, на публику не смотрела. Но краем глаза заметила движение в последнем ряду. Бесцветный мужчина сделал шаг вперед. Его бледное лицо перестало сливаться со стеной. Он неотрывно глядел на Клариссу, явно желая, чтобы она его увидела.

Роберт остановился, пропуская ее вперед. Она споткнулась и почувствовала, как запылали щеки. Дыхание участилось, сердце выпрыгивало из груди; ей казалось, все видят, как оно колотится под платьем.

9 февраля, понедельник, 17:55

Я сижу в комнате присяжных и делаю вид, будто слишком увлеклась чтением и не замечаю, что все уже давно ушли. Пристав громко собирает свои вещи, не спуская с меня выразительного взгляда; наконец он говорит, что на ночь здесь оставаться нельзя. Ну что ж… я не смогу оттягивать нашу встречу до бесконечности.

Ты ждешь меня у входа. Так я и думала. Уверенным шагом прохожу мимо, иду до конца улицы и поворачиваю налево. Тебя нет.

– Кларисса! – Ты меня догнал. – Глупо так молчать, Кларисса!

Я резко останавливаюсь напротив палатки с кофе. Она уже закрыта, как и все остальные на рынке. Никогда не видела, чтобы здесь было так пустынно. Правда, несколько прохожих еще бродят по рядам: формально можно считать, что я нахожусь в безопасном общественном месте.

– Поговори со мной, милая!

– Я тебе не милая! – огрызаюсь я. Не могу сохранять молчание, не могу выполнять рекомендации брошюрок! Ты делаешь шаг в мою сторону. – Не приближайся ко мне! – Голос срывается на визг, и я пытаюсь говорить тише. – Никогда сюда не приходи! Ты не имеешь права!

– Но это места для публики, Кларисса.

Если я и дальше хочу сидеть на скамье присяжных, если и дальше собираюсь участвовать в разбирательстве, то я должна заставить тебя не приходить. Иначе зал суда превратится в ловушку, и я весь день буду перед тобой, как в аквариуме. Раньше я не осознавала, насколько большое значение имеет для меня этот процесс. Оказывается, он нужен мне, и я необыкновенно горжусь тем, что стала присяжной: я всегда мечтала о чем-то подобном. Даже в твоем присутствии мой мозг фонтанирует избитыми фразами насчет общественного долга и гражданской позиции.

– Если ты еще хоть раз появишься в суде, я скажу судье, что знаю тебя. И тогда он может даже приостановить процесс. Присяжных нельзя беспокоить. Я должна быть предельно сосредоточенна и не отвлекаться на разных знакомых.

– Свидетельские показания тебя расстроили, Кларисса. Я понял.

Ты, конечно, прав. Меня бесит, когда ты прав насчет меня. Меня бесит, что я не заметила, как ты за мной наблюдаешь. Не представляю, что бы я сделала, если бы увидела тебя в самый разгар этого отвратительного действа, а не в его последние мгновения. И это тоже меня бесит.

– Нет такого закона, который запрещает друзьям присяжных сидеть на местах для публики.

– Ты мне не друг.

– А, ну да. Я твой возлюбленный, – исправляешься ты.

– Ты мне не… – Я закусываю губу. У тебя такой несчастный вид, что тебя кто угодно пожалеет.

– Я думал, ты будешь счастлива меня видеть.

– Ты ошибся! – Оказывается, быть неприветливой не так уж и сложно. Думаю, моей маме и в голову не приходит, что на свете бывают такие люди, как ты. Меня уже трясет от ярости.

– Я больше не вижусь с Ровеной.

– Меня не интересует, с кем ты видишься, а с кем не видишься.

– Какая ты жестокая, Кларисса! Я так волновался за тебя, когда ты болела.

– Я тебя обманула. Я не болела. Мне просто нужно было, чтобы ты отстал. Я не хотела, чтобы ты нашел меня и узнал, что я здесь. Мне не нравится, когда меня преследуют. У меня есть право на частную жизнь!

Так гораздо лучше. Жестко, зато честно.

– Ты очень дурно поступила, Кларисса. Я был о тебе лучшего мнения.

– Меня не волнует, какого ты обо мне мнения. Я хочу, чтобы у тебя вообще не было обо мне мнения.

– Твой мобильник по-прежнему недоступен, Кларисса.

– Я сменила номер. Мне пришлось сменить его из-за тебя. Я уже миллион раз тебе говорила, что не хочу иметь с тобой ничего общего.

– Я обошел все залы суда, пока искал тебя.

Медленно качаю головой из стороны в сторону:

– Ты что, не понимаешь, что это ненормально?

– Вовсе нет. Это лишь доказывает, как много ты для меня значишь.

Ты распахиваешь руки, словно ждешь, что я сейчас упаду в твои объятья. Как ты мог подумать, что мне этого захочется? Делаю шаг назад.

– Тебе понравилось кольцо, Кларисса?

– Нет.

– Но ты не вернула его. Значит, понравилось.

– Не надо мне ничего присылать. И держись от меня подальше!

Поворачиваюсь, чтобы уйти. Ты хватаешь мою руку. Я вырываю ее:

– Не приближайся ко мне! Меня от тебя тошнит! И от твоих посылок тоже!

– Значит, сначала ты спишь со мной, а потом знать не хочешь? Ты не имеешь права давать мне отставку после всего, что между нами было!

Мозг сверлит фраза из брошюрки:

«Каждый третий преследователь близко знаком со своей жертвой».

– Всего одна ночь. И она ничего для меня не значила. Это моя самая большая ошибка. И я бы никогда ее не совершила, если бы не была пьяна. Если не хуже. Ведь было и еще что-то, не так ли? – На этот раз ты не знаешь, что ответить. – Почему я ничего не помню? Откуда на мне взялись эти отметины? Почему на следующий день мне было так плохо?

Молчание. Да, на этот раз мне есть что сказать, в отличие от тебя.

– Ты с ума по мне сходила, Кларисса, – отвечаешь ты, и я тут же об этом жалею: лучше бы ты молчал. – Ты так страстно отзывалась на мои ласки… умоляла меня делать с тобой разные вещи…

– Я была без сознания! – Я до боли сжимаю пальцами сумку, пытаясь унять дрожь в руках. Выпитый за обедом кофе уже где-то на пути обратно. Я сглатываю. – Что ты подсыпал мне в вино?

– Это просто абсурд, Кларисса! Ты хотела меня – зачем отрицать? Ты хотела меня так же сильно, как я тебя! Ты лежала и наслаждалась.

– Я тебя не хотела! Ни тогда, ни тем более сейчас!

Твои кулаки сжимаются и разжимаются. Твой рот перекошен, лицо сочится ненавистью.

– Сука! – Ты пытаешься совладать с лицом. – Я не хотел, Кларисса. Прости меня. Ты меня очень сильно расстроила, и я не знал, что говорю. Скажи, что ты меня прощаешь!

Брошюрки снова атакуют меня:

«От домашнего насилия в Англии каждый месяц погибает восемь женщин».

Не хочу, чтобы они вот так выпрыгивали на меня из-за угла. Не хочу о них думать. Не хочу им верить. Они как заботливые друзья: нашептывают на ухо неприятную правду, которую я не желаю знать. «Каждый месяц погибает восемь женщин». Предпочитаю думать, что эти цифры просто взяты с потолка.

– Я ухожу. Пойдешь за мной – вернусь в здание суда и скажу охране. Они еще там.

– Скажи, что ты меня прощаешь, и я уйду.

– Я никогда тебя не прощу. Если я еще хоть раз увижу тебя в здании суда, я пожалуюсь судье.

– Я не хотел, Кларисса. Не хотел тебя так называть.

– И на работе я тоже все про тебя расскажу. Расскажу, как ты пришел сюда, расстроил меня и я не смогла справиться с возложенными на меня серьезными обязанностями.

Я не щажу тебя; тошнота прошла, и меня больше не трясет. Я знаю, что мои слова отобьют у тебя всякую охоту приходить в суд.

– Я подам на тебя официальную жалобу в отдел кадров, – продолжаю я. – Они считают, что несут ответственность за тех сотрудников, которых вызывают в суд. – Между прочим, это истинная правда. – Я знаю, тебе не хочется, чтобы на работе узнали, чем ты занимаешься. – И это тоже правда. И злобный огонек, загоревшийся в твоих глазах, это подтверждает. Ты никогда не шлешь мне электронные письма с университетского адреса.

– Нет, ты сука! Ты совсем не та женщина, какой я тебя представлял!

– Да, не та. Ты меня совсем не знаешь. Просто оставь меня в покое. Больше мне от тебя ничего не нужно.

Я ухожу. Ты меня не преследуешь.

В брошюрах пишут, что говорить нужно решительно, четко и недвусмысленно. Что ни в коем случае нельзя пытаться смягчить удар. Что «Нет!» – это абсолютно полноценное предложение. И произносить его нужно твердо и без колебаний.

Вторник

У мистера Турвиля было красное лицо и внушительная фигура. Парик съехал на сторону и едва не падал каждый раз, когда мистер Турвиль вытирал лоб. Бесцветные глаза Доулмена неотрывно глядели в спину человека, который должен был его спасти, а тот тем временем раздавал всем газетные вырезки.

Карлотта Локер сидела на зеленой, усыпанной одуванчиками поляне, одетая в воздушную сиреневую блузку и джинсы клеш. На ногах у нее были легкие кроссовки. Цвет травы удивительно гармонировал с цветом ее глаз; светлые волосы до плеч были распущены и заправлены за уши. Она смотрела исподлобья, слегка нахмурившись, и щурилась от яркого весеннего солнца. У нее был грустный и одновременно храбрый вид, словно она побывала на волосок от гибели и теперь смотрела на все другими глазами. Кларисса недоумевала: со стороны мистера Турвиля было довольно странно показывать им такую фотографию.

Она взглянула на заголовок: «Молодая женщина ускользнула от жестокого насильника и убийцы».

Статья была написана почти три года назад, в самом конце апреля. Подпись под фотографией гласила: «Вверху: Карлотта Локер, едва не ставшая жертвой Рэндольфа Моубрея».

Она начала читать.

Карлотта Локер чудом избежала участи девятнадцатилетней Рейчел Херви, погибшей в августе прошлого года от рук безжалостного маньяка, извращенца и насильника – двадцатишестилетнего Рэндольфа Моубрея. Карлотта – симпатичная двадцатишестилетняя женщина и активная тусовщица – познакомилась с этим жестоким садистом и убийцей в одном из лондонских ночных клубов. Хитрый, расчетливый и высокомерный Моубрей совершенно ее очаровал. «Я с ужасом вспоминаю, как легко я согласилась к нему поехать, – говорит она. – К счастью, я плохо себя почувствовала и поэтому передумала. А потом я узнала, что как раз в тот вечер он убил ту девушку. На ее месте могла быть я!»

Рэндольф Моубрей писал диссертацию о серийных убийцах в литературе. Он преследовал Рейчел несколько месяцев. В тот трагический день он насиловал ее и пытал, а в конце задушил. Тело девушки он спрятал у себя дома под половицами. Его нашли через десять дней. Пропавшую студентку объявили в розыск, по телевидению показывали реконструкцию ее последних перемещений. Судебное разбирательство длилось пять недель – тяжелейшее испытание для семьи погибшей; и оно превратилось в настоящий кошмар после того, как Моубрей заявил, что Рейчел якобы сама его домогалась и настаивала на извращенных сексуальных играх. Убийца утверждал, что эти игры просто вышли из-под контроля и смерть девушки наступила случайно.

По словам начальника отдела сыскной полиции Яна Мэтисона, это одно из самых жутких и чудовищных дел, с которыми ему приходилось сталкиваться за всю его тридцатипятилетнюю карьеру. «Моубрей, – говорит мистер Мэтисон, – безжалостно отнял жизнь у молодой, красивой и талантливой девушки. И свое преступление он совершил с особой жестокостью. Последние минуты Рейчел были наполнены страхом и болью».

– Она притягивает неприятности как магнит, – прошептала Энни.

Кларисса рассеянно кивнула в ответ. Она вспомнила, что читала об этом деле в газетах. На суде говорилось, что за несколько недель до своего исчезновения Рейчел написала на Моубрея заявление, но полиция ничего не стала делать, поскольку у нее не было убедительных доказательств.

«Страхом и болью».

Ей хотелось кричать. Перед глазами стояло избитое, окровавленное, похороненное под половицами тело и обезумевшие от горя родители, вопреки всему возносящие мольбы о том, чтобы их дочь вернулась целой и невредимой.

– Вы продали свою историю в общенациональную газету, – произнес мистер Турвиль, осуждающе глядя на мисс Локер. – Вместе с этим снимком.

– Они не заплатили мне ни пенни. Я была на волосок от смерти. Еще чуть-чуть – и он бы убил меня! – Она сложила щепоткой большой и указательный пальцы, показывая величину этого «чуть-чуть».

– Вы использовали трагическую смерть Рейчел Херви, чтобы привлечь к себе внимание.

– Такое внимание мне не нужно. Они очень мерзко обо мне написали. Извратили все факты. Это очень некрасиво с их стороны.

– Вы утверждаете, что вас изнасиловали. Пока это происходило – если происходило, – остальные находились в соседней комнате. Почему вы не звали на помощь? Почему не боролись?

– Они меня очень крепко держали. А Доулмен угрожал мне ножом. Что до остальных, то они вряд ли мечтали прийти ко мне на помощь, вам не кажется?

– Мисс Локер! Вы прекрасно знаете, что никакого ножа не было! Вы сами этого хотели. Вы лежали и наслаждались.

В этих грубых, издевательских словах было столько яда, что Кларисса не поверила своим ушам.

– Нет! – прорыдала мисс Локер.

Ее оскорбленный взгляд не произвел на мистера Турвиля никакого впечатления. Он переступил с ноги на ногу, отыскивая более устойчивое положение, и горделиво выпятил грудь, словно только что произнес нечто необыкновенно смелое – нечто такое, что до него еще никто не решался высказать.

Они снова сидели в комнате отдыха. У нее в голове непрерывно звучал голос Рэйфа, повторявший одни и те же слова: «Ты с ума по мне сходила, Кларисса. Ты так страстно отзывалась на мои ласки… умоляла меня делать с тобой разные вещи… Ты хотела меня. Ты лежала и наслаждалась».

Энни коснулась ее плеча:

– Кларисса? Пора домой.

Остальные присяжные уже потянулись к лестнице вслед за приставом. Было всего половина третьего, но их отпустили, поскольку у судьи возникли какие-то другие дела.

– Вы плохо выглядите. Вам нехорошо? – спросил Роберт, испытующе глядя ей в лицо.

– Все отлично. – Она попыталась улыбнуться. – Я просто не выспалась.

– Погуляйте сегодня как следует. Подышите свежим воздухом. В последнее время нам его не хватает.

– Хорошо, – ответила она. – Я попробую.

10 февраля, вторник, 16:30

Захожу домой и швыряю сумку на пол. Не снимая ни пальто, ни шапку, стремительно натягиваю две пары шерстяных носков, обуваю сверху резиновые сапоги и выбегаю обратно.

Машинально сканирую улицу: взгляд вверх – взгляд вниз. Никаких следов твоего присутствия. Я иду в парк. Настолько быстро, насколько позволяет обледенелый тротуар.

Нужно пойти туда, где мне хорошо. Туда, где я смогу подумать. Я должна убедить себя, что убийцы, которые пытают своих жертв и прячут их трупы под половицами, существуют только в газетах. Внушить себе, что выйти после ужина на прогулку – это нормально, даже если на улице уже начинает темнеть. Если постараться как следует, это может получиться.

Парк совершенно круглый. Я представляю его в виде гигантского циферблата. Захожу в главный вход с чугунными воротами: шесть часов. Поворачиваю налево, по часовой стрелке, и иду по окаймляющей парк дорожке к девяти часам. Я всегда ориентируюсь по делениям циферблата, которые мысленно расположила вдоль ограды. Большой газон в центре парка завален снегом. Ходить по нему невозможно.

Восемь часов. Налево отходит тропинка к обрыву, поросшему искривленными деревьями. С обрыва открывается мой любимый вид на Бат. Здание аббатства вот-вот зальют лучи голубого света.

Дорожку посыпали. Можно идти быстро. Ускоряю шаг и с наслаждением чувствую, как кровь бежит по жилам, а лицо обвевает легкий ветерок. Здесь очень тихо; в предзакатном свете все кажется таинственным и умиротворенным. Дети, наверно, думают, что снежный холм на газоне – это волшебное царство. Под ногами хрустят ветки: единственный звук, который я слышу. Холод всех разогнал по домам. Сегодня парк принадлежит только мне.

Двенадцать часов. Половина круга. Самая дальняя от входа точка. На детской площадке никого; качели легонько поскрипывают, словно на них резвятся привидения.

И тут появляешься ты:

– Привет, Кларисса.

Можно подумать, это неожиданная встреча старинных друзей.

– Я припарковался у твоего дома.

Словно это не ты вчера пробрался в суд; словно ты не услышал ни единого слова из тех, что я тебе сказала у закрытого кофейного киоска.

– Я уже разворачивался, когда увидел, что ты идешь в парк.

Ты что, профессиональный преследователь? Ты держишься так близко, а я даже не догадываюсь, что за мной наблюдают! Не понимаю. Я ничего не видела. Ничего не слышала.

– Потом ты исчезла, и я уже думал, что потерял тебя. Но я тебя нашел.

Какая неожиданность. Ты всегда меня находишь. Всегда. Разве когда-нибудь было иначе? Но на этот раз виновата я сама. Только я и никто другой. Я поддалась дурацкому порыву и не позволила страху удержать меня дома.

«Вернем себе ночь». Когда мы с Ровеной учились в университете, это движение казалось нам очень важным. Мы ходили на митинги и думали о женщинах семидесятых. Но мы ошибались. И они тоже. Сейчас не ночь – правда, скоро уже стемнеет. Мне не следовало приходить сюда, не следовало игнорировать свой страх перед темнотой! Больше я никогда не повторю этой ошибки.

Может, срезать? Ринуться прямо через круглый газон? Это кратчайший путь, но снег слишком глубокий… Глупо. Я всю ночь буду через него продираться. А еще там слишком много деревьев и кустов, которые дают слишком много тени. Я не поддамся искушению и не сойду с тропинки, как Красная Шапочка. Я очень хорошо понимаю мораль таких историй.

Краем глаза я вижу, как ты показываешь куда-то в сторону трех часов.

– Я припарковался вон там. Могу тебя подбросить.

Это настолько нелепо, что мне следовало бы рассмеяться. Но я не могу. Я в полной растерянности. Воображаю, что ответила бы Энни.

«Идиот», – сказала бы она. «Я вообще-то вышла погулять», – сказала бы она. «С какой стати меня куда-то подбрасывать?» – сказала бы она. «Избавь меня от своего присутствия», – сказала бы она.

– Я пытаюсь быть любезным. Пытаюсь забыть, что ты сделала вчера, Кларисса, и не только вчера. Пытаюсь забыть все твои грубости и оскорбления. Но ты не облегчаешь мне задачу!

«Просто оставь меня в покое. Больше мне ничего от тебя не нужно». Ты что, меня не слышал?

– Ты должна сказать, что прощаешь меня за мои вчерашние слова, Кларисса. Ты ведь знаешь, что я не хотел тебя так называть. Я сильно разозлился. Ты вела себя вызывающе!

«Я никогда тебя не прощу». А как насчет этого? Это до тебя тоже не дошло? Брошюрки абсолютно правы: не нужно вступать с тобой в разговоры, даже самые короткие.

Я иду против часовой стрелки. Иду так быстро, как только могу. Не смотрю по сторонам. Интересно, я вообще вернусь сегодня домой? Нельзя так думать; надо попытаться убедить себя, что я преувеличиваю. Одиннадцать тридцать. До чугунных ворот идти еще минут пять. Я возвращаюсь назад той же дорогой: не хочу оказаться рядом с твоей машиной.

– У тебя на той неделе были критические дни.

От неожиданности я поднимаю глаза – и тут же отвожу их. Ты самодовольно ухмыляешься, словно сыщик, получивший информацию из надежного источника. Я не спрашиваю, как ты узнал. Но я об этом думаю.

– Я тебя знаю, Кларисса. Знаю лучше, чем кто-либо другой. Вот почему у тебя было плохое настроение, правда? Вот почему ты солгала мне, что болеешь, испортила вечер в ресторане и надула меня с театром… Это все гормоны! Я стараюсь простить тебя за все, что ты сделала, Кларисса. Стараюсь понять тебя.

Я поскальзываюсь, хотя дорога посыпана солью. Ты подходишь ближе, заставляя меня отшатнуться.

– Я просто хотел помочь! Ты могла упасть и пораниться.

«И кто был бы в этом виноват?» – спросила бы Энни.

– Не нужно читать брошюрки про преследователей, Кларисса. Ты же знаешь, что это совсем не то.

Откуда ты вообще знаешь про брошюрки??

Я молчу. Я прекрасно знаю, что спорить с тобой бесполезно. Ты только что произнес слово «преследователь» и даже не понял, что говоришь о себе.

«Три из четырех жертв знают своего преследователя», – вот что еще они пишут. Я бы очень хотела тебя не знать.

Продолжаю идти по тропинке. Одиннадцать часов. Далеко я не ушла. Оглядываюсь в поисках видеокамер: ни одной. Я так и знала.

– Ты сама хотела, чтобы я тебя нашел, Кларисса. Сама хотела, чтобы я пошел за тобой.

Если я закричу, никто не услышит. И я не уверена, что голос меня послушается.

– Мне нравятся твои новые духи, Кларисса.

Они уже выветрились. Я знаю это совершенно точно. Я брызгалась еще утром: чуть-чуть за ушами, чуть-чуть сзади на шее. Так меня учила мама. Она всегда говорила, что с духами нельзя перебарщивать.

– «Белая гардения». Ты и сейчас ими пахнешь.

И давно ты стал таким экспертом в парфюмерии?

– Пойдем в машину и поговорим в тепле.

Вперед. Вперед. Вперед.

– Я включу печку.

Быстрей. Быстрей. Быстрей. Не падать. Не падать. Не падать. На тебя я не смотрю. Моя цель – чугунные ворота.

– Мы не туда идем, Кларисса!

Ты хватаешь мою руку. Сначала я чувствую это, а потом уже вижу.

– Я старался говорить с тобой разумно, Кларисса. Но ты меня не слушаешь.

Пытаюсь вырвать руку. Ты усиливаешь хватку. Я вдруг замечаю твои облегающие кожаные перчатки.

– Теперь все будет по-моему.

Желудок подкатывает к горлу: я понимаю, что никогда не видела тебя в перчатках. Озираюсь по сторонам. Парк по-прежнему пуст. Говорю, чтобы ты убрал от меня руки и отпустил меня немедленно. Бесполезно. Ты не реагируешь.

– Пожалуйста, пойдем со мной, Кларисса, и поговорим. Нам нужно поговорить.

Ты уже успел протащить меня несколько футов – в направлении, в котором я идти совершенно не хочу.

– Как поживают твои родители?

Можно подумать, ты с ними знаком. Можно подумать, мы просто гуляем и болтаем, как старые друзья. Можно подумать, ты не тянешь меня силой. Ты как будто считаешь, что если будешь говорить о нормальных вещах, то твое поведение тоже покажется нормальным! Это было бы смешно, если бы не было так ужасно.

– Я и не знал, что у них дом с видом на море.

И тут меня наконец осеняет. Теперь я знаю. Знаю, как ты все это разнюхал.

В пятницу рано утром ты прокрался к моему дому и стащил мой черный мусорный пакет, в котором среди прочего хлама лежали использованные прокладки.

Извращенец. Теперь это говорит не голос Энни у меня в голове. Говорю я сама.

В мусорный контейнер ты тоже заглянул: забрал конверт с логотипом общества помощи жертвам преследования, обрывок оберточной бумаги с почтовым индексом Брайтона и адресом моих родителей, чек за духи…

Обычные вещи. Самые обычные вещи, которые обычные люди делают каждый день. Встретиться с подругой в ресторане… вынести мусор… все эти вещи больше мне недоступны! Ты хотел, чтобы я догадалась? Или ты слишком неадекватен и даже не понял, что выдал себя и твоя секретная тактика перестала быть секретной?

Ты притащил меня к полудню.

– Я просто хочу отвезти тебя домой, Кларисса.

После каждой фразы ты делаешь паузу.

– Поехали вместе со мной.

– Ко мне домой.

– Просто проведем время вместе.

– Это все, чего я хочу и всегда хотел.

– Я приготовлю тебе ужин.

– Я знаю, что ты стала плохо спать. Рядом со мной ты всю ночь проспишь как младенец.

Понятно: ты нашел в мусоре упаковку из-под снотворного.

– Солнце уже почти село. Вечером в этом парке опасно гулять одной.

«Серьезно?» – спросила бы Энни.

Ты ускорил шаг и вцепился в мою кисть обеими руками. Ты дотащил меня до часа.

«Почему вы не звали на помощь? Почему не боролись?»

Из носа течет. Гулко колотится сердце. Не знаю, как оно умудряется работать на такой скорости. Кожу на голове покалывает, словно через нее пробегают тысячи электрических разрядов. Я не могу позволить тебе затащить себя в машину. Я должна остановить это, остановить любой ценой!

В очередной раз пытаюсь вырвать руку. Ты резко дергаешь ее назад, и я вскрикиваю от боли.

– Ты сама этого хотела, Кларисса.

«Вы сами этого хотели».

Ты рывком притягиваешь меня к себе, заводишь мне руки за спину и, зажав их там одной рукой, обвиваешь ногой мои ноги, чтобы я не могла вырваться. Мне нечем дышать. Я даже не могу пошевелиться. Со стороны мы, наверно, похожи на влюбленную парочку.

– Мне нравится держать тебя так, Кларисса.

Мне никто не поможет. Брошюрки сейчас еще более бесполезны, чем обычно.

– Ты сама виновата, Кларисса.

Ты дышишь мне в лицо. Сегодня от тебя уже не пахнет зубной пастой. Я узнаю характерный кислый запах воспаленного горла; он душит меня, и я пытаюсь отвернуться. Я не успеваю: свободной рукой ты стискиваешь мне шею.

– Ты не оставила мне выбора, Кларисса.

У меня слетела шапка. Ты трогаешь губами мое ухо и покусываешь мочку.

Может, попробовать максимально расслабить все мышцы? Может, тогда ты больше не сможешь меня держать? Сегодня утром в перерыве Роберт говорил, что тащить обмякшее тело очень трудно. Наверно, он прав; но я понимаю, что вовсе не хочу оказаться на земле. Не хочу гадать, что ты сделаешь, когда увидишь меня лежащей. Я просто обязана оставаться на ногах.

– А чего ты ждала? Ты постоянно избегала меня, постоянно ускользала, – произносишь ты и после небольшой паузы снова – на этот раз с каким-то стоном – прибавляешь мое имя.

«Каждый может совершить насилие, Кларисса. И вы тоже сможете, если потребуется».

Я знаю, Роберт прав. Я бы не пощадила тебя, будь у меня возможность. Но физическое сопротивление мне сейчас не поможет. Я не справлюсь с тобой. Не смогу тебя ранить. Не смогу бежать быстрей, чем ты. В данный момент ты даже не даешь мне шевельнуться.

Меня спасут слова и хорошая актерская игра. И удача, хотя от меня зависят только первые два пункта.

– Я пойду с тобой, – говорю я.

Твои мокрые губы слюнявят мой лоб.

– Пойду с тобой к машине. Отпусти меня.

– Правда? – Твои губы касаются моих.

– Да, правда. Но ты делаешь мне больно.

– Ты это любишь, Кларисса. Я знаю твои тайные мысли. Знаю о твоих талантах.

– Я не люблю, когда мне делают больно, поверь. Перестань, пожалуйста.

Ты облизываешь мои губы.

– Ты слишком сильно сжал мне шею. Из-за этого мне тяжело дышать. И разговаривать.

– Вот и хорошо, Кларисса. Мне сейчас не до разговоров.

И все-таки хватку ты ослабил.

Ты просовываешь язык мне в рот. У меня сбивается дыхание. Я дышу слишком часто. И слишком громко.

Ты настойчиво прижимаешь свои бедра к моим. Мои колени подгибаются, но я не падаю – ты очень крепко меня держишь.

– Видишь, что ты со мной сделала? – Ты кладешь руку мне на грудь. – Давай-ка снимем с тебя все лишнее, чтобы не мешало.

Как будто мы любовники и дурачимся в постели.

– Ты что, хочешь заняться этим прямо здесь? – Мой голос дрожит от ужаса и отвращения, хотя ты, наверно, думаешь, что это от страсти.

Ты хватаешь меня за волосы и рывком запрокидываешь мне голову назад. На глаза наворачиваются слезы. Теперь я смотрю тебе прямо в лицо.

– Тебе можно верить?

– Да, – отвечаю я, уже понимая, что справлюсь, несмотря на твой недоверчивый взгляд. – Если мы будем так стоять, мы никогда не попадем к тебе домой.

Хочу, чтобы это прозвучало кокетливо. Вряд ли у меня получается, но это не важно: главное – ты услышал то, что хотел.

– Я составил для нас целую программу. – Ты все сильнее тянешь мои волосы. – Будет все, о чем ты мечтала, и даже больше.

Одной рукой ты по-прежнему стискиваешь мои руки за спиной. Другая прямо в перчатке ныряет мне под пальто, пролезает под платье и нажимает между ног.

– Вот что ты любишь. Да?

Я пошатываюсь, но не пытаюсь тебя остановить. Ты нажимаешь сильнее.

– Да.

– Хорошо. А теперь скажи это еще раз.

– Да. Вот что я люблю.

Я уже не говорю, а всхлипываю. Но ты все-таки выпускаешь мои руки. Я хочу их вытереть. Я хочу встряхнуть их и оттолкнуть тебя изо всех сил. Но я этого не делаю. Я спокойно вытягиваю руки вдоль боков.

– Хорошо, – повторяешь ты, положив руку мне на талию. Я смотрю, «хорошо» – это твое любимое слово. – В последнее время ты вела себя очень неразумно, Кларисса. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Да.

– Возьми меня за руку.

Я беру тебя за руку.

– Ты позволишь мне позаботиться о нас обоих.

– Да.

Делаю шаг назад. Наши тела больше не соприкасаются.

– И ты будешь делать то, что я скажу.

– Да.

Ты протащил меня еще несколько футов.

– Вот так-то лучше.

Похоже, слово «да» действует на тебя магическим образом.

Мы ускоряем шаги.

– Да, – отвечаю я и тут же вижу мужчину с большой черной собакой, которые заходят в парк через одиннадцать часов – по тропинке, которая ведет к частным огородам.

Вот чего я ждала. С самого момента твоего появления я ни на секунду не переставала осматривать окрестности. Я все время твердила себе, что в парк вот-вот кто-нибудь зайдет; я знала, что обязана в это верить.

Ты перехватываешь мой взгляд и на секунду отвлекаешься. Я знаю, что мои резиновые сапоги слишком мягкие, но все равно замахиваюсь и со всей силы бью тебя ногой по голени.

Ты вскрикиваешь – не только от боли, но и от обиды.

– Сука! – Опять это слово. Вот что ты на самом деле обо мне думаешь. – Ты обманула меня!

У тебя ошарашенный вид. Я кричу и пытаюсь звать на помощь, но изо рта выходит лишь жалкое блеяние. Голос не слушается, словно я в кошмарном сне.

– Ты только притворялась, что хочешь меня!

– Да, – отвечаю я и даже чувствую удовольствие от этого «да», несмотря на то что ты успел протащить меня еще несколько футов.

Я кричу, чтобы ты пустил меня. Кричу, что ты делаешь мне больно. Пытаюсь затормозить, упираясь каблуками в дорожку.

– Я больше никогда тебе не поверю!

Мужчина с собакой приближается. Не знаю, что именно привлекло его внимание – то ли он увидел нашу борьбу, то ли все-таки услышал мой крик, то ли просто догадался, что дело неладно, – но он явно ускорил шаг. Ты резко отпускаешь меня. Я отлетаю на несколько футов и шлепаюсь на землю.

– На этот раз ты зашла слишком далеко.

Неуклюже поднимаюсь.

– Ты упустила свой последний шанс.

Мужчина с собакой подходят все ближе.

– И ты будешь наказана.

Я снова зову на помощь. Голос вернулся; в холодном чистом воздухе он разносится удивительно ясно:

– Сюда! Помогите!

Ты идешь к трем часам. Торопишься к своей припаркованной у школы машине. Когда ко мне подбегают мужчина с собакой, ты оборачиваешься и делаешь несколько шагов в нашу сторону. Собака начинает лаять. Ты замираешь в десяти футах от нее.

– Это моя девушка! – кричишь ты мужчине, пытаясь пробиться через громкий лай. – Мы просто поссорились. Договорились пойти на ужин, а теперь она отказывается и ведет себя как ненормальная. В любом случае это вас не касается. Это наше личное дело. – Ты поворачиваешься ко мне: – Увидимся позже, Кларисса, когда ты успокоишься. Да заткни ты свою чертову собаку! – выкрикиваешь ты напоследок, снова повернувшись к мужчине.

Ты удаляешься. Лающий взахлеб пес постепенно начинает делать паузы. Убедившись, что возвращаться ты не собираешься, он замолкает окончательно. Вытираю рот рукавом пальто.

– Я не его девушка, – говорю я мужчине и внезапно решаю попросить его о большом одолжении, не смущаясь тем, что это совершенно посторонний человек: – Не могли бы выпроводить меня? Мой дом в десяти минутах отсюда. Я боюсь, что он будет ждать меня там.

Мужчина подбирает мою варежку. Я даже не заметила, как уронила ее. Вытираю ею лоб, губы, ухо, шею и прячу в карман. Он подает мне шапку – и я снова вытираю все места, которых ты касался. По щекам текут слезы. Я отчаянно пытаюсь не разрыдаться в полный голос.

Пес лижет мне руку. Наверно, хочет утешить. Я вдруг замечаю, что ладонь у меня в песке.

– Это Брюс. Вы ему нравитесь, – говорит мужчина и, порывшись в кармане пальто, протягивает мне пачку бумажных салфеток.

Вытираю полузамерзшие слезы. Вытираю сопли, стянувшие кожу на губах и вокруг рта.

Брюс и его хозяин ведут меня домой. Я украдкой разглядываю мужчину. Он высокий. Выше тебя. И стройный. Стройней тебя. Это сразу видно, несмотря на то что он закутан, как капуста. Он милый и приветливый. В миллион раз приветливей тебя. Он адекватный, насколько я могу судить. В миллиард раз адекватней тебя. А еще он умный и увлекается компьютерами. Он в триллион раз интересней тебя. Его зовут Тед, и это имя нравится мне несравненно больше, чем твое.

По дороге я успокаиваюсь. Мы не говорим о том, что случилось в парке: мы как будто вернулись в цивилизованный мир, в котором нет места таким отвратительным и унизительным сценам. Мы вообще почти не разговариваем – обмениваемся любезностями, сообщаем о себе минимум информации, как случайные попутчики. Изо рта вырываются облачка пара, которые тут же замерзают. У Брюса тоже.

И все-таки под конец он вежливо советует мне заняться поисками нового бойфренда. Я снова говорю, что ты мне не бойфренд, и на глаза опять наворачиваются слезы.

Он видел тебя; видел, чем кончилась сцена в парке. И все же он не уверен.

Не уверен в том, что видел своими глазами. Он очень милый – но даже он думает, что это могла быть обычная семейная ссора. Даже ему твоя версия кажется вполне правдоподобной.

Мы пришли. На прощание я ласково поглаживаю Брюса по шелковистой черной голове и перебираю мягкие меховые складки у него на шее.

– Спасибо, Брюс! Ты очень добрый и хороший пес.

Мужчина улыбается. Он стоит на тротуаре и следит, как я иду по дорожке к дому. Дождавшись, когда я открою дверь, он быстро уходит. Он торопится домой, к жене и ребенку.

Бросаюсь под душ. Включаю горячую воду – такую горячую, что нет сил терпеть. И яростно намыливаюсь, не желая, чтобы на мне оставалась хоть малейшая частичка тебя.

После душа я хочу только одного – поскорей проглотить снотворное и забраться под одеяло. Заставляю себя взять в руки черный блокнот: я не лягу, пока не опишу то, что ты со мной сегодня сделал. Я должна изложить это во всех подробностях, хотя в данный момент мне меньше всего на свете хочется этим заниматься. Доказательств у меня нет, так что я просто запишу все по порядку. Просто расскажу свою историю. Возможно, брошюрки на самом деле не так уж и бесполезны: они научили меня, что когда-нибудь эти записи мне очень пригодятся. А еще теперь я знаю, что у каждой истории есть свое название и это название нельзя изменить. Я бы очень хотела, чтобы моя история называлась по-другому. Но она называется «Книга о тебе».

Среда

Кларисса стояла в туалете для присяжных. От трижды вымытых волос исходил одуряющий запах шампуня. Она разглядывала в зеркале свое лицо; накануне она нещадно терла его и теперь не могла понять, как оно после этого может быть таким бледным. Она почти ожидала увидеть на горле следы от его пальцев, но их там не оказалось. Дома она даже осмотрела шею сзади с помощью ручного зеркальца; теперь ей пришло в голову, что он очень точно рассчитал силу давления.

Звякнул телефон. Кларисса испугалась до смерти – она забыла, что он до сих пор включен. Пришло сообщение от Ханны, с которой они вместе ходили по вечерам на пила-тес. Ханна спрашивала, почему ее не видно уже несколько недель, и предлагала сходить в бар в четверг после занятия.

«Я хочу подружиться с твоими друзьями».

Он использовал Ровену Ханна может стать следующей. Что, если он уже до нее добрался? Вдруг он будет ждать в баре вместе с ней?

Она написала ответ: на занятия она ходить не сможет, а в ближайший четверг у нее дела. Потом выключила телефон. Рэйф добился своей цели – изолировал ее от внешнего мира. И это было как раз то, о чем писали все брошюрки.

Когда вошла Венди, Кларисса в очередной раз намыливала руки. Венди была двадцатитрехлетняя блондинка с прямыми, как солома, волосами и симпатичной розовой мордашкой. Она уже показывала Клариссе фотографии своего бойфренда; она встречалась с ним за обедом каждый день и гордо носила его рубашки в химчистку, с удовольствием разыгрывая непривычную для себя роль женушки. Кларисса ощутила укол зависти и тут же мысленно одернула себя.

– Ты только посмотри! – воскликнула Венди, зажимая спереди юбку. Прядь волос упала ей на лицо. Темно-синий полиэстр был распорот почти до пояса. – Я в этой юбке на работу хожу. И сегодня после суда мне нужно появиться в офисе!

Кларисса знала, что Венди работает секретаршей в IT-компании.

– Не думаю, что здесь предполагался разрез, – ответила она, радуясь тому, что некоторые катастрофы не такие уж страшные и их последствия легко устранить.

– Я за что-то зацепилась, когда выходила из автобуса, – объясняла Венди, силясь улыбнуться. – Обвиняемым понравится. Не думаю, что у них там много развлечений.

Кларисса с сожалением убрала руки от единственной работавшей сушилки. Как бы ей хотелось подставить под горячий воздушный поток все свое продрогшее тело! Порывшись в сумке, она вытащила подаренный мамой портативный швейный набор – небольшой мешочек, сшитый из лоскутков с маками и маргаритками. Венди уставилась на швейные принадлежности, словно это были хирургические инструменты для операции на мозге.

– Давай я зашью, – предложила Кларисса, желая помочь не только Венди, которая ей очень нравилась, но и себе тоже: шитье всегда ее успокаивало.

Пять минут спустя они были в комнате отдыха. Венди сидела на стуле; Кларисса, стоя коленями на синем ковре, зашивала разрез сверху вниз.

Она старалась не обращать внимания на то, что пальцы одеревенели, что руки ноют после его жесткой хватки. Кожа на запястьях болела и покрылась красными пятнами, словно от его перчаток у нее началась крапивница. Она специально надела блузку с длинными облегающими рукавами, чтобы спрятать следы. Правда, рано утром она заставила себя их сфотографировать. На первый взгляд это казалось совершенно лишним – сама по себе такая фотография еще ничего не доказывала; однако она составляла часть общей картины и могла пригодиться в дальнейшем.

Вошел Роберт и вопросительно-насмешливо приподнял бровь.

– Это не то, что вы думаете! – засмеялась Венди.

Роберт уселся напротив с книгой в руках. Казалось, он совершенно поглощен чтением. Кларисса старалась не смотреть на него и думать о юбке. Когда она потянулась за ножницами, он спросил:

– Какие у вас еще таланты? Помимо того, что вы, оказывается, модная портниха?

«Я знаю о твоих талантах», – отозвался в ее голове голос Рэйфа.

– Только этот, – ответила она, обрезая нитку. – Но зато я участвую в лондонской Неделе моды. Правда, я не могу сообщить вам название фирмы: это секрет! – Она разгладила Венди юбку и встала. – Вот и все. Пятнадцать минут – и готово.

Она не могла остановить поток мыслей. Она постоянно спрашивала себя, зачем он надел перчатки. Гадала, какой участи ей удалось избежать. И с каждым разом придумывала все более чудовищные объяснения.

– Но мне нужно знать фирму! – воскликнула Венди. – Я выставлю эту юбку на аукционе. Скажу, что ее зашивала сама Кларисса.

– Я унесу этот секрет с собой в могилу, – ответила она.

Появился пристав и спросил, закончили ли они. Венди порхнула вперед, чтобы с ним переговорить.

Кларисса снова и снова убеждала себя, что он всего лишь прикасался к ее коже; она уже смыла с себя все его следы.

По дороге в зал суда Роберт замешкался и теперь оказался рядом с ней. Она знала, что он сделал это нарочно.

– Мне бы очень хотелось узнать ваши секреты, – сказал он с улыбкой, когда они поднимались по лестнице.

Она снова и снова позволяет Рэйфу отравлять все вокруг. Она должна остановить его.

– Возможно, я когда-нибудь передам их вам, – ответила она небрежно. – Только не говорите потом, что я вас не предупреждала. Не все они такие уж безобидные.

– Ну, в моем шкафу тоже скелетов хватает.

– Нам известно, что после прохождения медосмотра в полицейском участке вы отправились на встречу с мистером Спарклом, – говорил адвокат Спаркла. Усыпанное прыщами лицо делало его похожим на школьного хулигана. – Почему же вы покинули столь безопасный кров? Почему вернулись к этому якобы ужасному и жестокому похитителю, к этому чудовищу, из лап которого вы, по вашим собственным словам, едва вырвались?

– Спесивый ублюдок, – пробормотала Энни довольно разборчиво.

«Почему вы отправились в парк на встречу с мистером Солмсом?»

Вот что ей скажут, когда она придет в полицию.

«Вы пошли одна – значит, вы хотели его видеть. Нам известно, что накануне он приходил к вам в зал суда, и после заседания вы разговаривали. Кроме того, за неделю до этого вы встречались с ним в ресторане, куда привели свою лучшую подругу. Очевидно, у вас с мистером Солмсом довольно близкие отношения».

Вот что ей скажут, когда она напишет заявление.

«Вы прекрасно знаете, что никакой опасности не было. Кое-кто даже видел, как вы держались за руки. Вы знаете, что мистер Солмс вам не угрожал. Вы разговаривали с ним по собственной воле и несколько раз ответили ему согласием. Потом вы передумали, но не потрудились его об этом известить. Теперь вы жаждете мести и отвергаете все его разумные попытки восстановить дружеские отношения».

Она уже достаточно времени провела в суде. Она знает, как это делается.

«Мистер Солмс сообщил нам, что в последнее время вы начали принимать снотворное. Очевидно, у вас проблемы с психикой».

Да, вот что они скажут. Не объясняя, откуда у мистера Солмса такая информация, и не интересуясь, почему она пьет таблетки.

«Вы нетвердо держались на ногах. Когда вы поскользнулись, мистер Солмс поспешил поддержать вас, чтобы вы не упали и не ударились. В результате у вас на запястьях и образовались те едва заметные следы. И как же вы отблагодарили мистера Солмса? Вы выдвинули против него ложные обвинения. Вы заявили, что он напал на вас и пытался похитить. Воистину – добро наказуемо!»

Вот какой они сделают вывод.

Мисс Локер устало покачала головой:

– Они сами отправили меня к нему. Сказали вести себя как обычно, чтобы Спаркл не догадался, что я с ними сотрудничаю. И потом, мне нужны были наркотики.

Спаркл давился от смеха, как школьник в церкви.

– А полиция, очевидно, смотрела вам в рот?

– Они были очень добры ко мне, это правда. – Она тяжело сглотнула. – Давайте, облейте грязью еще и это! У вас так хорошо получается. Со мной ведь это раз плюнуть, правда?

«Для них это со всеми раз плюнуть», – подумала Кларисса.

11 февраля, среда, 12:50

Мы с Энни вышли на обед и бродим по рынку. Я прихлебываю кофе. Энни уплетает картошку фри и сэндвич с хумусом. Я купила бутылочку органического виноградного сока. Она – яблочный пирог, банку топленых сливок и гигантскую форель.

– Купи себе мяса! – убеждает меня Энни. – Посмотри на себя – тебе явно железа не хватает!

– Я чувствую, сегодня наша камера хранения будет благоухать… не бойся, я никому не скажу, что это твой шкафчик.

– Жирная рыба полезна! Особенно детям.

– Ага. Только сначала надо заставить их ее съесть. Эти выпученные глаза кого угодно с ума сведут. Надеюсь, ты отрубишь ей голову?

Теперь Энни должна гневно ткнуть меня локтем в бок. Вместо этого она наклоняется к моему уху и шепчет:

– Слушай, тот мужик все время на тебя смотрит. Около мясной палатки. Видишь его?

Я знаю, что это ты. Знаю еще до того, как поворачиваю голову. Секунду я смотрю прямо на тебя, потом поспешно отвожу глаза. Я боюсь, что, если встречусь с тобой взглядом, ты превратишь меня в камень. Успеваю разглядеть твои джинсы, кроссовки и темно-синюю толстовку с надписью «UCLA»[2]. Сегодня ты без перчаток.

– Ты его знаешь? – спрашивает Энни. – Может, вам поговорить надо? Я могу уйти.

– Ни в коем случае! Не уходи, пожалуйста! Не хочу я с ним разговаривать.

Энни мягко накрывает ладонью мои пальцы и начинает осторожно отгибать их один за другим. Оказывается, я судорожно вцепилась ей в руку.

– Кларисса, он какой-то злобный. Агрессивный. Он так свирепо на тебя смотрит, как будто… ну, не знаю, как будто специально старается выглядеть грозным и страшным. Прямо как тот обвиняемый, который дал затрещину мисс Локер, ударил ее в живот и поджигал ее сережки. Как его там?

– Годфри, – отвечаю я.

– Точно! Только у твоего грозный вид выходит гораздо убедительней.

– Он не мой, Энни! Пожалуйста, никогда так больше не говори!

Я смотрю на часы. Старательно вглядываюсь в циферблат, словно такое простое, обыденное действие может обладать волшебной силой. Не понимаю, что они показывают.

– Пойдем отсюда, – говорю я.

– Он идет за нами. Кто это?

– Человек, с которым я когда-то была знакома. Не смотри на него. Не обращай внимания.

«Если вы расскажете об этом кому-то еще, ваши показания будут иметь больший вес, и вероятность вынесения обвинительного приговора увеличится».

– Возможно, мне когда-нибудь потребуется, чтобы ты подтвердила, что видела его здесь, – спокойно говорю я. – Ты сможешь это сделать?

Несмотря на все мои предостережения, Энни продолжает посматривать через плечо.

– Конечно, – тут же соглашается она. – И если тебе захочется поговорить…

– Спасибо, – отвечаю я, понимая, что просто не имею права ее в это втягивать. У нее и без меня проблем хватает. Тем не менее вижу, как она, к огромному моему удовольствию, испепеляет тебя взглядом. Этот взгляд значит для меня гораздо больше, чем она может себе представить.

Я думаю о Ровене. О том, как ты запудрил ей мозги и перетянул на свою сторону. Ты застал ее врасплох. Напал с тыла. С ней ты ни разу не позволил себе снять маску; ты заманил ее в свою паутину и подчинил своей воле прежде, чем она успела опомниться. Она так и не узнала, каков ты на самом деле. А вот перед Энни ты с самого начала предстал в своем худшем обличье. Показал свою истинную сущность. Она от тебя явно не в восторге, и меня это радует.

Глядя на нервного, раздраженного Годфри, Кларисса думала, что он похож на Румпельштильцхена[3]. Мистер Харкер, его адвокат, говорил с едва заметным ирландским акцентом; его тонкое лицо излучало доброжелательность и даже как будто сочувствие.

– Я нисколько не сомневаюсь в истинности ваших показаний, – начал он.

Мисс Локер выглядела ошеломленной: чуть наклонила голову, на глазах выступили слезы. Неужели в этот раз на нее никто не будет нападать? Неужели этот человек только что заявил, что верит ей?

– Очень трогательно! – громко прошипела Энни, едва мистер Харкер уселся на место. – Кажется, он полагает, что унылая лекция о ненадежности человеческой памяти – это и есть речь в защиту Годфри.

В ответ Кларисса лишь неуверенно хмыкнула. Она не слышала ни слова из речи мистера Харкера: она была занята тем, что снова и снова проигрывала в голове сегодняшнюю встречу с Рэйфом. Почему он был без куртки в такой холод? Зачем демонстрировал ей свою толстовку, словно какой-то трофей? Эта толстовка явно что-то символизировала, и он определенно хотел, чтобы Кларисса ее заметила.

Она никогда не слышала, чтобы он учился в Калифорнийском университете, или преподавал там, или вообще бывал в Лос-Анджелесе. Впрочем, теоретически все это было возможно. Она знала о нем чрезвычайно мало, и ее это устраивало: она вовсе не стремилась узнать больше. Она была уверена, что эта толстовка несет какое-то послание, расшифровать которое ей пока не под силу. А тем временем он явно упивался собственным могуществом.

Проходя по мосту, Кларисса снова искала глазами наркоманку, но той не было. Только какой-то мужик в костюме цыпленка. Она бросила ему в кружку затертую и чуть надорванную пятифунтовую купюру. Другой наличности в кошельке не было.

До старого кладбища она добралась быстро. Лотти, должно быть, проходила там бесчисленное множество раз, прежде чем они до нее добрались.

Лотти… Это имя звучало ласково и даже немного интимно – так же, как и имя Клари, которым любил называть ее отец. И все же они называли этим именем женщину, с которой были незнакомы и ни разу не разговаривали и по отношению к которой должны были оставаться абсолютно беспристрастными.

Кларисса первая произнесла это имя вслух; оно случайно вырвалось у нее в присутствии Роберта, и тот моментально его подхватил. За два дня у них уже вошло в привычку называть Карлотту Лотти, но по какому-то молчаливому соглашению они никогда не делали этого в присутствии остальных. Это был только их секрет.

Замечала ли она единственное сохранившееся здесь надгробие? Этот серый прямоугольный камень размером с гроб? Выгравированные на камне буквы позеленели от плесени и практически стерлись. Когда-то, много веков назад, на месте кладбища шумел лес. Клариссе здесь очень нравилось; она любила представлять, что на этом кладбище находится источник ее скрытой магической силы, которая когда-нибудь обязательно даст о себе знать.

В середине девятнадцатого века тут похоронили женщину и двух ее дочерей. Одна умерла в месячном возрасте, другая год спустя – в двухнедельном. А через год за ними последовала и мать, который было тогда сорок три. Кларисса всегда представляла себе этих деток сидящими на руках у матери – прямо там, под слоем сырой земли. Как она, должно быть, счастлива, что снова обнимает их! Были ли у нее другие дети? Вероятно, да; и, скорее всего, их было много. Но Клариссе больше нравилась история, которую она придумала сама: эта женщина долго мечтала о детях; когда ей было уже за сорок, случилось чудо, и на свет появились две девочки; к сожалению, она почти сразу потеряла их. Через полтора года ей самой исполнится сорок.

Кларисса испытывала какое-то необычное и сильное чувство родства по отношению к этой женщине и ее мертвым детям. И она знала – причина вовсе не в том, что у них одинаковые фамилии. Каждый раз, проходя мимо могилы, она совершала что-то вроде религиозного обряда: молилась им и за них. Иногда она перелезала через железную калитку в дальнем конце кладбища, чтобы навести порядок, убрать смятые банки из-под кока-колы и выбросить обертки от гамбургеров.

На кладбище царила непроглядная тьма. Люди, которые вроде бы шли от станции в том же направлении, что и она, как-то незаметно испарились. Ей то и дело мерещились тени, скользящие вдоль старых могильных плит, прислоненных к кладбищенским стенам. Люди, которые когда-то оплакивали усопших, сами уже были давно мертвы. Вряд ли они думали, что эти плиты, так любовно обработанные, однажды будут выдраны с корнем.

Она бросилась вперед, не позволяя себе перейти на бег лишь из боязни поскользнуться на обледенелой дорожке. Ей казалось, он вот-вот выскочит на дорожку прямо перед ней, материализовавшись из черноты безлунной ночи. Чтобы покарать ее за поведение в парке. Чтобы на этот раз ей не удалось от него уйти.

Лишь после поворота на свою улицу она смогла наконец перевести дух. Больше она никогда не будет ходить одна в темноте, никогда и никуда. А если захочется пройтись, она пойдет туда, где всегда полно людей.

Телефон зазвонил, когда она возилась с ключами. Она пошла на звук, в сторону швейной комнаты, внимательно осматривая по дороге все углы. Перед тем как войти, на всякий случай заглянула за дверь. Телефон лежал на закроечном столе. Звонила мама; Кларисса взяла трубку, машинально отметив, что аккумулятор почти сел.

Она прошла на кухню, прижимая трубку к уху плечом. Наполнила чайник, поставила на плиту.

– Ты какая-то рассеянная, Кларисса.

Переместившись в гостиную, она принялась собирать книги и швейные журналы, валявшиеся на паркетном полу, который реставрировал и шлифовал ее отец. Она поставила их на полки, которые он для нее сделал, рядом с полным собранием сказок братьев Гримм, Перро и Андерсена, которые он читал ей в детстве. Эти сказки завораживали ее, и с тех пор она перечитывала их снова и снова, понимая, что написаны они вовсе не для детей.

– Ты можешь остановиться хотя бы на секунду и послушать?

Она опустилась на диван, обивкой которого занималась ее мама. На кроваво-красном фоне с бордовых стеблей тяжело свисали малиновые розы размером с кулак.

– Ты следишь за здоровьем?

Мама очень переживала из-за Генри.

– Конечно, мама. Ты ведь меня научила.

– Ты так долго не подходила к телефону, что я уже начала беспокоиться.

У них шестнадцать лет не было детей; Кларисса родилась, когда ее матери исполнилось сорок три. Она была их маленькой сказочной принцессой. Отец любил шутить, что, желая уберечь свою дочь от беды, он приказал сжечь все веретена в королевстве. Она шутила в ответ, что его план отлично сработал.

– У меня все хорошо, не волнуйся.

Пока мама передавала трубку отцу, она расстегнула один сапог и сняла его. Потом проделала то же самое с другим. Чайник засвистел, и она снова встала.

– Как по-твоему, это глупо? – спросила она по дороге на кухню, как всегда убаюканная отцовским голосом. – Глупо иногда доехать от станции на такси? – Она не смогла устоять перед искушением поделиться с ним; однако едва она произнесла эти слова, как почувствовала, будто стены надвинулись на нее и комната стала меньше. Но она не могла иначе; она должна была пройти через это сейчас.

– Нет. Но почему, Клари? Что случилось? Ты же любишь гулять!

– Я очень устаю в суде, – ответила она, упрекая себя за то, что проговорилась и заставила его волноваться.

– Ну, тогда это удачная мысль.

Она вошла в спальню и на всякий случай заглянула в шкаф. Убедившись, что там никто не прячется, она легла на кровать, стянула чулки и бросила их на коврик в стиле ретро, который сшила из плотной материи с разбросанными по золотисто-коричневому фону гигантскими лилиями. Потом свернулась калачиком, поджимая замерзшие пальцы на ногах.

Ее мать привыкла встревать в отцовские разговоры. Она занималась этим уже пятьдесят пять лет.

– Передай своей дочери, что манго – это не обед, – ясно донесся из трубки ее голос. – А черный чай – не ужин.

Словно догадавшись, что разговор окончен и Кларисса не собирается отвечать на последнюю реплику, телефон пропищал три раза и отключился.

Четверг

22 января, четверг, 14:30 (три недели назад)

Я иду по коридору и несу документы новому главе отделения английской литературы. Чуть больше чем через неделю я стану присяжной, и тогда мне не нужно будет ходить в университет. Приближаюсь к твоей голубой двери. Она приоткрыта и чем-то зафиксирована, несмотря на таблички с надписями «Пожарный выход» и «Закрывайте дверь». Проскальзываю внутрь. В кабинете никого. Взглянув на твой шкаф с бумагами, я в ужасе замираю. Сердце колотится; я знаю, что ты можешь вернуться в любую секунду. Но я все-таки должна на это посмотреть.

Никто, кроме меня, никогда эти предметы не узнает. Никто не поймет, что на твоем шкафу – алтарь. Не удивлюсь, если ты еще и какие-нибудь ритуалы вуду здесь проводишь. Вот конверт на твое имя, надписанный моим почерком: наверняка там была какая-нибудь административно-хозяйственная ерунда. Вот желтая кружка с оранжево-зелеными маргаритками, из которой я каждый день пила кофе, пока месяц назад она вдруг не исчезла. Ты ее не помыл. А вот пластиковый стаканчик из-под клубничного йогурта – вроде тех, что я иногда приношу на работу. На стенках буреют засохшие остатки того, что не удалось выскрести. Далее по списку: пустой тюбик из-под крема для рук, лежавший на моем столе; проспекты и журналы по любительской фотографии; смятые листки с какого-то собрания, пестрящие тюльпанами, которые я постоянно рисую… Не хочу даже думать, как ты все это достал!

Сто десять. В брошюрках пишут, что среднее число инцидентов, после которых преследуемая женщина обращается в полицию, – это сто десять. У меня пока еще и десяти не наберется! Хотя все зависит от того, как считать.

Вот, например, мои вещи на твоем шкафу. Это один инцидент или несколько? Скорее всего, вообще нисколько: ты прекрасно сумеешь все объяснить, причем так, что выставишь меня же параноидной идиоткой. Лучше не упоминать о них, чтобы не выставлять себя на посмешище. Я буквально вижу, как ты издеваешься над абсурдностью каждого из выдвинутых против тебя обвинений.

«Неужели каждый, кто забыл помыть кружку, должен предстать перед комиссией по расследованию домогательств?»

«Неужели я единственный, кто иногда машинально уносит чужую кружку с кофе? Виноват, исправлюсь. Но ведь она могла просто попросить свою кружку назад, не так ли? Я понятия не имел, что это ее».

«Обещаю в письменном виде извиниться перед службой уборки за свою халатность и безответственность при работе с пищевыми отходами».

«Да, я покраснел при упоминании о креме. Но сейчас зима, и у мужчин тоже сохнет кожа».

«Я понимаю, что должен был разработать эффективную систему утилизации бумажных отходов. Я признаю свою вину и готов предстать перед аттестационной комиссией. Пусть они меня накажут. Отправят на курсы повышения квалификации».

Жаловаться бесполезно. Эти вещи не доказывают абсолютно ничего.

Снова перевожу взгляд на тюльпаны. Мои тюльпаны на фоне твоего кабинета. И тут я вспоминаю. Вспоминаю то собрание.

Перестав писать, ты поднимаешь голову и долго, пристально смотришь мне в лицо. Затем, словно убедившись в том, что твои предположения насчет меня верны, удовлетворенно киваешь сам себе. Чувствую себя так, словно я – твоя собственность. Я двигаю стул. Пригибаюсь. Пытаюсь спрятаться за Гэри… Бесполезно. От твоих глаз все равно никуда не деться. Уткнувшись взглядом в стол, смущенно ерзаю на стуле.

Гэри спрашивает меня о какой-то ерунде. Бормочу что-то невнятное.

– Очень интересно! – восклицаешь ты с воодушевлением, хотя очевидно, что ничего интересного я не сказала. Ты так внимательно слушаешь, так увлеченно и с таким жаром выступаешь… Кому придет в голову, что ты мной одержим? Скорей они решат, что ты выслуживаешься перед Гэри.

Отгоняю непрошеные воспоминания и возвращаюсь в реальность. От грохота шагов на лестнице вибрирует все здание. Я знаю, что это ты. Ты всегда ходишь шумно и очень целеустремленно, чтобы все вокруг знали, как у тебя много важных дел; чтобы поняли, какой ты серьезный и ответственный. Образцовый сотрудник, ничего не скажешь.

Коротко стучусь в кабинет главы отделения. К счастью, она отзывается сразу же. Проскальзываю внутрь и быстро захлопываю за собой дверь, обрывая твое «здравствуйте» на середине. Будем считать, что я тебя не заметила.

Я отчаянно пытаюсь придумать, как пройти мимо тебя на обратном пути, и не сразу соображаю, что это бывший кабинет Генри. Не замечаю, что заведующая все здесь поменяла, постаравшись истребить всякое напоминание о Генри, не проигрываю в памяти, как мы занимались сексом на столе, который Генри всегда содержал в образцовом порядке. Сейчас весь стол завален папками и какими-то ведомостями. Приглашаю заведующую пойти со мной и взглянуть на новый компьютерный класс для аспирантов. Она охотно соглашается, и от радости я чуть не бросаюсь ее обнимать. Чудом сдерживаюсь.

Ты разочарованно смотришь, как я под надежной охраной проплываю мимо, увлеченная своей импровизированной ролью университетского экскурсовода, и выхожу через приоткрытую вопреки всем требованиям дверь. Заведующая останавливается, чтобы сделать тебе втык за пренебрежение правилами пожарной безопасности. Заодно тебе достается за то, что ты не посещаешь занятия по оказанию первой помощи. В ее голосе не слышно ни тени иронии; она ногой выбивает твердую пластиковую папку, которая подпирает твою дверь.

Я не глядя знаю, что сейчас ты ненавидяще смотришь ей в спину. Ты метил на ее место, но не получил его, и сегодня твой список обид и претензий к ней в очередной раз пополнился. Мне вдруг становится жаль заведующую; хочется как-то ее подбодрить. Тяжелая деревянная дверь неторопливо возвращается на место и с щелчком захлопывается. Ты остаешься по ту сторону.

В четверг утром все кругом казалось вымершим. Кларисса получила по электронной почте уведомление, что университет закрыт из-за снежного бурана. Однако поезда и автобусы до Бристоля ходили регулярно, и заседание суда не отменили. Просто начали часом позже.

Мисс Локер отпила глоток воды. Она явно чувствовала облегчение оттого, что снова оказалась в руках мистера Мордена.

– Опишите, пожалуйста, ваше состояние в первые дни после происшествия.

– Я чувствовала себя совершенно измотанной. Пыталась завязать. Меня постоянно рвало. Я не могла спать. И все время ощущала беспокойство. Им пришлось давать мне успокоительное, хотя таким, как я, доктора прописывают таблетки только в крайних случаях.

Мистер Морден глядел на свою главную свидетельницу сочувственным, скорбным и в то же время восхищенным и полным благоговения взглядом.

– Благодарю вас, мисс Локер, – произнес он. – Вы очень храбрая женщина.

Клариссе хотелось еще раз увидеть лицо мисс Локер, напоследок, – но та вдруг как-то обмякла, нагнув тонкую, похожую на стебелек шею, и уронила голову на грудь, словно тряпичная кукла, пытаясь отгородиться от чужих глаз и спрятаться обратно в свою раковину. Теперь она могла себе это позволить.

За окном бешено кружила вьюга. Они быстро прошли через просторную и давно опустевшую комнату отдыха присяжных. Всех остальных сегодня отпустили пораньше из-за непогоды, и теперь здесь стояла неестественная и какая-то жутковатая тишина. За конторкой пристава никого не было.

Из всех двенадцати присяжных только Кларисса и Роберт жили в Бате.

– Как бы нам здесь не застрять, – сказал Кларисса, когда они с Робертом вышли в буран. – Что, если поезда уже не ходят?

– Тогда я позвоню в депо, и кто-нибудь из ребят приедет и заберет нас.

– Приедет прямо сюда, в Бристоль? Ради нас?

– Да. – Его голос звучал по обыкновению просто и буднично.

– На пожарной машине?

Роберт улыбнулся ей снисходительно, как ребенку.

– Нет, – ответил он все тем же спокойно-доброжелательным тоном. – На джипе.

Пятичасовой поезд каким-то чудом отправлялся по расписанию.

– Я разочарована, – сказала Кларисса, когда они втиснулись в вагон. – Я так хотела покататься на пожарной машине!

– Они бы приехали не на пожарной… – начал он и, не договорив, улыбнулся.

Три предыдущих поезда отменили, и теперь в вагоне просто яблоку негде было упасть. Они не смогли продвинуться дальше тамбура. Кларисса прислонилась к внутренней перегородке; Роберт вошел следом за ней и встал почти вплотную. Поезд тронулся. Роберта качнуло в ее сторону, и она вдруг поняла, что размышляет, приятно ли с ним целоваться. Отчаянно хотелось протянуть руку и смахнуть с его щеки каплю от растаявшего снега.

– У вас нет такого ощущения, – начала она, осторожно подбирая слова, – что с каждым новым вопросом почва снова уходит из-под ног? Что вы опять ни в чем не уверены, хотя еще минуту назад все было так ясно?

Судья не уставал торжественно напоминать, что присяжные не должны обсуждать между собой это дело, но сейчас судья был далеко и не мог ничего возразить.

– Да, у меня то же самое, – кивнул Роберт; на нее пахнуло чем-то вроде зубной пасты, и она решила, что он успел незаметно сунуть в рот мятную жвачку. Ей доставляло удовольствие думать, что он сделал это специально для нее.

Поезд остановился. Двери открылись; Кларисса достала из сумки очередную шапку и варежки, связанные мамой, и с грустью подумала, что они доехали слишком быстро. Потом шагнула на платформу. При мысли о том, что Роберт идет следом, она опять неловко споткнулась – как всякий раз, когда входила в зал суда или выходила из него.

Они помедлили возле здания станции, зачарованно глядя в вечернее небо. Вместо привычной темноты их окружала белая, слабо мерцающая снежная завеса. На секунду ей даже показалось, что флисовая шапка Роберта усыпана мелкими белыми цветочками.

– Вы живете недалеко от бывшего дома Лотти, – произнес он. – Остальные знают?

– Нет. Иногда я прохожу мимо него по дороге на станцию. Хотя в последнее время по утрам приходится брать такси. Я часто просыпаю, – поспешно прибавила она. – Впрочем, мне не очень хочется там ходить в темноте. По вечерам я теперь тоже езжу на такси.

Она бросила быстрый взгляд через улицу. Рэйф нырнул в какой-то подъезд.

– Что такое? – насторожился Роберт.

– Наверно, на меня подействовали все эти ужасы, которые мы слышим в суде, – нерешительно пробормотала она.

– Это можно понять, – произнес он, внимательно изучая ее лицо. – Хрупкая девушка, одна на темной и пустынной улице… – Он смущенно замолк. – Я живу на другом конце города. Рядом с благоухающим садом для слепых.

Она знала эту улицу с прекрасными георгианскими домами – величественными и оригинальными, хотя и не такими раскрученными, как те здания в центре, которые назвали архитектурными памятниками.

– Спорим, что ваша квартира не в мансарде? – спросила она, понимая, что низкий потолок не подходит для его роста.

– Я живу не в квартире.

– А-а-а, – протянула она, пытаясь скрыть изумление: она не ожидала, что Роберт может позволить себе целый дом.

– Вы вся дрожите. Отправляйтесь-ка домой, Кларисса Джейн Борн.

Кларисса опешила. Мозг в ужасе заметался, пытаясь найти объяснение, и она прекрасно знала, кого следует благодарить за такую реакцию.

– Как вы узнали мое второе имя? – спросила она, склонив набок голову и устремив на него испытующий взгляд. – Вы что, телепат? – Она надеялась, что ее голос прозвучал естественно.

– Ну, я не включал глаза-лазеры, не применял магическое сканирование мозга и не нанимал частного детектива. Наши полные имена указаны в списке присяжных. Ваше стоит в самом верху. Я вижу его каждое утро, когда ищу свое.

Закусив губу в притворном смущении, она облегченно рассмеялась:

– Как я могла не заметить! Совсем дурочка!

– Вот этого я бы о вас не сказал.

По правде говоря, она и сама не чувствовала себя дурочкой. В его присутствии это было просто невозможно. Он всегда отвечал ей мягко, доброжелательно и слегка шутливо – даже сейчас, когда у нее случился очередной приступ паранойи; даже сейчас, когда она на время потеряла контроль и позволила ему это заметить. Она подумала, что он вообще слишком многое замечает. Имена, зажигалки… что еще он видел?

Они разошлись в разные стороны. Она не хотела оборачиваться и проверять, смотрит ли он ей вслед; она никогда не проверяла, куда смотрят адвокаты и обвиняемые, пока она проходит на свое место или выходит из зала суда. Но она все-таки обернулась. Это было сильнее ее. Роберт шагал очень прямо и целеустремленно, по-военному четко печатая шаг. Он не оглядывался.

Радуясь отсутствию очереди, она быстро села в свободное такси, заставив себя не озираться по сторонам в поисках зловещей тени Рэйфа. Она и так знала, что он там. Ей не нужно было смотреть, чтобы в этом убедиться.

Пятница

На свидетельском месте сидел низенький полный мужчина с одутловатым лицом – бывший бойфренд Лотти. Когда-то он разбил ей сердце.

– В каком состоянии мисс Локер вернулась домой в воскресенье, двадцать девятого июля?

– Ну-у-у… в раздрае. Вроде как не в себе. Вид у нее был хреновый. На глазу синяк. Трясется, плачет, прикасаться не разрешает. Воняет чем-то. Трусов нет, между ног кровь засохла. Я расстроился. Разволновался. Спрашиваю, где трусы? Она молчит. Дышит тяжело, вроде как ей больно.

Вечером Кларисса и Энни бродили по рынку. Идея принадлежала Энни: она предложила сходить за покупками и немного поболтать перед тем, как она уедет на автобусе в свой спальный район, а Кларисса умчится на поезде в Бат.

– Судья вечно нас задерживает, – говорила Энни. – Мы всегда самые последние уходим. К тому времени тут уже не купишь ничего нормального.

– В следующий раз можем пойти в обед – как тогда, в среду.

– Ты что, святым духом питаешься? Или солнечной энергией? В обед люди обычно обедают! – Она нахмурилась, глядя, как продавцы изделий ручной работы торопливо собирают не проданный за день товар: разрисованные горшки и карточные колоды, самодельные украшения, пестрые платья всех цветов радуги… Вещи исчезали с витрины раньше, чем она успевала протянуть руку. – Ладно, по крайней мере, твой зловещий друг нас сегодня не преследует. Лучше пусть мне на глаза не попадается ради собственного же блага!

За Энни можно не волноваться, подумала она. Энни сразу заметит, если Рэйф начнет за ней следить; она ему не по зубам: слишком наблюдательна и осторожна. К тому же было в ней нечто такое… глядя на Энни, Кларисса верила, что Рэйф никогда не осмелится к ней подступиться.

Кларисса высморкалась и бросила скомканную салфетку в урну.

– Ну а я ничего не собираюсь ему желать ради его же блага, – ответила она.

– Как тебе это? – спросила Энни, повертев в руках деревянную шкатулку ручной работы, украшенную изображениями диснеевской принцессы.

«Жуть!» – подумала Кларисса и выразительно промолчала. Энни поставила шкатулку на место.

– А вот это очень мило, – сказала Кларисса, показывая на васильково-синее детское платьице с вышитыми по подолу розами и гадая, понравится ли оно маленькой дочке Энни. Внимательно осмотрев подол, она нахмурилась: – О, тут шов расползается!

– Ах да, ты же у нас настоящая королева стежка! Вот как я буду тебя называть! – Она помедлила, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. – Обещай мне подумать кое о чем в эти выходные. Просто задай себе вопрос: правда ли, что все женщины сходят с ума по артистам? Может быть, некоторые из них сходят с ума по пожарным? И, может быть, пожарные об этом знают? Работа у них такая – все замечать… – Энни сжала ее руку и пытливо заглянула ей в лицо. – Ты ведь ничего о нем не знаешь! В нем есть что-то такое, что я не могу… – Она запнулась. – В общем, не нужно уметь читать мысли, чтобы догадаться, что он вскружил тебе голову. Будь осторожна, пожалуйста.

Суббота

14 февраля, суббота, 11:00. День святого Валентина

Спустившись в холл, я вижу мисс Нортон. Меня ждут разные мелкие дела и кофе с Гэри; мисс Нортон все утро провела в разъездах и уже успела вернуться домой. Теперь она прощается с таксистом, выговаривая ему за то, что донес до квартиры ее клетчатую сумку. Она говорит, что прекрасно справилась бы и сама.

Мисс Нортон девяносто два, и она любит размять ноги. В качестве утренней зарядки двадцать раз быстрым шагом обходит всю квартиру. Она любит говорить, что уличные тротуары слишком неровные: они не подходят для спортивной ходьбы в ее возрастной категории.

Я хочу встретить добрую фею-крестную. Желательно похожую на мисс Нортон, и с таким же звенящим смехом. Она скажет, что исполнит три моих желания. Я загадаю самое важное. Первое: хочу ребенка. Второе: хочу быть с Робертом. Третье: хочу, чтобы ты уехал на край света и никогда не возвращался. Она взмахнет палочкой – раз, другой, третий, – и желания исполнятся.

– Тут для тебя подарок, дорогая, – произносит мисс Нортон, глядя на меня с лукавым видом. – Конфеты. И в такой премилой коробке! Я положила их на твою полку вместе с почтой. Кто-то оставил их прямо перед входной дверью.

Подхожу к двери и после секундного колебания заставляю себя открыть ее.

Ты стоишь на другой стороне улицы, прислонившись спиной к фонарному столбу. На тебе знакомые черные джинсы и черная рубашка с длинными рукавами. Она не заправлена. Пальто нет, шапки тоже. Ты весь сгорбился от холода и выглядишь по-настоящему несчастным.

Вся моя ненависть куда-то испаряется. Я вдруг вижу тебя так, как, должно быть, видят другие: встревоженное лицо, потерянный взгляд… Вспоминаю чувство разочарования и безнадежного отчаяния, которое я испытывала после ухода Генри: может, с тобой происходит нечто подобное? Только в какой-то особой, извращенной форме? Помахав мне рукой, ты делаешь шаг в мою сторону. Ты приближаешься, и я понимаю, что больше никогда не хочу тебя видеть. Острый приступ жалости прекратился так же внезапно, как и начался.

– Доброе утро, Кларисса! Послушай…

Я захлопываю дверь. Седые брови мисс Нортон удивленно ползут вверх.

– Я уже видела его раньше, – говорит она.

– Пожалуйста, мисс Нортон, не пускайте его в дом!

– Можно подумать, я когда-нибудь пускала в дом незнакомцев, Кларисса!

– Простите. Конечно нет. Глупо вышло. Я не должна была… Но вы мне скажете, если увидите его еще раз?

– Конечно, дорогая.

– Вы сможете описать его, если вас попросят? Сможете его опознать?

– Конечно, дорогая, – повторяет она, пристально глядя мне в лицо.

– Отлично. Замечательно.

Мне неудобно. По-моему, я хочу от нее слишком многого. Я не должна просить защиты у девяностодвухлетней женщины! Это она нуждается в моей защите! Осторожно прикасаюсь к коробке в форме сердца, которую мисс Нортон заботливо поставила на мою полку. Коробка ярко-красная; отдергиваю пальцы, словно она может обжечь меня.

– Тебе присылают столько подарков, Кларисса! – Мисс Нортон удивленно трясет шелковистыми седыми кудряшками.

– Знаете, – говорю, – я ведь не ем шоколада. Может, вам нужно? Иначе я их выброшу.

Чувствую на себе изумленный взгляд мисс Нортон.

– Простите, – торопливо прибавляю я. – Я знаю, что ваше поколение пережило голод и карточную систему… Мне рассказывала бабушка… Она так от этого и не оправилась.

– А ваше поколение, дорогая, уверено, что дальше будет только лучше.

– Вы правы, – бормочу я, смутившись. – Вы, наверно, столько сил потратили на утренние покупки. – Я подталкиваю коробку – тяжелая какая! – на несколько дюймов в ее сторону. – Я же знаю, вы никогда себя не побалуете.

– Говори погромче, дорогая! У меня в слуховом аппарате батарейки садятся.

Я покорно повторяю.

– Да, – задумчиво отвечает она. – Я ведь на пенсии. – Я знаю, что когда-то она была директрисой в частной школе для девочек. – Приходится экономить.

Ее прозрачно-белая, испещренная голубыми жилками рука ныряет под кудрявые розовые ленточки, украшающие малиновую коробку, и водружает ее поверх других покупок. – Не забудь открытку, дорогая! – Она вытягивает из-под коробки конверт цвета сахарной ваты. Он тоже в форме сердца.

«Принцессе, которая живет на чердаке»[4], – читаю я. Будь это от Роберта, я бы улыбнулась. Мне приятно было бы читать эти слова.

Вот только ты не Роберт. Ты как кривое зеркало из «Снежной королевы» – искажаешь и уродуешь даже самое прекрасное.

– Это точно тебе, – говорит мисс Нортон. Я не знаю, куда спрятаться от ее испытующего взгляда. – Это ты у нас похожа на принцессу. А я слишком стара, чтобы жить на чердаке. – Протянув изящную, тонкую руку, она ласково гладит меня по щеке. Рука сухая и мягкая и пахнет эвкалиптом. – Ты плохо выглядишь, – прибавляет она.

Я силюсь улыбнуться:

– Со мной все в порядке. Вы такая добрая, мисс Нортон.

Внезапно наш холл погружается в темноту. Конверт выпадает у меня из рук.

– Моя дорогая! – произносит мисс Нортон.

Нашариваю на стене выключатель. Люстра снова загорается серебристо-хрустальными капельками – еще на десять минут. Поднимаю конверт с золотисто-коричневого коврика. Достаю из него открытку.

«Будь моей Валентиной. Я не отступлюсь».

Это твой почерк. Я знаю его лучше, чем собственный.

– Ты вся дрожишь! Пойдем ко мне, я напою тебя чаем.

Меня прорывает, несмотря на все мое стремление защищать и оберегать мисс Нортон:

– Я знаю, вы считаете меня избалованной и неблагодарной. Но мне не нужны эти конфеты. Мне ничего от него не нужно, и он это знает. – Я не глядя запихиваю открытку в конверт: не хочу к ней прикасаться. Вытираю набежавшие слезы. – Большое вам спасибо, но мне сейчас не хочется чаю.

Конфеты, бриллианты и кожаные перчатки. Ты нападаешь на меня в парке. Шаришь по мне своими руками, зная, что я этого не хочу. А потом присылаешь валентинку. Для тебя это действия одного порядка? Да ты натуральный шизофреник.

Я все равно выйду на улицу. И пройду мимо, как будто тебя нет. Там светло. Соседи услышат, если я закричу. Средь бела дня ты ничего мне не сделаешь. А если ты пойдешь за мной, я приведу тебя прямо в полицейский участок. Сомневаюсь, что тебе это понравится.

Прогулку в парке я до сих пор вспоминаю с содроганием. Сегодня сдам пальто в чистку: хочу отчистить его от тебя. А еще куплю шредер. Отныне можешь рыться в моем мусоре сколько угодно – ничего интересного ты там больше не найдешь.

Не найдешь чек за книгу о сексе, которую я купила вчера во время обеда, решив на всякий случай подтянуть теорию. И за книгу о естественном зачатии, которую я прихватила за компанию, – тоже на всякий случай. Едва начатый флакон «Белой гардении» попадет в благотворительный магазин. Чек за новые духи превратится в конфетти, и ты никогда не узнаешь их название.

О тебе вообще известно подозрительно мало. Может, ключик где-то там, в твоем прошлом? Я помню, Гэри говорил, что знает кого-то, кто работал с тобой много лет назад. Надеюсь, сегодня он сообщит мне что-нибудь полезное. Хотя я вовсе не в восторге оттого, что мне приходится о тебе думать.

Но ведь я встречаюсь с Гэри не только из-за этого! На тебе свет клином не сошелся – и я не должна об этом забывать.

Я соскучилась по Гэри, и мне интересно знать, как идут дела на работе. Я хочу послушать новости о коллегах. Ты не представляешь для него угрозы: он не такой беззащитный, как Ровена или Ханна, и ты не сможешь причинить ему никакого вреда. Через него ты ко мне не подберешься – он тебя моментально раскусит.

К тому же он мужчина. Мужчина с твоей работы. Он выше по положению. И наделен большей властью. Он сильный. А ты всегда выбираешь тех, кто слабее.

Беру себя в руки и открываю дверь.

– Мне пора, мисс Нортон! Я встречаюсь с другом, и еще мне нужно кое-куда зайти.

Не переступая порог, высовываю голову как можно дальше и внимательно оглядываю широкую, нарядную улицу. Твоей трусливой, уродливой тени нет ни справа, ни слева. Впрочем, ты мог спрятаться в одном из живописных палисадников – таких же неповторимых, как и сами дома, поражающие разнообразием стилей, размеров, оттенков и формой окон.

К горлу подкатила тошнота. Интересно, это не токсикоз?

– Вам что-нибудь нужно, мисс Нортон? Я могу купить.

– Я же только что из магазина, дорогая! – с мягким упреком отвечает всегда наблюдательная – в отличие от меня – мисс Нортон.

Неделя третья. Верный влюбленный

Понедельник

16 февраля, понедельник, 8:12

Такси сворачивает к станции. Я тебя вижу: ты стоишь, прислонившись к стене у входа в здание. Выхожу из машины. Ты немедленно подскакиваешь ко мне, словно репортер, охотящийся за знаменитостью. Направляюсь к турникетам. Ты идешь рядом.

Господи, какой же ты назойливый! Я таких назойливых в жизни не видела. Когда меня не сковывает леденящий ужас, я прекрасно вижу, что ты в лучшем варианте всего лишь зануда. Но от этого лучшего варианта ты с каждым днем уходишь все дальше. И я не хочу думать, что ждет тебя в конце пути.

– Тебе понравилось в среду на рынке, Кларисса? С твоей новой подружкой-присяжной?

Во рту пересохло. Я никак не ожидала, что ты узнаешь Энни. Утешаю себя тем, что ты вряд ли ею воспользуешься: мы общаемся ровно две недели, и то только потому, что наши имена случайно попали в один список. Я сглатываю. Откашливаюсь. И снова говорю себе, что Энни ничего не угрожает. С нее нечего взять – ведь она не Ровена. И все-таки мы не должны появляться вместе вне здания суда: я хочу быть уверена, что она больше не привлечет твое внимание.

– Почему ты не носишь кольцо, Кларисса?

Не замедляя шаг, изучаю табло отправления. Поезд до Бристоля отходит в восемь двадцать. Какое счастье, что он не опаздывает!

– Если бы ты внимательно читала свои сказки, ты бы знала, что всех, кто не ценит подарки, ждет ужасное наказание.

Натыкаюсь на последнего в очереди. Невнятно бормочу извинения.

– Я не знал, что вы с Гэри такие друзья, Кларисса.

Я чувствовала, что ты где-то рядом. Чувствовала, что ты опять шпионишь, – хоть и не видела тебя с тех пор, как рассталась с мисс Нортон. И я помню, как Гэри озирался перед входом в кафе, словно он тоже что-то почувствовал.

– Тебе понравились конфеты, Кларисса?

Я не представляла, что очередь к турникету может двигаться так медленно.

– Ты не поблагодарила меня. Воспитанные люди так не поступают.

Я не оставлю тебе надежды. Ты должен знать, что никогда меня не победишь.

– И ты не пригласила меня войти, Кларисса. Это очень не вежливо.

Не реагировать. Ведь ты только этого и ждешь. Что бы ты ни сказал, что бы ни сделал, – не реагировать.

– Я научу тебя хорошим манерам, Кларисса.

Мне ничего не грозит: сейчас светло, и вокруг люди.

– Мне не нравится, когда у меня перед носом захлопывают дверь.

Я уверена, что ты не посмеешь тронуть меня на глазах у всех.

– Совсем не нравится, Кларисса.

Моя очередь. Наконец-то! Только бы ты не пошел за мной следом. Я знаю университетское расписание: в девять у тебя лекция. У меня все шансы. Прикладываю билет и прохожу через турникет. Ты продолжаешь говорить у меня за спиной:

– И мне не нравится этот пожарный, Кларисса. Я видел, как ты говорила с ним на той неделе. Держись от него подальше.

Мне трудно дышать. Значит, ты уже выяснил, кто такой Роберт, и даже узнал, чем он занимается. Думаю, это было несложно. В четверг ты, наверно, проследил за ним до самого дома. Потом заглянул в почтовый ящик и подсмотрел его имя на каком-нибудь конверте. А потом просто зашел в Интернет.

Я тоже искала информацию о Роберте. И тоже кое-что нашла, в основном – новостные заметки. Он участвовал в церемонии, посвященной Дню Памяти, и возлагал венки к мемориалу в честь пожарных, погибших на войне; на фотографии он такой серьезный и красивый в своем полном обмундировании, с медалями и орденскими ленточками на груди. Он тушил пожар в высотке; огонь унес шесть человек, и позже Роберт со своей командой открывал мемориал, посвященный памяти погибших. Он вынес из горящего дома ребенка; думаю, после этого он испытывал безумный, фантастический восторг. А десять лет назад его самого вытащили из-под обломков рухнувшего здания. Его помощник умер рядом с ним; сам Роберт целую неделю пролежал в больнице.

Конечно, он тебе не нравится. Ты ведь понимаешь, что не можешь с ним тягаться.

Ухожу не оглядываясь. Ровным, четким шагом. Думаю, это следует заснять: сделать обучающий ролик под названием «Как вести себя с преследователем, если он вас провоцирует». Я настоящий образец для подражания. Тебя не существует. Можешь говорить любые гадости – ты пустое место, и я тебя не слышу. На этот раз брошюрки помогли. Ты за мной не идешь.

В поезде она внимательно осмотрела новую сумку, которую сшила в выходные. Все три дня она до поздней ночи занималась тем, что рисовала, кроила, строчила и рылась в Интернете. Это была специальная «антипреследовательская» сумка; глядя на нее, Кларисса поражалась, как такая красивая вещь может иметь такое отвратительное предназначение. Она проверила внутренние карманы и убедилась, что все предметы лежат на своих местах, а в случае необходимости их можно будет легко достать. Теперь нужно было подумать о том, что она узнала от Гэри.

Десять лет назад Рэйф жил в Лондоне с подругой. Гэри слышал об этом от одного приятеля, который в то время работал в том же университете, что и Рэйф, на факультете английского языка и литературы. Подруга Рэйфа была там секретаршей; так они и познакомились. Когда Рэйфа позвали читать лекции в Бат, она бросила сразу и его, и работу, а потом бесследно исчезла. С тех пор о ней больше ничего не было слышно.

Кларисса знала имя: Лора Беттертон. Поиски в Интернете ни к чему не привели – ни объявлений о пропаже, ни сообщений об убийстве, – хотя подсознательно она почему-то ожидала именно этого. Лору она не нашла, однако в телефонной книге значился некий Джеймс Беттертон с лондонским адресом. Фамилия была редкая, и Кларисса решила позвонить. Ни на что не надеясь, она набрала номер. Ответил мужчина. Она попросила Лору.

– Кто ее спрашивает?

– Вы меня не знаете, но…

– Тогда зачем вы звоните?

– Я пытаюсь найти ее. Лору.

Она услышала какой-то гортанный хрип, похожий на сдавленный смешок.

– И вы даже не можете представиться? – Он положил трубку.

Люди часто раздражаются и начинают грубить, когда им звонят и ошибаются номером. Однако в голосе мужчины слышалось не только раздражение; он как будто испугался и даже пришел в ярость.

Кларисса больше не хотела донимать его звонками: она прекрасно знала, как это нервирует. К тому же она боялась, что из-за слишком сильного желания найти знакомых Лоры начнет видеть скрытый смысл даже там, где его нет.

Салли Мартин нервно теребила свои роскошные волосы – медно-рыжие, как на картинах прерафаэлитов. Мистер Морден расспрашивал ее о событиях той субботы, когда она стала свидетельницей похищения Лотти. Обвиняемые приехали в Бат и колесили по улицам в поисках Лотти; они заставили Салли показывать им дорогу.

– Они не хотели, чтобы их кто-нибудь видел. Мы приехали на ее улицу и стали ждать. Через пару минут Томлинсон сказал: «Бинго!» – а Спаркл сказал: «Тащи ее в машину, быстро!» Я не успела глазом моргнуть, как она уже была внутри.

Кларисса уронила карандаш под стол. Нашарив его на полу, подняла голову и ударилась затылком о столешницу. И заморгала, смахивая невольно выступившие слезы.

– Она была белая как смерть. Я никогда не видела, чтобы человек был так напуган. Она кусала губы. Ломала руки. Смотрела в пол, чтобы не встречаться с ними взглядом. Минут через десять мы были на моей улице. Они сказали, чтоб я убиралась.

– Почему вы плачете, мисс Мартин?

– Я знала, что они будут ее мучить. Я слышала ее крик, когда машина отъезжала. Я никогда не забуду, какое у нее было лицо. Оно до сих пор стоит у меня перед глазами.

– За месяц до предполагаемого нападения и похищения мисс Локер полиция видела, как вы с ней стояли на посту, – произнес мистер Белфорд, которого слезы Салли оставили совершенно равнодушным.

Его осведомленность не произвела на Салли никакого впечатления.

– Я смотрю, вы человек образованный, знаете разные умные слова и все такое. Вот только разговариваете так, что ничего не понятно.

– Позвольте мне выразиться яснее. Карлотта Локер занималась проституцией?

– Ну, допустим. И что? Это не значит, что они ее не насиловали.

Они с Энни неслись вниз по лестнице.

– Думаю, из всех, кого мы там видим, только у мисс Мартин все будет в порядке, – хмуро сказала Энни.

– А как же мисс Локер? Разве у нее не будет все в порядке? – Кларисса задержала дыхание в ожидании ответа.

– Нет. У мисс Локер нет никаких шансов.

В поезде они сели напротив, на места со столиком. Из обогревателей струился восхитительно горячий воздух. Кларисса сняла пальто и, улыбнувшись Роберту, положила его на соседнее сиденье.

Это казалось таким нормальным. Не быть на взводе. Не видеть Рэйфа. Ехать с Робертом в пустом вагоне. Сидеть рядом с мужчиной, который ей нравится, и чувствовать себя нормальным человеком. Она была бы абсолютно счастлива, если бы не легкое чувство вины: из-за нее Роберт попал в поле зрения Рэйфа. Она уже всю голову сломала, пытаясь придумать, как его предостеречь, не упоминая при этом о Рэйфе.

Первая попытка оказалась не особенно удачной. Впрочем, это все-таки было лучше, чем ничего.

– Вам не кажется, что из-за этого суда нам следует быть более осмотрительными? – спросила она. Это было единственное, что пришло ей в голову.

Роберт смотрел на нее непонимающим взглядом.

– Я хочу сказать, быть бдительными. Внимательно смотреть по сторонам.

Его брови поползли вверх.

– Ну, на всякий случай, понимаете? Вдруг кому-нибудь вздумается нас преследовать или раскапывать информацию? – объясняла она, уже понимая, что все это звучит совершенно нелепо.

– Обвиняемые меня не пугают, Кларисса. И вас тоже не должны.

– Согласна. – Она прикусила губу, готовая сдаться.

– Они не станут вас преследовать.

– Конечно, не станут. Я знаю, что не надо об этом думать.

«Молодчина. Отличная работа! Предупредила, называется…» – думала она про себя.

– То, что вы нервничаете, вполне объяснимо. Я еще в тот вечер заметил. И теперь хочу вас успокоить.

– У вас неплохо получается! – Она пыталась убедить себя, что Роберт уже большой мальчик и способен сам о себе позаботиться; уж кому-кому, а ему точно нечего бояться.

– Я видел вас в поезде в самый первый день. Вы были очень… – он помедлил, подыскивая подходящее слово, – поглощены своим телефоном.

Она почувствовала тайное удовлетворение: было приятно, что Роберт обратил на нее внимание еще до того, как она узнала о его существовании. Когда ее незаметно разглядывал Рэйф, она реагировала совершенно по-другому и сейчас не могла не отметить эту разницу.

– Расскажите мне о пожарах, – попросила она, не желая снова пускать Рэйфа в свои мысли.

«Его здесь нет, – твердила она себе. – Я не позволю ему все испортить».

– Это очень скучная тема.

– Я вам не верю! Вы вовсе не думаете, что это скучно.

– Сейчас ваша очередь рассказывать. Почему вам так нравится шить?

Она взглянула на него исподлобья, удивленная вопросом.

– Сейчас не моя очередь.

– Назовите хотя бы первые сто причин. Мне очень интересно. – Он улыбнулся, и на щеках заиграли ямочки.

– Это у нас семейное. Наверно, передалось по наследству. Или меня просто очень хорошо вымуштровали. Моя бабушка могла сшить абсолютно все. А мама одно время даже преподавала рукоделие. Она у меня очень хорошая. Обожает шить и вязать. Вы, наверно, заметили, что у меня куча вязаных вещей?

Он засмеялся.

– Вы сами сшили это платье?

На ней было тонкое, струящееся, слегка приталенное трикотажное платье ежевичного цвета. Квадратный вырез открывал верхнюю часть груди. Мягкие вертикальные складки на лифе придавали платью что-то греческое. Длинные рукава плотно прилегали к коже: на запястьях все еще оставались следы.

– Да, – ответила она, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Оно очень красивое. Очень… – Он запнулся. – А другие причины были?

– Мама говорит, что это полезно для нервов, – смущенно засмеялась она. – В общем, я думаю, что она права. Это очень важно – потратить время и сделать что-то самому, а не купить готовое. Создать своими руками что-то материальное… что можно потрогать. Мама приучила меня ценить штучные вещи и избегать стандартных. Но я знаю людей, которые считают, что это пустая трата времени.

– Например?

– Это что, экзамен? – спросила она, уклоняясь от ответа: ей не хотелось говорить о Генри.

Поезд остановился. Они поднялись со своих мест и, надев пальто, вышли на платформу. Перед зданием станции они попрощались.

На другой стороне улицы, в тени, она увидела Рэйфа. Он явно хотел дать ей понять, что все видит. Она не стала останавливаться. Пусть убедится, что его угрозы и слежка на нее не действуют. Она будет жить своей жизнью – и заведет бойфренда, если ей этого захочется. Пусть он даже и узнал кое-что про Роберта, что с того? Это ведь не секретная информация.

Роберт успел отойти всего на несколько футов.

– Я не забуду, Роберт!

– Не забудете что?

– Что в следующий раз ваша очередь рассказывать.

Он с серьезным видом кивнул. Кларисса повернулась и, не переставая улыбаться, вызывающе прошла прямо у Рэйфа под носом. Она чувствовала, что на этот раз Роберт смотрит ей вслед.

16 февраля, понедельник, 18:45

Мое сердце бьется чаще, чем мерцают эти красные цифры. На экране автоответчика – двузначное число. Меня это пугает: он уже много месяцев не подавал почти никаких признаков жизни – с тех самых пор, как ушел Генри.

Сорок. Сорок непрослушанных сообщений. Я уверена, что они от тебя: все мои знакомые, вместе взятые, не смогли бы оставить сорок сообщений за один день.

Нажимаю на кнопку и слушаю первое. Тишина. Полная. Заставляю себя прослушать все сорок в безумной надежде, что какое-нибудь из них окажется от Ровены. Но они, разумеется, не от нее; они все от тебя, и тот факт, что номер не определился, лишь подтверждает это. Недолго я наслаждалась своей маленькой победой на станции… Приказываю себе рассуждать спокойно и логично, несмотря на путающиеся мысли.

Надо понять, откуда у тебя мой номер. Вряд ли ты под каким-нибудь нелепым предлогом попросил его у Ровены: она бы моментально насторожилась. Наверно, виновата моя давняя привычка выбрасывать телефонные счета. Значит, ты нашел этот счет еще на позапрошлой неделе – ведь три дня назад у меня уже был шредер, и я позаботилась о том, чтобы пропустить через него все важное.

Не могу понять, почему ты так долго терпел. Я обязана найти причину. И я ее нахожу. Я поняла: ты умеешь себя контролировать! Умеешь – когда это нужно тебе. Ты отмеряешь дозы яда с филигранной точностью; твои атаки происходят в тщательно продуманном, одному тебе известном порядке, и ты заботишься о том, чтобы они происходили регулярно.

Надо сменить номер телефона и заблокировать звонки с анонимных номеров.

Все твои вещи хранятся в деревянном буфете, который реставрировал и полировал мой отец. Автоответчик отправится туда же. Вместе со своими сорока сообщениями.

«Храните доказательства в надежном месте. Это очень важно».

Протягиваю руку к телефону, и он тут же начинает звонить. Вскрикнув от неожиданности, я в ярости сжимаю губы: ты опять до меня добрался! Ты следил за мной и знаешь, что я сейчас дома. Знаешь, что я слышу твой звонок. Смотрю на экран: номер снова не определен. Не стану отвечать.

Бросаюсь на колени и быстро выдираю телефон из розетки в стене, не обращая внимания на ощущение, что мне снится кошмар и я не могу пошевелиться. Я успела это сделать, пока автоответчик не сработал; я заткнула тебе рот, и на этот раз ты не получишь удовольствия. Я не позволила тебе проникнуть в мою спальню. И ты больше никогда туда не попадешь.

Вторник

17 февраля, вторник, 8:05

Тебе что, больше заняться нечем? Не надоело еще торчать тут и мерзнуть каждое утро?

Я этого не говорю. Ты опять стоишь под моей дверью, но я не смотрю на тебя и уверенным шагом направляюсь к такси.

– Кажется, у тебя сломался автоответчик, Кларисса. Ты об этом знаешь, Кларисса?

Я ударю тебя, если ты еще раз произнесешь мое имя. Ты открываешь мне дверцу, изображая джентльмена. Сдерживаю свой порыв отпихнуть тебя: ты слишком тяжелый.

– Я предупреждал тебя, чтобы ты держалась подальше от пожарного, Кларисса.

Тянусь к ручке и пытаюсь закрыть дверь; говорю водителю, что не приглашала тебя ехать со мной. Водитель велит тебе отойти от машины.

– Конечно, – вежливо отвечаешь ты, поддерживая видимость нормального разговора. Словно это не ты вцепился в дверь и сверлишь меня взглядом. – Я только хотел попрощаться со своей девушкой. Когда я очень сильно скучаю по тебе, Кларисса, я разглядываю твои фотографии.

Ты отпускаешь дверь, и она резко и неожиданно захлопывается. У меня звенит в ушах, но дверь здесь ни при чем. Ты оглушил меня своим прощальным выстрелом.

Когда они вернулись в зал, за синим экраном очень прямо сидел седой, худощавый, приличного вида мужчина. Дедушка Лотти.

– Присяжные смогут убедиться, что в воскресенье, двадцать девятого июля, в пятнадцать часов тридцать минут с мобильного телефона Карлотты Локер поступил звонок на городской телефон мистера Джона Локера, – произнес мистер Морден. – Вы помните, о чем шла речь, мистер Локер?

– Карлотта попросила у меня полторы тысячи фунтов. У нее был очень расстроенный и испуганный голос. Она была в отчаянии.

Еще один косвенный признак того, что Лотти похитили: очевидно, что она не желала находиться в этом месте и среди этих людей.

Опустив голову, мистер Локер сосредоточенно разглядывал свои руки. Кларисса вдруг осознала, как постарели ее собственные родители; надо беречь их – она не допустит, чтобы они видели ее напуганной, печальной и страдающей.

17 февраля, вторник, 12:50

Я вышла на обед. Брожу по пыльным торговым рядам, приютившимся в переулке позади здания суда, и заглядываю в букинистические магазинчики. Я рассудила, что сейчас мне ничего не угрожает: ты уже видел меня утром, и до завтра тебе должно хватить. И все равно постоянно озираюсь и высматриваю твою фигуру. Наверно, люди думают, что у меня паранойя или нервный тик. Я ловлю себя на том, что гадаю, где ты можешь быть, и пугаюсь еще больше: вдруг я помешалась на тебе так же, как ты на мне? А ведь это как раз то, чего ты так неустанно добиваешься. Я должна перестать о тебе думать!

Ненадолго это мне удается. Подходя к зданию суда, я думаю только о бесценном сокровище, которое несу в руках: «Трансформации». Книга Энн Секстон. В цветастом бумажном пакете не видно лица на суперобложке – лица домового. Но оно все равно стоит перед глазами – доброе, морщинистое и чуть встревоженное. Это лицо занимает все мои мысли. О тебе я не думаю. А потом я замечаю, что ты стоишь у входа в суд. И с этого момента снова думаю только о тебе.

Мои чувства обострились до предела. Краски стали ярче, звуки громче. Мимо проплывает белый автозак. Выхлоп обжигает мне ноздри.

Я вижу Роберта словно в замедленной съемке. Он выворачивает из-за угла на том конце улицы. До него шестьдесят футов.

Я должна пройти мимо тебя. Заставляю себя сделать шаг в сторону крутящихся дверей.

Роберт в пятидесяти футах.

Только бы ты чего-нибудь не выкинул. Я не хочу, чтобы Роберт тебя заметил. Не хочу, чтобы он подумал, будто нас с тобой что-то связывает.

Сорок футов.

Иду мимо тебя к дверям, стараясь держаться как можно дальше.

– Пойдешь за мной – скажу охране, – спокойно говорю я, не глядя в твою сторону.

– Я видел тебя такой, какой не видел ни один мужчина, Кларисса. – Твой голос звучит тихо, но вполне разборчиво.

Ныряю во вращающиеся двери. Роберта отсюда не видно, но я помню, с какой скоростью он идет. Считаю вслепую: двадцать футов… десять футов… С улицы доносится пронзительный гудок. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Ты уходишь в противоположную от Роберта сторону. Ты его не дождался.

Роберт догнал ее в вестибюле. Они положили вещи на ленту сканера и прошли через рамку металлоискателя, улыбаясь и болтая со знакомыми охранниками. Те уже едва проводили по ним металлодетектором, хотя и Роберт, и Кларисса всегда с готовностью перед ними останавливались. Кларисса старалась держаться невозмутимо. Она не хотела, чтобы Роберт заметил, что у нее красное лицо и учащенное дыхание.

Она нажимала на кнопку механического карандаша. Стержень выходил очень неохотно.

На свидетельском месте сидела пожилая седовласая женщина. Мистер Морден просил ее рассказать о происшествии, случившемся за час до похищения Лотти.

– Ко мне в сад забрались четверо мужчин. Один начал колотить ногами в кухонную дверь. Другой заорал в окно, что они видели, как моя дочь Доркас прячется за занавесками в спальне. Он говорил, он знает, что она здесь и слышит его. Говорил, пусть лучше выходит по-хорошему, а не то они выломают дверь, и тогда все будет по-плохому Говорил, ей не поздоровится, как в тот раз. И постоянно произносил разные непристойности.

– Не могли бы вы повторить их суду?

– Я таких слов не употребляю!

Мистер Морден смущенно потупился, но Клариссе показалось, что на самом деле ему смешно.

– Потом они увидели, как я звоню в полицию, и сбежали. А дверь с тех пор толком не запирается.

Вечером они с Робертом вместе вышли из здания суда. Снег падал мягкими хлопьями. Рэйфа не было видно.

– Я бы хотел починить этой леди дверь! – сказал Роберт.

– Вам хочется помогать, даже когда вы не на работе.

– Да, это вы правильно заметили. В выходные я спас улитку от дрозда. Он бил ее об камень – хотел расколотить раковину.

– Бедный дрозд! Он так старался, даже инструмент себе нашел, а вы… Теперь он, может быть, умирает от голода!

Роберт покачал головой:

– В следующий раз я поступлю точно так же.

Они улыбнулись друг другу, словно им приятно было сознавать, что они такие разные.

Подходя к мосту, они услышали, как кто-то зовет:

– Эй, пожарный! Привет, пожарный!

На секунду у нее перехватило дыхание, хотя этот голос совсем не походил на голос Рэйфа. Перед ними вырос молодой паренек азиатской внешности; он обратился к Роберту, и Кларисса отошла в сторонку.

– В декабре вы приходили к нам в шестой класс. Проводили беседу о безопасности на дорогах, – произнес он с некоторым вызовом.

– Я тебя помню, – ответил Роберт, устремив на мальчика свой прямой, открытый взгляд. – Ты подошел после лекции, и мы пообщались. Шариф, правильно? Живешь с бабушкой.

Роберт встал поудобнее и терпеливо ждал ответа.

«Как можно через два месяца вспомнить такие подробности? – недоумевала Кларисса. – Ведь они встречались всего раз, к тому же там наверняка было полно других детей».

– Я думал о том, что вы там говорили… ваши слайды… в общем, я все равно буду ездить быстро.

– Хорошо. Я вытащу тебя, живого или мертвого.

У нее по спине пробежал холодок. Она представила, как Роберт бесстрастно берет в руки инструменты и врезается в искореженный металл, помогая санитарам добраться до зажатого внутри тела.

– Мне все равно, – прибавил Роберт.

Мальчик молча кусал губы.

– А вот твоей бабушке, наверно, нет. – Он протянул руку, и Шариф пожал ее. – Приятно было снова с тобой поболтать. Спасибо, что сообщил о своих планах.

Кларисса вежливо кивнула мальчику на прощанье, хотя и знала, что он не ответит. Они двинулись дальше.

– Вам правда все равно, живые они или мертвые? – спросила она.

– Абсолютно.

– А если это кто-то знакомый?

– Смотря кто.

– Ну, например, я? – Она улыбнулась, хотя по спине снова пробежал холодок.

– Тогда не все равно.

17 февраля, вторник, 18:20

У входной двери лежит маленький прямоугольный пакет. Он перевязан бечевкой и завернут в коричневую бумагу. Мое имя выведено каллиграфическими буквами. Я знаю – их писал ты. Знаю, несмотря на измененный почерк. Бегу наверх с пакетом в руках. Не снимая пальто, швыряю сумку на пол, бросаюсь на диван и с колотящимся сердцем срываю бечевку. Дрожащими пальцами разворачиваю бумагу.

Так я и знала: это книжка. Маленькая самодельная книжка размером с почтовую открытку. Страницы вырезаны из плотной кремовой и явно недешевой бумаги. Ты проделал в них дырочки и туго прошил страницы суровой ниткой. Книжка выглядит потрясающе. Я бы восхищалась ей, если бы ее сделал кто-то другой.

На обложке написано:

Четыре сказки

Сборник сказок под редакцией Рэйфа Солмса

Тираж: 1 экз.

Внизу – посвящение: «Прекрасной Клариссе, любительнице вина». Открываю «Содержание». Твои сказки я знаю почти наизусть. Сначала идет «Проклятый замок». Потом «Синяя Борода».

Открываю третью по счету сказку: «Диковинная птица». Ты подчеркнул один абзац.

«Некогда был на свете такой волшебник, который принимал на себя образ бедняка-нищего, ходил от дома к дому и просил милостыню, а при этом похищал красивых девушек. Никто не знал, куда они исчезали, потому что никто их потом уж не видывал»[5].

Это сказка о сексуальном насилии и убийствах, которые всегда проходят по одной и той же схеме. Злодей предпочитает определенный типаж: все его жертвы молоды и красивы. Естественно. Иначе он бы на них не позарился. Прекрасные девушки загадочным образом пропадают – так же, как и в сотне других сказок; они исчезают совершенно бесследно, в мгновение ока, и никто не знает, что с ними случается потом. Злодей прикидывается несчастным и страдающим – и побеждает. Девушек губит сочувствие к фальшивому нищему.

В сказках уже давно все описано. Все сценарии и методы совершения серийных убийств изобрели задолго до того, как Джек-потрошитель напал на свою первую жертву.

Рука на перевязи. Возможно, костыли. Хорошо отрепетированное замешательство. Подавленные стоны. Он мужественно не обращает внимания на боль, пытаясь загрузить в свой фургон сумки с продуктами или ящик с книгами. Приближается женщина. Он рассчитывает на ее доброту и сострадание. На ее романтические чувства. Она предлагает прекрасному незнакомцу свою помощь. Возможно, она уже представляет тот день, когда будет рассказывать детям о том, как познакомились их родители; возможно, она вспоминает другие подобные истории – те, в которых говорится, что добро всегда вознаграждается. Незнакомец расточает комплименты; на ее лице вспыхивает прекрасная улыбка – раз, другой, и тут он зажимает ей лицо тряпкой, пропитанной хлороформом, а потом заталкивает ее в фургон и захлопывает дверь.

Перехожу к четвертой – и последней – сказке. Это «Жених-разбойник». Ты опять подчеркнул абзац, на который мне следует обратить особое внимание:

«Притащили разбойники с собой какую-то девушку; они были пьяные и не обратили внимания на ее вопли и крики. Дали они ей выпить три полных стакана вина: один стакан белого, другой красного, а третий стакан янтарного, и у нее от этого напитка разорвалось сердце. Потом сорвали они с нее красивое платье, положили ее на стол, порубили на куски ее красивое тело и посыпали его солью».

Сюжет прост – девушку опоили, раздели, положили на стол и расчленили. Но крики и мольбы придают истории особую пикантность: они как бы намекают, что жертва была в сознании; что на самом деле речь идет немного о другом. Под видом сказки преподносится история о сексуальном садизме. Под маской разбойников скрываются маньяки-насильники, разделка трупа символизирует сексуальные пытки, а поедание мяса – групповое изнасилование. Так братья Гримм обманули цензуру, которая не умела читать между строк. Разрыв сердца – тоже аллегория. Разбойники – не некрофилы, и девушка не умерла до начала экзекуции. Она все сознавала и сходила с ума от ужаса и боли. Вот что означает разорванное сердце.

Я прекрасно знаю, как ты читаешь эти сказки. Ты представляешь меня на месте несчастных жертв. На месте девушек, перенесших чудовищные страдания и умерших ужасной смертью. И ты пытаешься заставить меня увидеть то же самое. Ты ведь не зря придумал такое посвящение.

Мне вспоминаются слова мистера Мордена. В своей вступительной речи он сказал, что история Карлотты Локер не похожа на сказку. Он ошибался. Ее история выглядит как самая типичная сказка.

Я хочу выкинуть все, к чему ты прикасался. Не желаю, чтобы твои вещи отравляли мне воздух. Не желаю терпеть твое присутствие в своей квартире. Не желаю терпеть его в своей голове. Но я знаю, как важны улики; я знала это еще до того, как впервые переступила порог зала суда. Я не могу сейчас позволить себе такую роскошь.

По поводу обращения в полицию брошюрки дают противоречивые указания. Немедленно звоните в полицию; не звоните, пока у вас нет неопровержимых доказательств. Полиция обязана вас защитить; не стоит ожидать от полиции многого.

А вот насчет улик наблюдается полное единодушие. Улик никогда не бывает слишком много. Обычно их как раз слишком мало.

Мне нужны еще улики. Много улик. Столько, сколько требуется, чтобы полиция мне поверила. Чтобы в суде со мной не сделали то же, что с Лотти.

Открываю чудесный деревянный буфет. Прячу книгу за штабелями хранящихся там тканей – поближе к задней стенке и к остальным моим трофеям. Оберточная бумага отправляется туда же. Захлопываю дверцы с треском, от которого сама же подскакиваю. Иду мыть руки. Я прикасалась к твоей книге; не хочу, чтобы на мне осталась хоть одна твоя молекула.

Проглотив две таблетки, отправляюсь в постель вместе с «Трансформациями». Успеваю прочитать несколько страниц, а затем уношусь в небытие под действием снотворного.

На следующее утро я просыпаюсь с ощущением, что слова Энн Секстон просочились мне под кожу и разнеслись по всему телу с током крови. Открытая книга так и лежит у меня на груди. Не могу перестать думать о «Спящей красавице». Это стихотворение о девушке, которой сто лет подряд снились кошмары. Прекрасный принц разбудил ее и разрушил сковывавшие ее чары, но она до сих пор боится закрывать глаза.

Среда

Она неторопливо шла по рынку. В такую рань бежать и прятаться в здании суда совершенно не хотелось.

Вспомнив слова Энни насчет железа, она купила у фермера кусок парного мяса. Потушит его в выходные по маминому рецепту. У торговки овощами она взяла морковь, брюссельскую капусту, пастернак, репчатый лук и лук-порей. Потом купила бутылку красного вина. Она не собирается отказываться от него из-за той истории: она будет продолжать его пить и будет на нем готовить. В тот вечер ей стало плохо после белого; к нему она теперь испытывала непреодолимое отвращение. Но красное вино безопасно, и она должна себя в этом убедить. Должна поверить, что на свете еще существуют вещи, которые не представляют для нее опасности.

Покупки она сложила в новую сумку-мешок, которую сшила из красивой материи в черно-голубую клетку. Она управилась с ней меньше чем за час. Продукты спокойно пролежат в шкафчике до вечера. Ей не хотелось идти на рынок после заседания: к концу дня там уже ничего не остается, к тому же вечером она планировала прогуляться с Робертом. Нельзя позволить Рэйфу отнять у нее эти прогулки.

Он и так уже отнял у нее слишком многое. Она остановилась возле соседней палатки, чтобы выпить кофе и заодно ответить на СМС: Каролина – приятельница с работы и секретарша заместителя ректора – предлагала встретиться за ланчем в субботу. Рисковать было нельзя, хотя Кларисса сомневалась, чтобы Рэйф мог заинтересоваться Каролиной. Яростно нажимая на кнопки, она ответила отказом. Написала, что очень сожалеет, и это сожаление было гораздо более искренним, чем обычно в таких случаях.

Она бросила телефон в сумку и подняла глаза. Продавец шутил с каким-то мужчиной в фанатском шарфе. Мужчина расплатился, взял стаканчик с кофе и обернулся, словно почувствовав, что за ним наблюдают. Их взгляды встретились; его лицо осталось непроницаемым, хотя в глазах мелькнул проблеск узнавания. Это был мистер Морден.

– Доброе утро, Кларисса! – услышала она и обернулась, отрываясь от пристального взгляда мистера Мордена. Рядом стоял Роберт. – Простите, не хотел вас пугать.

– Вы меня не испугали, – ответила она, помахивая полупустым стаканчиком. – Я просто уже слишком много кофе выпила. – Ее утренняя потребность в кофе росла пропорционально количеству глотаемого на ночь снотворного. Но она этого, конечно, не сказала.

– А я видел вас во сне, – вдруг выпалил Роберт и поспешно добавил: – Но я ничего не помню, кроме того, что вы там были.

– Надеюсь, не в компании обвиняемых?

– Вроде бы нет, – улыбнулся он. – Я думаю, это из-за того, что мы много времени проводим вместе.

Кларисса кивнула в знак согласия.

– Возможно, я тоже вижу вас во сне, – сказала она. – Просто забываю об этом сразу же, как только просыпаюсь.

– Я думаю, это к лучшему.

– Здорово, что мы с вами встретили вчера этого мальчика. Он даже не знал, как вас зовут… все повторял: «Пожарный, эй, пожарный!» Я подумала, что вы, наверно, не представляете себя вне своей профессии. Вам сейчас некомфортно оттого, что вы не ходите на работу?

– Очень даже комфортно! – засмеялся он.

Они прошли мимо банка, помещавшегося в массивном здании «под Ренессанс»; этот дом словно перенесли сюда прямиком из Венеции.

– Еще я думала, что пожарное депо – это совершенно другой мир. А для вас это, наверно, второй дом.

– Ну, во время ночных дежурств там не поспишь так, как дома.

Они завернули за угол и синхронно обогнули толпу, струящуюся из дверей кафетерия.

– А когда вы утром просыпаетесь в своем депо, вы сразу понимаете, где находитесь?

– Я всегда знаю, где я.

Кларисса смотрела на него во все глаза, словно он был фокусником и только что рассказал ей о каком-то необыкновенном трюке.

– У вас там есть любимое место?

– Сушильная комната. В ней еще манекены висят. Они все разного размера и набиты песком. Тяжелые, заразы. Мы на них тренируемся. Вытаскиваем из пожара.

– А они не покачиваются, когда висят? Мне почему-то кажется, что они должны покачиваться.

Они остановились, пропуская вереницу машин охраны, поворачивавших на подземную парковку под зданием суда.

– Они висят неподвижно. Мне нравится читать в этой комнате. Там очень спокойно.

– И что вы читаете?

– Стихи, – ответил он после паузы.

– А какие именно? – Она сгорала от любопытства.

Он ее удивил:

– В основном Китса. Я его очень люблю.

Как-то раз она видела у него в руках триллер в мягкой обложке. На картинке мужчина с пистолетом защищал жмущуюся к нему женщину. Такие книги обычно продают в аэропортах; трудно было бы придумать что-то более далекое от Китса. Но так нельзя – нельзя судить человека за то, что он читает триллеры. Она и сама иногда их читает; это же не означает, что она серийный убийца! Из-за Рэйфа она стала слишком подозрительной. Ей нравятся разные жанры – так почему они не могут нравиться Роберту?

Она подумала о Генри, который не признавал романтизм и считал, что поэзия должна поднимать экономические, политические и социальные проблемы. Сам он всегда писал о злободневном. Загрязнение окружающей среды. Перепроизводство сливочного масла. Обесценение заложенного имущества. Он хитроумно играл словами, и его стихи производили впечатление. Но ей не нравились. Они все были чересчур претенциозные – как и сам Генри.

– Я тоже люблю Китса, – ответила она. – Значит, это не только сушильная комната, но и читальный зал!

– Ага, а еще переговорная, – ухмыльнулся он. – Пожарные любят поболтать. Знаете, когда новенький впервые видит обгоревший труп… с ним приходится долго беседовать. Это самая теплая комната во всем здании. Зимой мы пьем там чай. Иногда я прихожу туда, чтобы побыть одному. Или привожу ученика и заставляю его завязывать узлы. Мы должны уметь завязывать узлы очень быстро, не глядя и не думая. – Он взмахнул рукой, словно хватая веревку, когда его телефон пискнул. Роберт прочитал СМС. – «Хотим сегодня выпить с ребятами после работы». Не напишете Джеку вместо меня, что я приду? – Он протянул ей телефон.

– А вы точно мне доверяете?

– Всецело.

Она точно знала, что напишет. Роберт поймет, что СМС адресована ему, а не Джеку, а некоторая двусмысленность как раз позволит быть максимально откровенной.

«Мечтаю быть с тобой. Чмоки».

Чуть покраснев, она протянула телефон ему:

– Отправляю?

– Жмите. – Лицо его было непроницаемым.

Она нажала.

– Кларисса! – ужаснулся он. – Я не думал, что вы всерьез. Я думал, это шутка!

Она ахнула и принялась извиняться, но он перебил:

– Вот и попались!

Тотчас пришел ответ. Роберт прочел и ухмыльнулся.

– Это уже не для ваших глаз, мисс Борн. Но с вами, оказывается, надо держать ухо востро. Вы шутница!

– Вы объясните ему, что это я написала?

– Не-а. Зачем человека радости лишать? Он уже зачитал это остальным!

Машины давно проехали и скрылись под землей. Посмеиваясь и покраснев, Кларисса и Роберт двинулись дальше. Прошли через вращающиеся двери, миновали охрану, оставили вещи в шкафчиках и начали подниматься по лестнице в зал суда. Веселье закончилось.

Кларисса прошла на свое место. Несколько секунд мистер Морден пристально вглядывался в нее и в Роберта, а затем повернулся к своему новому свидетелю – хрупкой, тоненькой девушке с длинными черными волосами.

За три месяца до происшествия Полли Хортон была на последнем месяце беременности. Кларисса тогда отходила после третьей неудачной попытки ЭКО. Если бы она случайно столкнулась с Полли и увидела ее живот, ее безмятежное и умиротворенное лицо, то лишь раздраженно отвернулась бы.

На фермерском рынке к Полли подошел Томас Годфри.

– Когда я его увидела, я ужасно испугалась, – рассказывала она. – Элиас, мой парень, задолжал им много денег. Годфри сказал: «Ты едешь со мной в Лондон».

– Вы хотели поехать в Лондон с этим человеком?

– Нет! Он зацепил меня рукой, как крючком. Чтобы я не ушла. Вот так. – Она изобразила рукой дугу.

Годфри угрожающе замотал головой, словно хотел напугать ее силой мысли, – прямо сквозь синий экран. Мистер Харкер обернулся, сдвинув брови.

– Я закричала. Какой-то мужчина подошел и спросил, все ли со мной в порядке. Годфри сказал: «Какое твое на хрен дело!» – и убежал. Если бы не тот мужчина… он бы заставил меня с ним поехать! – Она вытерла слезы.

Кларисса отметила тот факт, что Полли ходила в полицию. И что Годфри даже не вызвали на допрос – не говоря уже о том, чтобы выдвинуть против него обвинение. Теперь придется учесть, что попытку похищения доказать невозможно, – даже когда есть свидетели. Непонятно, что больше дает ей процесс – помогает или парализует? Вероятно, и то и другое вместе.

Мистер Харкер поднялся для защиты своего клиента.

– Я прошу вас объяснить суду, почему вы были признаны виновной в хранении героина и крэк-кокаина и приговорены к одному году условно.

– Это были не мои наркотики, – прошептала Полли. – Я не хотела, чтобы Элиаса посадили…

– Значит, вы пошли на это ради своего партнера. Вы на все готовы, чтобы защитить его и отвлечь внимание полиции от его преступной деятельности. Вы готовы даже оклеветать невиновного! Подумайте сами – ну зачем мистеру Годфри понадобилось вас похищать? Особенно среди бела дня и в таком людном месте? Согласитесь, что все это звучит не очень убедительно.

– Ненавижу таких одержимых, – процедила Энни.

Сегодня она накрасилась и выглядела непривычно: голубая юбка-карандаш и черная блузка с низким вырезом. От обвиняемых она прятала вырез под кофтой, которую теперь сняла и яростно запихивала в сумку.

Они знали, что, кроме них, в уборной больше никого нет.

– Ты выглядишь потрясающе! – сказала Кларисса.

Пожав плечами, Энни скорчила гримасу и покачала головой, отказываясь от сделанного комплимента.

– Я выгляжу как типичная скучная тридцатипятилетняя бухгалтерша, Кларисса.

– Бухгалтерши не скучные. Они знают чужие тайны. И выглядят они все совершенно по-разному, так же как и представительницы любой другой профессии. Ты красивая женщина. А типичной бухгалтерши не существует!

– Подружка моего мужа работает инструктором по фитнесу Ей двадцать пять, и выглядит она именно как типичная двадцатипятилетняя инструкторша по фитнесу. – Энни издала нечто среднее между смехом и фырканьем. – Она так задурила ему голову, что он ничего вокруг себя не видит. С тех пор как он ушел, наша дочка только и делает, что ковыряет в носу и отправляет его содержимое себе в рот. И каждые пять секунд чешет попу. А на голове устраивает какой-то ирокез.

– Я тоже в детстве так делала. Но я это переросла. Вроде бы.

Энни выдавила слабую улыбку, и Кларисса решила продолжить:

– Ты поможешь ей через это пройти. Ты справишься, я знаю. Ты сделаешь все, что нужно. На серьезное психическое отклонение не похоже; временное явление, и возникло оно по вполне понятной причине.

Энни кивнула.

– Давай уже мыть руки, – сказала она, подталкивая Клариссу к раковине. – Здесь не самое подходящее место для беседы.

Не удостаивая вниманием вечно сломанные сушилки, они отряхнули мокрые руки и направились к выходу. Пройдя через комнату отдыха, спустились вниз по лестнице. Роберта нигде не было видно. Кларисса гадала, почему он так быстро ушел.

Они вышли из здания и остановились. Кларисса торопливо оглядела улицу. Она боялась увидеть Рэйфа и в то же время искала глазами Роберта; но не увидела ни того ни другого, и чувство разочарования от несостоявшейся встречи с Робертом перевешивало чувство облегчения оттого, что поблизости не было Рэйфа.

– Мне нужно бежать на встречу с мужем, – сказала Энни. – Или как мне его теперь называть? Я забираю у него Люси. Они ждут меня в бургерной за углом. Будем изображать счастливую семью.

Кларисса заметила на ее темных волосах маленькое перышко.

– Он поймет, что он потерял, – ответила она, снимая его.

Глаза Энни наполнились слезами.

– Спасибо… добрая принцесса. – Она сжала Клариссе руку и, повернувшись, быстро пошла прочь.

Кларисса смотрела ей вслед. Она не двинулась с места, пока Энни не скрылась из виду.

18 февраля, среда, 5:45

Когда я возвращаюсь домой, на полке меня ждет конверт. Хорошо уже и то, что ты не явился лично. Конверт вместе с полкой отражается в висящем на той же стене зеркале в золоченой раме. Внутри конверта – маленькая кремовая карточка. На ней твоим почерком выведено: «Я по-прежнему вижу тебя во сне».

Пытаюсь не думать о том, что ты делаешь со мной в этих твоих снах. Я не понимаю, почему я вообще в них попала. Может, если я найду причину, то смогу оттуда выбраться? Может, это ключ к спасению? Жаль, что у меня нет волшебной палочки. Очень хочется повернуть время вспять и отмотать его ровно до того момента, когда все пошло не так. А потом опять пустить его вперед, но теперь уже по правильному сценарию. Вот только где находится поворотный момент?

Впрочем, оглядываясь назад, я понимаю, что была обречена. Я могла только беспомощно наблюдать за твоим приближением. Что бы я ни делала, как бы ни старалась, я бы все равно не сумела тебя остановить.

Четверг

19 февраля, четверг, 8:13

Я смотрю на распахнутые темно-зеленые двери. Ты выбрал удачную позицию: стоишь ровно посередине. Чтобы попасть на станцию, мне нужно пройти в футе от тебя. Бросаюсь проверять остальные два входа. Закрыто.

Возвращаюсь обратно через несколько секунд. Прохожу через двери, стараясь держаться от тебя как можно дальше. Ты с довольной ухмылкой наблюдаешь за моими действиями. Не рассчитав расстояние, я сильно ударяюсь локтем о дверной косяк. Из глаз летят искры. Направляюсь в хвост очереди; ты идешь прямо за мной. Очень сложно делать вид, что тебя не существует, и одновременно растирать онемевший от боли локоть. Подавляю порыв замахать руками, как взбесившаяся курица: есть опасность, что я тебя задену.

Ты молчишь до тех пор, пока не подходит моя очередь. Торопливо засунув билет в валидатор, я считаю микросекунды до того момента, когда откроются дверки. Тут ты наконец выходишь на сцену.

– Ты такая красивая, когда спишь, Кларисса, – шепчешь ты.

Пока что ты в образе доброго Рэйфа. У злого Рэйфа выходной. Билет выскакивает, и дверки открываются. Иду вперед.

В переходе у меня подгибаются колени. Я падаю, но, к счастью, ты этого уже не видишь. Быстро встаю, заставляю себя подняться по лестнице, зайти в вагон и сесть на свободное место. Мое тело словно расклеивается и распадается на кусочки. Это ты меня расклеиваешь. Разбираешь на части, кусок за куском.

Сидящий рядом мужчина участливо спрашивает, все ли со мной в порядке. Не уверена, что смогу говорить. Делаю над собой усилие, сглатываю и киваю. Немного помедлив, он возвращается к своей газете.

Я сбила колено, порванный чулок липнет к ране; хорошо, что это всего лишь небольшая ссадина. Кончики пальцев онемели. Я чувствую покалывание, словно я их отморозила. Но я знаю, что холод здесь ни при чем. Ушибленный локоть – тем более.

Думаю, не позвонить ли в обед секретарше своего терапевта – пусть попросит его выписать мне какое-нибудь успокоительное. Вспомнив Лотти, решаю этого не делать: я и так уже практически иду по ее стопам. Сначала снотворное, потом успокоительное… И потом, я знаю, что таблетками тебя не прогонишь. Нужно не устранять симптомы, а лечить саму болезнь; подавлять тревогу бессмысленно и глупо. Моя тревога говорит об опасности, которую я не могу позволить себе игнорировать.

Заседание превратилось в настоящий карнавал страха. Один за другим на свидетельское место садились дрожащие, испуганные, издерганные люди. Они нервно косились на синий экран, словно проверяя, не стал ли он вдруг прозрачным, и все как один заявляли, что были под кайфом. Что они ничего не слышали, ничего не видели и ничего не помнят. Энни шипела, ругалась, качала головой и с воинственным видом что-то бормотала себе под нос. Казалось, она была готова прибить их на месте.

Они снова шли на станцию бок о бок, не касаясь друг друга, хотя Роберт держал зонтик над обоими, спасая их головы от мокрого снега. Ей было хорошо, и она изо всех сил старалась не сбиться с шага. Она все больше убеждалась, что Роберт – очень эффективное средство против Рэйфа: в его присутствии Рэйф никогда не показывался. Она также поняла, что Рэйф не случайно активизировался только после ухода Генри.

– Интересно, – спросила Кларисса, – а бойфренд Полли Хортон правда думает, что помогает обвиняемым, показывая нам, как он их боится?

Вид у Роберта был такой, словно он наблюдает некую новую, неведомую форму жизни.

– Он позволил Полли взять на себя вину и получить срок… – Он покачал головой, и Кларисса в очередной раз ощутила: вся жизнь самого Роберта – это помощь людям, ответственность и честность.

Рядом притормозила машина. У Клариссы сжалось сердце; но она тут же расслабилась: с водительского места на них смотрел мистер Турвиль. В ответ на кивок Роберта он тоже кивнул, и машина поехала дальше.

– Мне кажется, или он и правда идиот? – спросила она.

– Вам кажется.

Она помолчала, с нарочитой серьезностью обдумывая его слова; потом кивнула в знак того, что всецело доверяет его мнению.

– Как вы думаете, нас теперь выгонят? За то, что мы шли под одним зонтом? Мистер Турвиль наверняка пожалуется судье.

– Не слышал, чтобы это было запрещено.

– Так вы, значит, изучили этот вопрос?

– Наверняка мы такие не одни, – произнес Роберт, не обращая внимания на надрывающийся мобильник.

– А вы популярный!

– Потом отвечу.

– Если у вас устали пальцы, я могу написать сообщение за вас.

– Очень любезно с вашей стороны! Но я думаю, Джек и так уже переволновался; новое сообщение убьет его.

– Надеюсь, на той неделе он устроил вам в баре теплый прием?

– Не то слово. Он чмокнул меня! Наши отношения уже никогда не будут такими, как прежде. Он называет меня «любимый», и все это благодаря вам.

– Я очень рада! Я всегда готова укрепить чью-нибудь дружбу.

– Вы слишком добры.

Она не замечала, что снег перестал, а машины выключили дворники. Она понимала только одно: ей очень грустно оттого, что Роберт закрыл зонтик.

19 февраля, четверг, 21:00

Я сижу в швейной комнате и подшиваю коричневую юбку из искусственной замши. Она слегка расклешенная, чуть выше колен, и с серебряными пуговицами посередине. Надену ее завтра, с сапогами и черным кашемировым свитером. Надеюсь, Роберту понравится. Он разглядывал меня вчера, когда думал, что я не вижу.

Делаю последний стежок, и на кухне тут же начинает верещать детектор дыма. Бросаюсь туда. Мой суп из чечевицы выкипел, и на дне кастрюли образовалась слипшаяся несъедобная масса. У меня такое часто бывает. Выключаю газ и запускаю вытяжку, чтобы разогнать дым.

Забравшись на стул, дотягиваюсь до детектора и изо всех сил жму на красную кнопку. Воцаряется тишина. Мои барабанные перепонки все еще вибрируют.

На столе валяются нераспечатанные письма, которые я в спешке бросила, когда пришла домой. Я так волновалась и так хотела поскорей закончить юбку, что решила отложить их на потом.

В центре кучи я вижу неприметный конверт. Он от тебя: у меня уже чутье на такие вещи. Внутри – лист белой бумаги формата А4. Разворачиваю его.

«Ты читала “Тысячу и одну ночь”, Кларисса. Ты знаешь, что сделал царь Шахрияр со своей первой женой. Знаешь, как он наказал ее за неверность. Знаешь, что он сделал с ее любовником. Знаешь, что он сделал с остальными женами, чтобы они не смогли его предать. Знаешь, что случалось с ними наутро после бурной брачной ночи».

Я не могу вдохнуть. Возможно, у меня сердечный приступ. Ноги чужие и ватные, и они больше меня не держат. Я оседаю на пол и скрючиваюсь на черно-синих плитках. Рыдаю, уткнувшись в собственные колени. Время останавливается. Я думаю о своей жизни. Думаю о тех моментах, которые ты украл. Сколько раз ты подглядывал за мной, когда я об этом не знала? Сколько раз я замечала, что ты за мной подглядываешь?

«Сделал с ее любовником».

Мы с Робертом не любовники, но ты знаешь, что я этого желаю. Ты хочешь дать мне понять, что следишь и за ним. Я злюсь на себя, что втянула его в это. Нельзя больше обманывать себя, что он большой и сильный и тебе не причинить ему вреда.

Начинаю подниматься; хватаюсь за плиту, чтобы подтянуть себя наверх. Левая рука попадает на раскаленную чугунную кастрюлю. Я ору. Кое-как добираюсь до раковины и засовываю руку под струю ледяной воды. На безымянном и среднем пальцах уже горят ярко-красные полосы в дюйм длиной. Я дышу неглубоко и часто, как при потугах.

Не буду наводить порядок. Оставлю письмо там, куда оно упало. Потом нужно будет засунуть его в буфет в гостиной.

В пальцах нарастает дергающая боль. Заворачиваю их в мокрую тряпку для посуды и принимаю несколько таблеток обезболивающего. Заодно глотаю снотворное. Я купила его еще два года назад, когда Генри возил меня в Нью-Йорк. Боль срывает замки, за которыми у меня обычно сидят все счастливые воспоминания о той поездке. Теперь у меня ноют не только пальцы, но и сердце.

Это все ты. Ты во всем виноват. Все равно как если бы ты прижал к моим пальцам раскаленный утюг.

Пятница

20 февраля, пятница, 8:03

Выхожу из дома и направляюсь к такси. Мусорный контейнер опустел, а черный мусорный мешок, который я приготовила для дворника, бесследно исчез. У соседей все на месте. Но это не важно – ты больше не найдешь в моем мусоре ничего интересного.

Таксист высаживает меня на станции. Ты ждешь у входа. Наблюдаешь за мной, как за подопытным животным.

Захожу внутрь. Ты молча идешь сзади. Стараюсь делать вид, что тебя не существует. От напряжения меня начинает трясти; я задыхаюсь и чувствую, как кровь приливает к лицу. Думаю, ты бы порадовался, если б узнал, что моя рука забинтована из-за тебя. Но ты об этом не узнаешь. Не смотрю в твою сторону.

Неуклюже зажав бумажник больной рукой, пытаюсь вытащить оттуда проездной. Бумажник падает. Пока я поднимаю его, сзади накапливается очередь, и от этого я краснею еще больше. Все это время ты не сводишь с меня глаз. Я чувствую их кожей; чувствую твой серьезный, изучающий взгляд. Наконец у меня получается пройти через турникет, но в этот раз ты тоже достаешь билет и проходишь следом. В переходе ты пристраиваешься рядом со мной.

– Новая юбка, Кларисса?

Кровь гулко стучит в ушах. Я вижу, как люди вокруг шевелят губами, но их голоса доносятся словно сквозь вату. Это похоже на сюрреалистический фильм.

– Что у тебя с рукой, Кларисса?

Или на безумный мультик. Люди надвигаются на меня, вырастают до огромных, устрашающих размеров, а потом ловко сворачивают в сторону в самый последний момент.

– Составить тебе компанию в поезде, Кларисса?

Переход какой-то темный. Я с силой моргаю несколько раз, пытаясь прогнать из глаз туман.

– Ты на днях читала интересные сказки, Кларисса?

Я дышу часто и тяжело.

– Немногие понимают их так, как мы с тобой, Кларисса.

Мне не хватает воздуха.

– Кларисса? Кларисса? Кларисса??

Твое лицо совсем рядом. Ты высовываешь язык, облизываешь губы и молниеносно прячешь его обратно, как варан.

– Недостающая часть у меня, Кларисса.

Ты поддерживаешь меня под руки. Я оседаю наземь.

Открываю глаза. В переходе горит яркий свет. Я лежу на левом боку, на мокрых от снега плитках. Под ними бетон. Я чувствую его леденящий холод. Холод проникает сквозь одежду и заползает под кожу. Под головой у меня чье-то пальто.

Надо мной склонился охранник и полная пожилая женщина, которая зачем-то дергает меня за юбку. Отпихиваю ее руку и тут же замечаю, как я оголилась. Юбка задралась до самого верха, видно даже полоску кожи над чулками. Женщина пытается прикрыть меня.

Проходящие мимо люди замедляют шаг и глазеют на нас, как на аварию. Надо вставать. Я сажусь, потом медленно поднимаюсь на ноги и прислоняюсь к висящему на стене рекламному щиту. «Золушка». Балет, на который я с тобой не пошла. Осматриваю переход: тебя нигде не видно. Женщина с охранником объясняют, что я упала в обморок и мне нужно к врачу. Предлагают вызвать скорую или хотя бы посадить меня в такси и отправить домой.

Женщина поднимает промокшее от снега пальто. Оно все в грязных разводах. Благодарю ее за помощь и бормочу извинения, предлагая оплатить химчистку. Она отказывается.

– Вам помог какой-то мужчина, – сообщает она. – Он вас вовремя подхватил, а то бы вы упали и расшиблись. Хороший человек. Жаль, что он убежал: сказал, на поезд опаздывает.

Значит, теперь ты герой. Спаситель. От этой мысли у меня опять подгибаются колени. Кажется, я сейчас съеду вниз по стене и сложусь в аккуратную маленькую гармошку: раз, два, три. Я покрепче упираюсь спиной в рекламный щит. Если дойдет до суда, твои свидетели заявят, что ты благородный рыцарь.

Охранник – очень вежливый, начинающий седеть мужчина – подает мне мою новую сумку. Я вешаю ее на плечо и заверяю его, что теперь я в порядке, в полном порядке, и что благодаря ему и той женщине я чувствую себя намного лучше, и мне срочно нужно в Бристоль. Он все-таки настаивает на том, чтобы проводить меня до платформы и посадить в поезд.

Они с Робертом сидели за уродливым пластиковым столиком. Перевязанную руку она держала на коленях – вне его поля зрения. Ожоги нарывали. Пальцы уже покрылись волдырями. Хорошо, что она пишет другой рукой: можно будет продолжать делать заметки. Перед выходом из дома она на голодный желудок проглотила три таблетки ибупрофена, представляя, как нахмурилась бы мама, если бы это увидела. Наверно, из-за этого она и упала в обморок с такой легкостью. По крайней мере, один толк от таблеток есть: стучать в голове перестало.

Она подумала, что ее рана абсолютно не опасна. Ерунда по сравнению с тем, что Роберт каждый день видит на работе. И все же чувствовала себя так, будто ранено все ее существо. Будто все тело лишилось кожи. Вероятно, со стороны это было незаметно; но она понимала, что в любой момент может разразиться отчаянными, безобразными рыданиями.

– Вы что-то грустная. – Роберт скользнул глазами по ее лицу.

Она хотела с улыбкой возразить, но вместо этого лишь прикусила губу, испытывая очередной приступ угрызений. Из-за нее Роберту грозит опасность, но у нее не хватало смелости ему признаться. Ни один нормальный мужчина не захотел бы с ней встречаться, узнай он обо всей этой истории; к тому же подобные признания предполагают определенную степень близости и доверия, а они с Робертом такой степени еще не достигли. Нельзя на него все это вываливать.

Но и сидеть сложа руки она тоже не могла. Она в очередной раз попыталась придумать, как его предупредить. Голова не работала.

– Вы ведь сможете защитить себя в случае необходимости? – спросила она напрямик.

– Ну, во мне шесть футов и три дюйма, в детстве я занимался боксом и фехтованием, а теперь учу этому детей. Не стоит за меня волноваться.

– Наверно, не стоит…

– Как-то раз я вырубил одного парня, который пытался помешать нам спасти его жену.

– И вы ее спасли? – Она заставила себя засмеяться, но вышло неубедительно.

– Ага. Она не получила ни царапинки. Зато он фингал схлопотал.

Кларисса выдавила улыбку.

– Я тут подумала, что это должно быть ужасно тяжело – видеть чужие страдания и не иметь возможности помочь. Наверно, нужно быть очень храбрым, чтобы научиться с этим жить.

– К этому привыкаешь, Кларисса. Храбрость тут ни при чем.

– Я хотела спросить вас кое о чем…

– Надеюсь, вы не собираетесь умолять меня познакомить вас с Джеком?

– Хм, я думаю, еще не время. Может быть, недели через две.

– Очень мудро с вашей стороны. Так о чем вы хотели спросить? – Его лицо снова стало серьезным.

– Когда умирает ребенок… это очень тяжело?

– Это просто очередной труп, Кларисса. – Потянувшись через стол, он мягко тронул ее за руку – Простите. Я вижу, вас это шокировало. Мне казалось, что вам легче будет принять неправду, но я ошибся. Пожалуй, в чем-то это действительно тяжелее. Я заметил, что вы сегодня как-то болезненно на все реагируете.

– Есть немного.

– Смерть – это всегда трагедия. Каждая смерть, с которой мы сталкиваемся, нелепа и преждевременна. Но иногда я забываю, как на это смотрят другие. Ведь мы становимся невосприимчивы к смерти. Нам приходится – иначе мы не смогли бы работать. Я не очень-то слежу за своими словами, когда говорю с вами об этом. Но по-другому я не умею – обычно мы обсуждаем такие вещи только между собой.

Перед входом в зал суда она расправила юбку. Пальцы отозвались дикой болью; ей казалось, что кожа на руке вот-вот лопнет.

До сих пор все свидетели прятались за синим экраном. Сегодня его не было, и это первым бросилось в глаза. Дверь отворилась. В сопровождении тюремного охранника в зал тяжелой поступью вошел высокий, крупный мужчина с могучей, похожей на бочку грудью и руками толщиной с бревно. Его белокурая голова была опущена.

– Не очень-то я рад сюда попасть. Я ведь заключенный. Могут возникнуть некоторые… – Чарли Бартон на секунду остановился, подчеркивая важность того, что он сейчас скажет, – последствия. Но я здесь во имя справедливости. Чтобы рассказать о бедной девочке и о том, что с ней случилось. Она мне очень нравилась.

Мистер Морден благоговейно склонил голову, восхищаясь подобным благородством.

– Вы очень крупный и сильный мужчина, мистер Бар-тон. Ваш вид внушает уважение и трепет. И все-таки мистер Азарола избил вас?

– Да. Я его очень боялся. Потом я убежал.

– У меня больше нет вопросов.

– Но я хочу помочь бедной девочке! Как все это может ей помочь? Вы же ничего про нее не спросили!

На часах было без двадцати пять. Кларисса рассчитала, что если пойдет очень быстро, то успеет на пятичасовой поезд. Пальцы горели; кожа на них была так туго натянута, что казалось, вот-вот лопнет. Накачаться снотворным, забраться в постель и провалиться в сон без сновидений – вот что ей сейчас нужно. Сегодня утром он к ней прикасался. Сегодня утром она снова оказалась в его власти. Нельзя больше позволять себе падать в обморок; нельзя позволять себе быть беспомощной и беззащитной. Но сейчас ей просто необходимо отключиться. И сейчас это безопасно, в отличие от сегодняшнего утра.

Кларисса быстро собрала вещи и вместе с Венди вышла из комнаты присяжных. Она подумала о Роберте. Где он сейчас – на полпути к станции, торопится на поезд? А Рэйф? Что он сделает – опять начнет привлекать к себе внимание, как утром? Опять будет наслаждаться ее болезненной реакцией? Или решит незаметно следить за ней всю дорогу? И где же он тогда будет прятаться?

Кларисса вдруг поняла, что уже начинает привыкать к его ежедневным появлениям. Она словно примирилась с тем, что должна аккуратно и безболезненно встроить его в свою жизнь. Теперь вся ее энергия уходила на то, чтобы не давать ему портить все вокруг, не давать ему приближаться к Роберту. Нельзя этого допустить, думала она и злилась на себя. Надо придумать эффективный способ борьбы.

У подножия лестницы стоял свидетель-великан со скованными за спиной руками. Окружавшие его охранники казались карликами. Он почтительно посмотрел на Венди и Клариссу, и она представила, как он избивает Рэйфа. Узнав девушек, Чарли Бартон сдержанно кивнул им и скрылся за дверью, которую она раньше не замечала. Его карликовая свита поспешила следом.

20 февраля, пятница, 17:40

Ты врезаешься в меня сразу после моста. С такой силой, что я против воли поднимаю на тебя глаза. Вокруг полно людей. Все куда-то спешат.

– Ты не хочешь поблагодарить меня за то, что я тебе помог, Кларисса?

Я без Роберта – вот почему ты так осмелел.

– Мне понравилось, как пахли твои волосы, Кларисса.

– У тебя такие нежные щечки, Кларисса. Ты вся такая нежная.

– Помнишь, я говорил тебе, что ты очень красивая, когда спишь, Кларисса?

Обогнав меня на несколько шагов, ты поднимаешь над головой обтянутую перчаткой руку. Из разжатых пальцев вылетает фотография. Трепыхаясь на ветру, опускается на тротуар.

Она лежит лицом вверх. Сажусь на корточки, чтобы подобрать ее. Негнущимися пальцами шарю по грязному асфальту. Руки трясутся; роняю ее два раза. Ты внимательно наблюдаешь за моими манипуляциями. Есть: наконец-то она не на виду. Ты уходишь, удовлетворенно улыбаясь.

Какие только ужасы я не воображала, пытаясь представить, что ты делал со мной в ту ночь! Но такое… такое мне не снилось даже в самом страшном сне.

Я запихиваю ее в сумку, но изображение продолжает стоять у меня перед глазами – огромное, словно спроецированное на большой экран. Я лежу на спине в собственной постели. Глаза закрыты, тело вытянуто в струнку. На мне лиловые трусы-бикини и больше ничего. Чулки и бюстгальтер валяются рядом. Руки заведены за голову; пальцы слегка касаются спинки кровати.

Я вспоминаю, что не видела этих трусов с тех пор, как ты побывал у меня дома. Тогда ты, очевидно, и устроил фотосессию. Желудок наполняет тошнотворный страх: я уверена, что снимков гораздо больше.

Придя домой, она набрала номер Джеймса Беттертона. Неделю назад она уже пыталась; пришло время попытаться снова.

На этот раз к телефону подошла женщина.

– Здравствуйте, а Лору можно? – спросила Кларисса, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно – так, словно это был самый обычный звонок.

– У вас есть новости? – задохнулась женщина. Клариссе показалось, что она не хотела произносить эти слова, и они вырвались случайно.

– Нет. Извините, я пытаюсь найти…

– Не звоните сюда больше! – Она бросила трубку.

Какое-то время Кларисса продолжала держать телефон. Сердце билось в такт коротким гудкам. Ей было страшно за Лору, а сказки Рэйфа только усиливали этот страх. Она не хотела, чтобы ее опасения оправдались; уж лучше пусть ее признают сумасшедшей. Но Кларисса все больше склонялась к мысли, что эти сказки были не просто угрозой, не просто отражением его безумных фантазий, а завуалированным сообщением о том, что он уже сделал.

Она представила расчлененные тела из «Жениха-разбойника»; таз с мертвыми девушками у волшебника в «Диковинной птице»; тайную комнату Синей Бороды, залитую кровью и уставленную орудиями пыток; вереницу несчастных жен царя Шахрияра, знавших, что наутро после брачной ночи к их шее прикоснется холодный клинок, а не царские губы…

Она попыталась убедить себя, что у нее слишком богатое воображение. Что она выпила слишком много таблеток. Что во всем виновата ноющая боль, дурацкий беспричинный страх и этот мерзкий суд. И что жуткая фотография просто стала последней каплей.

Два часа спустя она лежала на диване в гостиной, на грани между сном и явью, и размышляла о том, что ей придется купить новую кровать. В своей она больше не могла спать. Не могла спать там, где он ее фотографировал. На ней была бледно-голубая хлопковая сорочка, сшитая мамой, – старомодная и девчачья, но очень мягкая и уютная. Почувствовав, что сорочка задралась, она одернула ее здоровой рукой и поплотнее завернулась в одеяло, которое с трудом притащила из спальни. Она пыталась не думать о фотографии, но изображение словно отпечаталось на внутренней стороне век. Фотография была уликой – но не против него, а против нее. Она доказывала, что Кларисса сама впустила его в дом. Доказывала – или по крайней мере намекала, – что они были близки. Она не хотела, чтобы эту фотографию видел кто-то еще. И он об этом знал.

Неделя четвертая. Зелье забвения

Понедельник

23 февраля, понедельник, 8:00

Ты не отступаешь от заведенного порядка. Ждешь меня на улице. Правда, на этот раз не на дорожке, а прямо на газоне – рядом с облетевшей яблоней мисс Нортон. Бегу к такси.

– Ты потеряла мое уважение, Кларисса, – заявляешь ты, не двигаясь с места.

Я смотрю прямо перед собой.

– Я предупреждал тебя, Кларисса. И не один раз. Но ты меня не слушала. Теперь пеняй на себя.

Ты не покидаешь свой пост и не пытаешься ко мне приблизиться. Сажусь в такси. Ты молча смотришь мне вслед.

И что теперь? Ты наделаешь плакатов и развесишь их по всему городу, чтобы Роберт увидел? Или отошлешь фотографию моим родителям? Ты ведь знаешь их адрес.

При мысли о родителях мой желудок подскакивает к горлу, а сердце колотится еще быстрее. Но я знаю, что ты им ничего не сделаешь – по крайней мере, физически. Ты не поедешь в Брайтон, потому что тогда окажешься слишком далеко от меня. Мои родители должны оставаться в Брайтоне. А я пока должна оставаться здесь.

Оказавшись в комнате присяжных, Кларисса вздохнула с облегчением. Все выходные она просидела дома, но так и не потушила мясо по маминому рецепту и не притронулась к красному вину. Она даже не подходила к окнам, потому что боялась увидеть Рэйфа на улице.

Она знала, что так нельзя; знала, что не сможет проводить взаперти все выходные. А что, если Лора тоже прячется в какой-нибудь квартире? Такой вариант показался ей более реальным, чем тот готический фильм ужасов с расчлененными телами, который она то и дело прокручивала в голове.

Ей не давала покоя одна фраза Лотти: «Я подумала, что если я постараюсь об этом забыть и больше с ним не встречаться, то все как-нибудь само уладится». Она понимала девушку; но знала, что не может себе такого позволить.

Кларисса знала, жертвой преследования обычно оказываются женщины, как знала и то, что преследователь – чаще бывший половой партнер, чем незнакомец. Она отвергла его – и запустила цепную реакцию. Лора сделала то же самое. Наверно, ключ именно в этом. Никто не любит, когда его отвергают, однако подавляющее большинство людей как-то с этим справляется. Нормальный человек не станет нарочно попадать в такие ситуации, чтобы чувствовать себя отвергнутым по десять раз на дню. Она всегда считала его садистом; но теперь ей пришло в голову, что он не только садист, но и мазохист. Она вспомнила, как он стоял без пальто и дрожал: может, он специально заставлял себя страдать, чтобы потом иметь повод обвинить ее?

Она редко задумывалась о его чувствах. Он, вероятно, в глубоком отчаянии – что еще могло заставить его делать то, что он делает? Но стоит вообразить себе его страдания, как это лишит ее сил ему противостоять. Она должна видеть в нем только чудовище, которым он и является; нельзя смирить в себе эту ненависть к нему и всему тому, что он ей устроил; ни в коем случае нельзя позволить хоть чуть-чуть остыть ярости от всей той гнуси, которую он на нее обрушил; нет, только отталкивать и отвергать.

Однако, поразмыслив немного, она решила, что посмотреть на него как на жертву может оказаться полезным. Представить, что его поведение обусловлено сильным потрясением или болезнью. Регулярные отказы заставляют его чувствовать себя беспомощным; она раз за разом отвергает его, и в ответ он пытается садистским образом утвердить над ней свою власть. Она всегда говорила ему «нет» – словами, действиями, тем, что позволяла ему мерзнуть… Она не могла иначе: отказ был ее единственным оружием; и с каждым новым отказом он придумывал все более суровые наказания – не только для нее, но и для себя.

Фокус не сработал. Она не выдержала. Она просто не способна была видеть в нем несчастное, страдающее существо, которое нуждается в понимании. На самом деле ее даже радовало, что он находится за пределами ее понимания. Он и так уже занимал в ее голове слишком много места, и она не собиралась позволять ему завоевывать новые территории. Родители учили ее не судить других, но она больше не была уверена в их правоте. Они внушали ей, что каждый человек заслуживает прощения, но у нее больше не получалось в это верить. Они говорили, что нужно уважать чужую точку зрения, как бы это ни было трудно, но в данном случае это просто невозможно. Он ей враг и больше никто. Если кто-нибудь и мог принять его точку зрения, то уж точно не она. Боль в пальцах вдруг резко усилилась, словно отвечая на ее мысли.

Она уже изучила столько случаев и прочитала столько советов, что даже не пыталась удержать все это в голове. Но она так и не нашла то, что искала, словно ее ситуация была исключением. Никто из пишущих не допускал и мысли, что жертва преследования может сама испугаться разоблачения и отказаться идти вперед из-за своих прошлых поступков.

«Сама виновата!» – сколько раз они говорили это Лотти? А вдруг она услышит то же самое? Вдруг они посмотрят на фотографию и скажут, что она не имеет права жаловаться? Что это был секс по взаимному согласию, что потом она всю ночь проспала рядом с ним, – просто слишком много выпила и все забыла?

Ей стало дурно от мысли, что Роберт узнает, и она подавила очередной порыв рассказать ему. Так было каждый раз, когда она говорила себе, что нехорошо скрывать от него правду.

Когда их позвали в зал суда, Кларисса все еще думала и пыталась найти выход. Она не вынесет, если это фото увидит кто-то еще; но если она скроет его от полиции, а он потом использует для своей защиты, это может ей очень сильно повредить. И подорвать их доверие.

Синий экран снова был на своем месте. Алекс Вайрли уже произнес слова присяги и поцеловал Библию; однако не успел мистер Морден приступить к опросу, как мистер Уильямс заявил протест, и присяжных в очередной раз попросили удалиться.

Несколько минут спустя все двенадцать присяжных пили кофе в комнате отдыха, расположившись вокруг трех составленных вместе колченогих столиков. Пристав заверил их, что юридический спор продлится не менее получаса.

Держать стаканчик в правой руке было непривычно. Морщась от боли, Кларисса положила левую кисть поверх правой.

– Дайте я посмотрю.

Услышав голос Роберта, она поняла, что забыла о своем решении прятать от него повязку. Виновато улыбнувшись сидевшей между ними Венди, она вытянула руку и положила ее на стол перед Робертом.

– Ерунда, – сказала она. – Немного болит, когда двигаешь пальцами.

– Бедняжка! – Венди ласково тронула ее за плечо.

– Когда это случилось? – спросил Роберт, приподняв ее руку над столом и внимательно изучая.

Она ответила не сразу, притворяясь, что вспоминает:

– Пару дней назад. В четверг вечером, кажется.

– И как же? – Он пристально смотрел ей в лицо.

– Задела горячую кастрюлю. Обычная невнимательность.

– Болит, наверно, дико, особенно когда душ принимаешь! – воскликнул кто-то из присяжных.

Роберт бережно положил ее руку на место.

– А по-моему, вы как раз всегда очень внимательны.

– Оказывается, не всегда, – засмеялась она, понимая, что ее смех звучит натянуто.

– Медики говорят, что, если ожог больше двух дюймов, нужно идти к врачу. А у вас как раз примерно столько и есть.

– На соседней улице травмпункт, – сказала Венди. – Сходи к ним в обед, пусть посмотрят!

Рука болела отчаянно. Но, когда поднялся защитник Томлинсона, Кларисса заставила себя сконцентрироваться.

– Какие отношения были у вас с Карлоттой Локер? – спросил мистер Белфорд, пристально глядя в глаза Алексу Вайрли.

– Дружеские. Мы вращались в одних и тех же наркоманских кругах. Но теперь я завязал, слава богу.

– Вы спали с ней?

– Не ваше дело!

– Я ценю ваше благородство, – вмешался судья, – но вы должны ответить на вопрос.

Вайрли медленно вздохнул.

– Да, спал, – ответил он.

– Да кого здесь судят?? – прошипела Энни. – Мисс Локер или этих, которые за экраном?

По дороге на станцию они с Робертом остановились на мосту. Кларисса опять почувствовала покалывание в затылке, но решила не обращать на это внимания. Она не станет озираться по сторонам в поисках Рэйфа; она будет наслаждаться обществом своего пожарного.

«Мой пожарный!» – повторила она про себя, улыбаясь и понимая, что уже не сможет от него отказаться. Она не позволит Рэйфу отобрать его у нее; она должна убедить себя, что Рэйф не представляет для Роберта никакой опасности.

Роберт занимался боксом; он уложит Рэйфа с одного удара – так же, как уложил того парня, который не давал им спасти свою жену. Роберт выносливый. Бегает каждое утро. Умеет фехтовать. У него быстрая реакция. Он расчетливый, ловкий, наблюдательный; он умеет увернуться и сам бьет очень точно. Роберт выше. Роберт стройнее. Роберт левша; Рэйф не будет ждать удара с этой стороны. А еще Роберт обладает выдержкой и здравым смыслом, чего никак нельзя сказать о Рэйфе.

Роберт одобрительно смотрел на ее новую повязку.

– Вы были правы, – сказала она, поднимая левую руку. – Сегодня утром они лопнули. Медсестра в травмпункте сказала то же, что и вы.

Роберт оставил ее похвалу без внимания.

– Сильно болит? – спросил он серьезно.

Она легонько кивнула, признавая, что болит действительно сильно. Поймав ее взгляд, он улыбнулся:

– У нашей Лотти много друзей.

– Да уж, это точно. Она очень общительная девушка!

Они засмеялись. Высоко в небе кричали чайки.

– Она мне нравится, – сказала Кларисса.

– Так же как и мистеру Вайрли. И мистеру Бартону.

Кларисса подумала, существует ли закон, запрещающий присяжным спать друг с другом.

– Мне будет очень жаль, – еле слышно произнесла она, глядя на скользящего по воде лебедя. Ветер почти заглушил ее слова, но Роберт услышал.

– Жаль? – повторил он.

– Я очень рада, что познакомилась с вами. – Она почувствовала, как он впился взглядом в ее лицо. – Когда все закончится, мне будет грустно не видеть вас каждый день.

– Ну, судя по всему, это еще долго протянется.

23 февраля, понедельник, 18:15

Ты ждешь меня, сидя в своей синей машине. Понятия не имею, какой она марки. Мне уже осточертело постоянно видеть тебя на своей улице. Нашариваю деньги и расплачиваюсь с таксистом.

Какое счастье, что у меня нет машины! Ты бы наверняка прикрепил к ней передатчик. Или устроил внутри засаду.

Тянусь к ручке – и замираю. Может, попросить водителя подождать, пока я зайду в подъезд? Он что-то бормочет в потрескивающую рацию; кажется, ему не терпится подобрать очередного клиента. Ну что ж, это опровергает мамину теорию о том, что таксисты всегда заботятся о безопасности пассажиров.

– Все в порядке? – спрашивает он, что означает: «Шевелись давай».

Ладно, обойдемся без его помощи. У меня есть план получше. Сегодня я сама с тобой справлюсь.

– Одну секунду, – говорю я, расстегивая свою антипреследовательскую сумку.

Мне нужно подготовиться. Мой новый телефон лежит в специальном кармашке. Достаю его. Включаю режим съемки. Я учусь делать это быстро – так, на всякий случай. И читаю про разные методы борьбы. Лотти хотела незаметно послать своему бойфренду СМС, но не смогла разобраться с телефоном, не вынимая его из кармана. Захлопываю дверцу. Такси срывается с места.

Стою посреди дороги. Твоя машина припаркована у соседнего дома, капотом ко мне. Заметив мой взгляд, ты медленно киваешь. По крайней мере, ты не выскочил на улицу и не начал разбрасывать очередные мерзкие фотографии. Ты просто хочешь показать мне, что ты здесь. Что ты наблюдаешь – потому что имеешь на это право.

Я думаю о Лотти. О том, как она увидела машину на своей улице. Она была одна против четырех. У меня больше шансов: я одна против одного.

Зажав в руке телефон, я отрепетированным движением увеличиваю масштаб. На экран не смотрю. Освещение хорошее; на телефоне есть автоматическая вспышка. Ты тут не единственный, кто умеет фотографировать.

Забыв про больные пальцы, я поднимаю руку и направляю телефон на тебя. Щелк: твоя машина на моей улице. Приближаю сильнее. Щелк: машина крупным планом, видно номерной знак. Приближаю до упора. Щелк: совсем близко, видно твое лицо. Кажется, через лобовое стекло вышло не очень, но попытаться стоило.

Три фотографии! Я сделала их так быстро, что ты даже не успел отреагировать. Не успел понять, что произошло.

Ты открываешь дверь. Я застала тебя врасплох: сегодня ты явно не собирался меня преследовать. Бегу к дому. По дороге не выдерживаю и быстро оборачиваюсь: нужно проверить, на каком ты расстоянии. Но ты слишком толстый – ты не способен в мгновение ока выскочить из машины. Успеваю заметить твой тонкий, злобно перекошенный рот. Ускоряюсь. Лечу по дорожке к дому. Теперь я знаю, что ты меня не догонишь. Выхватываю ключи – для них я тоже сделала специальный карман; я хорошо продумала устройство своей сумки. Открываю замок. Толкаю тяжелую деревянную дверь. Я знаю, что ты уже сдался. В этом кошмарном сне все пошло по-моему.

Прислоняюсь к двери и пытаюсь отдышаться. Не знаю, сколько я так стою; в конце концов на площадку выглядывает мисс Нортон.

– Я так рада, что встретила тебя, Кларисса! – говорит она. – Как приятно видеть твои порозовевшие щечки! Зайдешь ко мне выпить чаю?

Чашка чая в компании милой, умной, энергичной мисс Нортон – это как раз то, что мне сейчас нужно.

– С удовольствием, мисс Нортон! – отвечаю я. Она так радуется, что мне становится совестно: я очень редко принимаю ее приглашения, а к себе так вообще никогда не зову. Иду за ней, захватив журнал по шитью, который она положила мне на полку.

– Отдохни, дорогая! – говорит мисс Нортон, жестом приглашая меня сесть на обитый ситцем диван. На спинке лежат порыжевшие от времени кружевные салфеточки; наверно, когда-то они были бежевыми. – Посмотри свой журнал. А я пока за тобой поухаживаю. Ты делаешь достойное дело. Представляю, как это должно быть тяжело! Ты, наверно, устала и совсем издергалась.

Она уходит на кухню. Я с улыбкой осматриваюсь. Гостиная заставлена тяжелой мебелью темного дерева, купленной еще родителями мисс Нортон. Когда-то им принадлежал весь дом; потом мисс Нортон разделила его на квартиры и продала. Она живет здесь с самого рождения.

Надо заглянуть в журнал. Вскрываю конверт, размышляя, как приятно будет на время выкинуть тебя из головы и забыть о том, что произошло несколько минут назад. Хотя ты ведь этого не допустишь, правда?

Я смотрю на журнал и не могу вздохнуть. Словно получила от тебя удар под дых. Блондинка на обложке. Она не в весеннем платье.

На ней ремни. И цепи. И какие-то провода. Они опутывают ее руки, ноги, туловище, врезаясь в нежную белую кожу; но бо́льшая часть тела остается на виду. Она лежит, привязанная к чему-то вроде операционного стола с регулируемыми секциями для рук и ног. Ее лодыжки приподняты, ноги раздвинуты и согнуты в коленях. Каждая часть тела надежно зафиксирована. Даже кисти и ступни. Даже пальцы – кажется, они крепятся лейкопластырем. В соски продеты металлические кольца. Грудь перетянута веревкой крест-накрест. Во рту кожаный кляп. Мускулистая мужская рука в кожаной перчатке занесла над женщиной блестящий инструмент. Сам мужчина остается за кадром. Голова и шея женщины пристегнуты к столу собачьими ошейниками; она не может повернуться, но ее широко распахнутые от ужаса глаза смотрят вбок, в сторону невидимого мужчины.

– Тебе некрепкий и без молока, дорогая? – кричит мисс Нортон.

Я пытаюсь убедить себя, что это просто инсценировка. Этого не может быть; этот стол ненастоящий, и эту женщину никто не собирается пытать. Но ужас в ее глазах говорит об обратном.

Вот на что ты любишь смотреть.

– Кларисса! Все правильно?

– Да, мисс Нортон! – кое-как выговариваю я, даже не понимая, с чем я соглашаюсь.

У меня перед глазами прыгают заголовки статей.

«Почему меня возбуждает страх. Откровения рабыни».

Вот что ты любишь читать.

– Печенье будешь? – кричит мисс Нортон.

«Соблазнительная беспомощность. Привяжи ее!»

Вот что ты любишь делать.

Я вспоминаю, как ты завел мои руки за спину. Как сдавил мне шею, чтобы я не могла пошевелиться. Как шептал все эти мерзости – а я слушала, делая вид, что они мне нравятся. Как ты млел от моих «да» и шарил по мне своей перчаткой. Да, да, да.

– Я испекла его сегодня утром. Хотела тебя угостить. Все думала – встречу тебя или нет? Это так мило с твоей стороны – подарить мне конфеты! Они все очень вкусные! Как раз такие, какие мне нравятся.

«Возбуждающая клизма и другие домашние средства».

– Кларисса, ты слышишь?

«В царстве пыток: запретные комнаты наших читателей».

У тебя есть запретная комната?

– Звучит отлично, мисс Нортон, – выдавливаю я.

– Как я рада это слышать, дорогая! Ты такая худенькая!

«Во все тяжкие. Приключения связанных красоток».

Я думаю о той ночи. Об отметинах на моем теле. Моя фотография… видимо, я должна сказать спасибо за то, что она не такая отвратительная, как содержимое этого журнала?

– Кларисса? – Мисс Нортон стоит в дверях гостиной.

В панике пытаюсь запихать журнал обратно в конверт. Больные пальцы не слушаются; на них по-прежнему повязка из травмпункта. Толстая коричневая бумага не выдерживает и рвется от моих манипуляций.

Я видела достаточно. Заголовки с обложки продолжают вспыхивать у меня в мозгу. Глупые, неприличные заголовки; будь здесь Энни – она бы лишь презрительно рассмеялась, прочитав их. Сказала бы, что это все фальшивка. Надавала бы тебе по твоей мерзкой роже. Но я не могу рассмеяться. Мне не смешно. Ведь ты не шутил, когда послал мне это. А фотография на обложке… никогда не видела ничего более ужасного, омерзительного и уродливого.

«Связать и овладеть. Трюки с веревкой».

Иду через всю комнату к мисс Нортон, чтобы взять у нее тарелку с золотистым печеньем – старинную, китайского фарфора, пожелтевшую и потрескавшуюся от времени, но все равно очень красивую.

– Выглядит аппетитно! – говорю я, хотя в данный момент ни одно блюдо на свете не кажется мне аппетитным. Аккуратно ставлю тарелку на кофейный столик, но она почему-то валится на пол. Мои пальцы как будто разучились нормально хватать. Странно, что тарелка не разбилась.

«Играем в животных: сельские радости».

– Поможешь мне с чайным подносом? – спрашивает мисс Нортон, не обратив внимания на устроенное мной представление. Счастье, что она временно лишилась своей исключительной способности всегда все замечать! Она слишком поглощена ролью хозяйки дома.

На дрожащих ногах отправляюсь за мисс Нортон. Захожу на кухню – и словно попадаю в семидесятые годы: кругом все бежево-коричневое.

«Учимся подчинять. Удовольствие и боль: идеальное наказание в картинках».

«Ты будешь наказана», – сказал ты тогда в парке. Значит, вот что ты имел в виду?

– Кларисса, я не могу найти ситечко для чая! – говорит мисс Нортон.

Я не глядя шарю в забитых доверху кухонных ящиках.

«Школа послушания. Хочу, чтобы меня высекли!»

Я помню твою теорию насчет смерти первой жены Синей Бороды. Высшая степень неповиновения – вот что ты сказал. Неповиновение… это мерзкое слово говорило о том, насколько уродливы твои представления об отношениях между мужчиной и женщиной. Я поняла это, несмотря на опьянение. Поняла, несмотря на то что к тому моменту уже совершенно потеряла бдительность.

«Ты будешь делать то, что я скажу». Это тоже твоя фраза.

Они все разные, эти жуткие заголовки. Но суть у них одна и та же.

– Что с тобой, дорогая? – ласково смеется мисс Нортон. – Вот же оно! – Взяв ситечко, она кладет его на поднос рядом с дымящимся чайником и двумя изящными чашками в розочках. Я беру поднос; пар из чайника едва не обжигает мне пальцы на здоровой руке. Пошатываясь, несу его в гостиную и, звякнув посудой, ставлю на столик.

«В каждой дырке затычка. Уроки, которые не забываются».

– Садись, дорогая, – говорит мисс Нортон.

Я сажусь.

«Запретные пытки: обучающие упражнения. Порази ее!»

– Бери печенье.

Я беру печенье, откусываю микроскопический кусочек и начинаю жевать. Я боюсь подавиться; заставляю себя проглотить его и, пока мисс Нортон разливает чай, прячу остатки печенья в сумку.

«Тренажеры для всех частей тела. Придай ей форму!»

Мисс Нортон не умолкает. Она счастлива, что наконец залучила меня к себе.

– Я так рада, что ты у меня в гостях! – восторженно щебечет она. – Я хочу, чтобы ты навещала меня почаще!

Я обещаю навещать ее почаще. Руки трясутся. Я беру чашку; чай проливается на старинный зеленый аксминстерский ковер. Бормочу извинения и поднимаюсь за полотенцем. Потеряв равновесие, очень больно ударяюсь голенью о кофейный столик и вскрикиваю. Очередная порция чая выплескивается на розовые цветы, вытканные на ковре. Мисс Нортон усаживает меня обратно и говорит, чтобы я не волновалась. Говорит, что видит, как я устала, и что любой бы начал спотыкаться после целого дня, проведенного среди этих ужасных уголовников. Говорит, чтобы я даже не вздумала вставать: мне нужно отдохнуть, и она все сделает сама.

«Подвесили и отхлестали. Провинившаяся рабыня в комнате пыток».

Мисс Нортон уходит. Я исследую конверт. На нем есть марка и наклейка с моим именем и адресом. Больше ничего – ни имени отправителя, ни еще какой-либо информации. Может, ты купил журнал из-под полы в секс-шопе? Воспользовался привилегией для ВИП-клиентов? Или заказал его через Интернет? На секретном сайте, который нельзя найти обычными поисковиками? А может, ты являешься членом тайного общества, которое распространяет такие журналы? Хуже всего, если ты сделал его сам. В любом случае, я думаю, есть небольшая вероятность, что полиция сумеет выяснить, откуда пришел конверт. И что эта ниточка в конце концов приведет ее к тебе.

Еще раз быстро осматриваю журнал. Обложка не глянцевая. Им не нужен дизайнер – ведь он может начать задавать неудобные вопросы. Под глазами у женщины расплылась тушь; кажется, это настоящие слезы. Им не нужен визажист – вдруг он расскажет, чем они там занимаются? Может, это Лора Беттертон? Освещение очень слабое, словно съемки проходили в чьем-то гараже, – разумеется, звуконепроницаемом. И, разумеется, без окон. Им не нужна студия – ведь тогда кто-нибудь увидит, как туда заходят девушки. К тому же из студии можно свободно уйти.

Убираю журнал во второй – и последний – раз. Я больше никогда не достану его из коричневого конверта. Его сделали дилетанты, и от этого он кажется еще более зловещим. Еще более реальным. Я снова думаю, насколько тонка грань между игрой и реальностью. В голове крутятся одни и те же вопросы. Кто эта женщина на обложке мартовского номера? Как она оказалась в этой студии? Где она сейчас? Кто вообще мог все это придумать? Я не спрашиваю себя, делал ли ты подобные вещи. Мне и так это ясно.

Вторник

На свидетельском месте, бессильно сгорбившись, сидела Доркас Вайкс – дочь той маленькой пожилой женщины, которая не употребляла плохие слова. Рядом находился тюремный охранник, и ей больше не нужно было прятаться за занавесками спальни.

Кларисса заметила, что тоже горбится, и заставила себя сесть прямо.

– Я знаю, что с тех пор прошло почти два года. Но я должен поговорить с вами об одном очень печальном событии, которое тогда произошло, – мягко начал мистер Морден. Доркас подняла на него глаза. – Вы помните, как ездили в Лондон пятого мая, в субботу? Вы знали людей, которые вас отвезли?

Оглянувшись через плечо, Доркас медленно помотала головой из стороны в сторону, глядя на мистера Мордена широко раскрытыми глазами.

– Нет, – ответила она и замотала головой еще сильнее. – Нет! – Обхватив себя руками, она принялась раскачиваться взад-вперед. Светлые пряди упали на мертвенно-бледное лицо, закрывая ее от внешнего мира, как занавески. Ее дыхание стало прерывистым. Она начала всхлипывать.

– Я вынужден просить присяжных удалиться на короткий перерыв, – произнес судья. – Мисс Вайкс необходимо прийти в себя.

Они вышли из зала в ярко освещенный предбанник.

– Она сумасшедшая. Хоть и симпатичная, – заговорил похожий на эльфа парень, не дожидаясь, пока за ними захлопнется дверь. Кончики его волос были фиолетовыми.

Этот парень работал учеником слесаря. Кларисса запомнила его, потому что на нем всегда были наушники – такие же фиолетовые, как и его волосы. Один раз он даже сел в них на скамью присяжных. Роберту пришлось тихонько пнуть его, чтобы он снял их, пока судья не заметил.

– Ш-ш-ш! – зашикали вокруг, а Энни даже ткнула его локтем в бок и велела закрыть рот.

И тут же заговорила сама, округляя глаза:

– Она отнимает у меня время. Я не люблю тех, кто отнимает у меня время. Как она смеет отнимать у меня время?

– Мне жаль ее, – тихо ответила Кларисса, роясь в сумке в поисках бальзама для губ. – Они здесь словно соревнуются за звание самого несчастного человека.

Методично ощупывая содержимое сумки, она продвигала руку все глубже. Вдруг ее пальцы наткнулись на что-то мягкое. Удивленная, она вытащила свою находку и, едва взглянув, тут же зажала ее в кулаке.

– Доркас незачем рассказывать, что они с ней сделали, – сказала Энни. – Достаточно того кошмара, в который ее превратили, а, Кларисса?

24 февраля, вторник, 11:45

Я что-то бормочу в ответ, пытаюсь придать своему лицу осмысленное выражение. Кулак я так и не разжала. Там лежит то, что я нашла в сумке.

Искромсанный кусочек лиловой материи. Трусы, которые были на мне в ту ночь. Наверно, ты подбросил их в сумку, когда я потеряла сознание в переходе.

Ты изуродовал их уже после того, как сделал фотографию. Разрезал по бокам, вдоль швов. Вырезал ластовицу. Кстати, в сумке ее нет. Когда это произошло? Ты резал их прямо на мне? Твои ножницы касались моей кожи? Я так ясно вижу эту фотографию, словно держу ее перед глазами. В голове настойчиво звучат твои слова. Слова про недостающую часть. «Недостающая часть у меня, Кларисса».

Кларисса сидела на своем месте. Люди вокруг шевелили губами, но у них изо рта не вылетало ни звука. Мистер Морден маячил где-то вдали. Он был такой маленький, словно стоял на другом конце подземного перехода, а она смотрела на него в уменьшительную трубу вместо увеличительной. Через несколько минут звуки начали возвращаться, а мистер Морден стал расти и постепенно увеличился до своих обычных размеров, как Алиса из сказки. Кларисса не знала, много ли она пропустила; хорошо было уже и то, что она не упала в обморок и что даже сидевшая рядом Энни ничего не заметила. Уколов кончиком карандаша большой палец, она приказала себе сосредоточиться.

– Седьмого мая, в понедельник, вы добровольно явились в полицейский участок, мисс Вайкс. Вы провели там два дня. Давали показания.

– Я не помню.

Энни с презрительной миной покачала головой.

«А как бы я повела себя на ее месте?» – подумала Кларисса. Она понимала, что чувствует женщина, которой приходится при всех говорить о том, что с ней случилось. Понимала ее ужас и растерянность. Что, если она сама когда-нибудь вызовет отвращение у кого-то вроде Энни?

Весь обеденный перерыв прошел как в тумане. Она отправлялась в уборную, шла в кафе за водой, возвращалась в комнату отдыха, машинально доставала книгу, какое-то время сидела, не читая, потом опять отправлялась в уборную, и все повторялось сначала.

Вернувшись в зал суда, она снова принялась за большой палец. Она колола его, не сознавая, что делает, пока Энни не выдернула карандаш у нее из рук, укоризненно качая головой и показывая на капельку крови. Энни явно была шокирована увиденным.

У нее звенело в ушах. Мистер Морден нес какую-то бессмыслицу. Прижимая пальцы к вискам, она смотрела вниз на свои записи. Буквы были похожи на китайские иероглифы. Она видела ремни, веревки и цепи. Видела кожаный кляп и наполненные ужасом глаза. Видела руку в перчатке, сжимающую блестящий инструмент. И чудовищные заголовки на обложке журнала.

Мистер Морден поправил на руке часы. Выровнял свои бумаги. Покачался на пятках взад-вперед. Ему явно было не по себе от того, что он собирался спросить.

– Шестого мая, в воскресенье, перед тем как уехать домой… вы посещали в Лондоне парк?

Доркас едва не вскочила со стула, но, взглянув на синий экран, осталась на месте. Она была в панике.

– Нет, – ответила она.

В детстве Кларисса обожала парки. В парках они с родителями устраивали пикники, поедая лакомства, заботливо приготовленные матерью. В парках отец помогал ей строить замки из песка и лепить русалок. В парках было безопасно.

Она подумала о парке возле дома. Когда-то она его тоже любила. Но теперь он стал парком, в котором руки в кожаных перчатках хватали ее за запястья и нажимали между ног; парком, в котором ее унижали; парком, в котором ее чуть не затащили в машину. Она больше не любила его – она его ненавидела. Она знала, что больше никогда туда не пойдет. Не пойдет, несмотря на то что ей там повезло.

В лондонском парке не было никого, кто мог прийти на помощь Доркас. Ни компьютерного фрика, ни лохматого Брюса с черной шелковистой шерсткой.

Мистер Морден решил сменить тактику.

– Мисс Вайкс, присяжные уже слышали показания вашей матери. Она…

– Насрать мне на присяжных.

– Суд откладывается до завтрашнего утра! – раздраженно объявил судья.

Они с Робертом сидели в кафе у моста. Кларисса наслаждалась этим неожиданным подарком; Роберт сам предложил не торопиться на поезд, а зайти и выпить чего-нибудь горячего.

Он взял ей чай. Кларисса осторожно отпила маленький глоточек. Ее тошнило с тех пор, как она увидела журнал. Когда она нашла трусы, тошнота усилилась; теперь же – после представления, которое устроила в суде та издерганная женщина, после оставшихся без ответа вопросов, которые были заданы Доркас, – ее мутило так, будто она отравилась. Правда, с Робертом она чувствовала себя счастливой и сильной. В кафе ей полегчало – по крайней мере, на время.

– Как-то раз – я сам не видел, мне рассказывали – у горящего дома причитала женщина: «Мои деточки, мои деточки, спасите моих деточек!» Я говорил вам, что мы всегда заходим внутрь вдвоем?

Она кивнула, удивляясь, как ей удается так долго его дурачить, делая вид, что с ней все в порядке.

– Так вот, – продолжил он. – Двое пожарных вернулись обратно, чтобы найти ее детей. И оба сгорели.

– А дети?

– Ее дети оказались волнистыми попугайчиками.

Кларисса покачала головой.

– А вы сами, Роберт? Вы бы вернулись обратно?

– Риск должен быть оправдан, – ответил Роберт, откусив кусочек лимонного торта с видом мальчишки, стащившего запретное лакомство. Он жевал, картинно закатывая глаза, и демонстративно стонал, показывая, что испытывает неземное наслаждение. – Если, конечно, речь не о десертах. – Он пододвинул к ней тарелку и вилку. – Угощайтесь!

Она заулыбалась так, что заболела челюсть. Взяв вилку, она отковырнула маленький кусочек крема, посыпанного лимонной цедрой; вкуса она не почувствовала.

– Думаете, я не замечаю, что вы едите самое вкусное?

– Я всегда так делаю. Теперь вы знаете мой самый жуткий секрет.

– А вы – мой. Я никогда никому не рассказываю о работе. Моя жена не хочет – вернее, не хотела – ничего об этом слышать. Мне кажется, другим это скучно.

– Не представляю, как это может показаться скучным! – Она знала, что льстит ему и это работает. Ему приятно ее восхищение, ее интерес, ее внимание; но она ведь не прикидывается – она действительно так чувствует.

Что, если ее одержимость Робертом опасна? Опасна так же, как и одержимость Рэйфа? Нет, конечно же нет; их вообще нельзя сравнивать. Она старалась не думать об истерзанном кусочке материи в сумке.

Кларисса нерешительно подняла руку и потянулась к нему через стол, но замерла на полдороге. Роберт покосился на нее с веселым любопытством; рука двинулась дальше и смахнула желтую крошку с его подбородка. Несколько секунд они оба молчали.

Ей вдруг вспомнилось, как Генри поцеловал ее, стерев с ее губ остатки шоколада. Она изумленно помотала головой, заодно отгоняя образ Генри, и небрежно спросила:

– А что, все пожарные такие же, как вы?

– Конечно. Мы все одинаковые.

– Я вам не верю!

– Не думаю, что среди ваших знакомых много пожарных, – засмеялся он.

– Вы – первый, – призналась она и тоже засмеялась.

– И вообще людей…

– Боюсь, вы правы… мне нужно срочно расширить круг знакомых! Завтра утром приглашу Гранта выпить со мной кофе. А вы должны пригласить Софи. – Грант и Софи были наименее приятные из всех присяжных.

– Есть кое-что, в чем я уверен на все сто процентов.

– И что же?

– Я не приглашу сюда Софи.

– Хм, ну а я все-таки позову Гранта.

24 февраля, вторник, 19:00

Еще один коричневый конверт. На этот раз на нем только имя. Мое полное имя, напечатанное на машинке. Внутри – фотография. Ни записки, ни письма. Одна фотография.

Я лежу в своей комнате, почти обнаженная. Руки разведены в стороны, ноги тоже, так что мое тело напоминает букву «х». Запястья и лодыжки привязаны к спинкам кровати. На глазах – черная повязка. Рот замотан черным шарфом. Трусы еще на мне, но ластовица уже вырезана. Чулки и бюстгальтер лежат на том же месте; ты добавил к ним ножницы и свернутый хлыст.

Все твои фразы о любви – фальшивка. Правда здесь, на этой фотографии. Вот какой ты видел меня с самого начала. Вот что тебе снилось. Схватить, причинить боль, показать свою власть – вот что ты всегда мечтал со мной сделать. Вот что ты уже делаешь со мной каждый день; вот какой ты меня хочешь. Тебе нужна безмозглая и бессловесная кукла, с которой можно творить все что вздумается. У которой даже толком не прорисовано лицо.

Кукла никогда не скажет «нет». Ты, конечно, любишь, когда тебе говорят «да», но спокойно можешь обойтись и без этого. Тебе все равно; ты в любом случае сделаешь свое дело – скажут тебе «да» или не скажут.

Почему на фотографии у меня закрыто лицо? Наверно, ты хотел ее куда-то отправить. В моем швейном журнале есть раздел «Письма читателей». Люди присылают фотографии своих творений. Рассказывают, как они решили сшить их и куда собираются носить. Хвастаются профессиональными инструментами и самодельными изобретениями. В твоем журнале тоже должно быть что-то подобное.

Наверно, ты состоишь в сообществе извращенцев, которое сам же и основал. Ты принес туда эту фотографию в качестве вступительного взноса. И сопроводил ее подробным рассказом. Так что надо радоваться, что меня на ней не узнать.

Пытаюсь убедить себя, что это не я. Что существо на кровати – лишь моя телесная оболочка. Бесполезно.

Я снова думаю о том абзаце из «Жениха-разбойника», который ты подчеркнул. Вино, разорванное сердце, обнаженное тело, соль на ранах. Вот что ты со мной сделал. Вот что ты делаешь со мной снова и снова.

Долго ты меня укладывал, чтобы сфотографировать? Я помню твой раздутый портфель. Помню замок, которым он был закрыт. Теперь я знаю, что в нем было в тот вечер. Знаю, откуда на моем теле взялись те отметины.

Я, конечно, поняла, что у нас был секс. Догадалась – по боли между ног и по инфекции мочевого пузыря. А теперь оказывается, что я еще и привязана была… Бегу в ванную. Меня рвет.

Все это время фотографии были у тебя. Я не помню. Почему я ничего не помню? Почему я ничего не знала об этих издевательствах? Объяснение может быть только одно: ты что-то подсыпал мне в вино. У меня не осталось ни малейших сомнений.

Ополаскиваю лицо холодной водой. Почистив зубы, иду засовывать твой мерзкий трофей на дно шкафа с одеждой. Я не могу положить его в буфет. Не могу присоединить его к другим доказательствам. Я не настолько глупа, чтобы уничтожить фотографию; но я вряд ли отважусь ее кому-то показать, и ты достаточно хитер, чтобы понимать это. По сравнению с ней первый снимок выглядит совершенно безобидным.

Включаю компьютер. Надо заказать кровать и матрас. Я слишком долго думала: нужно было сделать это раньше. Всегда нужно что-то делать – от этого легче. Спинки должны быть сплошными: никаких столбиков и перекладин. Ставлю галочку «Вывоз старой кровати». Оплачивается дополнительно. Доставка через четыре недели. Пока посплю на диване в гостиной.

Каждое утро я буду собирать подушки и одеяла, уносить их в спальню и складывать в огромный кедровый сундук, который моим родителям подарили на свадьбу. Каждое утро я буду напоминать себе, что это временная мера и моя спальня скоро снова станет моей. Но на эту кровать я больше никогда не лягу. Я не смогу спать там, где ты делал со мной все эти вещи; где начался тот кошмар, который ты не даешь мне забыть.

Среда

25 февраля, среда, 8:07

Около дома тебя нет. Понятно – ждешь меня на станции. Ты ведь должен насладиться моей реакцией. Посмотреть, что со мной стало после твоего вчерашнего подарка. Ты же не пропустишь такой шанс? Не отложишь на потом такое удовольствие? Выхожу из такси. Ты направляешься ко мне. Я была права; я знаю тебя слишком хорошо. Но я не хочу все время оказываться правой. Не хочу, чтобы мои предположения сбывались.

– Тебе понравились мои маленькие сувениры, Кларисса?

Они напоминают мне о той ночи, что мы провели вместе.

Я не отвечаю. И не смотрю в твою сторону. Ты не удивлен; мы больше ничем не способны друг друга удивить.

– Мы с тобой еще поэкспериментируем, Кларисса. Попробуем что-нибудь новенькое. Как в том журнале. Он так вдохновляет, правда?

Все-таки посмотрела, не сдержалась. Твои тонкие, бледные губы ярко блестят. Наверно, ты их только что облизывал.

Ты опять в перчатках – в тех же, что и в парке. Теперь я вижу, что они точь-в-точь такие, как на обложке журнала. Правое запястье начинает ныть. Напоминает мне о том, как ты его хватал. А ведь все прошло еще неделю назад – и красные следы, и болезненная чувствительность кожи.

– Ты была в восторге, когда я тебя привязал, – шепчешь ты, наклоняясь к моему уху. – Пришлось вставить кляп, чтобы твои стоны не услышали соседи. Но от кляпа ты завелась еще больше. А от повязки на глаза пришла в полный экстаз.

Я со всей силы толкаю тебя локтем в бок. На твоем лице мелькает изумление и боль; так тебе и надо.

– Пошел отсюда! Отвяжись от меня! – не могу остановить эти слова. Они вырываются автоматически – как выдох, который следует после долгой задержки дыхания.

– У меня много фотографий, Кларисса. Хочешь посмотреть? Прелюдия была очень длинной – я старался тебе угодить. Думаю, твоему пожарному понравится. Я знаю, где он живет.

Прохожу через турникет не оглядываясь. Жду, что ты пойдешь за мной, – но ты не идешь. Остаешься стоять на той стороне. Поворачиваю в подземный переход. До меня доносится твой голос:

– Шучу, Кларисса! Эти сувениры мои, я никому их не отдам! Ты же знаешь – я не хочу тебя ни с кем делить!

Ты смеешься. В кои-то веки ты смеешься. Но в твоем смехе звучит горечь и ненависть. И я думаю, что этим смехом ты хочешь причинить мне боль.

Кларисса с силой зажмурилась, но это не помогло. Она продолжала видеть себя то моделью из его чудовищного журнала, то актрисой из какого-то безумного садомазохистского фильма. Она приказала себе сконцентрироваться, с трудом удерживаясь от того, чтобы снова не вонзить в большой палец карандаш. Ей пришло в голову, что полиция может использовать такие журналы для раскрытия преступлений. Что с их помощью она может искать преступников и их жертв.

«Бетти Лоренс, судмедэксперт, 146», – отметила она в своем каталоге. Покосившись на ее многостраничные записи, разраставшиеся не по дням, а по часам, Энни с комическим ужасом покачала головой. Роберт тоже иногда над ней подшучивал; сам он исписал от силы десяток страниц.

Миссис Лоренс рассказывала про анализ ДНК. Кларисса представила, как вокруг ее кровати суетятся криминалисты – берут мазок на анализ, фотографируют… Он заставил ее участвовать в каком-то театре абсурда. Но она не может допустить, чтобы все случившееся повлияло на ее самооценку; она должна найти способ помешать этому.

– Я исследовала предметы одежды, принадлежавшие Карлотте Локер, – говорила миссис Лоренс.

Кларисса выпрямилась и приказала себе забыть о фотографии. Если Роберт когда-нибудь увидит этот снимок… она даже думать не хотела, какое отвращение он к ней почувствует. Она вообразила, как фотографию демонстрируют присяжным на специальном экране – вроде того, что висел справа от нее. «Только не это!» – с испугом подумала она.

– В частности, розовые трусы-бикини, найденные под шкафчиком в ванной комнате в той самой квартире, где ее предположительно держали. На трусах я обнаружила многочисленные пятна крови. Эта кровь принадлежит мисс Локер.

Кларисса представила, как анализируют ее собственные трусы-бикини. Вещдок номер один – передняя и задняя части; их найдут в ее квартире. Вещдок номер два – ластовица, которую найдут у него; вероятно, он держит свой сувенир за стеклом, в специальной витрине. Она испытывала стыд при мысли, что кто-то будет изучать там пятна. Что обнаружит судмедэксперт? Что он увидит под микроскопом – его сперму? ее выделения?

25 февраля, среда, 13:15

Я хочу купить йогурт. Хочу постоять в очереди и купить йогурт в этом ярко освещенном мини-маркете. Не желаю прятаться. Не желаю, чтобы меня заставляли прятаться.

Глупо было думать, будто я могу просто взять и пойти в соседний магазин. Глупо было рваться на улицу, чтобы размять ноги и подышать свежим воздухом. Это абсурд – продолжать делать обычные вещи. Мне очень-очень жаль, но я должна прекратить их делать. Немедленно.

– Я так и не воспользовался хлыстом, Кларисса, – произносишь ты прямо у меня над ухом. Я чувствую твое теплое дыхание. Ты говоришь очень тихо – так, что слышу только я. – Вернее, почти не воспользовался, только немного поэкспериментировал. Я знаю, что тебе понравилось. Мы продолжим в следующий раз.

Обострение. Вот о чем в один голос предупреждают все брошюрки. Вот что обязательно должно было случиться, рано или поздно. Когда я увидела это слово впервые, то не позволила себе его осмыслить. Я запретила себе думать, что такое обострение; запретила представлять, как оно может проявиться в реальной жизни; запретила размышлять о том, как будет выглядеть твое обострение. Твои руки шарят по мне в парке… Твои мерзкие фотографии…

Бросаю йогурт на полку и несусь к выходу. Бегун из меня никакой; через полминуты я уже задыхаюсь и чувствую колотье в боку. На меня смотрят. Продолжаю бежать сквозь толпу, нелепо размахивая руками. Я уже на рынке. Скорей бы попасть в здание суда, в комнату ожидания – там я буду в безопасности. Очень надеюсь, что Роберт меня сейчас не видит. Я дышу как паровоз. Добегаю до поворота на главную улицу и, споткнувшись, оглядываюсь. Мельком вижу где-то свое отражение. Тебя нет. Думаю, ты понял, что бежать за мной опасно: ведь тогда все поймут, что ты меня преследуешь.

Теперь она все время чувствовала липкий, тошнотворный страх. Он больше не отпускал ее; наверно, поэтому она и решила снова позвонить Беттертонам. Она отошла в самый дальний угол комнаты и набрала номер. Ответила женщина.

У нее была одна секунда.

– Я хочу узнать, что случилось с Лорой, – сказала она, натянутая как струна.

– Мы тоже. – Женщина бросила трубку.

Она попыталась еще раз:

– Пожалуйста, поговорите со мной!

– Оставьте нас в покое! – Снова короткие гудки.

В третий раз трубку брать не стали.

Они явно не хотели, чтобы им звонили и спрашивали про Лору. Почему же они не исключили свой номер из справочника? Почему не позаботились о том, чтобы их было трудно найти? Она не включала антиопределитель, когда звонила им; не хотела их пугать, а кроме того, надеялась, что они сами ей когда-нибудь перезвонят. Впрочем, в глубине души она в это не верила. Но зачем же тогда они поднимали трубку?

В конце дня адреналин у нее все еще зашкаливал. Они сидели в предбаннике и ждали пристава, который должен был сопроводить их вниз. Энни утверждала, что Кларисса стала белая как бумага и что краше в гроб кладут, а Кларисса пыталась ее успокоить.

Когда над ними зарокотал голос Гранта, она вздохнула с облегчением:

– Почему там так мало спермы Томлинсона? Это подозрительно. Он кончил ей на лицо; она вытерлась футболкой и джинсами. Если это правда, спермы должно быть больше.

– Количество спермы очень индивидуально. Нормой считается и один миллилитр, и пять, – объяснила Кларисса. Она говорила спокойно, несмотря на переполнявшие ее эмоции. – Если эксперты нашли на одежде мисс Локер всего несколько маленьких пятнышек, то это еще не значит, что она соврала. – Встретившись глазами с Грантом, она почувствовала, что краснеет. – Возможно, у него просто мало спермы вырабатывается.

Теперь они с Робертом каждый вечер немного задерживались, чтобы выйти вместе. Ей было хорошо с ним; а защита от Рэйфа и безопасная дорога до станции – это просто дополнительный бонус.

Кларисса делала вид, что вовсе не ждет, когда он выйдет из камеры хранения. Стоя у конторки пристава, она послушно читала висящие на стене строгие предупреждения, словно ей необходимо было заучить их перед тем, как уйти домой. «Запрещается давить на присяжных». «Запрещается производить фото- и видеосъемку». «Запрещается рассказывать о том, что происходит в совещательной комнате: это является уголовным преступлением и карается штрафом или лишением свободы».

Когда появился Роберт, она торжественно процитировала ему эти важные правила. Он слушал с преувеличенно-серьезным выражением, медленно кивая после каждой фразы.

– Видели, какое лицо было у Гранта, когда вы объясняли ему про сперму? – спросил он.

– Я специально старалась на него не смотреть.

Это была ложь. Они засмеялись.

– Мало кому из мужчин это понравилось бы, хотя смущаться тут нечего, – сказал Роберт, и она подумала, что он, скорее всего, прав. – Хорошо, что вы об этом сказали. Откуда вы знаете такие вещи?

– Я разбираюсь в физиологии.

– Не сомневаюсь! Но мне почему-то кажется, что здесь есть что-то еще.

– У меня было слишком много неудачных попыток ЭКО. Тяжелая форма мужского бесплодия.

– О…

– Я знаю о сперме больше, чем хотелось бы, – сказала Кларисса, и на этот раз уже не он, а она смотрела на него пристальным взглядом.

Роберт засмеялся, но тут же посерьезнел.

– Значит, не вышло?

– Нет. Малыша не получилось. – Она старалась не выдать своей печали, но удалось не очень. – Генри заставил меня поклясться, что я никогда никому не расскажу, почему нам понадобились эти процедуры. Но я думаю, наш договор уже истек.

Она сказала себе, что это не предательство: ведь Роберт с Генри никогда не встретятся. А на самом деле ей просто не хотелось, чтобы Роберт подумал, будто проблема была в ней.

– В любом случае мы были вместе не из-за детей, – продолжила она. – Генри не из тех, кто над ними кудахчет. Он пошел на это ради меня: он знал, что мне безумно хочется ребенка.

– А если бы он не согласился, вы бы остались с ним?

– Да. Я очень хотела быть с ним, – задумчиво произнесла она. – Правда, он еще до этого дал мне обещание, что мы попробуем завести ребенка. Если бы он его не сдержал… я думаю, наши отношения развалились бы. Но в результате они развалились как раз потому, что он его сдержал… Он ужасно боялся, что ребенок помешает ему писать.

– Это можно понять…

Она кивнула.

– Каждый раз после очередной неудачной процедуры он испытывал тайное облегчение. Я чувствовала это, хотя мы с ним об этом не говорили.

Она вспомнила записку, которую Рэйф прислал ей накануне процесса и которая теперь хранилась вместе с остальными доказательствами: «Мы могли бы завести ребенка, Кларисса. Давай попробуем?» Она очень надеялась, что эти доказательства никогда не попадут на стол к миссис Лоренс.

– Я вам очень сочувствую.

– Не думаю, что я это заслужила. Я не давала себе труда остановиться и подумать. Не хотела видеть, насколько двойственное отношение было у Генри к этому вопросу. Думать было слишком страшно; я боялась, что это помешает мне получить то, что я хочу. Я убеждала себя, что, когда у нас появится ребенок, Генри сразу растает и полюбит его. Я как будто помешалась. Я даже купила подгузники и журнал с выкройками детской одежды. – Она бросила на него смущенный взгляд.

– Думаю, он вас очень сильно любил, раз пошел на такое.

– Он… он был очень сложным человеком. В общем, в какой-то момент он сказал, что с него хватит. Все эти бесплодные попытки завести ребенка истощили его – и меня тоже, хотя тогда я отказывалась это признавать. Он не мог спокойно смотреть, как я принимаю таблетки и прохожу бесконечные процедуры. Он злился – насколько Генри вообще способен злиться – при мысли о том, что все это делается из-за него, причем ради чего-то такого, что ему даже не нужно. Думаю, я кололась чаще, чем Лотти, – робко пошутила она.

– Вы переживали из-за этого, – сказал он без улыбки.

– Да. – Она смотрела себе под ноги. – Переживала, сильно. Я так хотела ребенка, так хотела стать матерью, что совсем забросила Генри. Я думала только о себе и почти перестала уделять ему внимание.

Роберт, нахмурившись, смотрел вперед, на другую сторону улицы. Она подумала, что там, наверно, Рэйф, – и поскользнулась; грязный снег под ногами уже превратился в лед. Роберт поддержал ее.

Нельзя было упускать такую возможность: она давно хотела заставить его стать более бдительным.

– Что там такое? – спросила она, желая укрепить его подозрения, внушить ему мысль, что что-то не так. Подготовить его, чтобы он смог себя защитить.

– Ничего, – отмахнулся он.

Она не знала, чего боялась больше: того, что он не признается? или того, что признается? А если бы он сказал, что заметил Рэйфа, – что тогда? Она заставила себя попробовать еще раз:

– Мне показалось, вы что-то заметили. Что-то подозрительное.

– Я же говорил, что не беспокоюсь из-за ерунды.

– А зря! Иногда нужно и побеспокоиться.

– Не волнуйтесь за меня. Вас это не касается. – У нее, должно быть, вытянулось лицо, и он поспешил улыбнуться: – Я думаю, вы чересчур зациклились на проблемах Генри.

Она молчала, прикидывая, не сделать ли еще один заход, но решила, что он обернется очередным провалом.

– Вы расскажете мне, что случилось с вашей женой? – спросила Кларисса, чувствуя, что теперь и она имеет право сменить тему и спросить его о чем-то серьезном и личном. Он сам дал ей такое право, задавая вопросы насчет Генри.

– Она попала в аварию. Лобовое столкновение. Какая-то машина выехала на встречку, и… Она умерла мгновенно. Это было утром; я пришел с дежурства и завалился спать. Я не знаю, куда она ехала. Я даже не заметил, как она вышла из дома.

Он говорил бесстрастно, глядя себе под ноги. Она никогда не видела его таким – откровенным и закрытым одновременно.

Четверг

В этот день они с Робертом впервые обедали вместе. На обратном пути они сделали крюк и прошлись по тихим, уютным дорожкам близлежащего парка. Городской шум, казалось, испарился сразу же, как только они вошли. Кларисса соскучилась по паркам, но она ни за что не осмелилась бы пойти туда без Роберта.

Роберт опустился на стоявшую под кустом деревянную скамейку. Кларисса устроилась рядом, поджав под себя ноги. От его вчерашней напряженности не осталось и следа.

– Лотти не очень-то старается себя защитить, да? – спросил он.

Кларисса сокрушенно покачала головой. «Надеюсь, про меня такого никогда не скажут», – подумала она и неожиданно для себя вдруг спросила:

– Какой ваш самый худший поступок?

Он ответил не сразу.

– Мы с женой познакомились на свидании вслепую.

Она… Ладно, в другой раз. Сейчас не время и не место, – оборвал он сам себя, мужественно изобразив мудрую улыбку, чтобы смягчить отказ.

Она подумала, что ему все еще слишком больно, и решила больше не вынуждать его говорить о своей покойной жене.

– А ваш какой? – спросил он. – Разумеется, вы имеете полное право не отвечать.

Кларисса наблюдала за малиновкой, которая прыгала в траве, выискивая еду.

– Я переспала с человеком, который ничего для меня не значил, – тихо ответила она, заставив себя поднять на него глаза.

– Ну, это не так уж и ужасно. Или, по крайней мере, не так уж необычно.

– На самом деле это было ужасно.

Ей пришло в голову, что у нее в запасе еще много ужасных историй.

Она могла бы рассказать о телефонном звонке, который раздался в ее квартире через два месяца после того, как Генри к ней переселился. Его жена выкрикивала в трубку избитые фразы о кризисе среднего возраста и о молоденьких дурочках. Она сказала, что Кларисса далеко не первая, с кем Генри завел роман. Что он бесплоден и это бесплодие его очень даже устраивает, потому что детей он все равно не хочет. Что он лишит Клариссу возможности иметь ребенка и не успеет она оглянуться, как будет уже поздно. И что она слишком хорошо знает это чувство.

Генри вырвал трубку из ее стиснутых пальцев и попытался успокоить жену.

Но Кларисса продолжала слышать ее крики до тех пор, пока она не бросила трубку. Эта женщина назвала ее воровкой и развратницей и сказала, что она получит по заслугам. Она прокляла ее, и в последнее время Клариссе стало казаться, что проклятие сбывается.

Роберт внимательно смотрел ей в лицо, словно пытаясь разгадать ее мысли. Меньше всего она сейчас хотела быть разгаданной.

– Расскажите мне еще что-нибудь о пожарах, – попросила она, стуча зубами.

– Вы совсем замерзли! Тут слишком холодно.

– Не замерзла. – Ей не хотелось уходить.

Роберт снял с себя шарф и намотал ей на шею.

– Вам он больше идет, – удовлетворенно заметил он.

– Расскажите! Пожалуйста! – Она подвинулась на скамейке поближе к нему.

– Я вижу, что спорить с вами бесполезно, – сдался Роберт, и его лицо снова стало серьезным. – Огонь надо чувствовать. Знать, что он собирается сделать в следующую секунду. Вы должны уметь не только думать, но и задействовать все свои органы чувств. И тогда вы увидите, как он дышит. Как он пульсирует. Но самое страшное – когда он пляшет. Вы не можете оторваться от этой пляски огненных ангелов. Это как смотреть на звездное небо. Но вы должны. Иначе погибнете.

– Как песня сирен!

– Да, как сирены, – кивнул он. – Если видите огненных ангелов – значит, нужно убираться. И как можно скорее, пока не обрушились перекрытия, – иначе от вас просто ничего не останется.

Мистер Белфорд неторопливо поднялся и заглянул в свои бумаги. Затем наклонился к помощнику и о чем-то с ним пошептался. Его помощник был неиссякаемым источником разных приемов для сбивания свидетелей с толку. Наконец мистер Белфорд обратился к женщине на свидетельском месте. Она нервно заправила волосы за уши.

– Когда вы осматривали мисс Локер, вы работали судебно-медицинским экспертом всего два месяца. Полагаю, вы в то время были весьма неопытны?

Доктор Годдард выпрямила спину.

– Я профессиональный врач с двадцатилетним стажем!

Он посмотрел на нее поверх очков.

– Вы заявили, что мисс Локер беспокоит затрудненное дыхание и боль в груди. Вы записали это с ее слов. Таким образом, список зарегистрированных телесных повреждений представляет собой не что иное, как субъективное описание истицей собственных ощущений. Вы не имели возможности проверить, говорит ли она правду.

26 февраля, четверг, 20:40

Услышав тихий стук в дверь квартиры, я вздрагиваю. Чувствую себя так, словно бежала марафонскую дистанцию и внезапно остановилась. Хватаю телефон. Если это ты, я набираю 999. Если ты каким-то образом пробрался в мой дом, то это уже настоящая угроза жизни и здоровью. Но на мое тревожное «Кто там?» отзывается голос мисс Нортон. Ложная тревога. Я вспоминаю, как ученик слесаря – не снимая фиолетовых наушников, по своему обыкновению, – внушал нам с Энни, что мы должны поставить глазок в дверь квартиры. Обещаю себе вызвать мастера в ближайшие выходные.

На мисс Нортон теплый шерстяной халат бирюзового цвета. Она пахнет детской присыпкой; на запястьях видны микроскопические белые частички. В руках она держит огромную белую продолговатую коробку. Иду за ней в гостиную – словно это ее квартира, а я зашла ее навестить. Мисс Нортон опускается на диван.

– Садись сюда, дорогая, – говорит она, хмуро похлопывая по подушке рядом с собой. Сейчас она совсем не похожа на любезную хозяйку. Коробка лежит у нее на коленях. – Здесь нет никаких опознавательных знаков – ни имени, ничего.

Мне не нужны опознавательные знаки: я и так знаю, что коробка от тебя.

– Потому я ее и открыла.

Ничего хорошего там быть не может. Если бы у меня была кошка, я бы подумала, что в этой коробке – ее труп.

Мисс Нортон поднимает крышку. Решительно заглядываю внутрь: нельзя, чтобы она догадалась, как мне страшно. Приказываю себе дышать ровно.

Никто не выпрыгивает. Ничего не взрывается. Я не чувствую зловония разлагающейся плоти – только запах свежих роз.

Это черные розы. Кажется, черных я раньше не видела. Неужели есть такой необычный гибрид? Я представляю, как их кто-то раскрашивает. Какой-нибудь садовник из «Алисы в Стране чудес». Розы лежат в окружении красных маков и малиновых анемонов. Они мне нравятся – и я ничего не могу с этим поделать. Они изумительные. Я бы влюбилась в них, если бы их прислал не ты.

Пока мисс Нортон молчит, я думаю, что, возможно, этот твой подарок не такой уж и ужасный. Правда, в последнее время мое чувство ужасного как-то притупилось. То, что раньше было ужасным, теперь кажется вполне терпимым.

– Они искусственные, Кларисса. И розы, и все остальное, – говорит она. – Это похоронный букет. Я уже немало их повидала. Я слишком давно живу на свете. Такие букеты обычно кладут в гроб. Я, конечно, понимаю, что мне осталось недолго, но вряд ли эти цветы для меня.

Я цепляюсь за руку мисс Нортон. Во рту пересохло. Я вижу твои ножницы. Вижу, как они касаются моих ног и кромсают мои трусы. Вижу, как они срезают эти цветы. Внезапно низ живота, около самой лобковой кости, пронзает острая боль, похожая на судорогу, и тут же проходит. Я знаю, что мне не померещилось. Завтра у меня начинаются месячные. Наверно, дело в этом.

– Ты думаешь, что я просто милая добрая старушка, Кларисса. Наивная старая дева, которая ничего не знает и ничего в этой жизни не понимает. – Я протестующе мотаю головой. – Но я ведь вижу, что происходит что-то нехорошее. Твои родители беспокоятся о тебе, дорогая. Может, мне стоит им позвонить? Они всегда присылают мне на Рождество открытку и на всякий случай дают свой адрес и номер телефона…

– Я за водой. – Пошатнувшись, я поднимаюсь с дивана и на непослушных ногах направляюсь на кухню. Мисс Нортон не спускает с меня глаз.

Выпиваю два стакана подряд. Половина воды проливается мне на грудь. Вытираю рукавом глаза и губы и прижимаюсь лбом к прохладной дверце холодильника в надежде остудить пылающую голову.

Возвращаюсь в гостиную. Сажусь рядом с мисс Нортон и целую ее в щеку.

– Пожалуйста, не звоните им, мисс Нортон! Можно взять? – говорю я, показывая на коробку. – Она кивает. Я забираю у нее посылку и внимательно ее осматриваю. Никаких опознавательных знаков цветочного магазина. – Они и так слишком сильно за меня волнуются. Не хочу расстраивать их еще больше. – Шарю под цветами. Заглядываю под тонкую папиросную бумагу, на которой они лежат. Мисс Нортон была права: следов ты не оставил. Ну что ж, найдутся и другие способы выяснить, где ты их взял. Возможно, это был индивидуальный заказ.

– Очень некрасиво посылать такие цветы молодой женщине. Это выглядит как угроза, – отвечает мисс Нортон. – В последнее время я много думала, дорогая. После того случая в День святого Валентина. Этот мужчина… который тебя так расстроил… я его больше не видела, но мне кажется, что ты с ним с тех пор встречалась. Я думаю, тебе нужно обратиться за помощью, дорогая. Тебе нужно заявить на него.

Я немного успокоилась. Даже почувствовала облегчение оттого, что это не очередная фотография. Ну вот. Я снова сдвинула грань между ужасным и терпимым. Это ты меня научил. Я уже поняла, что роль учителя тебе безумно нравится.

Закрываю коробку и иду с ней к буфету. Вытаскиваю очередной рулон материи, чтобы освободить место.

– Я собираюсь это сделать. Правда. Но сначала мне нужно кое-что закончить. Разобраться с кое-какими деталями. Я должна быть уверена, что это сработает. Что мое оружие ударит точно в цель.

Мисс Нортон поднимается, отмахиваясь от моего предложения проводить ее вниз по лестнице.

– Не затягивай с этим, дорогая, – наставляет она меня напоследок. Мисс Нортон обожает давать советы. Так же как и все на свете феи-крестные.

Пятница

Теперь в перерывах присяжные из зала номер двенадцать играли в покер. Тесно сбившись вокруг двух составленных вместе колченогих столиков, они кричали, спорили, аплодировали и картинно возмущались, то и дело покатываясь со смеху. Другие присяжные отрабатывали свои девять дней и исчезали; проходя мимо игроков, они останавливались и с удивлением и даже некоторой завистью наблюдали со стороны за их дружным, сплотившимся за время долгого процесса коллективом, который так по-хозяйски держался в комнате отдыха.

Кларисса не умела играть, но периодически садилась рядом с ними почитать или выпить кофе. Роберт время от времени принимал участие в игре – хотя ей казалось, что он делал это не потому, что игра ему очень нравилась, а просто за компанию. Она предполагала, что пожарных специально учат работать в команде и они имеют очень четкое представление о том, как функционирует группа людей и как ею можно управлять. Остальные игроки – по крайней мере, мужчины – всегда с восторгом принимали Роберта в компанию. Кларисса не сомневалась, что его изберут старшиной присяжных.

Обычно за покер садились в обед; однако в пятницу, на исходе четвертой недели, пристав с извинениями сообщил о какой-то таинственной задержке, которая продлится не менее часа, и игра началась с самого утра.

К ее удивлению, Роберт не присоединился к остальным. Он сидел на другом конце комнаты, за столиком у окна, и держал в руках альбом для рисования. На раскрытые страницы падал дневной свет.

Он работал очень увлеченно. Какое-то время Кларисса молча наблюдала за ним, постепенно подвигаясь все ближе и ближе. Она не хотела отвлекать его и старалась, чтобы он ее не заметил. Потом Роберт поднял голову и увидел, как она разглядывает его рисунок. Это был шарж на мистера Мордена. Роберт очень точно передал серьезное выражение его умного и доброго лица; сходство поражало, несмотря на карикатурный стиль.

– Значит, вы еще и рисуете? – спросила она. – В свободное от стихов и подвигов время?

– Так, балуюсь иногда, – ответил он с непроницаемым лицом.

– Это здорово!

На его лице появилась натянутая улыбка; он словно решил, что сейчас это полагается по сюжету. Кларисса поняла, что он немного стесняется своего занятия, но в то же время втайне гордится им, хотя и не хочет этого показывать.

– Ребятам на работе нравится, как я их изображаю.

– У вас потрясающая зрительная память. Вы все замечаете – как тогда с зажигалкой. Подарите его мистеру Мордену!

Его улыбка стала естественной. Он больше не пытался ею управлять.

– А если мистер Морден покажет это судье? Меня же посадят за неуважение к суду! – Он закрыл альбом. – Есть модели и поинтересней. Только не в этом здании, к сожалению.

Накануне вечером она наконец раскроила ночную сорочку из японского журнала. Она выбрала для нее фиолетовый шелк. Отныне она сама будет управлять своей жизнью и не позволит Рэйфу с его жуткими цветами и мерзкими фотографиями влиять на нее. Кларисса представила, как надевает эту сорочку для Роберта. Если она будет с Робертом, Рэйф потеряет свою силу; все, что он сделал, забудется, а фотографии просто исчезнут, как по мановению волшебной палочки.

Мистер Белфорд продолжал атаковать судебно-медицинского эксперта:

– Подумайте сами, доктор! Зверское изнасилование. Двое здоровенных мужчин. И никаких повреждений половых органов?

– При изнасиловании далеко не всегда появляются подобные травмы. Многие жертвы испытывают такой сильный страх, что сдаются и отказываются от сопротивления.

Она вспомнила, как он закричал тогда в парке. Вспомнила его изумление и ярость. «Ты притворялась!» Она никогда не узнает, чего ей удалось избежать, но благодаря своей притворной покорности она сумела выиграть время – в этом у нее не было никаких сомнений.

– Это факт, признаваемый официальной медициной, – продолжала доктор Готтард. – Стоит также отметить, что к травмам влагалища может привести и секс по обоюдному согласию. Ни наличие разрывов, ни их отсутствие не дает нам права делать какие-либо выводы.

– С какой целью вы задавали мисс Локер вопросы относительно ее сексуальных контактов и последней менструации?

– Это могло иметь отношение к делу. Когда вы видите вагинальное кровотечение, вы прежде всего пытаетесь выяснить, какого оно рода. Кровотечение может быть менструальное или посткоитальное.

Вот что это было. После той ночи с Рэйфом она весь день кровила. Месячные пришли неделю спустя. Она всегда следила, на каком дне цикла находится, – привычка, оставшаяся с тех пор, когда они с Генри пытались завести ребенка. Это было не так уж и сложно: ее цикл стабильно длился двадцать семь или двадцать восемь дней и не сбивался даже после сильных стрессов. Она понимала, что никак не могла забеременеть от Рэйфа, но все равно ужасно этого боялась.

– Кровь, которую эксперт обнаружил на одежде мисс Локер, могла быть менструальной, – заявил мистер Бел-форд. Перед ним на груде папок лежал потрепанный медицинский справочник. – Ее никак нельзя отличить от посткоитальной.

– Верно. Однако предполагаемое изнасилование произошло на пятый день ее менструального цикла. К этому времени кровотечение обычно прекращается. В тот день у мисс Локер могли появиться лишь небольшие выделения.

27 февраля, пятница, 18:30

Я не вспоминаю о тебе по дороге домой. Не думаю о фотографиях, не думаю о журнале.

Мы снова идем под одним зонтом. Под его зонтом – свой я забыла. В поезде Роберт садится рядом. Его рука почти касается моей. Я чувствую, что краснею.

Потом мы вместе стоим в очереди на такси и говорим, говорим… Он галантно открывает мне дверцу и закрывает ее, когда я сажусь. Машина отъезжает. Роберт смотрит мне вслед и улыбается, не разжимая губ.

Такси уезжает вверх по холму. Я думаю о Роберте. Представляю, как мы занимаемся любовью.

Я открываю дверь и вижу твой конверт. С этого момента ты снова в моей голове – как тебе и хотелось. Я уверена, что в конверте очередная фотография.

Следующий этап. Ты снял с меня трусы. Они валяются рядом. Ты разрезал их вдоль бедер, чтобы можно было снять их, не отвязывая ноги. Хлыст развернут, его кончик лежит на моем животе. Кляп и веревки остались на прежнем месте. На глазах все та же повязка.

Пытаюсь рассуждать логически. Хлыст – всего лишь декорация. Я уверена, что ты им не воспользовался: в противном случае я бы обязательно заметила следы – как на лодыжках и запястьях, на которых остались болезненные синяки и ссадины. Эти раны говорят о том, что я не сдавалась, что я изо всех сил тянула веревки и пыталась вырваться, несмотря на бессознательное состояние. Мои действия доказывают, что я не хотела тебя, что радует, хотя ты, возможно, наслаждался этим зрелищем. На внутренней стороне бедер я обнаружила красные отметины, которые потом превратились в синяки. Возможно, они от твоих пальцев; но они появились уже после того, как ты меня фотографировал. Ничего похожего на кровавые рубцы от хлыста на моем теле не было.

Кладу фотографию в шкаф, к остальным. Смотрю на кровать. На ней чистые простыни и стеганое одеяло, которое я сшила недавно. Я вижу Лотти в той квартире, в Лондоне. Вижу, как она съежилась на краю продавленного матраса. Мне очень холодно. Я не ужинала. Не переодевалась. Не чистила зубы и не принимала душ.

Иду в гостиную. Устраиваюсь на диване и накрываюсь одеялами. Постепенно я перенесла сюда из спальни все нужные вещи. Беру с тумбочки снотворное и принимаю две таблетки. Мама наверняка сказала бы, что у меня зависимость. Повернувшись на бок, сворачиваюсь клубочком и начинаю размышлять о том, чем буду заниматься завтра. Я не тороплюсь: я уверена, что не засну; и все же вскоре с удивлением чувствую, как уплываю в приятное забытье – уплываю под действием таблеток, которые работают не хуже, чем волшебное заклинание. Я боюсь, что ты поджидаешь меня во сне.

Она лежит в золотом гробу, обитом внутри белым шелком, и держит в руках искусственные цветы. Рэйф пытается выдрать их, но она не разжимает пальцы. Он вытаскивает ее из гроба и бросает на холодный бетонный пол, шершавый, как наждачная бумага. На ней нет одежды; лежа на полу, она пытается прикрыться стеганым одеялом. Вокруг столпились обвиняемые. Они дергают за одеяло, бьют ее ногами и тыкают в нее веником, который тут же превращается в хлыст. Потом ее поднимают под самый потолок и отпускают, и она падает обратно в стоящий на столе гроб. Она не может пошевелиться: обвиняемые крепко ее держат. Под их одобрительные возгласы Рэйф залезает в гроб и наваливается на нее сверху. Шипы черных роз впиваются в ее обнаженную грудь. Он давит на нее всем своим весом, и она больше не может дышать. Роберт в кожаных перчатках стоит рядом и молча наблюдает. В руках у него ножницы. Она пытается позвать его, но изо рта не вылетает ни звука.

Суббота

Будильник поднял ее в пять утра. Ночью она все-таки разделась и теперь дрожала в холодном поту под сбившимися, промокшими от испарины одеялами. Нашарив телефон, она вызвала такси к шести часам – в той же фирме, что и обычно. Все детали были тщательно продуманы. Она сядет в первый утренний поезд; она специально выбрала такое раннее время, чтобы не оставить ему ни малейшего шанса перехватить ее на станции.

Все последние недели она существовала только с понедельника по пятницу. Все последние недели в ее жизни не было ничего, кроме судебного процесса. Но сегодня все изменится.

Она встала под душ. Горячий поток уничтожил кислый запах ночных кошмаров и выгнал холод из костей. Высушив волосы феном, она закрутила их в небрежный узел и в спешке побежала одеваться, чтобы сохранить в теле тепло. Она выбрала синее шерстяное платье, плотные чулки и высокие сапоги, затем надела свое обычное пальто и связанный мамой шарф. Шапку, варежки и зонтик она кинула в сумку; карта Лондона отправилась туда же. Немного подумав, она решила взять и паспорт.

Когда таксист позвонил в дверь, она ответила, что спустится через минуту, и ринулась к телефону. Рэйф сотни раз давал ей свой домашний номер, и теперь она собиралась воспользоваться его же собственным оружием. Она проследила за тем, чтобы сначала набрать 141 и включить антиопределитель. Когда она услышала его сонный, слегка испуганный голос, ее желудок непроизвольно сжался. Все ее тело протестовало против того, чтобы слушать его, когда в этом не было необходимости. Не говоря ни слова, она бросила трубку и направилась к двери. Он был в пяти милях: вряд ли успеет.

Она знала, что рискует. Знала, что их может не оказаться дома; знала, что они могут просто не открыть ей дверь… Но она понимала также, что предупреждать их о своем приезде бесполезно, и не позволяла себе думать о том, что ее ждет.

В половине девятого Кларисса стояла перед аккуратным домиком эдвардианской эпохи, зажатым среди других таких же аккуратных домиков, и набиралась смелости, чтобы постучать. Она не успела: дверь приоткрылась на несколько дюймов, и оттуда выглянула ухоженная, решительного вида женщина лет шестидесяти. Окинув Клариссу подозрительным взглядом, она строго спросила, почему та стоит здесь уже целых пять минут.

На вежливые предисловия не оставалось времени.

– Из-за Рэйфа Солмса, – ответила Кларисса.

Женщина сжала губы. Ее рука чуть заметно подрагивала.

– Вы его друг? – спросила она.

– О боже, нет, конечно! Совсем наоборот!

– Ну разумеется – что вы еще можете сказать! – Женщина потянула дверь на себя.

– Прошу вас! – Кларисса вставила ногу между дверью и косяком. – Он разрушает мою жизнь!

– Дайте мне закрыть дверь!

Кларисса услышала, как кто-то быстро и шумно спускается по лестнице; она подумала, что это должен быть мужчина.

– Прошу вас! – повторила она, не убирая ногу. – Мне нужно знать, что случилось с Лорой. Вы ведь ее мать?

– Шарлотта? – раздался в глубине мужской голос.

Женщина навалилась на дверь всем телом. Клариссе показалось, что ее ступня сейчас треснет, несмотря на крепкий сапог.

– Да как вы смеете! – закричала женщина, и Кларисса отступила, ужасаясь тому, что сделала.

Женщина захлопнула дверь.

Кларисса стояла, не зная, что делать дальше. Она говорила себе, что нужно стучать: стучать до тех пор, пока они не откроют, – и в то же время понимала, что никогда на это не осмелится. Опустившись на низкий каменный бордюр, обрамлявший подъездную дорожку, она наклонилась вперед, уперлась локтями в колени и положила голову на сложенные руки. Время остановилось. Она сидела в каком-то оцепенении; мыслей не было, и впервые за долгое время она погрузилась в блаженное забытье.

Ее внимание привлекли доносившиеся из-за двери взволнованные голоса. Неожиданно щель для писем приоткрылась.

– Подождите, – недовольно проговорила женщина.

Через десять минут дверь снова отворилась – на этот раз широко. На пороге стоял мужчина в темно-серых брюках и черном свитере, ростом не выше Клариссы. Вероятно, ему было под семьдесят, но выглядел он крепким и жилистым. Она уловила легкий аромат геля для душа.

– Это вы нам звонили, – произнес мужчина, и Кларисса кивнула в знак согласия. – Почему вы не унимаетесь?

– Я не могла иначе. Не могу иначе.

Он молча посторонился, приглашая ее войти. До нее донесся запах кофе и поджаренных тостов; она почувствовала голод, но ее тут же замутило. Переступив порог, она содрогнулась от мысли, что заходит в дом к незнакомым людям. Кларисса никому не рассказала о своей поездке, и никто не знал, где она сейчас. За одно утро она пробила брешь в своде правил, которые еще в детстве внушила ей мать; правил, по которым она жила всю жизнь.

Они шли по коридору, мимо развешанных по стенам семейных фотографий. В центре композиции всегда присутствовала одна и та же девочка. Кларисса не сомневалась, что это Лора.

Розовый сверток на руках у молодой миссис Беттертон; мать с улыбкой смотрит на свое дитя. Маленькая девочка делает свои первые шаги; молодой мистер Беттертон наклонился и протягивает к ней руки – на фотографии волосы у него темные, почти черные. Выпускной в шестом классе: гордые родители, между ними – девочка-подросток. Чья-то свадьба: групповой снимок, в середине – девушка лет двадцати, одетая подружкой невесты.

Ее можно было узнать в любом возрасте – изящную, хрупкую, белокурую и ошеломляюще красивую. Но на фотографиях Лора так и осталась тридцатилетней. Кларисса почувствовала неприятный холодок; по словам Гэри, десять лет назад, когда Лора встречалась с Рэйфом, ей было как раз около тридцати.

Миссис Беттертон, очень тщательно и аккуратно одетая, ждала их, стоя посреди опрятной кухни. На ней была твидовая юбка, вязаный джемпер и мягкие туфли без каблука – все в приглушенных коричнево-оливковых тонах. Она все еще была красива и очень походила на Лору. Густые серебристые волосы длиной до подбородка послушно лежали за ушами.

– Мой муж может уделить вам всего несколько минут, – холодно сказала она, не предложив Клариссе снять пальто и присесть. – У него назначена деловая встреча.

«Ну конечно, – подумала Кларисса. – Деловая встреча утром в субботу». Она отметила, что эту явную ложь женщина произнесла с легким американским акцентом.

Мистер Беттертон сказал, что может поехать и попозже, и жена метнула на него сердитый взгляд. Усадив Клариссу за стол, он принялся наливать кофе в темно-голубую глиняную кружку с порхающими колибри. Когда он поставил перед ней дымящийся напиток, Кларисса вежливо поблагодарила его и отпила маленький глоточек. Она не знала, с чего начать, и не представляла, как будет задавать этим людям свои чудовищные вопросы.

– Откуда нам знать, что вы не его друг? – спросила миссис Беттертон.

– У такого психа не может быть друзей, Шарлотта! – вмешался мистер Беттертон.

– Откуда нам знать, что это не он вас прислал? Может, он вам заплатил! Он так уже делал. Правда, давно: в последние годы мы о нем не слышали. Появиться через столько лет и позлорадствовать – вполне в его духе.

У Клариссы так сильно тряслись руки, что кофе выплеснулся на чисто выскобленный деревянный стол. Она попыталась вытереть лужу рукавом пальто, но шерстяная ткань не впитывала жидкость, хотя в своем теперешнем состоянии она этого не замечала.

– Не волнуйтесь так, – произнес мистер Беттертон, вытирая кофе полотенцем. Миссис Беттертон снова нахмурилась. – Она не от него, Шарлотта, ты же видишь! – сказал он жене, мягко сжав ее локоть, и пододвинул Клариссе пачку бумажных салфеток. Он подождал немного, делая вид, что не замечает, как она сморкается и вытирает глаза, а затем снова обернулся к жене: – Ты ведь не хочешь, чтобы ее родители тоже через это прошли?

Миссис Беттертон прерывисто вздохнула.

– Но мы же ничего о ней не знаем, Джеймс! Она даже не сказала нам, как ее зовут!

Кларисса поспешила извиниться и представилась. Миссис Беттертон тут же потребовала у нее удостоверение личности; она протянула паспорт, и супруги внимательно его изучили.

– Понятно, почему он вас выбрал, – сказала женщина, бросив паспорт на край стола, так что Кларисса с трудом до него дотянулась. – Вы очень на нее похожи.

– Вряд ли мы вам чем-то поможем, – произнес мистер Беттертон. – В любом случае мы не станем ничего рассказывать, пока вы не объясните, какие у вас с ним отношения.

– У нас нет отношений… – начала Кларисса. Она рассказала им свою историю, стараясь говорить честно и по возможности коротко. О фотографиях она пока решила не упоминать.

– А сейчас он за вами не следил? – спросила миссис Беттертон.

Кларисса заверила их, что ни на станции, ни в поезде ничего подозрительного не заметила, и рассказала, как она звонила Рэйфу рано утром. Она не сомневалась, что за ней не было слежки. Она хорошо проверила: теперь она это умела.

– Он и так знает, где мы живем, – сказал мистер Беттертон. – Переехать мы не можем, потому что вдруг… – Он не договорил. – А вот для вас было бы лучше, если бы он не узнал о нашем знакомстве.

– Зачем нам вообще что-то рассказывать? Нашей дочери это уже не поможет!

«Ничего не выйдет», – обреченно подумала Кларисса. Она понимала, что вторгается в чужую жизнь и миссис Беттертон имеет полное право негодовать.

– Сожалею, что отняла у вас время. Мне не следовало приезжать, – сказала она, поднимаясь из-за стола.

– Сядьте, прошу вас, – ответил мистер Беттертон, бросив сердитый взгляд на жену. – Это хорошо, что вы так настойчивы. Продолжайте идти вперед: нельзя сдаваться, когда имеешь дело с этим человеком. Вы хотите выяснить, чего от него можно ждать, – и в этом вы совершенно правы.

Кларисса заметила, что они тоже избегают называть Рэйфа по имени.

Повернувшись к ним спиной, миссис Беттертон принялась загружать посудомоечную машину. Непонятно было, делает ли она это в знак протеста или в знак согласия; тем не менее, когда мистер Беттертон начал обстоятельный рассказ об отношениях Лоры и Рэйфа, она его не остановила. Однако вскоре вмешалась в разговор.

– Все эти романтические жесты объяснялись никакой не любовью, а навязчивым состоянием, – произнесла она горько, по-прежнему стоя к ним спиной, и Кларисса поразилась тому, что она вдруг так охотно заговорила.

Мистер Беттертон продолжал рассказывать. Очень скоро Лора переехала к Рэйфу – слишком скоро, на взгляд мистера Беттертона, – и тут же столкнулась с его совершенно дикими собственническими инстинктами. От него было не скрыться: он подсматривал, как она принимает ванну, подслушивал, как она говорит по телефону, читал ее письма… Кроме того, ее начали беспокоить его сексуальные пристрастия. Ему нужны были игры в стиле садомазо, но она на это не соглашалась.

Теперь мистер Беттертон откашливался перед каждой фразой. В начале рассказа он этого не делал; было очевидно, что ему неудобно говорить на такую щекотливую тему.

– От вас он тоже этого хотел? – спросил он.

Кларисса покачала головой и тут же почувствовала не ловкость оттого, что обманула его.

– Очень странно, – произнес он, недоверчиво глядя ей в лицо.

– Простите, – ответила она, понимая, насколько бессмысленно было что-либо от них скрывать: ведь они и так уже знали самое худшее. – Мне очень неудобно говорить о таких вещах… Да, от меня он тоже этого хотел.

Мистер Беттертон кивнул с мрачным удовлетворением и возобновил свой рассказ, ни о чем ее больше не спрашивая.

Рэйф не понимал разговоров о личном пространстве и не верил, что Лора может от него уйти. У него как будто не было семьи, не было прошлого: в его жизни не существовало ничего, кроме Лоры, и ее это страшно пугало. Начались бурные ссоры; каждая заканчивалась обещанием, что он постарается измениться и будет меньше ее контролировать. Когда Рэйфу предложили работу в другом городе, она поняла, что это ее шанс. После защиты диссертации у него несколько лет были только краткосрочные преподавательские договоры; все это время он из кожи вон лез, чтобы получить постоянное место в каком-нибудь приличном университете, на факультете английского языка и литературы, и Лора знала, что никакая сила не удержит его от переезда в Бат. И решила сбежать. Когда он поехал знакомиться со своим новым университетом, она просто собрала вещи и скрылась. Даже на работе никого не предупредила.

Сначала Лора вернулась к родителям, но он быстро ее вычислил. Он следил за домом, преследовал ее и шпионил за ней каждую свободную минуту. По вечерам и в выходные у них разрывался телефон. Они пробовали менять домашний номер, но Рэйф всякий раз как-то узнавал его. Он отказывался признать, что между ним и Лорой все кончено; он по-прежнему разговаривал с ней и ее родителями так, словно она была его подругой.

Она постоянно переезжала, но он все время находил ее – вероятно, следил за родителями, когда они ее навещали. Он начал присылать ей компрометирующие фотографии, сделанные еще в тот период, когда они жили вместе. На снимках было видно, что она спит; вероятно, он накачивал ее снотворным. После этого родители Лоры стали более осторожными, и в результате он вскрыл их дверь и нашел ее новый адрес и номер телефона; впрочем, они так и не сумели этого доказать. Когда Рэйф переехал в Бат, он уже не мог следить за Лорой по будням, однако регулярно бомбардировал ее письмами, подарками и непристойными фотографиями, которых у него, очевидно, был большой запас, – настолько мерзкими, что ее от них тошнило.

Рэйф лишил ее права на частную жизнь, и себе она больше не принадлежала. Лора переменилась до неузнаваемости; она потеряла аппетит, осунулась, стала робкой и неуверенной. Благодаря своему обаянию она легко завела новые знакомства, но старые друзья были потеряны навсегда – она не могла сказать им, где она и что с ней, поскольку боялась, что Рэйф найдет ее через них.

Полиция не увидела в этом никакого криминала и отказалась что-либо предпринимать. Рэйф был очень умен; он ни разу не причинил ей физического вреда, а сцены на снимках выглядели как безобидные эротические ролевые игры. Она бы никогда не доказала, что участвовала в них против своей воли; игры садомазо не являются противозаконными, и соответствующие игрушки можно найти в любом секс-шопе или заказать по Интернету.

Миссис Беттертон переместилась поближе к говорящим и теперь стояла, прислонившись к мойке.

– С тех пор полиция изменилась к лучшему, – произнесла она. – В последние годы они начали относиться к таким вещам более серьезно. Но нашей дочери это уже не поможет.

За два года Лора успела пожить в пяти разных городах. Рэйф находил ее везде. Каждая ее новая жизнь длилась несколько месяцев; затем появлялся он, и все начиналось сначала. Родители боялись, что он может ее покалечить.

Наконец Кларисса задала вопрос, который вертелся у нее на языке с тех пор, как она вошла в дом:

– Где сейчас Лора?

– Ее сбила машина, – глухим голосом ответил мистер Беттертон, проведя рукой по своим ослепительно-белым волосам. Кларисса была уверена: он поседел за одну ночь – от горя. – Этот человек снова ее нашел. Она собиралась перейти дорогу и вдруг услышала его голос: «Привет, Лора. Я так по тебе соскучился». И она не раздумывая бросилась от него на проезжую часть.

Кларисса беззвучно плакала, вцепившись руками в пустую и давно остывшую кружку с колибри.

– Лора получила сотрясение мозга и перелом обеих ног. Ее отвезли в больницу; когда она очнулась, он сидел рядом и держал ее за руку Он сказал врачам и медсестрам, что он ее жених. У нее началась истерика, и его выпроводили из палаты. Потом она попросила медиков позвонить нам, но к тому времени, как мы приехали, его уже и след простыл. Он был не настолько глуп, чтобы попасться нам на глаза, однако мы поняли, что он потихоньку теряет бдительность. Отчаяние сделало его более опасным: он больше не мог совладать со своей злобой. И чем сильнее он разочаровывался, тем хуже ему удавалась роль хорошего парня. Вам сейчас нужно быть очень осторожной, Кларисса… Шарлотта родом из Америки, – продолжил он после паузы. – У нее там родственники. Нам было ясно, что в Англии Лора оставаться не может. Когда ей стало лучше – впрочем, только физически, – она эмигрировала в Штаты. Мы все очень тщательно продумали.

– Но все равно не смогли ее защитить! – выкрикнула миссис Беттертон дрожащим от боли голосом. – Мы только сделали ее еще более уязвимой! Она поселилась в Калифорнии и взяла фамилию моих родственников. Выходя с ней на связь, мы всегда принимали меры предосторожности, всегда! Мы не хранили в доме ничего, что могло бы навести на ее след! Но через год после переезда Лора пропала.

Кларисса вспомнила толстовку с надписью «UCLA»; вспомнила, как ее кольнула мысль, что это трофей. Она чувствовала, что эта толстовка что-то символизирует!

– С тех пор мы потеряли с ней всякую связь, – продолжала миссис Беттертон. – С соседями она не общалась, и они даже не заметили ее внезапного исчезновения. На работе тоже не стали бить тревогу. Куча народу, все временные… Они там привыкли к текучке и не удивляются, когда кто-то вдруг перестает появляться в офисе.

Кларисса понимала, какое страшное одиночество испытывала там Лора и как сильно скучала по родителям; сама она никогда бы на такое не отважилась.

– Она стала очередной пропавшей без вести, – вмешался мистер Беттертон. – Местные полицейские не нашли никаких признаков совершения преступления – и это в стране, где фотографии пропавших детей печатают даже на пакетах с молоком! Думаю, им следует помещать туда и фотографии взрослых. К британской полиции они так и не обратились. Мы перепробовали все средства. Мы даже нанимали частных детективов.

То, как они снова и снова произносили это «мы»… как охотно передавали друг другу эстафетную палочку своего трагического повествования… все их поведение говорило о том, что супруги Беттертон были очень близки, хотя изначально отреагировали на появление Клариссы совершенно по-разному. Они жили душа в душу, несмотря на пережитые страдания, несмотря на горе, от которого так и не оправились. Каким-то чудом эта трагедия не разобщила, а только сплотила их еще крепче.

– Мы надеемся, что она сама все так подстроила, – продолжала миссис Беттертон. – Что теперь она в безопасности и счастливо живет где-то в другом месте. Мы говорим себе: однажды наш телефон зазвонит, и мы услышим ее голос. Возможно, ничего ужасного не произошло; возможно, это был не он…

– Но мы знаем, что это был он! – воскликнул мистер Беттертон. – Хотя и продолжаем твердить, что раз тело не нашли – значит, есть надежда. Мы представляем себе, что с ней все в порядке, – просто она временно потеряла память. В один прекрасный день она все вспомнит и позвонит нам.

Миссис Беттертон кивнула.

– Но мы хорошо знаем нашу девочку, – прибавила она. – Она бы никогда не заставила нас через такое пройти.

Она всегда находила возможность связаться с нами, всегда!

Теперь Кларисса поняла, почему ее звонки и неожиданный приезд вызвали у них такие противоречивые эмоции. Они опасались, что ее послал Рэйф, и поэтому были настроены враждебно и подозрительно; но они все еще надеялись и не хотели прогонять того, кто мог бы сообщить им информацию о Лоре, сколь бы маловероятно это ни казалось.

– Я думаю, вам следует обратиться за помощью, Кларисса, – произнес мистер Беттертон.

– Вам нужны доказательства, – продолжила миссис Беттертон, накрыв ладонью руку Клариссы. – Более убедительные, чем были у нас. Железобетонные доказательства! И их должно быть много. Борьба будет нелегкой; если вы не собираетесь просто взять и исчезнуть, вам нужно привлечь к этому делу полицию. Можете дать им наши координаты, если хотите. Тогда они не стали нас слушать – возможно, послушают сейчас. Вы должны заставить их поверить. Должны сделать больше, чем удалось сделать Лоре. Он ни за что не остановится!

Рука у Клариссы покраснела и ныла от впившегося в нее обручального кольца миссис Беттертон. Но Кларисса не позволила себе высвободиться, пока та не закончила говорить.

Неделя пятая. Стражи-хранители

Понедельник

Она слишком часто таскала Генри на фильмы про серийных убийц. И теперь эти сюжеты ожили у нее в голове, порождая – на пустом месте, уговаривала себя Кларисса, – версии одна другой чудовищнее. Что, если Лору закопали в неглубокую могилу, наспех вырытую на краю одинокой калифорнийской фермы? Или оставили труп в дремучем лесу и засыпали листвой? А может, скинули в канализацию? Свалили в заброшенную каменоломню? Подняли в горы и спрятали за выступом скалы, вдали от пешеходных троп? Засунули в холодильник в пустующем здании? Подложили в чей-то гроб и похоронили или даже кремировали, так что ее уже не найти? Почему ее до сих пор не обнаружили – потому что убийца очень хитер? или ему просто повезло? А может, верно и то и другое?

Фантазия с готовностью рисовала картины настолько жуткие и реалистичные, что Кларисса просто не позволяла себе думать о том, что могло случиться с Лорой в последние дни и часы ее жизни. Ужасно было представлять себе мертвое тело; но еще ужаснее – думать о тех муках, которые женщине пришлось вынести, когда она находилась в сознании. Кларисса видела лицо Лоры, составленное из наложенных друг на друга снимков разных лет; видела лица ее родителей, искаженные страхом и болью. Ей казалось, что они с Лорой уже давно знакомы.

Кларисса изучила статистику по пропавшим без вести. Оказалось, люди пропадают гораздо чаще, чем принято думать. В одной только Великобритании насчитывалось около полумиллиона пропавших; в Америке же цифры наверняка были гораздо более устрашающими.

Поднимаясь по лестнице в зал суда, она попыталась отогнать безумные фантазии и сосредоточиться на том, что говорила Энни.

– Паршиво выглядишь, – услышала она.

– Спасибо, – ответила Кларисса. – А ты – нет.

– Я серьезно, подруга! Тебе нужно есть и спать. И почаще бывать на воздухе. Ты похожа на зомби! Может, мертвенная бледность тебе и к лицу, но долго ты так не протянешь.

Энни была права. Кларисса посмотрела на свои руки, скрытые воздушными рукавами сшитого ею платья, и подумала, что они похожи на высохшие веточки. В последнее время она все реже подставляла кожу бледному зимнему солнцу. Хорошо, что мама давно ее не видела: она бы сразу поняла, что дело неладно.

– Ты сегодня что-то слишком разговорчива! – ответила она.

– Волосы пока еще блестят, – констатировала Энни, когда они зашли в предбанник. – Ты пьешь?

– Конечно нет!

Энни протянула руку и коснулась эмалевых цветов, украшавших ее заколку для волос.

– Красиво, – сказала она примирительно, словно извиняясь за то, что наговорила.

Через минуту они уже сидели на своих местах.

– Зато ты на нее не похожа, – шепнула Энни, насмешливо глядя на очередную свидетельницу – эксперта по распознаванию лиц.

Женщина забормотала что-то монотонным голосом. Испустив тяжелый вздох, Энни картинно закатила глаза и в изнеможении откинулась на спинку стула. Кларисса привычно отметила, что никто не обернулся: ни адвокаты, ни другие присяжные. Ей все время казалось, что реакцию Энни замечает только она. Может, она сама сочиняет все эти реплики и просто вкладывает в уста Энни свой внутренний голос? От бубнящей свидетельницы гудела голова; вероятно, Энни чувствовала то же.

– Каков ваш окончательный вывод? – не выдержал мистер Морден.

– С определенной степенью вероятности можно утверждать, что зафиксированный камерой видеонаблюдения мужчина и мистер Годфри – это один и тот же человек, – ответила эксперт по распознаванию лиц.

«Интересно, она дышит? – написала Энни. – Мне показалось, она неживая».

2 марта, понедельник, 12:40

Нас отпустили на обед. Энни ужасается, какая я бледная, так что решаю выйти прогуляться. На улице подморозило. В безоблачном небе низко висит лимонно-желтое солнце.

Не хочу снова пережить то, что случилось в мини-маркете. Ты не единственный, кто умеет собирать информацию о других: теперь я тоже буду это делать. Я посмотрела университетское расписание и знаю, что сейчас у тебя лекция. По словам Генри, ты ужасно недоволен тем, что тебе приходится преподавать. Ты считаешь это ниже своего достоинства. Студенты отвлекают тебя от твоего великого исследования.

Пора возвращаться. На светофоре напротив собора загорается зеленый. Перехожу через дорогу вместе со всеми. Увидев тебя, спотыкаюсь о собственную ногу. Ты здесь – несмотря на лекцию. И ты опять идешь рядом со мной.

– Тебе нужны новые чулки, Кларисса, – произносишь ты.

Потрясающая коммуникабельность! Только тебе могло прийти в голову начать разговор подобным образом.

Пытаюсь подбодрить себя, повторяя в уме язвительные замечания. Бесполезно. По-моему, мое сердце еще никогда не колотилось так сильно. Делаю вид, что не знаю тебя. Здание суда уже близко; я постоянно оглядываюсь в поисках Роберта и радуюсь, когда не нахожу его среди прохожих.

У тебя на костяшках растут кустики тонких, пшеничного цвета волос. Я представляю, как твои руки сжимаются вокруг горла Лоры. Потом представляю, как они душат меня, и непроизвольно сглатываю. Три недели назад ты схватил меня в парке за шею. Теперь она ноет, вспоминая твои жесткие пальцы. Кажется, я задыхаюсь; пытаюсь сглотнуть еще раз. Убеждаю себя, что эти ощущения ненастоящие: во всем виноваты нервы.

– Я люблю, когда ты в чулках, Кларисса. И ты об этом знаешь.

Я не останавливаюсь. То, что я узнала от Беттертонов, не заставит меня в ужасе опустить руки. Я этого не допущу – они убедили меня, что я должна бороться.

Приближается последний поворот.

– Я хочу сделать новые фотографии, Кларисса. Это будет домашняя фотосессия, – заявляешь ты и быстро уходишь вперед. Налево я поворачиваю уже одна.

Ошибаешься: не будет никакой домашней фотосессии. Одного твоего хотения недостаточно. Тебе кажется, что ты все обо мне знаешь? Но ты даже не подозреваешь, с кем я подружилась в прошлую субботу. Ты не единственный, кто умеет разоблачать чужие тайны. Твои секреты тоже скоро перестанут быть для меня загадкой.

Роберт сердито мерил шагами комнату отдыха, прижимая к уху телефон.

Через минуту все уже выстроились в очередь, ожидая пристава, который должен был пересчитать их и отвести обратно в зал суда. Они с Робертом стояли позади всех. Роберт вытащил телефон, дважды проверил, что он выключен, и, рассердившись еще больше, сунул его обратно в карман. Он принял свою обычную позу – ступни параллельны, пятки вдавлены в пол, – однако от его привычного спокойствия не осталось и следа.

– Что-то не так? – спросила она, понимая, как глупо это звучит.

Роберт попытался улыбнуться; но улыбка тут же исчезла, словно смытая потоком воды.

– Ночью мне на капот вылили растворитель. И шины передние порезали. Наверно, подростки балуются.

Кларисса вдруг опустилась на обтянутую тканью скамейку, вдоль которой выстроились присяжные.

– Вы побледнели! – Роберт потрогал ее лоб, но тут же отдернул руку, осознав, что прикоснулся к ней на глазах у всех. – У вас лоб влажный.

– Я в порядке, правда. Просто посидеть захотелось.

– По вас не скажешь. У вас сегодня весь день какой-то болезненный вид.

– Но это ужасно! Как можно быть такими скотами? – ответила она, бросив взгляд на пристава, который разговаривал с кем-то, стоя за своей конторкой.

– Ерунда. Все это чинится. Я уже успокоился. Я больше не злюсь.

– Все равно, мне очень жаль.

– Вы не виноваты.

Но она не сомневалась, что это ее вина.

2 марта, понедельник, 18:15

Включаю во дворе свет и иду по дорожке к дому. На крыльце, прислоненный к входной двери, дожидается очередной конверт. Он толще, чем предыдущие. Я устала как собака и совсем закоченела. Поднимаюсь к себе на цыпочках, стараясь производить как можно меньше шума: не хочу, чтобы мисс Нортон снова из-за меня переживала.

Фотографии завернуты в белый лист формата А4. Облегченно вздыхаю: слава богу, это не моя спальня! Эти снимки ты делал на прошлой неделе. Делал сразу по пачке в день. А потом аккуратно разложил все по порядку.

Мы с Робертом стоим на мосту. На мне вязаная шапочка; выбившиеся волосы развеваются на ветру. От холода я засунула руки в карманы прямо в варежках. Роберт украдкой меня разглядывает. Мы почти касаемся друг друга. Почти.

В ожидании поезда мы сидим в кафе и, нагнувшись над столом, вместе едим торт. Я смотрю на Роберта снизу вверх. Мои глаза сияют, словно я только что получила подарок на день рождения.

А здесь мы говорим о моих неудавшихся ЭКО и его погибшей жене. На одном из снимков Роберт смотрит через улицу – как раз в твою сторону – и хмурится прямо в объектив. На другом снимке он держит меня за руку.

Теперь мы в парке. Щелк-щелк-щелк. Серийная съемка. Похоже на видео, разбитое на кадры. Вот я признаюсь в своем самом плохом поступке: между нами восемь дюймов. Вот Роберт повязывает мне на шею свой шарф: четыре дюйма. А вот Роберт рассказывает мне о пожарах: ноль дюймов – мы почти касаемся боками. У него такой одухотворенный вид, словно он стихи читает.

Следующая пачка. В этот день допрашивали медицинского эксперта. Мы идем на станцию, Роберт бережно держит зонт над моей головой. Я несколько раз спрашивала его, хватает ли ему зонта; на фотографии видно, что весь снег летит на него. Вечер того же дня: мы в очереди на такси. Стоим очень близко и почти касаемся друг друга.

Записки нет, но я и так знаю, что ты хочешь сказать. «Я слежу за тобой, Кларисса. И мне совсем не нравится то, что я вижу».

Ты, наверно, не догадываешься, что сделанные исподтишка фотографии не обязательно вызывают отвращение? Эти снимки прекрасны. Сам того не желая, ты случайно сделал мне приятное.

Лора была одинока. Особенно там, в Калифорнии. Но я – нет. Я не одинока, несмотря на все твои усилия! И ты просто глуп, раз не замечаешь этого. Мне приятно называть тебя глупым: от этого я чувствую себя лучше. Уверенней. Впрочем, я знаю, что это ребячество. Бессмысленное бахвальство.

В голове проносятся обрывки фраз мистера Белфорда. «Зарегистрированные телесные повреждения… субъективное описание…» Обо мне они такого сказать не смогут. Я знаю это – знаю уже несколько недель. А вот тебе еще только предстоит это узнать.

Открываю буфет и запихиваю свои доказательства в огромный пластиковый пакет. Это на завтра. Непристойные фотографии по-прежнему лежат на дне шкафа с одеждой. Я решила не брать их, хотя и не уверена, что это правильное решение.

С блокнотом в руках сажусь по-турецки на полу гостиной. Держа наготове ластик, методично пролистываю исписанные карандашом страницы. Нахожу место, где написано о том, что ты делал со мной в спальне.

Не знаю, сколько я так просидела. Эти строки не перестанут быть правдой оттого, что я сотру их. К тому же они все равно есть у меня в компьютере: я послушно сканировала страницы дневника, следуя советам брошюрок делать копии всех имеющихся документов. Этот скан – моя страховка на случай утери и одновременно доказательство того, что я ничего не дописывала задним числом. Мои пальцы разжимаются; ластик с глухим стуком падает на пол и закатывается под диван. Мистер и миссис Беттертон напирали на то, чтобы я ни в коем случае не пыталась скрыть что-то от полиции. Думаю, они догадались о существовании фотографий; у меня не хватило духу рассказать им.

Вскочив на ноги, я решительно направляюсь в спальню и вытаскиваю фотографии из шкафа.

В голове опять всплывают фразы из брошюрок. Они пишут, что в среднем женщина обращается в полицию после ста десяти инцидентов.

Эти мерзкие снимки считаются за один инцидент? Потому что они сделаны в один и тот же вечер? Или за три – потому что ты три раза менял композицию? А три СМС подряд – это три инцидента или один? А сорок пустых сообщений на автоответчике? Сорок? Или один, потому что они были оставлены в течение часа? А фотографии с Робертом? Как их считать – по отдельности? Или вместе, потому что они пришли в одном конверте? А конфеты на День святого Валентина? Один? Или два, потому что при них была открытка? Или даже три – в том случае, если ты доставил их сам?

Я понятия не имею, как полиция считает эти инциденты. Я знаю одно: у меня их уже было слишком много. Я знаю, что чаша моего терпения переполнилась и еще одного инцидента я просто не выдержу. И я знаю, что цифры здесь не помогут, потому что ко всему этому они не имеют никакого отношения. Никакими цифрами невозможно описать то, что ты творишь, несмотря на все их распрекрасные методы подсчета.

Свой следующий шаг я представляю совершенно четко. Я сделаю его завтра рано утром. Я буду сражаться не на жизнь, а на смерть; ты даже не догадываешься, насколько тщательно я подготовилась. Доказательств у меня теперь более чем достаточно. Хватит с лихвой, каким бы способом их там ни пересчитывали.

Вторник

3 марта, вторник, 6:30

Мое место теперь здесь. В этом каменном прямоугольном здании, где столько времени провела Лотти; теперь оно ждет меня. Поднимаюсь по ступенькам. За моей спиной на стоянке припарковано штук пять разномастных машин в желто-голубую шашечку, готовых по первому сигналу ринуться в бой. Эти цвета всегда меня успокаивали. Над входом ярко-синими буквами написано «Полиция». Я делаю глубокий вдох, открываю стеклянную дверь с металлическим каркасом и замираю, едва переступив порог.

В участке ни души. И я очень быстро понимаю, что означает эта пустота. Она означает, что я пришла слишком рано. Смотрю на будку дежурного. За пуленепробиваемым стеклом стоит табличка: «Заявления принимаются с 8.00 до 22.00». Я не верю своим глазам. Чувствую себя так, словно получила удар под дых. Боюсь разреветься. Если я впаду в истерику, они решат, что я сумасшедшая. Состряпают ордер, обвинят меня в антиобщественном поведении и отправят в камеру. Мне и в голову не пришло проверить часы работы. Ну как так можно?

Надо найти входную дверь. Кажется, я заблудилась. Не могу сориентироваться. Меня шатает, словно я долго кружилась с закрытыми глазами, как ребенок. Они подумают, что я пьяная, и оштрафуют меня за нарушение общественного порядка. Иду наобум, надеясь все-таки отыскать дорогу. Ну наконец-то! Полицейский. Моложе меня лет на десять. Смотрит с любопытством.

– Я могу вам помочь? – спрашивает он с участием, и я понимаю, что он действительно хочет помочь. Что это не просто дежурный вопрос, который задают механически, из вежливости, заученно повторяя его по сто раз на дню.

Заикаясь, бормочу что-то неразборчивое и показываю на свой объемистый пакет. Словно этот пакет все объясняет. Понимаю, что нужно рассказать ему о тебе. Изложить хотя бы самую краткую версию. Нужно заставить его слушать, иначе он меня просто выгонит! Я несколько раз принимаюсь говорить, но не могу продвинуться дальше первого слова. Я не знаю, с чего начать. Не знаю, как описать все, что ты со мной сделал.

– Он… Он… Он… – повторяю я, как испорченная пластинка.

Пробую еще раз. Беззвучно открываю и закрываю рот. Полицейский спрашивает, хочу ли я подать жалобу.

– Да, – еле слышно шепчу я, и он отвечает, что отведет меня в комнату для допросов. – А вы разве не закрыты? Я не слишком рано? – выговариваю я непослушными губами.

Все в порядке, уверяет меня полицейский. Они закрыты только для обычных дел, для всякой рутины вроде заявлений о пропаже имущества; задача полиции – помогать тем, кто попал в беду; подобные случаи не терпят отлагательства. Он разговаривает мягким, сочувственным тоном – словно хирург, объясняющий пациенту, что его случай неоперабелен. Под конец он говорит, что позовет офицера и тот придет буквально через пять минут. Потом приглашает меня следовать за ним. Мы заходим в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Ясно: просто так сюда не попадешь. Нужен особый случай. Примерно так нас водят из комнаты присяжных в зал номер двенадцать.

Не знаю, как это получилось, но я уже сижу на стуле, а передо мной на столе стоит стакан воды. Мне предлагают чашку чая. Мотаю головой, беззвучно выговаривая «нет, спасибо». Чья-то рука толкает ко мне упаковку бумажных салфеток. Это детектив-констебль Питер Хьюз – высокий, худой и страшно сутулый мужчина лет пятидесяти, в толстенных очках и с огромной копной волос стального цвета. Он прихлебывает черный кофе. Вид у него усталый – наверно, дежурил всю ночь. Достаю салфетку, вытираю слезы и сморкаюсь. Откашливаюсь. Все равно что-то мешает; откашливаюсь снова. Беру стакан с водой и отпиваю глоток.

– Не торопитесь, – произносит детектив-констебль. – Соберитесь с мыслями. Начнете говорить, когда будете готовы. Главное, что вы уже здесь. Я вижу, вам это непросто далось.

Видимо, по моему лицу он понял, что дело серьезное. А может, услышал слова, которые застряли у меня в горле. По мне видно, как я разваливаюсь на куски; я похожа на кусок картона, плавающий в сточной канаве.

На стене за детективом-констеблем висит табличка: «С пострадавшими работают опытные специалисты. Вас выслушают с уважением, сочувствием и пониманием».

Я в этом уже убедилась. И детектив-констебль Хьюз, и молоденький полицейский, который привел меня сюда и теперь сидит тихо как мышка и ведет записи, – оба они полностью соответствуют тому, что обещает табличка. А как насчет слова, описывающего мою роль во всем этом? Пострадавшая. То самое слово, которого я изо всех сил старалась избегать. То самое слово, которое мозолило мне глаза во всех брошюрках и резало слух в суде. Именно оно возникает в голове у детектива Хьюза и молоденького полицейского, когда они на меня смотрят. И я ничего не могу с этим поделать.

Мы сидим на пластиковых стульях под дерево. Между нами – круглый стол из того же материала. Другой мебели в комнате нет. Тихий голос детектива-констебля глухо отражается от пола, покрытого линолеумом. Меня спрашивают, не желаю ли я подождать констебля-женщину, которая придет через несколько часов. Дрожащим голосом отвечаю, что хочу говорить сейчас, если можно. Детектив-констебль заверяет меня, что можно. Огромное зеркало за его спиной – на самом деле, по-видимому, окно. Впрочем, вряд ли за мной сейчас наблюдают. Надеюсь, в скором времени через него будут наблюдать за тобой.

Я постоянно ухожу куда-то в сторону и пытаюсь рассказать все сразу, но детектив Хьюз – настоящий профессионал: он так искусно направляет меня, что мне все же удается излагать события в хронологическом порядке. Я говорю ему, что пыталась делать все как следует. Что я не облегчила тебе задачу – о нет, совсем наоборот! Сама не знаю, почему я так настойчиво пытаюсь его в этом убедить.

Заверяю его, что не сижу в социальных сетях, не афиширую подробности своей личной жизни и не объявляю всему свету, куда собираюсь поехать. Что я не из тех, кто ведет активную жизнь в Интернете, и мне вообще не свойственно выставлять себя напоказ. Что я не размещала в Интернете никакую информацию о Ровене и о наших с ней отношениях, но ты все равно нашел ее и окончательно разрушил дружбу, которая все последние годы висела на волоске. Сообщаю, что ты не пытался преследовать меня по университетской электронной почте; мой личный адрес тебе вряд ли известен, поскольку его я даю только самым близким.

Потом я говорю, что, по моему мнению, у тебя не было другого выхода, как выслеживать меня старым добрым способом – часами караулить в тех местах, где я рано или поздно должна была появиться. Что в результате я сократила количество этих мест до минимума. Что я практически не выходила из дома. И тут до меня доходит очевидное: моя виртуальная жизнь тебя совершенно не интересует. Ты должен видеть, слышать и прикасаться. Тебе нужна реальная я, а не моя электронная копия.

Рассказываю о той ночи. Объясняю, что почти ничего не помню. Сообщаю о своих опасениях: ты наверняка что-то подсыпал мне в вино; ты наверняка скажешь, что у нас был секс по взаимному согласию. Я боюсь. Боюсь, несмотря на его доброе лицо, на котором застыло профессионально-невозмутимое выражение. Сейчас он рассмеется и скажет, что ничем не может мне помочь…

– Ни о каком взаимном согласии здесь не может быть и речи, – произносит он, рассеивая мои страхи.

Я вспоминаю, как мистер Харкер сказал Лотти, что не сомневается в истинности ее слов. Вспоминаю, как ее глаза наполнились слезами. Теперь я в полной мере понимаю ее робкую признательность. Теперь я сама чувствую то же, что и она. Глаза пощипывает от слез; быстро моргаю несколько раз, чтобы смахнуть их. Не хочу прерывать детектива-констебля.

– Но даже если мы предположим, – чисто теоретически! – что когда-то в прошлом у вас был секс по взаимному согласию, пусть и очень специфичный, то этот факт все равно не дает ему права вести себя подобным образом. И ни в коем случае не означает, что вы в чем-то виноваты! К сожалению, сейчас мы уже ничего не сможем доказать насчет снотворного. По-хорошему, вам тогда нужно было пройти медицинское обследование и сдать анализ мочи, чтобы выявить наличие в организме посторонних веществ и определить, какого они рода. Впрочем, эти анализы не всегда дают желаемые результаты. Не все вещества поддаются обнаружению; есть и такие, которые полностью выводятся из организма в течение нескольких часов.

Думаю, детектив Хьюз уже посетил несметное количество тренингов. Хотя держится он очень естественно. Сдержанно и без чрезмерной участливости, от которой меня бы стошнило. Он очень искренний, и ему хочется верить. Думаю, его приветливость идет от чистого сердца – вряд ли она выработалась на курсах повышения квалификации, где полицейских обучают, как вести себя с жертвами сексуальных преступлений.

Я понимаю, что откладывать больше нельзя. Достаю те самые фотографии. Они упакованы отдельно от остальных доказательств; когда я утром выходила из квартиры, я еще не была уверена, что смогу заставить себя показать их кому-то постороннему. Кладу конверт перед детективом-констеблем и пытаюсь рассказать о его содержимом. Смущенно бормочу, что не помню, как ты делал эти фотографии, что ты наверняка назовешь это ролевыми играми по взаимному согласию и что я очень этого боюсь.

– Это ужасно! – говорю я дрожащим голосом. – Видеть, как вы на них смотрите… как вы их разглядываете…

– Я понимаю, – успокаивает он. – И считаю, что вы очень храбрая женщина.

Те же самые слова. Последнее, что мистер Морден сказал Лотти после того, как она столько дней провела на свидетельском месте.

Спрашиваю о том, что мучает меня больше всего: сколько еще людей увидят эти фотографии.

– Мы всегда очень щепетильно относимся к таким материалам, – говорит он, уклоняясь от прямого ответа. Его расплывчатая формулировка мне не нравится.

Смотрю в его непроницаемое лицо. Он похож на гинеколога, с бесстрастным видом проводящего осмотр. Маска безразличия должна убедить пациента, что он просто выполняет свою работу и ни о каком желании не может быть и речи. Он наклоняет конверт и вытряхивает снимки на стол. Верхняя фотография – самая первая. Наименее ужасная из всех. Ты сделал ее еще до того, как привязал меня и разложил на кровати свой реквизит. Скользнув по ней глазами и не интересуясь остальными снимками из пачки, детектив Хьюз отодвигает твои сувениры в сторону.

Я заливаюсь краской с ног до головы. Я стыжусь этого постороннего мужчины в форме. Из-за тебя он видел меня без сознания в моих лиловых трусах. Из-за тебя он потом увидит и кое-то похуже. Пытаюсь успокоиться: остальные снимки он посмотрит после; он не станет дальше мучить меня, разглядывая их у меня на глазах.

Отпиваю глоток воды.

– Я верю, что вы не хотели в этом участвовать, – говорит детектив Хьюз. – Правда, по прошествии стольких месяцев доказать мало что удастся. Однако независимо от того, хотели ли вы, чтобы он вас фотографировал, или нет, в данный момент вам эти снимки неприятны. И вы ясно дали это понять. Вот что для нас сейчас важно.

Он говорит, что должен отлучиться минут на десять, и забирает с собой бессловесного молодого полицейского. Надо позвонить в суд. Предупредить их, что я опоздаю. Сочиняю в трубку, что задерживаюсь по семейным обстоятельствам. Обещаю приехать как только смогу. Готовлюсь услышать, что меня выгоняют; но на том конце провода отвечают вежливо и сочувственно.

Детектив возвращается с принадлежностями для регистрации и упаковки вещдоков – в компании того же полицейского, который снова берет карандаш и принимается стенографировать. Он пишет совершенно бесшумно, так что я даже периодически забываю о его присутствии. В этой комнате говорить можно только мне и детективу-констеблю; только наши голоса имеют право отражаться от этих белых голых стен. Думаю, это у них такая специальная стратегия, чтобы не смущать потерпевших еще больше и обеспечить им максимально комфортные условия – насколько это вообще возможно сделать в такой неловкой ситуации.

Все мои доказательства внимательно осматривают, упаковывают и подписывают. Твои письма. Самодельная книга. Искусственные цветы. Коробка конфет в форме сердца. Открытка, которая к ней прилагалась. Фотографии со мной и Робертом. Кольцо. Садомазохистский журнал; детектив Хьюз не разглядывает его, за что я снова ему благодарна. Конверт, в котором этот журнал пришел. Мой черный блокнот. Снимки, которые я сделала на телефон: ты на моей улице и мои красные запястья после нападения в парке.

По закону «О защите от преследования» инцидентов должно быть как минимум два. У меня их было намного больше – и для каждого из них я представила доказательства. Я зафиксировала все случаи твоего навязчивого поведения. И показала, что они происходили через сравнительно небольшие промежутки времени.

Сегодня днем детектив Хьюз нанесет тебе визит. Он заверил меня, что оснований у него для этого более чем достаточно. И что обычно на этом все и заканчивается.

Начинаю рассказывать про исчезновение Лоры. Сообщаю ему координаты Беттертонов и объясняю, что полиция ничем не смогла им помочь. Кажется, выдержка ему изменила. У него даже спина как будто прямее стала, несмотря на сутулость. И еще он постоянно теребит свои толстые очки – двигает их вверх-вниз, открывая красный след на переносице. Первое проявление беспокойства с его стороны за все это длинное утро. Детектив молчит довольно долго. Видимо, тщательно обдумывает свои слова. Наконец он сообщает, что полиция всегда очень серьезно относится к преследованиям и домогательствам, хотя судить здесь сложно, поскольку дело ему незнакомо; он обязательно приложит к моему делу координаты Беттертонов – на тот случай, если они потребуются следствию.

Ты получишь устное и письменное предупреждение. Там будет сказано, что, если ты не прекратишь совершать действия, из-за которых я чувствую себя встревоженной и расстроенной и которые я расцениваю как преследование, тебе предъявят обвинение и запретят ко мне приближаться. А если ты нарушишь запрет, тебя ждет тюремный срок. До пяти лет лишения свободы.

Напоследок рассказываю ему о машине Роберта. Детектив Хьюз делает какую-то пометку, но объясняет, что полиция ничего не может сделать, пока Роберт самолично не напишет заявление. Отвечаю, что Роберт вряд ли будет обращаться в полицию – по крайней мере, сейчас. Роберт о тебе не знает; я все еще надеюсь, что он не узнает никогда, и сегодня эта надежда уже не кажется мне такой несбыточной, хотя детективу я об этом говорить не собираюсь.

В одиннадцать часов я стою на крыльце и сжимаю в руках визитку детектива Хьюза. Он написал на ней свой телефон и регистрационный номер моего заявления. Роюсь в сумке в поисках нового блокнота. У него тоже черная обложка, и вообще он похож на старый как две капли воды. Засовываю в него визитку. Я купила его просто на всякий случай; надеюсь, эти страницы так и останутся чистыми. Осторожно прикасаюсь к моей персональной сирене. Детектив Хьюз уже показал мне, как ей пользоваться. Еще он распечатал мне специальную памятку жертвам преступления. Там указана краткая информация о моем преступлении и о действиях, которые будут предприняты следствием. Думаю, Лотти тоже такую получила. Мое преступление. Преступление, которое принадлежит лично мне… очевидно, вместе с тем, кто его совершил. И снова это слово. Оно смотрит на меня со стены, выпрыгивает из брошюрок, мозолит глаза в памятке, режет слух в суде… ЖЕРТВА.

Через пять минут я уже на станции. Чувствую неловкость: молодой полицейский куда-то исчез, и я не успела его поблагодарить. Поезд до Бристоля подходит почти сразу. Восемь минут двенадцатого. Тебя нигде не видно. Я обманула тебя. Наверно, гадаешь, куда я подевалась? У тебя столько наблюдательных пунктов и маршрутов, и все напрасно: я ускользнула!

После обеда их опять отправили на незапланированный перерыв. Кларисса сидела у окна, пригревшись в островке солнечного света, и изучала потрепанную выкройку старомодного платья. Время от времени она что-то записывала своим тонким неразборчивым почерком. Почувствовав взгляд Роберта, она подняла глаза и улыбнулась. Она не знала, сколько времени он так простоял.

– Странная у вас сегодня выкройка, – заметил Роберт, усаживаясь рядом.

– От бабушки осталась. С пятидесятых годов. Тогда еще не делали выкройки на несколько размеров, так что мне придется уменьшать ее самостоятельно.

– Очень красиво, – произнес он, осторожно прикасаясь к пожелтевшему рукаву, вырезанному ее бабушкой.

Дверь отворилась, и в комнату со свойственной ему стремительностью вошел судебный пристав. Игроки в покер тут же умолкли и замерли, вопросительно глядя на него. Пристав кивнул, и они послушно поднялись со своих мест и потянулись к выходу. Роберт не шевельнулся: он ждал, пока Кларисса сложит ветхие листы.

– Думаю, тут требуется немалое мастерство, – произнес он, когда они уже догнали остальных, – тихим-тихим голосом, наклонившись к самому ее уху. Так шепчутся только любовники.

В тот вечер она шла на станцию одна. Роберт собирался вернуться в Бат пораньше, чтобы успеть разобраться со своей искореженной машиной; он торопился на поезд, и она не хотела его задерживать.

Убеждая себя не озираться и не выискивать силуэт Рэйфа в каждой тени, она попыталась представить, как детектив Хьюз выносит ему предупреждения – устное и письменное. Наверняка это уже произошло; наверняка Рэйф уже осознал, что ему грозит в том случае, если он не оставит ее в покое: судебное преследование, запрет на приближение и – возможно – тюремный срок. Она подумала, что ни одному нормальному человеку этого не нужно.

Вот только Рэйфа нормальным человеком никак не назвать. Ее не покидало ощущение, что он не видит разницы между препятствиями, которые мешают ему до нее добраться: между устным полицейским предупреждением и письменным, судебным запретом и тюремным заключением. Любые запертые двери для него лишь досадные помехи, которые необходимо устранить любым способом, и для их устранения он готов пообещать и сделать что угодно, не задумываясь о последствиях.

Вернувшись в Бат, она заставила себя выкинуть эти мысли из головы. Ей хотелось верить, что теперь все будет в порядке; хотелось думать, что полиция ее защитит.

По дороге домой она решила купить молока, яиц и фруктов и попросила таксиста высадить ее около супермаркета. Она не боялась, что Рэйф караулит ее здесь, и не задержала дыхание, когда повернула в ряд с хозяйственными товарами.

Она спокойно прошла в темноте несколько кварталов, отделявших ее дом от супермаркета. Она не воображала, как он появляется из-за угла. Не боялась встретить его посреди дороги и понимала, что не увидит его ни в одном из привычных мест: ни возле дома, ни у входной двери, ни между кустов лаванды в саду мисс Нортон. Сегодня это просто невозможно.

Среда

4 марта, среда, 9:15

Не могу перестать писать в своем новом блокноте. Даже вчера вечером я привычно накатала несколько страниц, а потом по очереди приложила их к блестящему стеклу сканера. В этом деле по-прежнему много неясностей, и пока я не могу позволить себе забыть о тебе навсегда.

Мусорщик придет через два дня. Полиция на моей стороне, но я еще не настолько воспряла духом, чтобы избавиться от своей новой привычки сортировать мусор. Я внимательно просматриваю все, что отправляется в черные пакеты, которые я выставляю за дверь по пятницам. Может, положить внутрь записку? Например: «Сдохни, сволочь! Я все о тебе знаю!» Впрочем, нет. Не буду нарушать обет молчания. Не хочу предупреждать тебя и давать тебе какие-то зацепки. И не собираюсь навлекать на себя материнский гнев из-за того, что поддалась на твою провокацию и выругалась.

Захожу в комнату присяжных. Тяжелая дверь с кодовым замком захлопывается у меня за спиной. Тебе сюда не пробраться. Никогда. Что бы ты там ни придумал. Иду в уборную и достаю пакет с мусором, который так старательно упаковывала сегодня утром. Все содержимое сбилось в кучку на дне, и пакет стал похож на сдувшийся воздушный шар. Я постаралась завязать его как можно туже, а потом засунула в другой пакет, который тоже завязала. Я не хотела, чтобы у меня оттуда что-нибудь вывалилось и все вокруг почувствовали подозрительный запах.

Выкидываю пакет в мусорное ведро. Я ужасно злюсь из-за того, что мне до сих пор приходится этим заниматься. Зато теперь я уверена, что ты ничего из этого не увидишь. Не увидишь мои пропитанные кровью прокладки. Не увидишь пустую коробку из-под снотворного, которое я принимаю слишком часто. Не увидишь упаковку из-под крема для тела, который я купила недавно, и из-под скраба для ног, который вскрыла на днях. Не увидишь эти тонкие, усыпанные мелкими волосками восковые полоски, которые я сегодня утром отдирала от ног и подмышек. Ты не имеешь права знать такие интимные подробности; не имеешь права знать, что попадает в мое тело и что из него выходит, чем я намазываю кожу и как за ней ухаживаю. Потому что все это – не для тебя.

Вернувшись из уборной, она увидела, что Роберт с газетой в руках сидит за колченогим столиком и прихлебывает жуткий кофе из автомата.

Он с улыбкой отодвинул для нее стул. Кларисса села, не выпуская из рук огромный стакан с латте, который минуту назад купила в кафе. Без кофе ей сейчас никак. Она почти не спала – но не от страха, скорее от возбуждения и облегчения. Накануне она не позволила себе принять снотворное: решила бороться с зависимостью и внушала себе, что пить его ей больше незачем.

– Думаете, я не видел, как вы глянули на мой кофе, – сказал Роберт. – С семьей все в порядке?

В первую секунду она не могла сообразить, о чем он; но потом вспомнила, под каким предлогом вчера опоздала.

– Да, спасибо, – ответила она, сделав большой глоток и надеясь, что Роберт не обратит внимания на ее заминку. – А как ваша машина?

Не отвечая, он пожал плечами, словно речь шла о какой-то ерунде, о которой даже и говорить не стоит. Кларисса смотрела на его руку, которая на фоне маленького белого стаканчика казалась просто огромной. Эта рука вскрывала искореженный металл, вытаскивая изуродованные тела – не важно, живые или нет. Эта рука поддерживала испуганных старушек, помогая им выбраться через окно и спуститься по выдвижной лестнице пожарной машины. Эта рука с неизменной точностью направляла мощный поток воды, вытаскивала людей из горящих домов и доставала тела из-под груды обломков… «Что я почувствую, если эта рука прикоснется ко мне?» – думала она.

Взгляд Роберта снова стал бесстрастным. Признак профессионала – полный контроль над лицом. Иначе нельзя, если каждый день оказываешься в чрезвычайной ситуации и видишь смерть и страдания. Годы тренировки приучают к физической и эмоциональной дисциплине; он наверняка умел использовать этот навык не только в работе. А может ли он так же осознанно выходить из своего отрешенного состояния?

Она попыталась придумать, что может заставить его потерять самоконтроль. Перед глазами возникла картина Уотерхауса «Безжалостная красавица». Одурманенный рыцарь, опустивший копье и склонившийся над прекрасной женщиной. В шлеме и доспехах он кажется сильным и решительным, несмотря на полусогнутые колени и свою неустойчивую позу. «Вот как выглядит Роберт в пожарной форме», – подумала она.

– Я не говорила вам, что забросила диссертацию? – Она закусила губу, сама удивляясь, что стала ему об этом рассказывать. – Мотивы английской поэзии романтизма в творчестве прерафаэлитов. Генри считал ее полной чушью. Наверно, он прав, но я их все равно ужасно люблю.

– Вы не похожи на тех, кто бросает начатое.

Она не стала его утомлять рассказом о том, как на втором году аспирантуры отцу сделали коронарное шунтирование и что после того, как они с матерью столько времени его выхаживали, собственная работа показалась ей бессмысленной. Но Кларисса твердо знала: это пребывание отца на грани жизни и смерти лишь укрепило неизбежный вывод: бесплодные абстракции и размышления о чужих идеях и словах – это не ее. От конференций и научных журналов у нее разбаливалась голова. К тому же куда приятнее разглядывать картины и читать стихи, чем пытаться о них теоретически рассуждать. А еще хотелось работать руками, делать живые вещи.

– Знаете, ведь они, кроме всего прочего, придумали изумительные платья и ткани. И я все время пыталась их воссоздать – вместо того, чтобы кропать диссертацию.

– Воображаю, какое это было искушение!

Она рассмеялась. Он, поморщившись, отхлебнул кофе.

– Лучше бы вы писали диссертацию по текстилю. Есть такая специальность?

– Скорее всего. Думаю, тогда можно было защититься вообще на любую тему.

– Например, история пожарной машины?

– Наверняка. Хотя шутки тут неуместны – это на самом деле очень серьезная тема.

Дверь отворилась. Энни в сопровождении парня с фиолетовыми волосами и такими же наушниками направилась прямо к ним. Казалось, она ведет его рядом с собой в наручниках.

– Не вздумай на ней жениться! – говорила она. – Ты для этого еще слишком молод. В сорок лет найдешь себе помоложе и бросишь ее на произвол судьбы – с тремя детьми и толстой задницей.

Парень выглядел испуганным. Он с мольбой взглянул на Роберта, но тот уже поднялся и закинул на плечо рюкзак.

– Я в камеру хранения, – сказал он и вышел из комнаты.

Кларисса вдруг осознала, что с момента своего первого разговора с Робертом ни разу не смотрела в его ослепительно-голубые глаза. Она позволяла себе лишь скользнуть по ним взглядом и никогда не осмеливалась на большее. Если поэты и художники эпохи романтизма и научили ее чему-то – так это тому, как может быть опасен настоящий, открытый и пристальный взгляд.

Мистер Морден выглядел каким-то напряженным, и Кларисса вскоре поняла причину его беспокойства.

– Сегодня суд ознакомится с протоколами допросов мистера Спаркла, – начал он, но адвокат Спаркла тут же прервал его и гневно заявил протест; и присяжных отпустили домой до следующего дня.

4 марта, среда, 18:20

Я его не заметила. Я была занята серьезным делом: снимала шапку и запихивала ее в сумку. Вот почему я наступила на коричневый конверт и оставила на нем грязное пятно. Мне показалось, будто что-то прилипло к сапогу, – и только поэтому я посмотрела себе под ноги.

Наклоняюсь и подбираю его. Мисс Нортон, наверно, спала, когда его просунули в щель для почты. На конверте напечатано мое полное имя. Оно не вызывает во мне никаких неприятных эмоций, хотя вообще-то я ненавижу, когда его произносишь ты. Но я еще не поняла, что это ты. До меня дойдет через несколько секунд. На конверте нет ни адреса, ни штемпеля. Твой стиль; но меня это тоже не настораживает. Я очень хотела разучиться замечать подобные знаки. И у меня получилось. Слишком легко. Слишком быстро.

Рассеянно направляюсь к лестнице, с удовольствием вспоминая нашу с Робертом прогулку. По дороге машинально вскрываю конверт и смотрю, что там внутри. Вижу твой почерк. Поднимаю руку и ошеломленно тру ладонью голову. Волосы шипят и потрескивают; кажется, я даже вижу голубые искры. Когда я убираю руку, они тянутся за ней, словно намагниченные.

Я наивно уговорила себя поверить, будто предупреждение детектива Хьюза сработает и ты оставишь меня в покое. Прислонившись к стене, начинаю читать. Тяжелая сумка оттягивает мне плечо.

«Ты большой специалист по “Синей Бороде”, Кларисса. Хотелось бы узнать твое мнение насчет еще одной сказки.

Уверен, ты помнишь, что придумал король в “Трех змеиных листочках”, чтобы наказать свою бесстыжую жену. Ее вместе с любовником посадили “в дырявый челнок и пустили в море, где они и утонули в волнах”. Как ты думаешь, король поступил глупо, подарив ей эти последние мгновения наедине с любовником? Может, ему следовало провести их вместе с ней?»

Рухнувшая надежда. Надежда, которая только вчера зародилась во мне благодаря детективу Хьюзу. Я вспоминаю, как ложилась спать, убеждая себя, что тест на беременность окажется положительным, а на следующий день звонок из клиники разрушал мою надежду; или я просто находила кровь на нижнем белье – еще до того, как из лаборатории присылали результаты анализов.

Нашариваю в сумке телефон и визитку детектива Хьюза. С трудом выдавливаю из себя несколько слов, но он все понимает и говорит, что сейчас ко мне приедет; мое дело относится к категории особо важных, и мне не нужно ехать в участок самой.

Медленно поднимаюсь по лестнице, пытаясь успокоить себя размеренными, четкими движениями. Захожу в квартиру и иду готовить чай. Я хочу согреться и избавиться от отвратительного привкуса во рту. А заодно и от этих отвратительных слов в голове.

Особо важное дело… сомнительная привилегия. Как ВИП-зал наоборот или прием в ад вне очереди.

Особо важное дело… Повторяю это снова и снова, словно резко впала в какой-то маниакальный психоз. Особо важное дело. Особо важное дело. Особо важное дело. В голове как будто заело пластинку. Почему эти слова никак не оставят меня в покое?

Я не знала, что это про меня; не знала, пока детектив Хьюз не сказал. Я отказывалась думать, что это имеет ко мне отношение. Отказывалась верить, что ты превратил меня именно в это. В особо важное дело.

«Последние мгновения».

«Провести их вместе с ней».

Я впервые начинаю видеть все это со стороны. Я вдруг понимаю, что даже полиция относится к этому очень серьезно. Даже полиция, которая ежедневно имеет дело с самыми жуткими личностями, считает тебя опасным. Особо важное дело.

Четверг

5 марта, четверг, 9:30

Я в комнате присяжных. Сижу в сторонке, стараясь не привлекать внимания: сейчас меня не должен видеть даже Роберт. Я представляю, что в этот момент происходит с тобой. Детектив Хьюз мне все подробно объяснил.

В твою дверь постучат полицейские. Они арестуют тебя и скажут, что ты имеешь право хранить молчание, а потом отвезут на допрос. Возможно, ты не будешь отвечать на их вопросы. В противном случае ты, скорее всего, обвинишь во всем меня. Скажешь, что мы встречаемся. И что я не говорила тебе о том, что твои знаки внимания мне неприятны. Ты даже можешь обвинить в преследовании меня.

Интересно, покажут ли они тебе фотографии? А если покажут – что ты почувствуешь? Ликование? Пытаюсь убедить себя, что тебе не доставят такого удовольствия – похвастаться ими. Или что ты хотя бы не сможешь ничего объяснить и из-за своего уродливого собственнического чувства не захочешь долго смотреть на эти снимки при посторонних – если им все-таки придется их тебе показать. В любом случае, как бы ты ни отреагировал, это никоим образом не уменьшит вес остальных доказательств.

Затем они передадут материалы в Королевскую прокурорскую службу и попросят вынести заключение.

Тебя обвинят в преследовании и угрозе насилием, согласно закону «О защите от преследования».

Ты предстанешь перед судом, и обвинитель добьется немедленного вынесения запрета на приближение. Тебе дадут возможность выйти под залог, и к выходным ты уже наверняка будешь дома.

Таков примерный сценарий развития событий. Детектив Хьюз будет сообщать мне все новости. Когда ты снова окажешься на свободе, ты уже не будешь иметь права приближаться ко мне или связываться со мной каким-либо способом.

Из-за этого ты не сможешь ходить на работу. Отдел кадров обратится за помощью к юристам. Затеет бурную переписку, пытаясь выяснить, не следует ли им тебя уволить, а если нет, то как обеспечить исполнение запрета. Я знаю, ты будешь в ярости. И если бы не жгучая ненависть, я, возможно, даже посочувствовала бы тебе. Но сейчас я не могу себе этого позволить.

А еще я не могу позволить себе испугаться. Раньше работа в университете хоть как-то тебя сдерживала; я боюсь, что теперь этот сдерживающий фактор исчезнет и в результате ты станешь еще опаснее. Присутствие Роберта тебя раздражает, хотя и дает мне некоторую защиту. Преследуя Лору, ты не был одержим ревностью: ее родители уверены, что она ни с кем не встречалась, – хотя ты, конечно, мог узнать гораздо больше, пока шпионил за ней.

Пытаюсь успокоиться. Если со мной что-то случится, то полиция сразу заподозрит тебя, и тебе это известно. В случае с Лорой тобой никто не занимался. Тогда ты мог делать все, что тебе вздумается, но со мной у тебя этот номер не пройдет. Правда, в глубине души я все равно боюсь, что полиция развила такую бурную деятельность исключительно для галочки. Если ты вдруг убьешь меня, они скажут, что действовали четко по инструкции, и к ним не будет никаких претензий. Вот я и подошла к тому, что знала с самого начала, хотя и не хотела в этом признаваться. Ты можешь меня убить. Вот почему мое дело назвали особо важным.

В зале суда Кларисса продолжала размышлять. О загадочном исчезновении Лоры, о родителях, отчаявшихся найти дочь, о несчастной женщине с обложки садомазохистского журнала… Когда мистер Морден поднялся со своего места, она заставила себя сосредоточиться.

– Сейчас вы услышите выдержки из протокола допроса. Детектив-констебль Мэлори зачитает вопросы, которые он задавал мистеру Спарклу Я буду озвучивать ответы мистера Спаркла.

Детектив-констебль. Итак, продолжим. Расскажите, пожалуйста, что произошло, когда вы проснулись в воскресенье утром.

Спаркл. Ну, я увидел Карлотту На кровати. Свернулась клубочком и в уголок забилась. Типа в этой, как ее… в позе эмбриона, что ли? Я ей сказал, чтоб шла со мной в гостиную. Она была какая-то мутная… типа грустная, что ли. Не то что ночью, не! Ночью она рта не закрывала. И со мной болтала, и с Годфри, и с Азаролой. Ну, я такой – случилось чего? А она такая – да, они надо мной надругались!

Детектив-констебль. Что она имела в виду, Айзек? В каком смысле «надругались»?

Спаркл. Без понятия. Я думаю, может, это, типа, изнасилование и всякая такая хрень, о которой вы тут говорили. Ну, я такой – кто это сделал? А она такая – те два здоровых. Ну я и подумал, что это Томлинсон и Доулмен. И говорю потом Томлинсону – мол, Карлотта говорит, что ты над ней надругался? А он такой – да ты чё, блин, ничего такого не было! Но в глаза, типа, не смотрит. Ну я и понял, что разговор ему вроде как не нравится.

Перед тем как отправиться на станцию, они зашли в ресторанчик неподалеку, на который Роберт уже давно положил глаз. «Просто перекусим по-быстрому, – рассуждали они, словно пытаясь убедить себя, что в этом нет ничего такого. – В такое место обязательно нужно заглянуть: оно слишком оригинально, слишком выделяется на фоне других», – уверяли они друг друга, с улыбкой устраиваясь на красном кожаном диване.

Кларисса заказала сэндвич со стейком. Роберт смотрел на нее раскрыв рот, с преувеличенным изумлением вытаращив глаза.

– Как? Вы разве не вегетарианка? – воскликнул он. – Я почему-то думал, что вы не едите мяса.

– Вовсе нет. Но я знаю, что заказывать хорошо прожаренный стейк – это дурной тон, – ответила она.

Роберт невольно съежился.

– С чего вы взяли? Вы можете заказывать такую степень прожарки, какая вам нравится.

Супер, думала она, сияя.

– Я рада, что вы так считаете.

Извинившись и пообещав вернуться через минуту, Кларисса направилась в туалет, по дороге нащупывая в сумке телефон. Срочно нужно было проверить, нет ли сообщения от детектива Хьюза, но делать это на глазах у Роберта не хотелось.

Новых сообщений не было. Вернувшись к столику, она похолодела. Роберт держал в руке ее черный блокнот.

– Вы уронили, когда вставали, – произнес он спокойно, без тени смущения. Не похоже, что он тайком в него заглядывал.

Поблагодарив, она забрала блокнот – спокойно и не спеша. Качнула, взяв его за пружинки, и листки зловеще скрипнули в полном соответствии со своим содержанием.

– На случай, если вам интересно: я в него не заглядывал, – произнес Роберт, наливая ей минеральную воду.

– Я не хотела, чтобы вы подумали, что я так подумала, – ответила она, комично округляя глаза. – Это что, скороговорка?

– Возможно, – засмеялся он и прибавил, продолжая начатую тему: – Я просто хотел, чтоб вы знали. Я не занимаюсь такими вещами.

Она вспомнила, как Генри рылся в груде бумаг на ее тумбочке. Он нашел информационный буклет из клиники репродуктивной медицины раньше, чем она решилась предложить ему попробовать. Сначала он ужасно разозлился и кричал, что она действует у него за спиной, но потом быстро остыл и согласился туда поехать. Ему хотелось выполнить свое обещание насчет ребенка.

– Я и не сомневалась, – ответила она.

– Значит, вы мне верите?

– Да.

– Отлично. Я бы понял, если бы вы засомневались. – Роберт взял в руки стакан с французским пивом. – Роман сочиняете? – спросил он, отпивая большой глоток.

Она покачала головой.

– Вы все пишете и пишете. У меня такое чувство, что вы без этого просто не можете. Как наркоман. Думаю, это произведение искусства.

– Не искусства. Честное слово.

– Вы так погружаетесь в свое занятие, что ничего вокруг не замечаете. Сегодня утром, например. Я вам махал-махал, а вы ноль внимания. Энни даже джигу перед вами станцевала, но вы и головы не подняли.

– Не могу поверить, что я такое пропустила! Надо будет попросить ее повторить.

– И не слышали, как мы с ней смеялись.

Она сердито посмотрела на блокнот, словно упрекая его в том, что он слишком много себе позволяет. Он был немногим больше ее ладони.

– Маловато для романа, – ответила она.

– Что бы вы там ни писали, я уверен, что это очень интересно!

– Совсем не интересно, к сожалению. – Опустив блокнот в сумку, она аккуратно застегнула молнию и дважды проверила, что сумка надежно закрыта.

Официантка поставила на стол тарелки с едой. Кларисса помедлила, разглядывая сэндвич со стейком. Жареный лук пропитал своим соком весь хлеб и окрасил его в золотисто-коричневый цвет. Она осторожно откусила кусочек и одобрительно замычала, зная, что Роберт будет доволен, и не переставая мысленно ругать себя за то, что заказала такую вредную еду. Положив сэндвич обратно на тарелку, она поспешно вытерла губы салфеткой – вдруг на них остался соус?

– Безумно вкусно! Моя мама заплатила вам, чтобы вы проследили за моим питанием?

Роберт с улыбкой мотнул головой.

– Нет, – ответил он после секундной паузы, весело и в то же время твердо.

Сэндвич был таким огромным, что у нее не получалось как следует его откусывать. Отрезав маленький кусочек стейка, она наколола его на вилку вместе с колечком золотистого лука и окунула в плошечку с соусом из красного вина, стоявшую на тарелке. Но потом отложила вилку в сторону, так и не попробовав то, что у нее получилось.

– Роберт, я хотела сказать… насчет блокнота…

Рот у него был набит картошкой фри. Ему пришлось проглотить ее, прежде чем он смог говорить.

– Не волнуйтесь об этом, – ответил он невнятно.

– Вы что, подавились?

– Я вижу, вы за меня очень переживаете, – просипел он, изображая удушье, и перевел взгляд на ее тарелку. – Если вы не доедите картошку, ваша мама мне не заплатит.

– Я всегда съедаю только зажаристую. Она самая вкусная.

Он аккуратно выбрал из своей картошки все самые зажаренные кусочки и переложил их к ней в тарелку.

– Мама будет от вас в восторге, – ответила она, тут же принимаясь за еду.

У него звякнул телефон.

– Придется посмотреть, что там: Джек сейчас в очень нехорошем состоянии, – объяснил Роберт, доставая телефон из кармана. Взглянув на сообщение, он нахмурился: – Боюсь, нам пора потихоньку собираться, хотя мне этого совсем не хочется. Нужно проведать его. Вытащить из темного туннеля, пока он не ушел слишком далеко.

– Дружба прежде всего, – кивнула она, думая о Ровене. Она не знала, удастся ли когда-нибудь вернуть подругу. Да и захочется ли.

Пятница

«Роберт шел бы точно так же», – подумала Кларисса, когда Азарола уверенной походкой направился к свидетельскому месту. В сером вязаном жилете и ослепительно-белой футболке с низким круглым вырезом он еще больше, чем обычно, походил на испанского поп-певца.

– Итак, вы утверждаете, что не помните, чем занимались в те выходные, когда эта молодая женщина предположительно была похищена и изнасилована? – жестко начал мистер Уильямс.

Азарола смущенно покачал головой:

– Не помню. Я ее вообще не знаю. Никогда ее не видел. Меня там не было.

Он был ниже Роберта, но такой же стройный, с узкими бедрами и длинными ногами.

– Тогда почему мистер Спаркл, которого вы называете своим другом, заявил, что вы там были?

– Он врет. Хочет меня подставить. Убрать с дороги.

«Пожарные, наверно, каждый день по нескольку часов проводят в тренажерном зале, – думала Кларисса. – Может, и заключенные тоже туда ходят? По крайней мере те, которые о фигуре заботятся?»

– Меня ни разу не штрафовали за превышение скорости, – говорил Роберт по дороге на станцию. – И за неправильную парковку тоже.

– Ты, наверно, бойскаутом был? – Кларисса прикрыла уши волосами, пытаясь хоть немного согреть их. Шапку она не доставала. Он уже видел ее в шапке раньше, но теперь она вдруг застеснялась: ей казалось, что эта шапка выглядит слишком по-девчачьи.

– Нет.

– Я тебя подколола. Прости, не удержалась!

Роберт, казалось, ничего не имел против.

– Ты вся дрожишь. Где твоя шапка? Хочешь, возьми мою?

Его шапка была похожа на ушанку. Широкие темно-синие флисовые отвороты полностью закрывали уши. Порывшись в сумке, Кларисса с деланым изумлением вытащила на свет собственную шапку.

– Отлично, – сказал Роберт.

– Это мама вязала. Она хочет, чтобы я тепло одевалась.

– Очень мудро с ее стороны, – удовлетворенно заметил он. Убедившись, что теперь ей не грозит обморожение, он сменил тему: – Парням нужно учиться контролировать свою агрессию. Учиться не выходить за рамки. Служба в пожарной части отлично дисциплинирует. Эти друзья не сидели бы сейчас на скамье подсудимых, если бы пришли к нам в восемнадцать!

– Но ведь не каждый сможет быть пожарным, правда? Я думаю, для этого нужно обладать определенными качествами. – Она заметила, что Роберт выглядит озадаченным. – Вы же не берете всех подряд? Какой процент кандидатов проходит испытания?

– Один из четырех. У нас есть тесты на профпригодность, есть разные психологические тесты. Их не обманешь.

– Готова поспорить, что Азарола справился бы. Он бы выехал на одном обаянии. – Ее телефон зазвонил, и она потянулась к сумке. – Я думаю, он хитрее всех этих адвокатов, вместе взятых! – На экране высветился номер детектива Хьюза. – Извини, пожалуйста. Мне нужно ответить.

Она опять сняла шапку, чтобы лучше слышать.

– Я пойду вперед. Догоняй, когда закончишь. Но на всякий случай – до понедельника.

Ей не пришлось много говорить: в основном она слушала детектива Хьюза. Кларисса предупредила его, что идет по улице с другом, и он отнесся к этому с пониманием.

– Рад, что дозвонился до вас. Мое дежурство закончилось, и мне бы не хотелось, чтобы вы все выходные гадали, как все прошло.

Роберт обернулся и посмотрел на нее. Она заставила себя улыбнуться и закатила глаза, чтобы показать ему, как ей хочется поскорее закончить разговор. Он двинулся дальше.

Кларисса получила информацию из первых рук. Детектив Хьюз после обеда сам был в суде; он сообщил, что мистер Солмс представил дело именно так, как они и предполагали, и предупредил, что, хоть она и была к этому готова, его слова могут ее расстроить.

Адвокат мистера Солмса разливался соловьем; сам мистер Солмс одобрительно кивал, слушая его объяснения. По мнению мистера Солмса, произошло ужасное, трагическое недоразумение; элементарное недопонимание, в результате которого к делу ошибочно была привлечена полиция; мистер Солмс ни в коем случае не намеревался запугивать мисс Борн или докучать ей своим вниманием. Фотографии были сделаны в процессе эротической игры, в которой мисс Борн и его клиент – оба совершеннолетние – участвовали по обоюдному согласию и на которой особенно настаивала сама мисс Борн; мистер Солмс был настроен негативно и согласился только потому, что хотел доставить ей удовольствие; он очень сожалеет, что мисс Борн решила поделиться с полицией такими интимными подробностями.

У Клариссы сдавило горло. Она кашлянула, прочищая его, и из ее рта вырвалось глухое сипение. Зажегся зеленый. Перед ними была оживленная улица. Роберт снова обернулся: он как будто хотел убедиться, что она не слишком увлечена разговором и способна сама перейти дорогу.

Больше всего мистер Солмс потрясен тем, что в прекрасном букете ей почудилась угроза убийства; он опасается, что мисс Борн страдает от переутомления и нервного истощения, раз она могла подумать такое. Мистер Солмс полагал, что она разделяет его чувства; они даже выбрали вместе кольцо для помолвки, которое мисс Борн приняла от него и оставила у себя. В ту ночь, в ноябре, она согласилась стать его женой, и он не замечал никаких признаков того, что она изменила свое решение, – вплоть до понедельника, четыре дня назад, когда полиция постучала в его дверь. Это явилось для него полной неожиданностью; ему потребовалось время, чтобы осознать новое положение дел.

Несмотря на боль, которую причинила ему мисс Борн, ее скрытность и неадекватное поведение заставляют его серьезно опасаться за ее душевное состояние. В последнее время она пристрастилась к снотворному; было очевидно, что здоровье ее сильно расшатано. Мистер Солмс так упорствовал в своих попытках связаться с ней лишь потому, что хотел предложить ей помощь, в которой она, безо всякого сомнения, нуждалась; он даже попытался действовать через ее лучшую подругу, однако мисс Борн отвергла и этот вариант. Она была совершенно уверена, что помощь ей не требуется, и это лишний раз доказывает, в каком прискорбном состоянии она находилась.

Мистер Солмс очень болезненно переживает тот факт, что из-за своей доброты и человеколюбия он был вынужден предстать перед судом, и расценивает это как вопиющую несправедливость. Отныне он прекращает всяческое общение с мисс Борн; однако он просит своего адвоката сообщить, что, несмотря на глубокую душевную рану, он искренне желает мисс Борн добра и очень надеется на то, что она обратится за медицинской помощью и попросит кого-нибудь из близких поддержать ее.

По словам детектива Хьюза, судья на это не купился. Он назначил залог и вынес запрет на приближение. Адвокат мистера Солмса заявил протест на том основании, что данный запрет разрушит карьеру его клиента и лишит его средств к существованию, поскольку они с мисс Борн вместе работают. Тем не менее судья не изменил своего решения. Кроме того, он подробно разъяснил адвокату, что нарушение запрета на приближение повлечет за собой серьезное наказание – вплоть до тюремного заключения на длительный срок.

Напоследок детектив Хьюз заверил ее, что теперь мистер Солмс почти наверняка оставит ее в покое, но на всякий случай посоветовал ей не терять бдительности.

Клариссе в голову пришла кошмарная мысль. Может, ей повезло, что он вел себя настолько неадекватно? Может, особо важное дело – это на самом деле не так уж и плохо? Будь его преследование чуть менее настойчивым, в полиции его просто не восприняли бы всерьез и не стали ничего предпринимать. И тогда ему не вынесли бы запрет на приближение, и ей до самой смерти пришлось бы мириться с тем, что он присутствует в ее жизни, отравляя своим ядом каждую минуту ее существования.

Все, чего она хотела сейчас, – это получить назад свою собственную жизнь и наслаждаться тем, что эта жизнь принадлежит ей одной. Большинство людей воспринимают такую возможность как нечто само собой разумеющееся; но она больше никогда не сделает такой ошибки.

Кларисса положила телефон обратно в сумку. Она немного успокоилась. Они уже подходили к станции; Роберт замедлил шаг, чтобы она догнала его.

– Интересный был разговор? – спросил он без всякого выражения.

– Нет. – Она для пущей убедительности помотала головой, заодно убеждая и саму себя. – Довольно тягомотный, но теперь с этим покончено.

Роберт помедлил секунду.

– Я тут подумал, что это, наверно, мужчина. Тот, с кем вы встречаетесь… – Казалось, он просто не в силах был сдержать эти слова.

– О боже, нет! Нет у меня никакого мужчины! – Его лицо чуть расслабилось, и она решила сочинить что-то отдаленно похожее на правду. – Это коллега. Я переживала из-за одной вещи по работе, но он сообщил мне хорошие новости. Теперь все в порядке.

– Замечательно!

– Да, – кивнула она, приложив билет к валидатору, и прошла через турникет. – На самом деле замечательно. И я больше не хочу об этом думать. – Они подошли к лестнице и остановились, прежде чем спуститься к поездам. – Я ни с кем не встречаюсь. Есть только один человек, с которым я хочу встречаться, – сказала она, глядя прямо в его ослепительно-голубые глаза.

Суббота и воскресенье

В выходные она решила испытать себя. Ей нужно было понять, сможет ли она спокойно находиться на улице, не оглядываясь через плечо каждую минуту. В субботу она гуляла по центру и посетила фермерский рынок, который показался ей неожиданно людным и шумным, но в то же время безопасным. Неторопливо выбирая продукты, она размышляла о том, правда ли, что Годфри едва не похитил здесь Полли Хортон.

Она зашла в кофейню и заказала латте, а в ожидании кофе решила написать Каролине: «Если ты вдруг сегодня свободна, приходи ко мне на ужин». Она не надеялась на положительный ответ: Каролина могла обидеться на нее за то, что она не пошла с ней обедать две недели назад. К ее изумлению, Каролина отозвалась почти сразу. Она написала, что будет к восьми и горит желанием посвятить Клариссу в свой сверхсекретный план реорганизации университета.

Кофе еще не принесли, и она отправила короткое сообщение Ровене: «Люблю. Скучаю». Ответа не было; она испугалась, что Ровена искромсает ножницами шелковую ночную сорочку, которую Кларисса послала ей рано утром, но тут же заставила себя выкинуть эту мысль из головы и принялась с удовольствием обдумывать приготовления к визиту Каролины.

Она купила ярко-красные тюльпаны – первые в этом году, оливки, фаршированный рикоттой перец, домашний сыр халуми, ржаной солодовый хлеб, помидоры, копченные на дубовых дровах, и бутылку своего любимого итальянского «Амароне». В палатке с французскими сладостями она взяла пралине, трюфели и миндаль в кокосовой пудре, а напоследок решила купить ингредиенты для тушеной говядины по маминому рецепту.

Вернувшись домой, она не обнаружила на полке ни писем, ни подарков – только счет по кредитной карточке, который показался ей самой прекрасной вещью на свете.

В воскресенье она долго гуляла в полях. Поздним летом они с Генри ходили туда по вечерам смотреть на лисиц. Ей всегда казалось невероятным, что совсем рядом с городом есть такие безмятежно-спокойные и далекие от цивилизации места.

Она зашла на старое, заброшенное церковное кладбище, расположенное рядом с маленькой фермой. Ступать по весеннему мху было очень приятно. У могилы девочки, умершей сорок лет назад, она простояла довольно долго: свежие цветы и новенький плюшевый мишка поразили ее. Кто их оставил – ее мать? Сейчас она уже, наверно, пожилая; Кларисса не удивилась, что она до сих пор оплакивает свое дитя. Она надеялась, что у этой несчастной женщины были и другие дети, хотя и понимала, что один ребенок никогда не заменит другого.

Она сочиняла истории про тех, чья жизнь оборвалась так внезапно, стараясь не причислять к ним Лору, и никак не могла остановиться. Только когда солнце опустилось совсем низко, заставляя ее щуриться, она наконец оторвалась от каменных ангелов и фигурных крестов и перестала выискивать на них даты и имена.

Неделя шестая. Запретный ключ

Понедельник

– Он очень умен, – сказала Энни, обращаясь ко всем сразу. Они сидели в предбаннике, ожидая, когда пристав пригласит их в зал. Мистер Морден должен был в последний раз попытаться пробить непробиваемого Азаролу Мистер Уильямс весь день прерывал мистера Мордена и заявлял протесты, и из-за их юридических споров присяжные только и делали, что выходили из зала.

– Красивая лямочка, – прошептала Энни, нагнувшись к самому уху Клариссы. – Думаешь, Азароле нравится розовый шелк?

Кларисса подумала, что шепот у Энни не такой уж и тихий. Роберт сидел напротив нее, на своем обычном месте; он наверняка слышал, хотя виду не подавал.

– Могла бы и раньше сказать, – укоризненно ответила она, пряча лямку под платье.

– Зато теперь у тебя и щеки стали такого же цвета. И ты больше не похожа на привидение.

Венди, сидевшая с другой стороны от Клариссы, торопливо набирала сообщение своему бойфренду.

– Как по-вашему, он когда-нибудь найдет лучшее применение своим талантам? – спросила она, поднимая голову от телефона.

– Сомневаюсь, – ответила Энни, усаживаясь на стул. – И я думаю, что мы здесь выведем его на чистую воду.

Мистер Морден разглядывал Азаролу с нескрываемым презрением.

– Вы заявили мистеру Уильямсу, что одолжили свой мобильный телефон некоему Аарону и что именно по этой причине ваш телефон двигался в сторону Лондона в то самое время, когда туда везли мисс Локер. Если это правда и вас не было в той машине, будьте любезны сообщить нам настоящее имя этого Аарона.

Азарола с улыбкой мотнул головой.

– Нет, – ответил он после секундной паузы, весело и в то же время твердо.

Ее вдруг кольнула мысль, что Роберт тоже часто так делает.

– Никакого Аарона не существует! – закричал мистер Морден так гневно, что Кларисса даже удивилась: неужели он может потерять над собой контроль? – И вы это знаете. И присяжные это знают. Вы были в той машине!

9 марта, понедельник, 18:20

Конверт не подписан. Мисс Нортон прилепила к нему желтый листочек из клейкого блокнота: «Кларисса! Это пришло сегодня утром. Думаю, это тебе. Постучись ко мне, если я ошиблась». Я знаю, что мисс Нортон не ошиблась. Знаю еще до того, как открываю конверт. Мисс Нортон никогда не ошибается.

Открываю его и вижу очередную фотографию из той же серии. Ты словно посылаешь мне кадр за кадром своего топорного кино. Кое-что изменилось. Ты сделал из моего чулка петлю и надел ее мне на шею, а концы привязал к спинке кровати.

Вспоминаю, как я осматривала себя на следующее утро. На шее у меня никаких следов не было. Я уверена. Иначе я бы обязательно заметила.

Похоже, чулок выполняет чисто декоративную роль, если можно так выразиться. Отражает твой художественный вкус. А еще он, конечно, символичен, и его скрытый смысл не так уж сложно разгадать: ты хочешь задушить меня и легко можешь это сделать; у тебя была возможность, но ты ей не воспользовался; в следующий раз ты уже не будешь таким великодушным.

Заставляю себя внимательно изучить фотографию. Петля выглядит устрашающе, но она не затянута; похоже, ты и правда не нанес мне повреждений своей удавкой.

Будем рассуждать разумно. Не важно, как ты представил дело полиции и адвокату; не важно, что ты наплел им про эротические игры, как и в случае с Лорой; не важно, что этот снимок выглядит еще чудовищней и отвратительней, чем предыдущие. Ты нарушил судебный запрет – вот что главное. Ты не продержался и двух дней. Ты совершил уголовное преступление, и в течение суток ты снова предстанешь перед судом. И на этот раз тебя приговорят к лишению свободы. Не меньше полутора лет, сказал детектив Хьюз. Судья предупреждал, что наказание будет суровым, и ко всему прочему тебе до конца жизни запретят со мной общаться.

Теперь я стану свободной. Ты сделал мне большое одолжение, потому что теперь я избавлюсь от тебя навсегда. Я буду в безопасности. И ради этого я готова пережить очередное унижение. Показать детективу Хьюзу эту мерзкую фотографию.

Вызываю такси и еду прямо в полицейский участок. Остаток вечера я провожу там. Меня снова допрашивают; скоро я стану такой же продвинутой, как Лотти.

Домой меня везет уже знакомый молоденький полицейский – тот самый, на которого я натолкнулась в полиции в то утро. Радуюсь возможности поблагодарить его за помощь и доброе отношение; рассказываю, что я очень боялась, как бы он не выгнал меня из-за того, что я пришла слишком рано. Он мило улыбается, не отрывая взгляд от дороги, и говорит, что это его работа, что он здесь именно для этого и что он был рад оказаться полезным.

Потом я ловлю на себе его взгляд, и мой мозг вдруг пронзает страшная догадка: он видел. Видел все эти фотографии. У меня дрожит лицо; я чувствую, что краснею. Уставившись в пол, пытаюсь отогнать эту жуткую мысль. Убеждаю себя, что у меня нет абсолютно никаких доказательств. Что если он даже и смотрел на эти снимки, то вовсе не для того, чтобы позабавиться. Я ведь только что отдала полиции последнюю и самую мерзкую из твоих фотографий; возможно, в этот самый момент ее изучает куча народу. Какая разница, видел он меня голой и связанной или нет? Все равно благодаря тебе он такой не один.

Мы паркуемся напротив моего дома. Полицейский настойчиво предлагает проводить меня до двери. Мое лицо снова меня слушается; дрожь в руках тоже как-то удалось унять. Мы вместе проверяем, что от тебя больше ничего не пришло, а потом он следит, как я поднимаюсь по лестнице и захожу в квартиру.

Мне нужно успокоиться. Я опять принимаю спасительные таблетки, чтобы провалиться в глубокий наркотический сон. Пока я буду спать, тебя снова заберут в полицию. И выйдешь ты оттуда очень не скоро.

Вторник

Кларисса бродила по рынку. Рэйфа снова арестовали, и на этот раз залог ему не назначили. Утром ей звонил детектив Хьюз; он собирался в отпуск на две недели и перед уходом хотел сообщить ей хорошие новости. Она может не волноваться: мистер Солмс теперь не скоро выйдет на свободу.

Сапоги она обула на толстые носки. С утра, как обычно, достала из шкафа чулки, но не смогла заставить себя надеть их. Голые ноги закоченели, несмотря на прикрывающее их платье и пальто, и ее это ужасно злило.

– Я решил, что ты похожа на волшебницу Шалот[6], – услышала она голос Роберта у себя за спиной.

– Это хорошо или плохо? – спросила она, оборачиваясь к нему и чувствуя, что вся ее ярость куда-то испарилась.

– Пойдем выпьем кофе. Сейчас самое время. – Он вел ее к закусочной на углу. – Нам нужно быть во всеоружии: Томлинсон на свидетельском месте – это серьезно.

Он поставил перед ней чашку с латте и пододвинул сахар, а затем протянул ей тонкую потрепанную книжку. Это было старинное, богато иллюстрированное издание «Волшебницы Шалот». К каждой сцене прилагалась репродукция какого-нибудь художника.

– Это просто изумительно! – воскликнула она. – Почему я раньше этого издания не видела?

– Да вот попалась у букинистов.

Она загляделась на иллюстрацию Уотерхауса. Леди Шалот плыла в своей лодке в Камелот, навстречу собственной смерти. Ее маленький животик наводил на мысль о ложной беременности, возникшей из-за страстного желания быть с Ланселотом и иметь от него ребенка. Поделившись этой мыслью с Робертом, она тут же испугалась: она не хотела, чтобы он подумал, будто ей повсюду чудятся дети и беременные.

– Никогда об этом не думал, – ответил Роберт, и ей показалось, что его это развеселило. – Я хочу тебя нарисовать, – сказал он после паузы. – Когда все закончится. Можно?

Она попыталась представить, как позирует ему. Как сидит под его пристальным взглядом, поворачивается так, как он скажет… Он будет не только смотреть: он будет прикасаться, и она будет прикасаться к нему в ответ. И Рэйф больше не сможет подглядывать за ними из-за угла.

– Можно, – ласково ответила она, протягивая ему книгу. Какое редкое и ценное издание! Она старалась не думать о том, что он, должно быть, приобрел книгу уже после того, как они познакомились, а вся эта небрежность – только маскировка. Похоже, кстати, что в последнее время он освежал свои знания в поэзии и живописи; он хотел поразить ее, словно был учеником, а она – учительницей. Эта мысль растрогала ее.

– Это тебе, – сказал он.

– Я не могу! Она слишком необыкновенная! – Кларисса осторожно положила книгу на стол.

Роберт задумчиво погладил обложку.

– Ее как будто сделали специально для тебя.

Она уже привыкла отвергать подарки: в каждом из них она видела угрозу. Но сейчас ни о какой угрозе не могло быть и речи.

Поборов смущение, она тоже положила руку на книгу и осторожно прикоснулась к его руке кончиками пальцев. Она знала: этот жест однозначен. Роберт поймет, что ее прикосновение не случайно.

– Спасибо, – тихо ответила она.

Тяжело и неуклюже ступая, Энтони Томлинсон направился к свидетельскому месту. Он был одет в темные джинсы и белую рубашку с длинными рукавами, которая туго обтягивала выпирающий живот. На шее галстук – жалкая попытка придать себе благопристойный вид.

Томлинсон изложил собственную версию событий, произошедших после его возвращения из ночного клуба вместе с Доулменом.

– Все уже были в отключке, кроме Карлотты. Она сидела на стуле. Спросила, не дам ли я ей покурить за секс. Это была ее идея. Я спросил – уверена? Она сказала – да. Повела нас в спальню. Я дал ей две дозы, крэк и героин. Она все выкурила.

Салли Мартин говорила, что за один сеанс Карлотта зарабатывала от сорока до восьмидесяти долларов – в зависимости от того, заказывали ей оральный секс или обычный. Из рассказа Томлинсона следовало, что она предложила ему тройную цену: ведь две дозы стоили всего двадцать фунтов. Цифры не сходились.

Мистер Морден поднялся и принял боксерскую стойку:

– Так вы утверждаете, что мисс Локер могла в любой момент покинуть машину?

– Да.

– Могу я попросить присяжных взглянуть на страницу восемьдесят два?

Перед ними снова был белый фургон. Кларисса смотрела на его боковую дверь и не могла поверить, что не замечала этого раньше. Она потянулась вперед, чтобы лучше видеть; нога тоже поехала вперед и наступила на сумку, которую она перед заседанием поставила под стол.

10 марта, вторник, 15:20

Зал наполняет пронзительный вой. Все присутствующие почему-то смотрят в мою сторону. Присяжные зажимают уши руками.

Я еще не поняла, что происходит. Не поняла, что ты снова до меня добрался.

Вижу все как при замедленной съемке. Будто смотрю пантомиму через толщу воды. Роберт поворачивается ко мне. Как он умудряется выглядеть спокойным и встревоженным одновременно? Его губы беззвучно шевелятся. Судя по ним, он говорит что-то вроде «внизу». Он показывает на мой стол и стучит по нему пальцем. Энни наклоняется, ныряет под стол, потом выныривает – словно для того, чтобы глотнуть воздуха, – и ставит передо мной мою сумку.

Беру ее в руки. Вой становится громче. Не понимаю, что происходит: я как будто попала в кошмарный сон. Начинаю выкладывать вещи на стол, не заботясь о том, что их все увидят. Кошелек, расческа, бальзам для губ, выключенный мобильник, выкройки, крем для рук, блокнот, ключи. Бесценная книга, которую подарил мне Роберт.

Сирена вопит все так же пронзительно. Мне кажется, это не прекратится никогда. Вытаскиваю какую-то серебристую штуку размером с брелок для ключей. Штука визжит у меня в руках. Это она. Персональная сирена, которую мне дал детектив Хьюз. Я и забыла, что ношу ее с собой. Наверно, я наступила на тросик и привела ее в действие прямо через сумку.

Трясущимися руками дергаю за тросик. Никакого эффекта. Ищу кнопку выключения и не нахожу. Я не знаю, как ее заткнуть. Не могу вспомнить, что мне говорил детектив Хьюз. Пальцы не гнутся; в них пульсирует кровь – как тогда, когда я обожгла их. Ожоги давно прошли, но мне снова кажется, что у меня на руке повязка. Я вцепилась в сирену мертвой хваткой. Роберт выдирает ее у меня из рук и быстро что-то поворачивает. Вой прекращается.

– Прошу прощения… – говорю я, вздрагивая от звука собственного голоса. Он слишком громкий; слова отдаются эхом по всему залу. У меня звенит в ушах. Лицо уже наверняка красное как мак. Бросаю взгляд на скамью подсудимых. На меня смотрят четверо из пяти: Азарола – бесстрастно, как профессиональный картежник, Томлинсон и Спаркл – с жалостью, Годфри – раздраженно и с презрением. Один Доулмен глядит прямо перед собой, словно гвардеец на посту у Букингемского дворца.

Теперь меня посадят в тюрьму за неуважение к суду. Я боюсь смотреть на судью; потом все-таки заставляю себя поднять глаза. Скользнув мельком по его лицу, я вижу, что он настроен доброжелательно.

Мистер Морден и мистер Харкер бросают в мою сторону сочувственные взгляды и ободряюще улыбаются. Мужчина слева от меня дружески и немного неуклюже похлопывает меня по руке. Кто-то передает Энни бутылку воды; наполнив пластиковый стаканчик, она вставляет его мне в руку и следит, как я пью, а потом с удовлетворенным видом забирает обратно. Роберт снова оборачивается. Он как будто проверяет, не развалилась ли я на кусочки.

Этот день так замечательно начинался – Роберт, его книга… И ты опять все испортил. Ты достал меня даже из тюрьмы. Но добро вокруг меня все равно побеждает. Оно сильней тебя. Сильней, несмотря на царящие в этом зале злобу, страх и ненависть.

Инцидент был исчерпан. Судья кивнул, и мистер Морден продолжил свой допрос.

– Будьте любезны прочитать вслух предупреждение на боковой двери машины.

– Внимание! Эта дверь открывается только снаружи, – медленно, с расстановкой прочитал Томлинсон.

– То есть изнутри она не открывается, – произнес мистер Морден. – На противоположной двери находится точно такая же надпись. Вряд ли мисс Локер смогла бы ее открыть, как вы считаете?

10 марта, вторник, 16:40

Я понятия не имею, о чем говорил мистер Морден. Наверно, о чем-то очень важном, – судя по тому, как все слушали.

В каком-то тумане выхожу из зала, глядя в пол. На этот раз я не мечтаю о том, как пойду на станцию вместе с Робертом. Не представляю, как он сядет рядом с мной в поезде. Не спрашиваю себя, отважусь ли я прикоснуться к нему как будто случайно. И не придумываю, как бы умудриться прижаться к нему так, чтобы во всем оказалась виновата давка. Подобными фантазиями я тайно наслаждаюсь каждый вечер. Но сегодня мне совсем не до них.

– Кларисса!

Я уже успела спуститься по лестнице. Растерянно моргаю, словно Роберт меня разбудил. Он был рядом, а я даже не заметила! Кажется, со мной такое впервые. Ты опять заполнил все кругом. Опять пробрался в мой мозг, и я сама позволила тебе это сделать. Больше это не повторится.

– Ты забыла, – говорит Роберт, осторожно вкладывая сирену мне в руку.

Бросаю ее в сумку.

– Думаю, завтра я оставлю ее дома.

– Значит, завтра нас ждет спокойный день.

К своему изумлению, я уже почти улыбаюсь.

– Сегодняшний день начинался так замечательно!

Убеждаю себя, что в этой ложной тревоге ничего ужасного нет. Надо радоваться, что моя персональная сирена больше мне не нужна.

И этот блокнот мне тоже больше не нужен. Обещаю себе, что с этого момента больше никогда не стану называть тебя «ты». Никогда. Ты больше не будешь для меня вторым лицом единственного числа.

Среда

Мистер Морден тряхнул головой, словно готовился к чему-то неприятному.

– Вы считаете Карлотту Локер привлекательной?

– Не обязательно считать человека привлекательным, чтобы заниматься с ним сексом. Я думал, что делаю ей одолжение.

Рука Энни с легким стуком упала на стол ладонью вниз. Мистер Морден многозначительно молчал.

– Она хотела покурить. У меня с собой было, – зачастил Томлинсон. – Она сама предложила. Сказала, что даст мне за наркотики. Мне не понравилось. Через несколько секунд все закончилось. Я думал, это не считается. Но потом мой адвокат объяснил, что это был секс. Как только пенис проникает в вагину, это уже секс, и не важно, сколько он там находится.

У мистера Мордена был такой вид, словно его сейчас вырвет.

– У меня больше нет вопросов к свидетелю, – заявил он.

– Скотина, – произнес Роберт, качая головой, едва они вышли из зала. Его голос был лишен всякого выражения. Остальные присяжные закивали в знак согласия.

– Очуметь можно! – начала Энни. – Э-э-э… а что такое секс? Хочешь сказать, что когда я засовываю свой пенис в твою вагину, это мы сексом занимаемся?

– Энни, сделай одолжение!.. – воскликнул Грант.

Несколько минут спустя они с Энни и Робертом сидели в баре за углом. Это была идея Роберта – выпить по бокалу перед тем, как ехать домой. Неожиданно перед их столиком вырос Грант. Он явно собирался к ним присоединиться; увидев его, Энни чуть не упала со стула.

– С тобой мы в безопасности, Кларисса, – произнес он. – Если на нас нападут, мы включим твою сирену.

– Ты носишь ее просто так или у тебя есть особые причины? – спросил Роберт как бы между прочим.

– Я забыла про нее, – ответила она. Формально это была правда. – Мне ее выдали сто лет назад.

– Нет, серьезно, Кларисса. – Грант взял себе стул. – Сколько в тебе – пять футов четыре дюйма? Сорок пять кило? Ты видела, какие эти парни здоровые? Они от тебя мокрого места не оставят.

Кларисса качала своим огромным бокалом и смотрела, как кружится красное вино, которое купил ей Роберт. По телу разливалось приятное тепло.

– Не нравятся мне такие разговоры, – произнес Роберт.

Он пил уже третью кружку пива, но заметно это было только по его глазам. Каждый раз, когда она к нему оборачивалась, она ловила на себе его пристальный взгляд – слишком пристальный, чтобы он мог успеть его отвести.

– Для того они и нужны, эти сирены, – сказала Энни, задумчиво поигрывая полупустой кружкой горького.

– Они хороши для тех, кто умеет с ними обращаться, – ответила Кларисса. – Уж точно не для меня…

Грант развалился на стуле, вытянув ноги и скрестив руки на груди.

– Томлинсон очень крупный. Примерно как я. А она примерно как ты, Кларисса. Представь, что он прижимает твои плечи коленями во время минета, как она рассказывала. Да он бы просто раздавил тебя!

Она выпрямила спину.

– На фотографии видно, что каркас у кровати очень низкий. По версии Томлинсона, во время минета Карлотта лежала на спине, а сам он стоял рядом с кроватью. Но этого не может быть. Ее голова до него не достала бы.

– Это надо проверить, Кларисса. Убеди меня! Здесь и сейчас. – Грант обвел рукой зал. – Тут полно места.

Кларисса мельком взглянула на Роберта. Его рот был плотно сжат. Глаза превратились в узкие щелочки.

– Думаю, твоя жена с удовольствием поможет тебе с расследованием. – Она взяла со стула сумку и пальто.

– На худой конец сгодится и резиновая кукла. У тебя есть резиновая кукла? – спросила Энни, которая тоже собралась уходить.

– До завтра! – попрощалась Кларисса и напоследок еще раз украдкой взглянула на Роберта.

«Пожалуйста! – твердила она мысленно. – Пожалуйста, пойдем со мной!»

Роберт залпом допил свое пиво.

– Я с тобой, Кларисса, – сказал он, вставая. Это было в точности то, что она хотела услышать.

– Он может быть твоей персональной сиреной, – сказала Энни.

– Я бы не отказалась, – ответила она, обращаясь к ним обоим.

Они зашли в вагон, и Кларисса опустилась на ближайшее сиденье у окна. Роберт сел рядом с ней. От него пахло пивом; она подумала, что хочет попробовать его дыхание на вкус. «Кларисса», – просто сказал он, глядя ей в глаза. Она с самого начала полюбила его решительную манеру произносить ее имя – еще с тех пор, как они впервые разговорились над японским журналом выкроек. Роберт вдруг наклонился и стремительно поцеловал ее в губы, а потом так же стремительно вернулся в исходное положение. Все случилось настолько быстро, что она даже подумала, не приснилось ли ей.

Поезд подъезжал к станции. Перегнувшись через Роберта, Кларисса нашарила на полу свою сумку. Она знала, что он почувствует запах ее шампуня. Когда они вышли из вагона, он взял ее за руку. Прижавшись друг к другу, они спустились по лестнице, миновали турникеты, выбрались на улицу и направились к такси. Роберт сел в машину вместе с ней.

Она вышла из такси в каком-то дурмане. Роберт передал таксисту деньги; едва сознавая, что делает, она нашарила ключи, открыла дверь и даже представила его мисс Нортон, которая выглянула из квартиры и вышла в холл, чтобы с ними поздороваться. Роберт вежливо пожал сияющей мисс Нортон руку, и они тут же двинулись дальше и через секунду уже поднимались по лестнице.

Едва зайдя в квартиру, они принялись стаскивать друг с друга пальто. Наконец она была в его объятьях; наконец она могла распробовать его на вкус, насладиться его ртом, его кожей, запустить руки ему в волосы. Кларисса чувствовала его запах, смешанный с задорным лаймовым ароматом крема после бритья – почти выветрившимся за целый день, но все еще свежим и приятным. Она отметила, что он только недавно начал пользоваться этим кремом. Одной рукой он держал ее сзади за платье, а другой водил по мягкому шелку, любуясь тем, как натянувшаяся материя обрисовывает ее грудь, талию и бедра. Когда он спустил платье с ее плеч, она быстро выскользнула из сапог и носков, попытавшись сделать это как можно грациозней: ей не хотелось, чтобы он заметил, какие они грубые и некрасивые. Она старалась не думать о том, почему она до сих пор не может – и, вероятно, не сможет никогда – заставить себя прикоснуться к чулкам. Платье упало на пол. Роберт повел ее в спальню; он каким-то образом знал, куда идти, – вероятно, профессиональное чутье пожарного подсказало ему расположение комнат. Он посадил ее на край кровати, в которой она не спала уже две с половиной недели. Стоя перед ней на коленях, прижался лицом к ее животу и начал целовать, придерживая ее за трусы. Потом расстегнул бюстгальтер.

Она смотрела, как он отточенным движением стаскивает через голову свитер. Одна из множества вещей, которые он делал уверенно и решительно. На его плече она заметила большой, почти в два квадратных дюйма, шрам, похожий на тавро. Цвета его губ. Рядом, на груди, был еще один шрам, поменьше.

– Расплавленный свинец, – сказал Роберт, проследив за ее взглядом. – С крыши.

Не тот ли это случай, о котором она прочитала в Интернете, когда искала информацию о Роберте? Мысль о том, что Роберт может умереть, напугала ее; она осознала, что на работе с ним в любой момент может случиться что-нибудь ужасное, несмотря на его профессионализм и умение минимизировать риск. Его шрамы, в отличие от новостных статей, заставили ее прочувствовать это в полной мере.

– Это еще ерунда! У нас был один парень, Эл, который обучал меня, когда я только пришел… да-а-а, тогда у нас все было по-другому… Видела бы ты его! На нем живого места не было! Он был похож на абстрактную картину. Он обожал свои шрамы. – Роберт улыбнулся. – И любил демонстрировать их женщинам. У него было много женщин. Однажды в баре он снял рубашку и начал играть мускулами, а потом… – Кларисса притянула его к себе, и его голос оборвался.

Стоя на коленях, она осторожно провела пальцами по шрамам и коснулась их губами. Поцеловала его красивый плоский живот, провела языком по пупку. У него перехватило дыхание.

– Я раздета, а ты нет. Так нечестно, – сказала она, расстегивая его брюки. Роберт засмеялся и стянул брюки вместе с плавками.

Он уложил ее на спину, на зеленое, как мох, стеганое одеяло с малиновыми цветами, которое она сшила уже после того, как с ним познакомилась, и под которым сама еще ни разу не спала, – сшила нитками, которые купила в день их первой встречи. Это одеяло никогда не видел, не трогал и не фотографировал тот, чье имя она навсегда выбросила из головы.

– Кларисса? Открой глаза. Посмотри на меня. – Она послушалась. – Ты понимаешь, – он двинулся, и из ее груди вырвался прерывистый вздох, – что это секс?

– Да.

Роберт откинул волосы с ее лица.

– На случай, если ты забыла определение, – прошептал он, прижавшись губами к ее рту.

– Я не забыла.

– Отлично.

Четверг

Она проснулась оттого, что он рывком перекатил ее на себя. Его глаза были закрыты; он не шевелился и, казалось, спал крепким сном.

– Роберт! – тихонько позвала она. – Роберт… – Она поцеловала его, и ослепительно-голубые глаза тут же распахнулись.

В его взгляде мелькнула растерянность. Она вспомнила, как он говорил, что при пробуждении всегда знает, где находится, и обрадовалась, что он не всегда бывает прав насчет себя. Иногда он может и ошибиться – совсем чуть-чуть, – но это никоим образом не умаляет его достоинств. Он и без того совершенен. Человек не должен знать себя во всех подробностях – иначе это уже не человек, а монстр; машина, которая никогда не меняется, никогда не ошибается и никого не может удивить.

Роберт притянул к себе ее голову. Он как будто еще не до конца проснулся.

– Кларисса, – пробормотал он, сонно улыбаясь. – Доброе утро! – Он неторопливо провел рукой по ее спине и, глядя прямо ей в глаза, прижал ее бедра к своим. Было очевидно, что теперь он понимает, где находится.

Кларисса мечтательно глядела в мутноватое металлическое зеркало, вспоминая события прошедшей ночи. Она заняла единственный туалет для присяжных в их персональном предбаннике, прилегающем к залу суда. «Вот что такое память тела, – размышляла она, снова ощущая на себе его руки, его губы, вспоминая их взаимные ласки. – Интересно, о чем он думает, сидя там с остальными?»

Внизу живота, с левой стороны, ощущалась сверлящая боль, которая появилась еще ночью. Кларисса знала ее причину и была уверена, что все пройдет через несколько часов.

С той стороны двери послышался шум. Присяжные начали подниматься со своих мест.

– Кларисса еще в уборной! – громко сообщила Энни приставу.

Кларисса торопливо вымыла руки и поспешила в предбанник.

Мистер Турвиль дышал тяжело и прерывисто. Мантия сбилась на сторону. Он выглядел так, будто только что гнался бегом вверх по лестнице за своим единственным свидетелем в пользу Доулмена. К счастью для него, Джейсон Леман не нуждался в наводящих вопросах.

– Восьмого августа прошлого года я тусовался с Карлоттой, – начал он. – Она сказала, что даст мне за наркотики. Стащила с меня плавки, словно ей было невтерпеж.

Обвиняемые заинтересованно подались вперед. Даже на лице Доулмена промелькнуло некое подобие любопытства.

– Я знаю, что на вас был презерватив. Кто его надел?

– Она. Только неправильно. Пришлось самому все переделывать.

«Профессионалка, ничего не скажешь», – подумала Кларисса.

– Я вышел из комнаты, принести ей водки. Возвращаюсь – ее нет. И в бумажнике пусто. Ну, пошел за ней. Нашел на соседней улице. Спрашиваю – где мои деньги? Она отвечает – потратила, но сейчас заработает, только клиента найдет. Повела меня в какое-то место, которое знала. Стоит, разговаривает с мужиками на машинах, вроде клиента ищет. Чувствую – что-то не так. Подхожу ближе – а она втирает им, что я ее изнасиловал! Потом поворачивается ко мне и как влепит мне по морде, два раза!

– Значит, эта женщина легкого поведения предъявила вам ложное обвинение в изнасиловании. Что же вы предприняли?

– Ничего. Не хотел опускаться до ее уровня. С бабами я не дерусь. Я их не обижаю. К черту, подумал я, надо сваливать. А на другой день приезжает полиция, дерется, задерживает, все такое… Но мне так ничего и не предъявили.

– Так вы осуждаете насилие в отношении женщин? – спросил мистер Морден, глядя на Лемана как на что-то среднее между отвратительным насекомым и приятным сюрпризом, который неожиданно преподнес ему мистер Турвиль.

– Иногда, – ответил Леман, подавшись вперед и устремив на мистера Мордена вызывающий взгляд.

– Вы по-прежнему состоите в связи с Мэри Барнс. В прошлом месяце она попала в больницу с разрывом барабанной перепонки. Судя по всему, насилие в отношении женщин стало для вас привычным занятием.

– Это все не доказано. Одни голословные утверждения. Го-ло-слов-ны-е, – повторил он с расстановкой. – Враки, короче.

В конце дня они спускались друг за другом по лестнице в обычном порядке.

– Такие преступления совершают около шести процентов населения, – произнес Грант, прищурив свои маленькие карие глазки. – Истребить их, как клопов, и проблема решена!

В этот вечер они шли от станции пешком. Могила матери с двумя младенцами была усыпана подснежниками. Несмотря на присутствие Роберта, она привычно совершила свой секретный ритуал и помолилась за них.

Подснежники напомнили ей, что зима вот-вот сменится весной, а судебный процесс завершится через несколько дней. Она не хотела, чтобы он заканчивался; ей так нравилось видеть Роберта каждый день. Поднимаясь на холм, она уловила запах дикого чеснока. Не прошло и пяти минут, как они уже были в ее квартире. Кларисса вдруг заметила, что Роберт почти упирается головой в потолок.

– Хочешь кофе, Роберт? – спросила она, стоя перед ним и удивляясь собственной застенчивости.

– Э-э-э… – задумчиво протянул он, а затем коротко бросил, слегка наморщив нос: – Нет.

– А чаю?

Роберт с улыбкой мотнул головой.

– Нет, – ответил он после паузы, весело и в то же время твердо.

«Ну вот, опять он так делает», – подумала Кларисса, поднимаясь на цыпочки и целуя его. Роберт схватил ее в объятья.

– Что тебе предложить? – спросила она.

Его руки заскользили по ее спине.

– Предложи мне себя, – ответил он, расстегивая молнию на ее платье.

Платье упало с одного плеча. Не дожидаясь, пока Роберт ее разденет, она повела его в гостиную и усадила на диван. Она расстегнула ему брюки, стянула с себя трусы, забралась к нему на колени и обхватила руками и ногами. Он прижался губами к ее рту, и она почувствовала, как он прошептал ее имя.

– А ты мне – себя… Роберт, – прошептала она в ответ.

Пятница

Она повернула голову и, коснувшись плеча подбородком, понюхала волосы. Утром она не мыла голову; ей хотелось сохранить на себе запах его тела, смешанный с ароматом геля для душа. Она спала, положив голову ему на грудь, впитывая этот запах всю ночь.

Мистер Харкер вызвал своего единственного свидетеля в пользу Годфри. Вдохнув в последний раз, Кларисса выпрямилась и устремила взгляд вперед.

К свидетельскому месту, неуклюже ступая в своих красных туфлях на высоких каблуках, подходила низенькая и плотная Джоанна Синклер. Мелированные черно-белые волосы делали ее похожей на зебру. Удостоив ее холодного кивка, Годфри чуть подвинулся вперед на стуле.

Мистер Харкер начал свой допрос. Энни то и дело раздраженно фыркала; Кларисса разглядывала плечи Роберта и вспоминала, как гладила его накачанное тело.

Мистер Морден поднялся для перекрестного допроса. Сделав над собой нечеловеческое усилие, Кларисса оторвалась от сладких грез.

– Ваше имя – Джоанна, – произнес мистер Морден. – Мистер Годфри когда-нибудь называл вас «Джо»?

– Нет. Меня никто так не называет.

– Мистер Годфри заявил, что мобильный телефон, который полиция изъяла у него при аресте, ему не принадлежит. Этим телефоном пользовались в машине, которая привезла мисс Локер в Лондон, а также в квартире, где ее держали. Ваш номер сохранен в этом телефоне под именем «Джо».

– И что?

– За день до ареста мистер Годфри отправил со своего телефона два сообщения. Оба были адресованы Джо. И оба были найдены в телефоне, который изъяли у вас. Первое: «Я еду. Хочу, чтобы ты встретила меня голой».

– Не припомню, чтобы я его получала, – ответила мисс Синклер, покраснев как рак под внушительным слоем макияжа. – Он мог послать это кому угодно. Любой девчонке по имени Джо.

– А вот второе: «Встретимся в парке. Этот телефон больше не жилец». Почему мистер Годфри хотел избавиться от телефона, как вы думаете?

Они снова стояли в туалете.

– Они все твердят одно и то же, – сказала Энни, понизив голос. – Это не я. Это кто-то другой. Меня там не было.

Кларисса подумала, что именно так отвечал бы Рэйф, если бы она оказалась убита и его арестовали.

– Не очень-то они похожи на Ромео и Джульетту, правда? – продолжала Энни на одном дыхании. – Впрочем, будущее у них не менее яркое, – вздохнула она.

– У них ведь маленький сын, Энни! Надеюсь, ты ошибаешься!

Энни протянула руку и осторожно сняла с ее глаза волосок.

– Бедная деточка, – нежно произнесла она, с удивлением качая головой. – Я тоже на это надеюсь.

Этим вечером Кларисса ехала в поезде одна. Утренний путь на станцию она тоже проделала в одиночестве: Роберт ушел от нее очень рано, поцеловав ее сонную на прощание и прошептав, что перед судом ему нужно забежать домой.

Она прошла по платформе и спустилась по лестнице. Выйдя из здания станции, в десяти шагах от себя она увидела Роберта. Ее первым порывом было позвать его, но она сдержалась: она терпеть не могла навязываться. Роберт торопливо перешел дорогу и зашагал дальше, не глядя по сторонам и не оборачиваясь. Расстояние между ними быстро увеличивалось; вскоре она совсем потеряла его из виду.

Неделя седьмая. Сушильная комната

Понедельник и среда

В понедельник они все утро прождали парня с фиолетовыми волосами.

За покерным столом быстро завязалась напряженная борьба. Прислушиваясь к болтовне игроков, Кларисса дошивала маме на день рождения сумку – точную копию классической стеганой сумки от Шанель. Темно-синий шелк ассоциировался у нее с полночной грозой.

– Я тоже такую хочу, – сказала Энни. – Ты заказы принимаешь?

– И я! – присоединилась Венди.

Кларисса улыбнулась.

– Вы обе слишком добры, – ответила она, на секунду отрывая глаза от шитья.

– Приставу следует забрать у тебя иголки и ножницы, – заявила Софи, с недовольным видом раскладывая по порядку свои карты. – А охрана на входе вообще не должна была тебя пускать.

– Ну конечно, а то вдруг она своими инструментами Спаркла покалечит? – съязвила Энни. – Собираешься донести на нее?

– Пристав знает, чем она тут занимается! – вмешалась Венди. – Он не возражает. И потом, он был в курсе с самого начала: он видел, как Кларисса зашивала мне юбку.

Роберт сидел очень прямо и внимательно смотрел в свои карты. Он не мог не слышать этот обмен репликами: ведь Кларисса сидела у него за спиной. Мужчины смеялись его шуткам и одобрительно кивали на любое его замечание. «Может, пожарные всегда пользуются такой популярностью?» – подумала она.

Кларисса пыталась убедить себя, что она ошибается: ей показалось, что он все утро избегает ее взгляда; показалось, что он не смотрит в ее сторону и не заговаривает с ней с тех пор, как ушел от нее рано утром в пятницу. Но она не могла игнорировать тот факт, что за все это время ей ни на секунду не удалось заглянуть в его бездонные голубые глаза.

Роберт говорил об актере из какого-то шпионского детектива. «Реальный чувак!» – донеслось до нее. В ответ на очередную шутку раздался особенно громкий взрыв смеха. Кларисса не улыбнулась. Она не видела в этом ничего смешного.

Она уколола палец иголкой. На сумку упала капелька крови.

– Интересно, где он? – тихо спросила она, размышляя об исчезновении юного присяжного. – На него это не похоже. Наверно, что-то случилось.

– Кларисса права, – произнес Роберт, и у нее сжалось сердце.

– Бросить его на ночь в камеру к этим ребятам! – загоготал Грант. – Пусть Спаркла ублажает. Но сначала им займется судья – задаст ему жару в своем кабинете!

Все смеялись, включая Роберта. Ей было не смешно.

В зал суда их привели лишь к полудню.

– Вынужден сообщить, что мистер Макэлви нездоров, – объявил судья с серьезным, торжественным видом. – По закону число присяжных можно сократить до одиннадцати. И даже до девяти, девять – это минимум. Однако на такой поздней стадии я предпочитаю не бросаться присяжными – за исключением тех случаев, когда их отсутствие приводит к длительному простою. Я объявляю перерыв до утра среды. Врачи надеются, что к этому времени мистер Макэлви сможет вернуться к своим обязанностям. В противном случае я сниму с него полномочия присяжного заседателя, и мы продолжим в урезанном составе.

В среду утром все двенадцать присяжных в привычном порядке вошли в зал суда.

У нее немного кружилась голова. «Осталось всего ничего», – думала она, разглядывая затылок Роберта и любуясь его мягкими каштановыми волосами. За правым ухом тоненькой, извилистой дорожкой проступили прозрачные капельки пота. Ей хотелось стоять, зарывшись лицом в его спину, и вдыхать его запах. Она не желала все это терять; не желала покидать это здание и возвращаться в старый, унылый мир, в котором нет Роберта, – мир, в котором она не сможет видеть его каждый день. Впрочем, она не была уверена, что ее новый мир все еще нравится ей после того, как Роберт перестал на нее смотреть.

Она мечтала, чтобы на них опять налетел снежный буран. Чтобы случилось нечто такое, что помешало бы суду и отложило его на неопределенный срок, давая ей возможность побыть с Робертом подольше. Она рассчитывала, что перекрестные допросы обвиняемых продлятся не один день, но они закончились, едва успев начаться: Доулмен, Спаркл и Годфри отказались пройти на свидетельские места.

Она почувствовала в самом низу живота какой-то странный трепет, но это ощущение тут же прошло.

Мистер Морден по очереди обвел взглядом присяжных и приступил к своей заключительной речи.

У нее перед глазами все плыло. Тяжесть в голове не давала сосредоточиться. Впрочем, мистер Морден уже говорил все это раньше, и в тот раз она слушала его очень внимательно. Очнувшись от забытья, она обнаружила, что он уже заканчивает; ее поразило, сколько времени прошло с начала его речи. Она решила, что заболевает.

Мистер Уильямс сел еще до того, как она заметила, что он вообще вставал. Когда со своего места поднялся мистер Белфорд, она снова отключилась. Она была худшим присяжным в мире; возможно ли, что за семь недель все возможности ее мозга оказались исчерпаны?

Мистер Турвиль оказался единственным, кто не наводил на нее сон.

– Мистер Доулмен – не насильник, – говорил он. – Он не похищает людей. Не распространяет наркотики. Он прекрасный семьянин и отличный работник; пока его не арестовали, у него была высокооплачиваемая должность. Он любит свою гражданскую жену – прекрасную молодую женщину. Любит своего маленького сына. Мистер Доулмен виноват только в одном: он не умеет выбирать друзей. Но разве можно отправить его за это в тюрьму? Конечно же нет!

Дрожа от холода, она стояла на платформе и ждала, когда двери откроются и можно будет зайти в вагон. Им оставалось выслушать только мистера Харкера и защитника Спаркла, а затем судья должен был произнести свое напутственное слово. Ей больше нельзя быть такой невнимательной.

Почувствовав на своем плече чью-то руку, она резко обернулась. К ее изумлению, рука принадлежала Роберту, который тут же начал извиняться за то, что напугал ее.

– Поехали ко мне, – вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. – Ты для меня как наркотик, – добавила она, силясь улыбнуться.

– Ты для меня тоже… – произнес он глухим, низким голосом, которым говорил с ней в постели. – Но сегодня не получится. Я думаю, ты и сама понимаешь: нам уже вот-вот вердикт выносить. На той неделе… мы должны были потерпеть. Я очень рад, что мы этого не сделали, но мы все-таки должны были. Я поступил опрометчиво, я знаю. На самом деле я не такой. Нужно было сказать тебе… Когда все закончится… осталось немного…

Ее лицо наливалось краской. Она понимала, что ему не впервой сообщать плохие известия, причем гораздо более страшные, чем эти: на работе он занимался этим каждый день.

– Если ты вдруг передумаешь… в смысле, раз уже все равно поздно… – Слова вылетали помимо ее воли, хотя она уже поняла, что он не передумает: он решает раз и навсегда и никогда не меняет своего решения – вне зависимости от того, о чем идет речь и насколько это важно. Она знала об этом с самого начала. Ей стало противно от того, что она его умоляла… она не хотела получить его такой ценой.

Раздался щелчок, и двери поезда разблокировались. Желтые огоньки превратились в зеленые. Роберт открыл ей дверь, и Кларисса аккуратно переступила зазор между платформой и вагоном.

Она заставила себя обернуться. Роберт стоял на платформе в нескольких футах от нее.

– До завтра, Роберт, – произнесла она, глядя на него вполоборота. Она снова попыталась улыбнуться, но ее лицо скривилось в какую-то жалкую гримасу. – Мне некогда… нужно кое-что сделать… – добавила она дрожащим голосом.

– Да, конечно. Кларисса… – запнулся он. – Я мог бы…

– Счастливо, – прервала она и быстро прошла в вагон. На этот раз была ее очередь не оглядываться.

Среда и четверг

Эта кровать перестала быть для нее местом, в котором творились жуткие вещи, и уже не ассоциировалась с теми мерзкими фотографиями: в этой кровати спал Роберт. Кларисса лежала под одеялом, которое не стала стирать, желая сохранить его запах, и думала, что никогда не заснет. Но она все-таки заснула.

Ей снилось пожарное депо. Она была в любимом месте Роберта – в сушильной комнате, которую никогда не видела прежде; в его царстве, где она не имела права находиться. Роберт целовал ее, и она таяла в его объятьях. Потом он схватил ее за запястья, задрал ей руки высоко над головой и отступил, чтобы посмотреть на результат. Она попыталась позвать его, но изо рта не вылетело ни звука. Роберт куда-то исчез.

Сушильная комната тоже исчезла: она превратилась в запретную комнату Синей Бороды, и вместо манекенов Клариссу теперь окружали мертвые женщины. Их головы были завернуты в белые простыни, на месте ртов расплывались кровавые пятна. Они висели на крюках, слегка покачиваясь, словно обдуваемые слабым ветерком. Ей стало нечем дышать. Она хотела повернуть дверную ручку, но не смогла пошевелить рукой. Пыталась закричать, но губы ее не послушались. Кто-то давил на нее, давил на каждый дюйм ее тела. Из желудка поднялась желчь; она проглотила ее, и у нее защипало горло. Ее руки были подняты над головой. Она дернулась, и что-то больно врезалось в ее запястья.

Она открыла глаза. Перед ней было лицо, которое она больше никогда не хотела видеть.

«Он не может здесь быть, он должен быть в тюрьме, детектив Хьюз сказал, что он в тюрьме, это просто кошмарный сон», – судорожно думала она, приказывая себе проснуться.

Она попыталась изогнуться и сбросить его с себя, попыталась ударить его ногой, но он только надавил на нее своим телом еще сильнее, совершенно лишив ее возможности двигаться. Ей стало страшно. Она услышала глухое мычание – голос животного, не человека, – и тем не менее этот звук издавала она.

Зажмурив глаза, она убеждала себя спать дальше, продолжая твердить, что это лишь кошмарный сон: он должен быть в тюрьме, он не мог выйти на свободу, они не могли его выпустить и не предупредить ее!

– Открой глаза! – Он схватил ее за волосы и дернул голову назад. Что-то сдавило ей шею. – Открой глаза, если не хочешь задохнуться, Кларисса!

Она открыла глаза. Давление ослабло.

– Ты ждала меня, правда? Хотела, чтобы я пришел? Ты просто стеснялась сама меня позвать?

Ее сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот лопнет. Оно просто не сможет выдержать такой темп; вот сейчас оно вытолкнет кровь в последний раз – и остановится.

Она снова попыталась отпихнуть его. Кожу на запястьях обожгло, словно по ним полоснули бритвой; плечи неестественно вывернулись, и она испугалась, что руки сейчас оторвутся.

Он зарылся лицом ей в живот и, сминая шелковую сорочку, подсунул руки ей под бедра.

– Ты так сладко пахнешь, – шептал он, прижимая ее к себе. – Это ведь для меня, правда? Ты думала обо мне, Кларисса? Представляла, что я собираюсь с тобой сделать?

Он вытер ей щеки одеялом.

– Почему ты плачешь? Ты расстроена?

Кларисса попыталась кивнуть; она едва шевельнула головой, опасаясь, что иначе задохнется.

Он потянулся к ногам кровати. Когда он снова повернулся к ней, в руке у него был нож с клинком в форме наконечника копья. Она услышала собственный стон.

– Думаю, нам стоит побеседовать о том, как ты со мной обращалась. Я обещал наказать тебя, помнишь? – Он положил нож, и она почувствовала, как черепаховая ручка коснулась ее талии. – Красивая сорочка. – Он водил ладонью по бледно-фиолетовому шелку. Сорочка задралась выше бедер; она дергала руками, пытаясь вернуть ее на место. – Ты сшила ее для пожарного? – закричал он, схватив ее за плечи.

Она отрицательно качнула головой, и удавка на шее снова затянулась. Пробежав по ней пальцами, он ослабил нажим.

– Задохнуться очень просто, Кларисса. Не думай, что сможешь так легко и быстро освободиться. – Он подобрал нож. – Он очень острый. – Приподняв подол, он натянул его и медленно повел нож в сторону ее шеи, разрезая сорочку ровно по центру. – Ты боишься? – Она беззвучно плакала, пытаясь вжаться в матрас и отодвинуться подальше от ножа. – Я вижу, что боишься. Это хорошо. Мне это нравится.

Нож замер на уровне груди, нацелившись лезвием ей в подбородок. Она едва дышала: ей казалось, что он проткнет ее, как только ее грудь хоть немного шевельнется.

– Я считал тебя настоящей принцессой. А ты оказалась такой же, как все. Сейчас ты совсем не похожа на принцессу.

Он резко дернул нож вверх, и она закричала, но из ее горла вырвался лишь какой-то мерзкий скрип; этот скрип прекратился только тогда, когда она осознала, что нож ее так и не коснулся.

– Я мог бы раздеть тебя раньше – пока ты спала, надышавшись хлороформа. Но мне хотелось, чтобы ты была в сознании. Вот о чем я мечтал. – Он перерезал одну тоненькую лямку, затем другую.

Он положил нож рядом с ее головой и, раскрыв на груди сорочку, начал выкручивать сосок. У нее снова вырвался полузадушенный крик.

– Как по-твоему, что я чувствовал, глядя на вас? Тебя это не волновало, правда? Ты меня провоцировала, Кларисса. Намеренно провоцировала. – Он сильно тряхнул ее, и она испугалась, что он сломает ей позвоночник. Мозг, казалось, ударился о череп. – Ты еще хуже, чем моя прежняя девушка. Что бы я для тебя ни делал, тебя это не устраивает. Ты прогоняешь меня и находишь другого. Другого женатого – а как же иначе! Бедная миссис пожарная… но тебе на нее наплевать! – В уголках его рта собралась слюна. – Ты ведь трахалась с ним, пока я был в тюрьме? Ты ему уже надоела. После первого же раза.

Его рука нажала у нее между ног.

– Он не знает, что тебе нужно, – произнес он, просовывая пальцы под трусы из того же фиолетового шелка, что и сорочка. Потом стянул с себя рубашку и расстегнул ремень. Она попыталась сжать бедра, но он разрезал трусы ножом и отшвырнул их в сторону, а затем рывком раздвинул ей ноги. – Из-за твоего поведения мне еще труднее себя контролировать!

Она брыкнула его ногой, и он с размаху ударил ее кулаком в живот. Он выбил из нее весь воздух; ее замутило, во рту появился соленый металлический привкус. Она подумала, что сейчас захлебнется собственной рвотой. Он чем-то обвязал ей лодыжки и притянул их к столбикам в спинке кровати. Дергая ногами, она снова и снова пыталась крикнуть «нет», но ей не удавалось выговорить даже это коротенькое слово.

Потом он начал фотографировать. Каждая вспышка отдавалась в глазах резкой болью. Она зажмуривалась, и он принимался трясти ее, требуя, чтобы она открыла глаза и смотрела на него. Наконец он отложил фотоаппарат. А потом лег на нее сверху.

Она дергалась и извивалась, пытаясь выкатиться из-под него. Он сжал кулак и со всей силы ударил ее по голове. Ее череп взорвался; мозг как будто сверлили дрелью. «Огненные ангелы», – подумала она и словно со стороны услышала свой полузадушенный крик.

К ее лицу прикоснулось что-то холодное. Она обязана была понять, что это; она знала, что, пока она не поймет, ей нельзя шевелиться; она должна лежать тихо, как мертвая. И она поняла. Поняла, что это нож, – за сотую долю секунды до того, как он наклонился и разрезал ей щеку.

Она почувствовала, что силы ее покидают. Краем глаза она увидела, как изменилось выражение его лица. Его руки засуетились около ее рта, срывая повязку, которая его закрывала. Потом он разрезал стянувшую ее шею петлю, и она поняла, что жадно ловит ртом воздух, пытаясь заглотить как можно больше. Приподняв ей голову и плечи, он поднес к ее рту стакан воды и приказал пить. Она дрожала; вода стекала по подбородку и капала на грудь, смешиваясь с чем-то красным. Все кругом было красным, и она никак не могла понять почему. Он промокнул ее лицо разрезанной сорочкой.

Секунду он озадаченно смотрел на нее, словно потрясенный результатом своих действий. Его лицо неуверенно вытянулось: казалось, он не понимает, почему все так обернулось. Он потряс головой и поморгал, как человек, у которого ненадолго помутилось в глазах.

Потом он долго мял и щипал ее грудь, присасывался к ней и кусал так больно, что она снова закричала. Прикрыв ей рот ладонью, он приказал ей заткнуться и начал стягивать с себя расстегнутые брюки и плавки; затем лег на нее сверху, схватил за волосы и притянул ее голову к своему лицу, глядя на нее с выражением Аполлона, сдирающего кожу с Марсия, – любовно и мягко, словно он не убийца, а сестра милосердия.

– Ты заставила меня ждать слишком долго, – прошептал он почти нежно и с силой вошел в нее.

Она тихонько плакала, думая о том, что не сможет дотянуться до него и получить его ДНК под ногтями; но, как только он кончит, его ДНК окажется у нее внутри, и, когда ее тело найдут, у них наконец будет доказательство.

– Смотри на меня. Назови меня по имени.

У нее в висках стучали барабаны. Шея налилась свинцом, голову как будто разрывало изнутри. Глаза не открывались до конца; они были мокрые, и она подумала, что это кровь под давлением просочилась сквозь череп.

– Говори!

Она не должна пускать его имя в свою голову, не должна марать об него свой язык: она под защитой, пока не переступила черту.

– Говори! Ты должна делать то, что я скажу!

Она вдруг поняла, что не может вспомнить его имя.

Он снова приказал ей назвать его по имени и сам произнес ту фразу, которую хотел от нее услышать, прибавив в конце свое имя. Она повторила за ним. Слова прозвучали неразборчиво.

– Поцелуй меня! – приказал он.

Она попыталась отвернуться, но малейшее движение головы вызывало дикую боль. Ей казалось, что мозг свободно болтается в черепе. Он впился в нее губами и просунул язык ей в рот. Она хотела укусить его, но не решилась.

– Скажи, что ты меня любишь!

– Я тебя люблю.

– Скажи: «Я люблю тебя, Рэйф».

– Я люблю тебя, Рэйф.

– Расскажи, что я с тобой делаю.

Она не знала, что он хочет услышать.

– Ты делаешь мне больно, – сказала она. Это было единственное, что она смогла придумать, и на этот раз ей не пришлось врать.

– Хорошо. – Он снова вцепился ей в волосы. – А теперь скажи, что ты сейчас кончишь; скажи, что ни один мужчина не доставлял тебе такого удовольствия; скажи, что ты принадлежишь только мне, что ты об этом мечтала.

Она послушно повторяла все слово в слово. Его дыхание участилось, движения стали более резкими. Она напряженно ждала.

Все было кончено. Его тело тяжело обмякло, вдавив ее в матрас. Ей казалось, что у нее ломаются ребра и сминаются легкие. Что в животе, на месте удара кулаком, разверзлась дыра. Так прошло несколько минут.

– Тебе понравилось, я знаю, – сказал он, приподняв голову. – Я почувствовал, как ты кончаешь. Я знаю, как тебя завести, Кларисса. Знаю лучше, чем кто-либо другой.

Между ног было мокро; ей казалось, что кожу разъедает кислота. Грудную клетку сдавило, легкие саднило, не давая дышать. Плечи словно вывернули из суставов, ободранные лодыжки горели, напоминая о том, как яростно она пыталась освободиться. Пальцы рук и кисти онемели, лишенные доступа крови.

Его рука держала кляп. Он был кожаный, в точности как у женщины на обложке журнала. Она снова заплакала, коротко всхлипывая.

– Я буду вести себя тихо, – прохрипела она. Слова с трудом выходили из пересохшего горла.

– Я тебе не верю. Я ведь говорил, что больше никогда тебе не поверю – после того, что ты выкинула тогда в парке. И сейчас ты узнаешь, что мои слова не расходятся с делом. Это последнее, чему я тебя научу.

Она силилась отвернуться и опять пыталась дергать руками, но тело ее не слушалось. Он застегнул кляп.

– Я собираюсь сделать с тобой еще кое-что. И твой рот должен быть закрыт: нам не нужно, чтобы ты своими криками перебудила соседей.

Вытянувшись рядом с ней на постели, он положил ей руку на грудь, придавил ее бедра согнутой ногой и провалился в глубокий сон.

Воздух проходил через ее нос с оглушительным грохотом. Грудь вздымалась и опускалась, вверх-вниз, то набирая воздух, то выпуская. Она испугалась, что разбудит его, но у нее не получалось дышать тише, хотя она старалась изо всех сил.

В ее голове непрерывно звучали одни и те же слова. Пожалуйста, пусть он не просыпается. Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, помоги мне. Она повторяла их снова и снова, как волшебное заклинание, как магическую формулу, которая должна была сохранить ей жизнь и принести помощь. Однако вскоре текст изменился, и она не смогла этому помешать. Бога нет. Просто нет, и все. Нет и быть не может. Надежды нет. Лора молилась, но он ее не спас. Он позволил ей перенести нечеловеческие страдания. Позволил ее уничтожить. И позволит уничтожить Клариссу.

Дышать становилось все труднее. Ей показалось, что комната наполнилась дымом, и она сейчас задохнется. Она убеждала себя, что этого не может быть: детектор дыма молчал, а если бы в квартире был пожар, то он обязательно заорал бы. Но она чувствовала, что в воздухе не хватает кислорода. Она знала это. Просто знала, и все. Она умрет и откусит себе язык – как злобная королева, на которую щипцами натянули раскаленные докрасна железные башмаки и заставили танцевать до смерти.

Комната кружилась, и она не могла понять почему. Она изо всех зажмурила глаза, но, когда открыла их, ничего не изменилось: она по-прежнему находилась в центре крутящейся воронки. Все вокруг плыло в каком-то тумане. Взгляд не мог ни за что зацепиться.

Когда она снова открыла глаза, у нее невыносимо болело все тело. Она не могла сказать, что случилось и где она находится, и не совсем понимала, почему она не может пошевелиться. Она не сомневалась в одном: вокруг бушует пожар, и она умрет, если продолжит вдыхать этот едкий, наполненный дымом воздух. Глаза щипало; она вспомнила, как Роберт говорил ей, чтобы она ложилась на пол. Убивает дым, а не огонь, а кислород можно найти только внизу. Нужно скатиться на пол; будь здесь Роберт, он бы сказал ей то же самое. Она попыталась дернуться. Попыталась высвободить руки и ноги. Что-то мешало… что-то придавило ее сверху, не давая пошевелиться. Она подумала, что это может быть потолок: Роберт рассказывал, как однажды на него при пожаре обрушилась крыша. Видимо, потолок рухнул еще раньше, пока комната кружилась. А может, она умерла и лежит в гробу? И на нее давит крышка гроба?

Где-то вдалеке раздавался трезвон. Должно быть, это в церкви звонят на ее похоронах. Почувствовав на груди что-то тяжелое, она открыла глаза и увидела чью-то руку И тут же вспомнила, где она находится и что произошло, узнала эту руку и поняла, что никакого пожара не было. То, что с ней случилось, было чудовищно. Она знала, что он как-то повредил ей голову, из-за чего ее мозг работал с перебоями и она периодически впадает в забытье. Знала, что у нее был тяжелый приступ панической атаки, после которого она потеряла сознание. Она слышала, что, если заснуть с травмой головы, можно умереть. Она ни за что не допустит, чтобы это повторилось. Она будет стараться изо всех сил.

До нее донесся грохот и какой-то металлический скрежет. Рэйф приподнялся и начал ошалело озираться. Потом прислушался, что-то пробормотал себе под нос, коротко выругался и с размаху ударил ее кулаком по голове. Она увидела облако светящихся точек, а затем все вокруг погрузилось во тьму.

Она решила, что ей снится сон. Она смотрела сквозь мерцающий туман и видела Роберта. Наклонившись над ней, он что-то делал с ее лицом. Она открыла рот, но оттуда не вылетело ни звука. Роберт был в ногах кровати; он взял ее за лодыжки и сдвинул ее ноги вместе. Потом потянулся к изголовью, и она увидела, что он держит в руках ее руки и растирает их. Она посмотрела на его прекрасное лицо, которое стало совершенно белым. Почему оно такое белое? Щеки мокрые… это из-за дождя? С них что-то капает… что-то, похожее на слезы. Но этого не может быть: он ведь говорил ей, что никогда не плачет. Или это сказал человек по имени Азарола? Ей показалось, что Роберт что-то шепчет. Почему у него такой странный голос? Почему он звучит так, словно Роберт задыхается? Тут он завернул ее в одеяло и уложил на левый бок. Потом она увидела в его руке телефон; он набрал номер и продиктовал кому-то ее адрес.

Ей нужно было вспомнить что-то очень важное. Она старалась изо всех сил, но у нее не получалось. Вдруг она вспомнила. «Осторожно!» – попыталась выговорить она.

Он ласково зашикал, чтобы она успокоилась. Он снова держал ее пальцы и усиленно растирал их. Пальцы казались неестественно белыми. Они были даже белее его лица.

Она заметила тень в дверном проеме. Она знала, что тень принадлежит мужчине. Проследив за ее взглядом, Роберт вскочил на ноги и бросился ему навстречу, словно хотел увести этого мужчину подальше от нее.

В правой руке у мужчины покачивался нож. Направив лезвие от себя и немного вверх, мужчина сделал шаг в сторону Роберта. Роберт отступил и слегка отклонился назад, но мужчина снова придвинулся и выставил нож перед собой.

Роберт сделал ложный выпад правой. Мужчина выбросил нож вперед, отражая удар; Роберт изогнулся и левой рукой ударил мужчину в правое плечо, а правой вывернул ему запястье, в котором был нож, после чего опять поднял левую руку и предплечьем ударил мужчину в нос. Раздался громкий треск ломающейся кости. Хлынула кровь, и в ту же секунду нож со звоном упал на пол. Мужчина зашатался; он был оглушен и непрерывно моргал. Правый кулак Роберта взлетел к левому виску мужчины, а левый впечатался ему в челюсть. Голова по инерции качнулась вперед; мужчина постоял, шатаясь, словно боксер, получивший нокаут, а затем со страшным грохотом, сотрясая всю комнату, рухнул на бок.

Отбросив нож ногой, Роберт наклонился над лежащим. Мужчина не шевелился – только его грудь неравномерно вздымалась и опускалась. Роберт дважды проверил, что мужчина без сознания, словно тот был бешеной собакой, к которой нельзя поворачиваться спиной. Перегнувшись через его тело, Роберт поднял его безжизненную руку и отпустил, наблюдая, как она падает. Рука глухо стукнулась об пол. Особое внимание он уделил пальцам; казалось, он хотел убедиться, что они абсолютно неподвижны.

Ее щека снова кровоточила. Живот скрутили болезненные спазмы. Отвернувшись от мужчины, Роберт позвал ее и сделал шаг в ее сторону, и она поняла, что стонала. Он отвлекся лишь на секунду – но и этого было достаточно. Она знала, что это ее вина.

Мужчина потянулся назад. Правая рука нырнула под прикроватную тумбочку. Когда она снова появилась, в ней был другой нож, с коротким широким лезвием и массивной черной прорезиненной ручкой. Мужчина сел и вонзил нож Роберту в верхнюю часть бедра.

Роберт закричал и рухнул на колени. Его звериный вопль потряс ее.

Мужчина сплюнул красным. Высморкался. Сопли тоже были красные. Он поднял руку со сверкающим ножом, готовясь нанести последний удар. Нож ринулся вниз; Роберт увернулся, обеими руками схватил мужчину за запястье и резко дернул его на пол. Мужчина упал на спину, и Роберт сел на него сверху, вдавив колено ему в живот.

Другая нога Роберта безжизненно лежала на полу, но он, казалось, этого не замечал. Брюки из светло-коричневого вельвета потемнели от крови. Синий свитер промок; на груди, на спине и под мышками расплылись пятна пота.

Левым кулаком мужчина нанес Роберту удар по лицу и разбил ему губу, но Роберт не шелохнулся и не выпустил его запястье. Он по-прежнему пытался вырвать у мужчины нож, по-прежнему пытался отвести от себя лезвие, и ничто не могло заставить его отступить.

Кровь была повсюду. Кровь капала Роберту на подбородок. Кровь лилась на пол из его ноги. Кровь текла у мужчины из носа; она забрызгала ему подбородок и голую грудь и запачкала Роберту рукав свитера.

Пытаясь вырвать нож, мужчина обхватил кисти Роберта левой ладонью. Каждый старался повернуть нож от себя и вонзить его в противника; лезвие поочередно наклонялось то в одну сторону, то в другую. Единственное преимущество Роберта заключалось в том, что его противник лежал на спине, так что его руке приходилось преодолевать действие силы тяжести, однако этого преимущества было недостаточно. Они были похожи на неуклюжих армрестлеров. Роберт уступал; он терял кровь и все больше слабел. Его лицо посерело, лоб покрылся каплями пота. Он захрипел.

Они не заметили, как она выскользнула из постели и подобрала с пола первый нож, который Роберт отшвырнул ногой в сторону. Держа его за черепаховую ручку, она на трясущихся ногах приблизилась к мужчинам. Она была похожа на новорожденного вампира, впервые поднявшегося из гроба. Кровь текла по внутренней стороне бедер, струилась по лицу и шее, капала ей на грудь и живот. Кровь окрасила ее светлые волосы в темно-красный цвет.

Этот добрый и заботливый полицейский ее обманул. Он наплел ей с три короба и заставил поверить, что она в безопасности, хотя на самом деле ни в какой безопасности она не была. На самом деле безопасностью здесь и не пахло. Все их действия ни к чему не привели; только ей под силу остановить этого человека. Только ей под силу заставить его исчезнуть навсегда, и для этого существует единственный способ. Ничто другое не заставит его отступиться; ничто другое не поможет ей спасти Роберта: еще один удар ножом убьет его. Она точно знала, что нужно делать, и знала, что у нее есть только один шанс.

Однажды она сказала Роберту, что хорошо разбирается в физиологии. Так оно и было: она помешалась на зачатии и родах, и со временем ее страсть вылилась в новое увлечение – строение человеческого тела, хотя впервые она заинтересовалась этим вопросом еще в школе. Все картинки четко отпечатались у нее в мозгу; она прекрасно помнила все фотографии, иллюстрации и схемы с изображением сердца – они всегда казались ей очень красивыми, и она изучала их снова и снова, особенно когда ее отцу сделали шунтирование.

На мужчине не было ничего, кроме плавок. Она видела схемы так ясно, словно те были нарисованы на его груди – слой за слоем, одна поверх другой: в самом низу – сердце и его четыре камеры, над ним – грудная клетка, сверху – кожа. Она видела их, несмотря на барабанную дробь в голове и туман в глазах, и для этого ей даже не пришлось напрягаться. В просвете между двумя ребрами маячил правый желудочек. Над этим желудочком находилась смертельная точка. Она заставила себя сосредоточиться; приказав себе не обращать внимания на искаженное болью лицо Роберта, она мысленно провела линию между сосками и наметила цель чуть в стороне от центра.

Неотрывно глядя в эту точку, она направила в нее нож и всем своим весом бросилась следом. Она упала на колени рядом с его головой; это оказалось удивительно легко – ведь ее тело только и мечтало упасть. В первый момент она почувствовала знакомое сопротивление: такое ощущение возникало, когда она протыкала ножом дыню; затем лезвие провалилось, словно на его пути было не человеческое тело, а фруктовая мякоть, и легко заскользило вглубь. Оно скользило до тех пор, пока рукоятка ножа не уперлась в ребра.

Мужчина захрипел и коротко всхлипнул. Через секунду его губы из бледных стали синими. Изо рта пошли красные пузыри. Она ожидала, что кровь польется рекой, но та лишь медленно проступала по краям раны и собиралась в лужицу вокруг ножа, образуя круг, похожий на десертную тарелку. Руки слушались ее хуже, чем обычно; кроме того, нож нагрелся и стал слишком липким и скользким, поэтому у нее уже не получалось схватить его как следует. Но она знала, что не должна отпускать его, что бы ни произошло. Знала, что не имеет на это права. И продолжала держать его из страха, что план не сработал. На случай, если ошиблась в расчетах или не попала в нужную точку. Она должна была убедиться, что он не воскреснет, что не схватит третий нож и не воткнет его в Роберта, что рана не затянется, а он не вскочит и не погонится за ней. Ей нужно было знать, что нож сделал свое дело.

Его глаза закатились и застыли. Они были открыты, но она понимала, что он ее уже не видит. Наконец-то он больше на нее не смотрит, по-настоящему не смотрит… наконец-то он больше никогда не сможет на нее смотреть.

Роберт обхватил ее руками, и тогда она наконец выпустила нож. Сидя на полу, он потянул ее к себе на колени, а потом отполз вместе с ней подальше от лежащего мужчины, словно тот мог схватить их. Раненая нога волочилась по полу, оставляя за собой кровавую дорожку. Он укачивал Клариссу, как ребенка, и одновременно срывал с себя свитер и заворачивал ее в него. Оба были в крови. Он повторял ее имя, повторял снова и снова, словно призывая ее вернуться из какого-то другого места. Она уплывала в забытье; его голос доносился откуда-то издалека. Его губы продолжали выговаривать ее имя.

В комнате толпились чужие люди, похожие на полицейских и врачей. Мисс Нортон стояла тут же и плакала. Кларисса почувствовала, как ее отрывают от Роберта, и услышала, как они говорят, что ему самому требуется срочная медицинская помощь. Она попыталась крикнуть его имя – она не хотела, чтобы они его у нее забирали, – но изо рта не вылетело ни звука, а потом в голове взорвалась боль, и все вокруг погрузилось во тьму.

Восемнадцать недель спустя. Девушка-безручка

20 июля, понедельник

Мой психолог сказала, чтобы я завела новый блокнот. Его сделала моя мама. Она сама обтянула его материей – бледно-сливовой, усыпанной белыми ландышами. Психолог называет его «Дневник выздоровления». На каждой встрече я трясу перед ней очередными исписанными страницами, чтобы показать, какой я послушный и разумный пациент. Если бы она только прочитала… если бы увидела, что именно я пишу и кому, она бы наверняка влепила мне большой и жирный кол.

21 июля, вторник

Отец играет в гольф с таким же отставным преподавателем. Мама сидит со мной в унылом больничном холле. Она читает газету; я пытаюсь не думать о результатах анализов, которые мне скоро сообщат.

Я думаю о тебе. Я провожу за этим занятием очень много времени.

Восемнадцать недель назад я видела тебя в последний раз.

Восемнадцать недель назад ты спас мою жизнь.

Восемнадцать недель назад адвокат того человека надул их. Они отпустили его, и он вломился ко мне в квартиру.

Полиция арестовала того человека утром в четверг, пятого марта. Ему предъявили обвинение в преследовании и угрозе насилием. Однако запрет на приближение был вынесен только вечером в пятницу, шестого марта. Они совершили серьезную ошибку. Они не доставили его в суд в течение двадцати четырех часов, как того требует закон, а это означало, что запрет, который он нарушил почти сразу, оказался недействительным, и его не имели права держать в тюрьме за это нарушение.

А что было бы, если бы детектив Хьюз не ушел в отпуск? Наверно, даже он не смог бы помешать освобождению того человека. Даже он не сумел бы побороть всю эту юридическую бюрократию. Но он, по крайней мере, мог бы меня предупредить. И он бы нашел способ снова засадить того человека в тюрьму. Он бы послал кого-нибудь охранять меня, и тогда тот человек не успел бы сделать то, что сделал. С помощью следователя по работе с жертвами насилия я постепенно восстановила события той ночи. Во всяком случае, большую их часть. Но я по-прежнему продолжаю задавать себе вопросы. По-прежнему пытаюсь понять, что было бы, если бы…

Отрываюсь от раздумий: меня зовет врач. Он поздоровался с моей мамой, и она зарделась от смущения. Ей приятно его внимание, хотя в данный момент она напугана так же сильно, как и я. Мы обе не знаем, что я сейчас услышу. Обнимаю ее на прощание, потом встаю и иду вслед за мистером Хэйнсом. Спина промокла от пота. Меня бросает то в жар, то в холод.

Иногда мне кажется, что моя постоянная тошнота вызвана теми событиями. Мистер Хэйнс меня разубеждает. Говорит, у такой неукротимой рвоты есть название: гиперемезис беременных. Говорит, есть мнение, будто от этого умерла Шарлотта Бронте. Мне нравится, что мистер Хэйнс знает такие интересные подробности. По его словам, эта болезнь объясняется психологическими причинами. Безусловно, в противорвотных препаратах, которые я принимаю каждый день, и в регулярных внутривенных вливаниях, призванных предотвратить обезвоживание и восстановить электролитический баланс, есть что-то психологическое. Впрочем, я думаю, мой психолог не согласился бы с мистером Хэйнсом.

Мистер Хэйнс – типичный оксфордец. Он очень добрый и очень красивый. Такой интеллигентный супергерой. При других обстоятельствах я бы наверняка сходила по нему с ума. «При других обстоятельствах» значит «если бы я не встретила тебя».

– Я получил результаты, Кларисса, – говорит мистер Хэйнс, серьезно глядя мне в лицо.

Мне казалось, что за последние две недели я морально подготовилась к этому моменту. Но теперь в сердце словно выросли ледяные сосульки.

Перегнувшись через стол, мистер Хэйнс похлопывает меня по руке.

– Генетическая экспертиза показала, что Рэйф Солмсне является отцом вашего ребенка.

У меня дрожат губы. И руки. И веки. Я думаю, что так мое тело реагирует на психологическое облегчение. Но мистер Хэйнс говорит, что тремор может быть побочным эффектом от противорвотных препаратов. Такой эффект встречается очень редко; он надеется, что это всего лишь единичный случай, но тем не менее хочет назначить мне другое лекарство. Он говорит, что я очень бледная. Дает мне воды и заставляет лечь на кушетку и отдохнуть. Пока я лежу, он пишет в моей карте, но регулярно подходит проверить давление и пульс.

Я верила в это еще до того, как получила доказательства. Я поняла, что у нас будет ребенок, как только мы зачали его. Я знала это, когда ты разбудил меня наутро после нашей первой ночи. Но мне нельзя так думать; когда я думаю о нашей первой ночи, мне кажется, будто у нас была целая вереница ночей. Но их было только две. И всегда будет только две.

Наконец мистер Хэйнс разрешает мне сесть, и меня прорывает:

– В глубине души я знала, что ребенок не его. В полиции мне сказали сделать этот тест, и я со страху согласилась. Я боялась, что они решат, будто я специально убила его, чтобы он не мог удержать меня с помощью ребенка.

– Ну, теперь они уже точно так не подумают. Судя по результатам УЗИ, а также более ранним тестам на уровень гормонов, сейчас ваш срок двадцать одна неделя. А это значит, что зачатие произошло девятнадцать недель назад. В моем отчете указано, что вы забеременели за неделю до происшествия и что к моменту смерти мистера Солмса вы еще не могли об этом знать. Я консультировался с другими специалистами: у них такое же мнение. Я приложил их заключения к своему отчету.

У них было целое море ДНК. Целое море, чтобы сравнить его с ДНК ребенка. А вот твоя ДНК мне не понадобилась. И разрешение на экспертизу тоже. Потому что, после того как они официально исключили его, остался только ты. Других вариантов нет.

– Есть и еще хорошие новости. Генетических аномалий плода не обнаружено.

Я так переживала из-за теста на отцовство, что даже не думала беспокоиться о здоровье ребенка. Ну какая из меня получится мать??

– Я могу сказать вам пол, если хотите, – продолжает он после паузы.

– Я думаю, это девочка. Правильно?

– Да. – Он расплывается в широкой улыбке, и я понимаю, что ему действительно не все равно.

– Я думаю, у нее такие же каштановые волосы и ярко-голубые глаза, как у ее отца. Думаю, она красавица.

Он хохочет.

– Придется подождать, пока она родится! Тогда и проверим, угадали ли вы с цветом глаз и волос. Хотя в том, что она красавица, я не сомневаюсь. Хотите на нее взглянуть? Я знаю, вы беспокоились из-за амниоцентеза и угрозы выкидыша.

Мистер Хэйнс выдавливает мне на живот холодный гель. Как только датчик прикасается к коже, на экране появляется она.

У нее твои губы, Роберт. Она складывает их сердечком и посылает мне воздушный поцелуй. Я так же целую ее в ответ.

22 июля, среда

Ко мне пришла следователь по работе с жертвами насилия. Она не в полицейской форме: на ней синяя юбка и кремовая блузка, которая элегантно облегает ее точеную фигуру.

Рядом с ней я чувствую себя толстухой. Непривычное ощущение. Грудь стала больше; ее скрывает воздушная белая блузка вроде той, что была на Лотти в день ее первого появления в суде. Живот маленьким холмиком выступает над эластичным поясом очередной юбки, подогнанной мамой под мою фигуру.

Следователя зовут Элинор. Ей хочется, чтобы я называла ее именно так. Не констебль такой-то или детектив-суперинтендант сякой-то, а просто Элинор.

Я знаю, что ты мне скажешь. Что, несмотря на все ее понимающие кивки, которые вполне могут быть искренними, ее главная цель – собрать информацию, как можно больше информации, и составить большое пухлое досье, которое можно будет отправить в Королевскую прокурорскую службу. Ты скажешь, что я не должна глотать полицейские басни о том, что они считают меня чудом выжившей жертвой и специально выделили мне Элинор, чтобы все общение с полицией шло через одного человека и я чувствовала себя максимально комфортно. Ты скажешь, что они считают меня подозреваемой и именно поэтому посылают ее ко мне снова и снова.

Мы устроились в гостиной моих родителей. Сидим в креслах, стоящих в оконной нише. Окно выходит на залив. Я люблю смотреть отсюда на море. Между нами на столике – две чашки чая. Их принесла мама; сейчас она в саду вместе с отцом.

Заложив волосы за уши, она мягко смотрит на меня своими честными темными глазами.

– Обещаю, что не стану скрывать от вас информацию. Вы узнаете все, что я имею право сообщить вам.

– Что насчет прокурорской службы? – спрашиваю я, пытаясь заставить свой голос звучать спокойно. – Они вынесут какое-нибудь обвинение в связи с его смертью?

– Осталось собрать еще кое-какие данные, и тогда можно будет послать все это в прокурорскую службу, которая решит, выносить обвинение или нет. Кажется, полиция ждет отчеты от вашего гинеколога?

– Их уже отправили.

– Отлично, – кивает она. – Будет еще заключительный отчет коронера. Полиция очень скрупулезно подходит к делу – для вашего же блага, Кларисса. Случай очень серьезный. И запутанный. Насильственная смерть… общественность требует, чтобы такие дела расследовались с особой тщательностью.

– Я хочу, чтобы все поскорее закончилось.

– Я понимаю, что это на вас давит… понимаю, как вам тяжело, но я еще раз подчеркну, что прокурорской службе чрезвычайно редко приходится выносить заключение в связи со смертью вторгшегося в чужой дом нарушителя. Особенно если у него при себе было оружие. Особенно если он совершал насильственные действия. Вы защищали себя и другого человека, и это очень веский аргумент в вашу пользу. Кроме того, тот факт, что вы получили травму головы, уменьшает вашу ответственность, а это тоже очень важно.

– Хорошо, – медленно отвечаю я, хотя на самом деле мне не так уж и хорошо.

– Я уже говорила вам, что все пятеро обвиняемых по тому процессу были признаны невиновными по всем пунктам, – продолжает она после паузы.

Остальные десять присяжных удалились в совещательную комнату без нас. Пока я лежала в больнице под полицейской охраной, пока тебе делали операцию на ноге, тех обвиняемых оправдали. Всех пятерых.

– Этого можно было ожидать. Судя по тому, как их защитники один за другим расправлялись с мисс Локер, – отвечаю я, глядя в пол. – Она очень храбрая женщина, – мягко добавляю я, по-прежнему не решаясь поднять глаза. Но потом я все-таки заставляю себя это сделать. Я поднимаю глаза и вижу, как Элинор хмурится.

– В полиции считают, что вам следует это знать, – говорит она, расстегивая коричневую кожаную папку.

Она протягивает мне газетную вырезку.

«Завершилось расследование, начатое в связи со смертью двадцативосьмилетней жительницы Бата, занимавшейся распространением наркотиков. Заключение следствия – смерть от несчастного случая. Печально известная Карлотта Локер умерла от передозировки десятого мая. Коронер Джордж Томкинс заявил, что в ее организме было найдено значительное количество героина и крэк-кокаина; высокий уровень метадона в крови лишь усилил их токсическое воздействие. Семидесятивосьмилетний дедушка погибшей, мистер Джон Локер, сообщил следствию, что его внучка успешно прошла программу реабилитации для наркозависимых, однако незадолго до смерти снова сорвалась. В тот день он вернулся из церкви и обнаружил ее тело на полу в ванной».

Обхватываю себя руками и начинаю качаться взад-вперед, пытаясь успокоиться. Один из свидетелей-полицейских говорил, что Лотти тоже так делала. Я плачу навзрыд. Что-то, похожее на желчь, вылетает изо рта и течет по подбородку. Вытираюсь салфеткой. Элинор терпеливо ждет. Наконец я затихаю. Не знаю, сколько прошло времени. Громко сморкаюсь.

– Я вижу, что вы очень, очень расстроены, – говорит она. – Мне очень жаль. И моим коллегам тоже. Храбрая молодая женщина… и какую тяжелую борьбу она выдержала!

Смотрю ей прямо в глаза – черные как ночь. Смутить ее мне не удается.

– И я вижу, что вы очень сильно злитесь, Кларисса. Это можно понять.

– Статья – фальшивка. Ее написали на прошлой неделе, сразу после вынесения этого якобы вердикта. Но расследования смертельных случаев так быстро не заканчиваются! Они не могут длиться два месяца! Вы сами только что сказали, что мы до сих пор ждем отчет коронера о причинах смерти того человека. Он умер четыре месяца назад, а это уже два раза по два месяца! Лотти жива. Она где-то в другом месте, далеко отсюда. Она начала новую жизнь. Полиция хочет, чтобы те люди думали, будто она мертва, – ради ее же безопасности. Здесь все вранье. Их обманули.

Я изо всех сил цепляюсь за эту надежду. Возможно, Лора тоже придумала нечто подобное.

– Я так не думаю… впрочем, это оригинальная теория, и я бы очень хотела, чтобы вы оказались правы. Мы все очень этого хотели бы.

– Вы бы мне все равно не сказали. Впрочем, вам бы, наверно, и самой не сообщили.

– Абсолютно верно – и первое, и второе.

Отцу не стоило называть меня Клариссой. Имя Поллианна[7] мне бы больше подошло. Вот только сыграть в радость здесь не получится. Лора исчезла – возможно, навсегда. Лотти тоже. И своими глупыми историями я их уже не спасу.

23 июля, четверг

Сегодня утром у меня сеанс терапии с миссис Льюэн, моим психологом. Мне пришлось пообещать, что я буду ходить к ней раз в неделю. Только на этом условии они согласились отпустить меня из больницы в Бате и договориться с местной полицией и врачами здесь, в Брайтоне.

«Готовность пациента соблюдать рекомендации». Я слышала это слишком часто. Я ненавижу слово «готовность».

Миссис Льюэн на вид чуть меньше шестидесяти. У нее короткие каштановые волосы и чуть полноватая фигура. Ей нравятся яркие свободные платья; сегодня очередь желто-оранжево-фиолетового. Она похожа на Богиню-мать. Впрочем, я не думаю, что она на самом деле богиня.

На стене в рамочке висит постер из фильма «Волшебник из страны Оз». Главные герои взялись за руки, готовые пуститься в путь по желтой кирпичной дороге. По мнению миссис Льюэн, каждый, кто посмотрит этот фильм, выносит из него некий жизненный урок. Думаю, ты вряд ли будешь от нее в восторге.

Миссис Льюэн уселась в кресло персикового цвета и выжидательно улыбается. Я устроилась на кушетке лицом к ней, подвернув под себя ноги. Кушетка тоже персиковая; вся мебель в комнате обтянута материей этого якобы успокаивающего цвета, который я ненавижу. Стены выкрашены в тот же цвет. Если она заставит меня слушать «Где-то над радугой», меня вырвет прямо на ее персиковый ковер.

На той неделе мы говорили о моем лице. Меня тошнит от напыщенного бреда, который несет мой пластический хирург. Миссис Льюэн заставила меня повторять его ценные замечания, словно это могло меня вылечить.

«Хорошая новость заключается в том, что лицо всегда быстро заживает». Длина моего шрама – полтора дюйма: я его мерила. Он перечеркивает щеку по диагонали.

«К счастью, это резаная рана». Мой шрам узкий и выпуклый, с небольшими ответвлениями по краям.

«В течение первого года шрамы заметно бледнеют и разглаживаются». Мой шрам рельефный и ярко-красный.

«Поверхностные лицевые нервы восстанавливаются. На это уходит от шести до восьми месяцев». Область вокруг шрама какая-то чужая – такое ощущение бывает во рту после укола новокаина.

Сегодня я молчу так долго, что даже у миссис Льюэн кончается терпение. Обычно она ждет, когда я начну первой; на этот раз она сама вызывает меня на разговор и спокойно спрашивает, о чем я думаю.

– О Роберте, – отвечаю я и тут же утыкаюсь взглядом в свой некрепкий черный «Эрл Грей». Отпиваю глоток, представляя, как успокаивается водоворот в желудке.

Миссис Льюэн продолжает расспросы.

– Вы сейчас уже во втором триместре. Беременность протекает без осложнений. Вам не кажется, что Роберт имеет право знать?

Ее кожа розовая и слегка шершавая. На щеках горит яркий румянец. Может, у нее высокое давление?

Мотаю головой:

– Он не захочет ребенка.

– Вы этого не знаете. И вы все еще обвиняете его.

Два года как мертва, сказал ты. Через минуту после нашего знакомства ты уже сообщил, что твоя жена умерла два года назад. Через минуту после нашего знакомства ты произнес самую чудовищную ложь, которую мне когда-либо приходилось слышать. Ты вешаешь эту лапшу всем потенциальным пассиям? Позже ты даже рассказал, что это была авария. Даже время дня назвал.

Бедная миссис пожарная, сказал тот человек. И воткнул нож мне в сердце – еще раньше, чем порезал лицо.

Из-за меня тебя, наверно, уличили во лжи. То, что случилось, должно было разоблачить твой обман. Ты бы не смог и дальше скрывать меня от нее – после того, как ты получил эту жуткую рану и потерял столько крови; после того как полиция вызывала тебя на допросы и приходила к тебе домой; после того как ты давал свидетельские показания. То, что случилось, вырвало тебя из привычного жизненного ритма.

Имена жертв изнасилований не раскрываются. Даже если эти жертвы сами кого-то убили. То, что случилось, не позволило моему имени попасть в газеты. Но я сомневаюсь, что ты не позволил ему попасть в твой дом.

Пытаюсь представить твою жену. Постарайся забыть об этом – вот что она, наверно, сказала. Просто забыть об этом. Ты больше никогда не должен с ней видеться, никогда в жизни. Вероятно, у тебя не было выбора, и тебе пришлось меня забыть.

Элинор сказала, что твоя нога заживает, но ты на всю жизнь останешься хромым. Сказала, тебе будут делать еще операции. Думаю, ты сейчас сражаешься со своим собственным посттравматическим стрессовым синдромом.

Твоя жена возит тебя в больницу на прием к врачу? Помогает тебе с физиотерапией? Наказывает тебя? Ваш брак можно спасти? Ты этого хочешь? Я стараюсь отгонять от себя эти назойливые вопросы, хоть это и нелегко. Я запрещаю себе думать о том, какая она.

Я представляю, как целую твою раненую ногу. Я целую ее, чтобы она скорее зажила.

– Вы знаете, что можете с ним связаться, – говорит миссис Льюэн. – И выяснить, как обстоят дела с его женой. Нельзя полагаться на слова того человека, который вас ранил.

– Следователь по работе с жертвами насилия подтвердила, что Роберт женат. Он продолжает с ней жить.

Элинор сказала мне, что те два дня твоя жена была в Лондоне. И что в тот вечер, когда ты изменил свое решение, вернулся и спас мою жизнь, ее снова срочно вызвали в Лондон. Ты рад, что передумал?

– И все же так вы сможете больше узнать о нем. Спросить, почему он так поступил.

– Полагаю, это очевидно.

Интересно, что она чувствует, зная, что ее непредвиденная поездка спасла мне жизнь?

– Вы не настолько циничны, Кларисса. Сложно разобраться, почему люди поступают так, а не иначе. Судя потому, что вы о нем рассказывали, Роберт хороший человек. Я бы даже сказала, герой. Я не отрицаю, что он поступил с вами некрасиво! Но, по-моему, он в вас безумно влюбился и лишь поэтому отступил от своих принципов.

На тебя так подействовала перспектива семь недель пожить другой жизнью? И с моей помощью сделать эту жизнь еще более приятной и запоминающейся? Вероятно, этой чудовищной ложью ты хотел застраховаться от моего отказа. Ты сказал, что видел меня в поезде в первый день; наверно, тогда ты и решил меня закадрить: ты знал, что через шесть недель твоя жена уедет, и не хотел упускать такую возможность. Вероятно, ты даже заметил, как я читаю Китса, – ты ведь все замечаешь! И поэтому сказал, что тоже его любишь.

Ты, наверно, заранее решил, как поведешь себя после тех выходных. Ты думал, что я не оставлю в твоей душе никакого следа.

– Все, что вы рассказывали о Роберте… все его действия говорят о том, что у него к вам были очень сильные чувства. Вы буквально заворожили его, вы заполонили его душу, – говорит миссис Льюэн. У нее просто талант угадывать, о чем я размышляю. – Он этого не ожидал. Как бы он с вами ни поступил…

– Как бы он со мной ни поступил, это не так уж важно – учитывая тот факт, что он спас меня и из-за этого теперь останется калекой на всю жизнь. По сравнению с этим все остальное – то есть отвратительное вранье насчет жены – просто ерунда.

Кажется, она мной довольна, несмотря на мою раздражительность.

– Вы тоже его спасли, – тихо отвечает она.

– Он оказался в опасности из-за меня! Вряд ли это можно считать настоящим спасением.

– Может, ему теперь неловко сделать первый шаг. Может, он хочет дать вам время восстановиться. Боится испугать вас. Все-таки он отец вашего ребенка, Кларисса. Думаю, вам следует поговорить с ним.

– Вам не кажется, что эта новость его слегка ошарашит? И потом, я не хочу, чтобы он был со мной только из-за ребенка. И не стану пытаться увести его от жены. Я и так уже чувствую себя перед ней виноватой. Я не буду за ним гоняться – не могу навязываться. Я не такая, как тот человек.

Элинор сказала мне, что в квартире того человека было что-то вроде алтаря. Там нашли огромное количество фотографий. Он знал меня лучше, чем я сама. Оказалось, он фотографировал меня еще в самый первый день судебного процесса. Заснял, как я стою на морозе с промокшими волосами и оглядываюсь через плечо.

– Но ведь Роберт для вас – загадка! Вы так мало о нем знаете! Чтобы двигаться дальше, вам нужно во всем разобраться. Вы должны понять, что он сделал и почему. И о чем он сейчас думает.

– Думаю, вы ошибаетесь. Думаю, я уже понимаю его. И вы мне в этом очень помогли. Моя главная загадка – это не Роберт.

– Тогда что же? – удивленно спрашивает она.

– Лора.

У меня перед глазами встает картинка: моя мама и миссис Беттертон сидят и плачут друг у друга в объятьях, а мой отец с мистером Беттертоном стоят рядом с торжественным, грустным и немного застенчивым видом.

– Я думала, ее родители меня ненавидят. Думала, они никогда не простят меня за то, что я осталась жива, а Лора – нет.

Миссис Льюэн говорит, чтобы я выпила чая. Я подчиняюсь.

– Вы не жалеете о том, что он мертв? – спрашивает она после паузы.

Мистер и миссис Беттертон рассказали, что в его доме криминалисты нашли порнографические снимки Лоры. Он прятал их под половицами. Интересно, мои последние снимки он бы тоже туда положил?

Вероятно, он бы даже смог выйти сухим из воды, заявив, что это ты меня убил. Он бы сказал, что у нас с ним был секс по взаимному согласию, после которого он ушел и оставил меня живой и здоровой, а после этого появился ты и замучил меня до смерти. В моей постели нашли бы твою ДНК. И у присяжных появились бы обоснованные сомнения в его виновности. За семь недель в суде я многому научилась.

Полиция узнала, что семь лет назад он провел в Калифорнии лето – последнее лето в жизни Лоры. Пока что это все. Трудно выяснить что-либо по остывшим следам, однако надежда еще есть. Американская полиция наконец начала расследование в связи с ее исчезновением. Они активно сотрудничают с нашей полицией, которая сейчас тщательно пересматривает все материалы.

Жалею ли я о том, что он мертв?

Сложно придумать другой настолько же бессмысленный вопрос. Ведь я не могу ответить на него честно. Если я скажу правду, миссис Льюэн сообщит полиции, что я псих и совершенно не раскаиваюсь в том, что совершила убийство. А я вовсе не хочу, чтобы это попало в досье, которое отправится в Королевскую прокурорскую службу. И, кроме того, я вовсе не хочу, чтобы она порекомендовала социальным службам отнять у меня ребенка. Но я отрежу большую порцию правды и преподнесу ей на блюдечке.

– Меня мучает мысль, что я лишила мистера и миссис Беттертон последней надежды. Он мог бы сообщить им, что стало с Лорой. Но теперь уже не сможет. Никогда.

Не хочу возвращаться в университет. Правда, я еще не придумала, что буду делать после того, как склею все кусочки, на которые я развалилась, и как следует заделаю швы. Если я каким-либо образом смогу помочь в розысках Лоры, то я с радостью этим займусь. Я могла бы вести переписку, давать объявления или даже основать вместе с родителями Лоры что-то вроде общества по повышению осведомленности и назвать его в ее честь.

– Это вполне естественно, Кларисса. И очень по-человечески.

Может быть, она и не скажет им, что я псих.

– И все-таки я думаю, что вы не вполне откровенны с собой, когда говорите, что ваша главная загадка – это не Роберт.

Она лишь скажет, что я сама себя обманываю. Впрочем, я не могу не признать, что иногда она рассуждает очень мудро. Несмотря даже на дурацкого «Волшебника из страны Оз».

24 июля, пятница

Пластический хирург выдал очередное предостережение: «Новая кожа очень легко обгорает». Поэтому я надела огромную соломенную шляпу с широкими полями, призванными защитить мое лицо от солнца. Мы с родителями идем по набережной. На мне голубое платье из джерси в стиле ампир – яркое, как лето. Оно и облегает, и одновременно струится, как вода. Только моя мама может сшить платье, которое совмещает в себе совершенно несовместимые вещи. Платье тихонько шуршит при ходьбе. Легкий ветерок играет с тонкой материей, и она то и дело обрисовывает мой округлившийся живот. Мы торопливо шагаем мимо тошнотворных палаток с фастфудом и выходим на пирс с деревянным настилом.

Я рассеянно скольжу глазами по зданию развлекательного центра. У входных дверей стоит высокий мужчина. Кажется, он смотрит прямо на меня. Он в тени, и его лица я не вижу, но что-то в его позе напоминает мне тебя. Я иду к нему как зачарованная. Он быстро отворачивается и ныряет внутрь, но я успеваю заметить, что он хромает. Я уже бегу. Я не замечаю, как улетает моя шляпа, и не слышу, как родители кричат мне вслед. Я забыла, что беременна; забыла, что за эти месяцы вынужденного отдыха физически ослабла. Я забыла обо всем, кроме своего безумного убеждения, что этот мужчина – ты.

За стеклом высится гора игрушечных инопланетян. Над ними нависает огромная клешня. Я резко останавливаюсь. Медленно поворачиваюсь на 360 градусов. Потом еще раз. И еще. Мне кажется, что если я смогу держать в поле зрения весь зал, то обязательно тебя замечу. Я внимательно оглядываю толпу. В ушах звенит от резких звуков, издаваемых дурацкими автоматами. Кто-то вскрикивает, разбив воображаемую машину. Оглушительно вопит ярмарочный орган. На автоматах ярко вспыхивают разноцветные лампочки. Воздух дергается от света стробоскопов. Я как будто попала на карнавал призраков.

Сердце колотится, перед глазами все плывет. Я икаю. Платье промокло; на груди расплылись пятна пота. Это все от непривычной физической нагрузки. Или от противорвотных препаратов. Или от того и другого вместе.

Я никогда его не найду. Глупо было думать, что он – это ты. Этот жуткий зал слишком большой. Здесь слишком много выходов, и он мог проскользнуть в любой из них. Я могла бы обыскать весь пирс; но на этой огромной площади, среди бесчисленных строений и аттракционов затеряться очень легко.

Родители меня догнали. Они удивлены и взволнованы. Говорят, что моя шляпа упала в море. Легонько тянут меня за рукав. Мы уходим с пирса. Осторожно ступаем по вымощенным кирпичом дорожкам. Отец ведет нас извилистыми аллеями, не давая выходить на солнце. Над головой возвышаются круглые купола, минареты, остроконечные башенки и дымовые трубы старого дворца. Я прикасаюсь к цветущей ветке ракитника.

Они усаживают меня под кустом бобовника в тихой части парка. В воскресенье к нам на обед приедут Энни и Ровена, и Энни собирается привезти с собой мисс Нортон, так что моя мама решила приготовить что-нибудь особенное. Она уводит отца с собой, чтобы он помог ей нести покупки.

Я разглядываю бабочек и божьих коровок. Я рада, что меня надолго оставили одну. Очень хочется спать; наверно, опять противорвотные виноваты. Ложусь на траву: в этом прибрежном городке так делают сплошь и рядом. Мне приходит в голову, что вовсе не обязательно лежать на спине. Поворачиваюсь на правый бок и опираюсь на согнутый локоть. Сложенной ладонью поддерживаю голову. Над кустами сирени кружится стая голубей, похожих на крылатых обезьян из «Волшебника из страны Оз». Миссис Льюэн часто повторяет, что обезьяны символизируют мои страхи и моих демонов. Я думаю, эти обезьяны просто нелепы. Но ей я этого не говорю.

Чувствую какую-то пульсацию в затылке. Снова вспоминаю любимый фильм миссис Льюэн, на этот раз – тот напряженный эпизод, в котором героиня покидает неземную тишину бежево-коричневых просторов и переносится в мир цвета. Окаймляющие извилистую дорожку пионы, ладанник, турецкая гвоздика, наперстянка как будто потемнели; и без того интенсивные оттенки розового, красного и пурпурного стали еще ярче. На дальнем конце дорожки стоит какой-то мужчина.

Это мужчина с пирса. Он высокий. Как ты. И стройный. Тоже как ты, хотя, наверно, чуть более худой. И у него такие же широкие плечи. Он делает несколько шагов в мою сторону, и я вижу, что он хромает. Как ты сейчас. У него красивая походка, несмотря на хромоту. Низкое вечернее солнце висит прямо за его спиной; оно слепит меня, и я не могу разглядеть черты его лица. Я вижу только его обжигающие глаза – такие голубые, словно в них отражается растущий рядом дельфиниум. Мужчина стоит, окутанный горячим туманом.

Мое сердце начинает гулко стучать. Я его слышу. Я уверена, что действительно его слышу. У меня кружится голова. Она слишком тяжелая; шея не выдерживает, и голова, соскользнув с моей сложенной лодочкой ладони, ударяется об землю. Открыв глаза, я обнаруживаю себя лежащей на левом боку – в позе, не позволяющей захлебнуться рвотой. Не знаю, как я в ней оказалась. Моргаю, пытаясь разогнать туман в глазах. Потом сажусь и внимательно оглядываюсь. Я уверена, что за мной все еще наблюдают, хотя мужчины нигде не видно.

Убеждаю себя, что его здесь и не было. Его не могло здесь быть. Мне по-прежнему кругом мерещится слежка, даже если речь идет о человеке, которого я действительно хочу видеть. Я опять чувствую головокружение. Я знаю, что все это мне показалось: галлюцинации – один из побочных эффектов нового противорвотного препарата; впрочем, он встречается крайне редко. Туман в глазах там тоже упоминается. А также головокружение и учащенное сердцебиение. Видимо, у меня проявились все эффекты сразу. Попрошу мистера Хэйнса подобрать мне еще какой-нибудь препарат. Впрочем, все это мелочи. Все это временно. И поправимо. Я здесь; я жива.

Кладу руку на живот. Девочка топает ножкой по моему мочевому пузырю, словно говоря, что с ней все в порядке, и у меня вырывается что-то среднее между смехом и плачем. Я вспоминаю сказку, которую часто читал мне отец. Сказку о девушке с отрубленными руками. Я думаю о выпавших на ее долю испытаниях. Все, что она потеряла, к ней вернулось; она получила даже больше, чем имела раньше. И руки у нее тоже отросли.

Впрочем, в сказке забыли упомянуть о шрамах, опоясывающих ее запястья. Она носила эти неснимаемые браслеты до конца жизни. И не желала прятать их от чужих глаз. Хотя с годами они и правда немного побледнели.

Клэр Кендал родилась в Америке, а образование получила в Англии, где с тех пор и живет. Она преподает английскую литературу и ведет курс писательского мастерства. Триллер «Дневник жертвы», ее первая книга, был очень хорошо принят читателями и критиками и переведен на двадцать языков мира.

Примечания

1

Перевод И. Тургенева.

2

University of California, Los Angeles – Калифорнийский университет Лос-Анджелеса.

3

Румпельштильцхен – злобный карлик из одноименной сказки братьев Гримм.

4

Намек на детский роман «Маленькая принцесса» английской писательницы Фрэнсис Бернетт.

5

Перевод П. Полевого.

6

«Волшебница Шалот» – баллада Альфреда Теннисона.

7

«Поллианна» – детский роман американской писательницы Элинор Портер. Главная героиня – одиннадцатилетняя жизнерадостная девочка по имени Поллианна. Отец учил ее играть в радость – находить повод для оптимизма в каждом событии.

Content

Клэр Кендал
Дневник жертвы

Неделя первая. Девушка за прялкой

Неделя вторая. Огненные ангелы

Неделя третья. Верный влюбленный

Неделя четвертая. Зелье забвения

Неделя пятая. Стражи-хранители

Неделя шестая. Запретный ключ

Неделя седьмая. Сушильная комната

Восемнадцать недель спустя. Девушка-безручка

Примечания