Ольга Карпович

Семейная тайна

© Карпович О., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Дела семейные

Роман

1

В окно кабинета директора «Центра реабилитации и восстановительной медицины “Владимирское”» лезли лохматые ветки цветущей сирени. Задиристые воробьи, как видно, не поделившие что-то, метались туда-сюда среди пышных сиреневых соцветий, дрались и отчаянно верещали.

Воронцов Алексей Михайлович, рассеянно глядя на разоравшихся птиц, сидел за столом, прижав к уху телефонную трубку, и напряженно слушал бубнивший оттуда монотонный голос.

– В связи с низкой окупаемостью санатория было решено пересмотреть… – бормотал безликие казенные фразы чиновник из Минздрава. – Встал вопрос о соответствии сегодняшним директором занимаемой должности…

– Ты мне, голубчик, всю эту тряхомудию не втюхивай, – не выдержав, взревел Алексей Михайлович. – Прямо скажи: что, захотел новый начальник своего человека на мое место посадить, а?

Дышать было трудно…

Грудную клетку словно сдавило стальным обручем, и директор продолжал говорить, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла.

Кровь прилила к щекам, голову нещадно ломило, но остановиться, отдышаться не было сил.

– Я тридцать лет на этом месте, как приговоренный… А этот там… новая метла по-новому метет… слышать ничего не желаю… по собственному желанию… пусть, если такой прыткий, жопу от стула оторвет, сам приедет и вышвырнет меня, как щенка… мать вашу…

Воронцов бросил трубку на рычаг, лихорадочно потер ладонями виски, взрывавшиеся от пульсирующей боли.

В голове метались отрывочные мысли: «Андрея позвать… Комиссию надо… Здесь же все моим трудом, вся моя жизнь… Пусть приедут с проверкой, отчет составят…»

Он снова схватился за телефонную трубку, прорычал ответившей секретарше:

– Надя, Андрей Палыча ко мне, быстро!

Голова становилась все тяжелее, сердце уже колотилось, как будто внутри черепа.

Алексей Михайлович тяжело поднялся из-за стола, ухватился пальцами за столешницу, усилием воли удерживая проваливающееся сознание.

В дверь кабинета коротко стукнули, на пороге появился главврач санатория Новиков Андрей Павлович. Воронцов попытался сделать шаг навстречу, но ноги словно провалились в вязкую трясину. Из горла вырвалось хриплое сдавленное бульканье…

Главврач едва успел подхватить тяжело повалившегося навзничь директора Воронцова.

* * *

Заседание по делу Маккинстри назначено было на девять утра.

Александра Воронцова еще раз просмотрела все документы, над которыми работала последние два месяца. Бумаги толстыми стопками возвышались на столе, путались, рассыпались и грозили погрести под собой всю полированную столешницу. К счастью, лишних предметов, которым могли бы угрожать разросшиеся бумажные завалы, у Александры на столе не водилось – ни фотографий близких, ни памятных безделушек.

Александра в который раз перебрала подготовленные бумаги, отложила те, которые необходимо было представить коллегам на совещании, затем заглянула в ноутбук, проверяя, работает ли подготовленная ею презентация.

Все было в порядке.

До заседания оставалось еще пять минут, и Александра, приучившая себя тратить время рационально, отодвинулась в высоком крутящемся кресле от стола, встала и подошла к окну.

Между белыми пластиковыми полосами жалюзи можно было рассмотреть открывавшийся за стеклом солнечный пейзаж.

Утренний Чикаго. Город, который последние двадцать лет miss Vorontsov считала своим домом.

Офис располагался на двадцать втором этаже, и белые, влажно набухшие, подсвеченные розовыми утренними лучами солнца облака висели, казалось, прямо напротив окна, едва не цепляясь краями за крыши соседних, круто уходящих в небо многоэтажек. Далеко внизу можно было увидеть ухоженную изумрудную зелень парка, а чуть правее – чуть подернутую мурашками прозрачную воду залива…

Александра рассматривала открывавшийся за окном живописный вид вовсе не ради эстетического удовольствия. Последние несколько месяцев, посвященные делу Маккинстри, ей приходилось работать по четырнадцать, а то и шестнадцать часов в сутки. И глаза, никогда не подводившие ее раньше, вдруг начали сдавать из-за постоянного напряжения.

Вероятно, сказывался возраст. В сорок три проводить многочасовые бдения за компьютером оказалось несколько сложнее, чем в тридцать три. К концу трудового дня глаза начинали слезиться, а черные буквы на экране или на бумаге – расплываться и расползаться. А значит – трудоспособность резко падала, с чем она никак не могла смириться.

Нужно было что-то делать, чтобы собственное тело, которое Александра всю жизнь считала не более чем оболочкой для мозга, больше не подводило. И Воронцова теперь старалась каждую свободную минуту давать глазам отдых, чтобы не допустить появления этих неудобных симптомов и унизительного чувства беспомощности, которое они влекли за собой.

Однако на этот раз ей не удалось уделить разглядыванию пейзажа за окном все остававшиеся у нее пять минут: в дверь осторожно постучали, и в кабинет просунулась голова Карен.

Двадцатитрехлетняя стажерка, которую взяли в фирму около полугода назад, последние два месяца исполняла функции личного помощника Александры. Девушка она была толковая и сообразительная, но, как вынуждена была отметить Воронцова, не слишком серьезная. По мнению Александры, девчонка слишком мало уделяла внимания работе и слишком много хихикала, чтобы рассчитывать на серьезную карьеру. Да и строгие белые блузки – принятый в офисе дресс-код – вечно сидели на ней как-то криво.

Карен остановилась у противоположного конца стола Александры, уцепилась кончиками пальцев за край столешницы и, опустив дерзкие, всегда веселые карие глаза, заговорила:

– Мисс Воронцов, я хотела бы вас попросить. Не могли бы вы отпустить меня пораньше в эту пятницу? Дело в том, что мы с друзьями…

Александра, слушая ее, собирала нужные для совещания бумаги в прозрачную папку.

Многословные объяснения Карен были ей вовсе не интересны. Она и так поняла, что девушка с компанией приятелей собирается провести выходные на каком-то музыкальном фестивале, где они, разумеется, будут слишком много пить, возможно, курить марихуану и заниматься беспорядочным сексом.

Как проводит Карен свое нерабочее время, конечно, Александры не касалось, но поощрять подобного рода развлечения в рабочее время она не собиралась.

– Карен, к сожалению, я ничем не могу вам помочь. Вы прекрасно знаете, как мы сейчас загружены в связи с делом Маккинстри…

– Но, мисс Сандра… – умоляюще затянула де-вушка.

Александра поморщилась.

Она терпеть не могла, когда ее имя пытались сократить подобным образом. Алекс – еще куда ни шло, но жеманное и кокетливое «Сандра»?!

В любом случае выслушивать причитания Карен у нее сейчас не было ни времени, ни желания, хотя будь у нее и то и другое – на ее решение это все равно бы не повлияло.

– Карен, давайте договоримся на будущее, – с обманчивой мягкостью в голосе произнесла Александра. – Вас не волнуют мои проблемы, а меня не будут волновать ваши. О’к? Пойдемте, сейчас начнется совещание.

И, не обращая больше на девушку внимания, Александра, подхватив со стола папку с бумагами и ноутбук, вышла из кабинета.

Совещание прошло отлично.

Они с коллегами обсудили все, что было сделано по делу Маккинстри за последнее время. Александра собрала документы, включила звук на мобильном, который отключала на время встречи, – и телефон тут же взорвался звонком. Александра удивленно подняла брови, увидев высветившийся на экране номер.

Звонила мать – и это само по себе было удиви-тельно.

Ее отношения с родителями, жившими в России, поддерживались парой дежурных звонков по скайпу в месяц. Звонок в неурочное время означал, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

Воронцова поднесла трубку к уху и услышала:

– Сашенька, дочка…

В груди тотчас же возникло неприятное тревожное ощущение.

Мать не была щедра на ласковые обращения, и вместе с неурочным звонком это означало, что случилось что-то совсем плохое.

– Я слушаю, мама, – ответила она, с усилием заставляя себя переключиться на русский язык.

Мать лепетала бессвязно, перемежая речь всхлипываниями и причитаниями:

– Я столько пережила, столько выстрадала. Ах, Сашенька, папа… Эти проклятые министерские крысы… Новый человек в Минздраве, конечно, захотел продвинуть своего. А отец, он столько сделал для этого санатория! И теперь… инсульт…

– Мама, успокойся, – твердо прервала ее Александра. – Я ничего не понимаю. Что с отцом?

В конце концов ей удалось выяснить: у отца на работе возникли проблемы, и он, перенервничав, свалился с инсультом. Сейчас отец находился в бессознательном состоянии, прогнозы лечащих врачей были неутешительными.

Мать рыдала и требовала, чтобы Сашенька прилетела прощаться, потому что папы со дня на день не станет.

– Ох, я не могу больше, – всхлипывала мать. – Я забрала его домой из больницы. Здесь уход, сиделки, и я сама с медицинским образованием. Но это такой ужас, Саша. У меня сердце разрывается.

– Хорошо, – коротко произнесла Александра. – Хорошо, я приеду.

Она дала отбой и несколько минут, нахмурившись, невидяще смотрела на собственное размытое отражение в полированной поверхности овального стола для переговоров.

Первым и самым стойким поселившимся в ней чувством было раздражение.

Все случившееся было совершенно не ко времени, ей сейчас нельзя было улетать в Россию, у нее столько работы…

И мать, с ее бессвязным бормотанием, ничего толком не объяснила о состоянии отца, лишь жаловалась на то, как измучилась и издергалась. Затем пришел страх.

Переехав в Америку, она виделась с родителями довольно редко, но они оставались в сознании чем-то неизменным, постоянным. Не испытывая особой потребности к сближению, Александра знала тем не менее, что где-то там, на другом конце мира, они живут, общаются с другими своими детьми и внуками, работают. Отец, Алексей Михайлович, – вечно деятельный, вспыльчивый и суровый, – как всегда, муштрует своих подчиненных. Мать, Лидия Сергеевна, вылизывает дом, готовит свои разносолы и со стоической слабой усмешкой сетует на то, как тяжело ей приходится «с Алешей»…

Случившееся разом расшатало привычную картину мира, сделало все вокруг зыбким и неверным.

Неужели отец действительно может умереть?!

Этот вечный оплот стабильности и порядка в окружающем мире?

Но как же… Как?

Александра сцепила руки в замок, до боли сжала пальцы.

Ладно!

У нее сейчас нет времени на экзистенциальный ужас.

Ей нужно заказать билет на самолет, объясниться с партнерами, перераспределить часть работы, которую она собиралась сделать в ближайшие дни, на подчиненных. Кажется, Карен придется отказаться от поездки на музыкальный фестиваль и провести выходные в офисе. Черт, девчонка еще решит, что она придумала это нарочно…

Александра хмыкнула и через силу усмехнулась. Затем встала из-за стола.

Нужно было еще многое успеть.

* * *

– Почему он вообще не в больнице? – спросила Ася.

Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и поставила босые пятки на нагретое солнцем сиденье автомобиля.

За окном машины уже вечерело. Конечно, было еще светло – июнь все-таки, солнце не сядет раньше одиннадцати. Но лучи его были уже мягкими, нежаркими, отливали оранжево-розовым в окнах многоэтажек. Длинные белые многоподъездные дома словно грелись в остывающих солнечных лучах. Разнокалиберные автомобили, которыми был запружен проспект, то и дело сворачивали во дворы – добропорядочные семьянины возвращались домой с работы.

Скука.

– М-м? Почему он дома, а не в больнице, если ему совсем плохо? – повторила Ася и обернулась к отцу.

Тот ловко выкрутил руль, перестраиваясь в другой ряд, и посмотрел на нее поверх модных солнечных – очков.

– Потому что мамуля – твоя бабушка – считает, что если у него и есть шанс выжить, то только дома, в обществе любимой семьи. Спорное утверждение, конечно. Но твоя бабушка – упорная, как пионер-герой, и готова превратить собственную спальню в больничную палату, перетащив половину персонала санатория к себе домой, если ей уж взбрело в голову, что это лучшая идея.

Ася задумчиво потерла пальцами царапину на коленке. Отросшая русая челка свесилась со лба прямо на глаза.

– Думаешь, он поправится? Дедушка?..

Отец дернул плечами, снова выкрутил руль, обругав походя какого-то подрезавшего его лихача.

– Откуда мне знать, я же не врач… Наш непревзойденный эскулап Новиков говорит, что шансов мало.

– Тебе его совсем не жаль? – хмуро спросила Ася, все так же разглядывая собственную коленку.

– Что? – вскинулся отец и провел растопыренной пятерней по темным волосам, топорщившимся на макушке.

Ася знала: он всегда так делает, когда говорит не то, что думает.

– Нет, что ты несешь! Конечно, мне его жаль, это же мой отец.

– Ой, да ладно! – хмыкнула Ася. – Я никому не скажу.

Отец снова обернулся к ней, уголки его длинного рта слегка дрогнули в усмешке:

– Аська, ты уже слишком взрослая, чтобы нести без разбору все, что в голову взбредет. Учти это, когда мы будем у деда, ладно?

– Ладно, – бросила Ася.

– И сядь нормально: впереди гаишник, – добавил отец, снова отворачиваясь к дороге.

Автомобиль свернул с проспекта в один из переулков и притормозил у аптеки.

Ася хорошо знала это место.

После развода родителей она осталась жить с матерью, но той по работе часто приходилось отбывать в длительные командировки. И тогда Ася отправлялась «погостить» к отцу. Отец же, работа которого была связана с разъездами по Москве, часто таскал ее за собой.

Почему бы ему было просто не оставить ее в своей квартире – Ася не понимала. Подозревала, что тому просто скучно колесить целый день туда-сюда в одиночестве и возит он ее за собой вместо радио, чтобы было с кем потрепаться по дороге.

В последние годы, после того, как прогорел очередной сверхгениальный изобретенный отцом бизнес, дед пристроил его по знакомству в главный офис большой сети московских аптек – заниматься поставками медицинских препаратов. По долгу новой службы отцу нужно было развозить по аптекам коробки с лекарствами, сверять накладные, отслеживать: имеется ли необходимое количество лекарств на складе.

Честно сказать, Ася удивлялась, как отец при своей безалаберности и несобранности умудрялся с этим управляться. Случалось, он срывался посреди ночи, вспомнив вдруг, что оставил где-то документы, или не распорядился, чтобы со склада отгрузили еще две коробки одноразовых шприцов, или попросту забыл одну из коробок в багажнике машины.

Да что там – ей самой, во время их совместных рейдов, временами случалось напоминать отцу о чем-то, что он забыл сделать, подбирать со стойки оставленные им бумаги, ключи или кошелек.

Правда, в конце концов, прощелкав все дедлайны и получив нагоняй от начальства, он все-таки выруливал из ситуации с успехом.

Ну, значит, таков уж был его стиль работы.

Отец заглушил мотор и обернулся к Асе:

– Посидишь минутку? Я сейчас.

Он вышел из машины и направился ко входу в аптеку.

Ася лениво наблюдала за ним, снова задрав колени к подбородку.

Отцу было уже тридцать восемь – по мнению пятнадцатилетней Аси, возраст не то чтобы преклонный, но уж точно не юношеский. Тем не менее Макс, как он предпочитал себя называть, умудрялся достаточно успешно косить под этакого вечного подростка. Среднего роста, стройный и подвижный, с выбритыми висками и подчеркнуто небрежно топорщившимися на макушке длинными темными прядями, в искусно потертых джинсах, мягких замшевых мокасинах и с накрученным вокруг шеи, несмотря на жару, шарфом, – отец и в движениях отличался какой-то мальчишеской ловкостью, расслабленной ленивой грацией. Так что, в общем, было неудивительно, почему на него вечно западали девушки лет на десять младше.

Асю эта неистребимая юность отца раздражала почти так же сильно, как и его желание быть для нее приятелем, своим в доску парнем. Ей все время казалось, что все это его якобы понимание ее подростковых проблем – неискренне, наигранно и имеет целью втереться в доверие, выведать побольше, чтобы потом сдать с потрохами строгой мамочке.

Так было не всегда.

Ася порой сама удивлялась, почему весь мир, еще пару лет назад казавшийся простым и понятным, доброжелательным и интересным, однажды вдруг превратился для нее во вражескую территорию, на которой нужно держать ухо востро и не щелкать клювом.

Почему так происходит?

Почему еще вчера все было так просто и естественно, а потом ты вдруг словно снимаешь розовые очки и начинаешь видеть повсюду ложь, неискренность, ханжество и мещанство? Неужели к пятнадцати годам у человека отрастает наблюдательность? Ты вдруг начинаешь замечать, что мама, всегда внушавшая тебе: отца нужно уважать и слушаться, несмотря на их развод, в разговорах с подругой зовет его не иначе, как «этот ублюдок Воронцов»? Или она же, всегда внушавшая тебе всю эту добропорядочную бредятину про «умри, но не давай поцелуя без любви», начинает вдруг таскаться на свидания с омерзительным толстосумом Ломовым, у которого пальцы вечно жирные и лоснящиеся, словно он ковырялся ими в банке шпрот.

А мама говорит тебе с надрывом:

– Ты не понимаешь… Я так устала, я не ломовая лошадь, чтобы тянуть тебя одна. Я просто хочу немного стабильности, немного покоя.

Почему отец, вечно трындящий о том, как он понимает Асю и что для него нет ничего в жизни дороже дочери, вечно оставляет ее в машине – в духоте, по три часа любезничая в аптеке с фармацевтшами, которые на него облизываются.

Зачем он вот сейчас тащит ее к деду? Ведь бабушка сказала, что он без сознания, умирает…

Господи, что, если он умрет прямо при них, прямо когда она будет с ним в комнате!

Она же немедленно, в одну секунду сойдет с ума от ужаса.

А отец об этом совершенно не думает, ему хочется только показать всей семейке, какой он положительный, примерный семьянин, заботливый отец. Чтобы его перестали, наконец, считать безнадежным придурком, вечно прощелкивающим все на свете.

Вот сейчас он явится туда и будет изображать безутешность, как будто и не флиртовал с гребаной аптекаршей еще час назад, нисколько не переживая за умирающего отца.

Как будто бы и не называл деда за глаза старым маразматиком.

А ей, Асе, дед всегда нравился.

Нравилось, как он сердито жует кончик папиросы – кто вообще сейчас курит папиросы, кроме ее деда? Как он называет ее стрекозой, быстро целует в висок, обдавая запахом табачища и какого-то древнего одеколона. Даже то, как он, разбушевавшись, сдвигает кустистые седые брови и орет на домашних, – нравилось. По крайней мере, это было честнее вечного благообразного притворства, которое выдавали остальные окружавшие ее родственнички.

А теперь он болен, наверно, через пару дней его не станет.

И это так страшно, что впору заорать что есть сил и убежать к черту на кулички. А придется еще делать понимающее лицо, выслушивать фальшивые причитания и «держаться молодцом».

Омерзительно!

И вся эта ложь, вся эта фальшь – повсюду.

Весь этот идиотский взрослый мир ею пропитан до самых корней.

Так всегда было, она просто раньше этого не замечала? Или все действительно испортилось, как только она повзрослела?

И эти уроды еще осмеливаются что-то ей внушать, воспитывать! На себя бы посмотрели, честное слово.

Неужели они думают, она и в самом деле хочет прожить свою единственную неповторимую жизнь так же, как и они? То есть попросту спустить ее в канализационную трубу, погрязнув в этом болоте вечной лжи, притворства и алчности?

Нет уж, не дождетесь!

* * *

Самолет оторвался от взлетной полосы и начал набирать высоту. Александра сняла туфли и вытянула вперед ноги. Она не успела переодеться, заехала домой лишь на минуту, побросала в чемодан минимум необходимых вещей – и сразу выехала в аэропорт. Строгий брючный костюм, в котором она утром выехала в офис, совсем не годился для длительного перелета, сидеть в узких брюках и пиджаке было крайне неудобно. Что ж, по крайней мере, хорошо, что она летит бизнес-классом и может вытянуть вперед ноги, не упираясь коленями в переднее сиденье, что при ее высоком росте уже было большой удачей.

Александра откинула голову на подлокотник и прикрыла глаза.

В гудящей после суматошного дня беготни голове словно бы спорили два голоса. Один, настроенный скептически, твердил, что все это – бред и абсурд. Мать всегда склонна была драматизировать события: к тому моменту, когда Александра доберется до дома, отец наверняка уже будет ходить и отчитывать жену за паникерство. Другой голос, тревожный, осторожно замечал, что отец и в самом деле может умереть. Он человек, он смертен, каким бы странным это ни казалось его ребенку.

И что тогда будет? Что будет с ней?

Они не слишком часто виделись с отцом, но не видеть его вообще, когда бы то ни было…

А что станет с матерью? Каково это – потерять человека, с которым ты прожила почти всю жизнь? Что чувствуешь, когда машинально, по привычке, наливаешь утром две кружки кофе и лишь затем вспоминаешь, что вторая теперь не нужна?

Ей, Александре, никогда этого не узнать.

К счастью.

Отец… Высокий и широкоплечий, с жесткими темными волосами, топорщившимися даже после самой короткой стрижки, властный и жесткий, но кристально честный человек, работоспособный до одержимости. Когда он шел по коридору вверенного ему санатория, санитарки бледнели и принимались заново драить и без того блестевшие полы, зная, что любая халатность рискует обернуться грозой со стороны директора.

Подчиненные трепетали перед ним и в то же время считали огромной удачей получить место под его началом.

Потому что всем известно было: своему делу Воронцов предан фанатично, плохих сотрудников не держит, а за хороших стоит горой, прикрывая их, если нужно, от министерских интриг, выбивая премии и повышения. В девяностые, например, когда вся страна трещала по швам и рушилась на глазах, отцу удалось каким-то образом сохранить санаторий (на месте которого новоявленные олигархи уже готовились построить элитный развлекательный комплекс), частично перевести его на самоокупаемость и добиться такого уровня оказываемых медицинских услуг, что многие российские артисты и политики, ранее предпочитавшие получать медицинскую помощь в Штатах или в Израиле, теперь направлялись поправить здоровье именно к нему, в отремонтированные и оснащенные самым современным оборудованием корпуса в Серебряном Бору.

Алексей Михайлович Воронцов…

Александра была похожа на него. По крайней мере, так ей говорили с самого детства.

Раннее утро, морозные узоры на подсвеченных зимним солнцем окнах, голосящее в кухне радио, колючее коричневое школьное форменное платье и «крылышки» черного фартука, так и норовящие съехать по плечам вниз…

И мать, продираясь щеткой через ее спутанные жесткие каштановые волосы, вздыхает, округлив пухлые губы:

– Ох, как жаль, что Сашенька не унаследовала мои волосы. Чистый репейник! Вся в тебя, Алеша.

И маленькая Саша, задрав подбородок, смотрит в зеркало и видит мать – очень красивую, всю мягкую и плавную, с покатыми плечами, подчеркнутыми серебристым шелком халата, с умелыми, нежными, всегда пахнущими кремом руками, с пышной золотисто-пшеничной короной чуть вьющихся волос на голове. И себя – унылого галчонка с круглыми, вечно какими-то испуганными настороженными темными глазами, маленьким треугольным ртом и жесткими темными волосами, торчащими во все стороны, которые мать – безуспешно пытается пригладить.

«Мама красивая, – думает она, чуть жмурясь от боли, когда жесткая щетка снова и снова вгрызается в ее волосы. – А я… Я похожа на папу».

«Ты у меня умница! У тебя такая светлая голова! Тебе нужно учиться, заниматься делом, а это все – тряпки, побрякушки – оставь маме», – говорил отец, подразумевая, что красавицей – всего лишь красавицей – в семье была мать. Ей же, Саше, досталось кое-что куда более полезное, по его мнению, чем женственность и красота: острый ум, работоспособность, фанатичная преданность своему делу. На этом ей, по мнению отца, и следовало сосредоточить свое внимание, а не терзаться пустыми попытками превратить себя в томную красавицу – под стать матери. Мать же была явно попросту разочарована «неудачной» внешностью дочери и вскоре вовсе оставила попытки превратить долговязое существо с тощими, по-журавлиному длинными ногами в миленькую девочку в голубых бантах.

Через много лет, когда родилась сестра Вероника, как раз таки унаследовавшая пшеничные мягкие локоны и голубые глаза матери, Лидия Сергеевна обрушила все свое нерастраченное желание наряжать, украшать и заплетать на нее…

Теперь, после многих лет жизни за границей, отдельно от родителей, после многочасовых сеансов у психотерапевта, которые покрывала, к счастью, ее рабочая страховка, Александра не могла бы сказать, что ее детство было каким-то уж выдающимся несчастливым.

Нормальное детство среднестатистического советского ребенка.

Даже, пожалуй, выше среднего.

Ведь далеко не у каждого советского ребенка отец был главврачом, а затем – и директором крупного санатория, расположенного в Серебряном Бору. Не каждый советский ребенок жил вместе с родителями в том же Серебряном Бору, в большом светлом деревянном доме, выстроенном когда-то еще дедом, возглавлявшим санаторий до самой пенсии – только тогда он уступил место своему ставленнику и зятю в одном – лице.

Не каждого ребенка привозила и увозила из школы белая «Волга».

А что касается всего остального…

Что ж, Александра могла признаться, в детстве она немного завидовала школьной подруге Динке Романовой, отец которой вечерами бывал дома и увлеченно строил вместе с ними железную дорогу из щепочек и мотка проволоки. Представить себе ее собственного отца находящимся дома раньше девяти вечера, а уж тем более – лежащим животом на ковре и, сосредоточенно нахмурившись, прилаживавшим друг к другу детали хлипкой конструкции было практически невероятно!

Впрочем, игрушечная железная дорога у нее была – настоящая, немецкая, с миниатюрными рельсами, вагончиками, станциями и мостами.

Только вот играть в нее было решительно не с кем…

Нет, изредка отец, кажется, вспоминал, что жизнь его не ограничивается санаторием, и пытался уделять внимание семье.

Но оканчивалось это каждый раз провалом.

Резкий, жесткий, несдержанный, откровенный до обидного, отец, кажется, просто не умел расслабляться и позволять себе развлечения. Поход в парк аттракционов каждый раз заканчивался тем, что он начинал маяться от безделья, раздражаться, отчитывать Сашу за легкомыслие и желание крутиться на каруселях, в то время как дома осталось еще невыученное домашнее задание. И Саша и в самом деле начинала чувствовать себя никчемной бездельницей…

Мать всякий раз, когда норов отца прорывался наружу, начинала поджимать губы, подносить к краешкам глаз аккуратный отглаженный платочек и говорить глубоким, подрагивающим от сдерживаемых слез грудным голосом:

– Ах, Саша, зачем ты только уговорила отца пойти с нами в парк… Он так занят, так устает на работе. Ты же знаешь, как его это раздражает! А достается всегда мне…

И к осознанию собственной никчемности подключалось еще и чувство вины перед матерью.

В конце концов Саша окончательно поняла, что гораздо лучше, когда родители попросту тебя не замечают, погрузившись в собственные дела, чем когда они честно пытаются проявлять внимание и разделять твои интересы.

Впрочем, с другой стороны, отец всегда гордился ее успехами и, расписываясь в дневнике за неизменно отличное окончание учебного года, смотрел тепло и с гордостью и быстро целовал дочь в макушку.

А когда она в семнадцать лет вдруг проявила характер и категорически заявила отцу, что поступать будет не в медицинский, а в МГУ, на юридический, отец, разумеется, рвал и метал, гремел проклятьями на весь дом, стучал кулаком по столу, но в темных глазах его Саша видела невольное восхищение ее внезапно проснувшейся целеустремленностью и непреклонностью.

Мать после этого неделю еще пила остро вонявшие на весь дом сердечные капли и влажно вздыхала:

– Эта мерзавка своим упрямством едва не довела отца до сердечного приступа!..

Потом были студенческие годы.

Учеба, учеба, учеба. Лекции, конспекты, экзамены.

Однокурсники в целом относились к ней ровно. Ну, как же – Саша Воронцова, синий чулок и всезнайка, у которой всегда можно стрельнуть конспект или списать на контрольной! И ей не приходило в голову опровергать такое мнение о себе. Александра давно смирилась с мыслью, что женское глупое кокетство, свидания и романтические прогулки – это все не про нее. Ей некогда да и незачем этим интересоваться. Она некрасива и неинтересна: скрутить непослушные темные волосы на затылке тугой аптечной резинкой, чтоб не мешались, наглухо застегнуть клетчатую мальчишескую рубашку – и зубрить до потери сознания гражданское право.

Если вдруг кто-то из однокурсниц случайно говорил, что, мол, завидует Сашкиной стройной фигуре, или отмечал походя, что черты лица у нее – резкие, холодные и горделивые, как у Марлен Дитрих, если бы только Дитрих была брюнеткой, Александра пропускала это мимо ушей.

Так было до тех пор, пока не случилось…

Нет, об этом она вспоминать сейчас не будет.

Случилось то, что случилось.

Ерунда, глупость, неопытность. Проклятая женская сущность проснулась не к месту и не ко времени, а Саша, обескураженная этим неожиданным пробуждением, совершенно растерялась на время и чуть не натворила глупостей…

Она тогда заканчивала институт, и впереди маячила возможность завершить образование в Америке. Небывалая удача, еще пять лет назад казавшаяся чем-то из области сказок, а теперь, в начале девяностых, ставшая все еще удивительной, невообразимой, но реальностью.

Она чуть было не упустила ее тогда, как последняя дура.

По счастью, она давно перестала сомневаться в правильности своего тогдашнего выбора.

Разумеется, она все сделала правильно, и ее карьера только подтверждает это.

Конечно, в первое время приходилось тяжело – снова учеба, теперь уже на чужом языке, в чужой стране. Затем – работа иногда по четырнадцать часов в день, чтобы удержаться, чтобы доказать всем, кто считал ее чужой, эмигранткой, вторым сортом, что она может не хуже, чем они, коренное население благословенной Америки, а даже лучше!

И она доказывала – каждый день, каждую минуту, – добивалась, поднималась по ступенькам карьерной лестницы, иногда едва не грохаясь в обморок от усталости, зеленея от недосыпа.

И доказала, и смогла.

Пять лет назад она стала партнером в крупнейшей адвокатской фирме в Чикаго. У нее собственная, до неприличия огромная квартира, вылизанная услужливой домработницей до стерильной чистоты – впрочем, особенно стараться ей не приходится, ведь Александра так мало времени проводит дома, что просто не успевает, при всем желании, что-то испачкать.

Теперь уже никто не осмеливается смотреть на нее снисходительно, к ее мнению прислушиваются, у нее просят совета, а ее зарплата исчисляется пятизначными цифрами…

Подумать только, что от всего этого она едва не отказалась тогда!

Кем бы она была сейчас?

Смешно даже представить.

Она – уверенная в себе, самостоятельная, независимая бизнесвумен. Воплощенная американская мечта. Движется вперед – и берет, что хочет, не раздумывая, не отравляя свое существование бесполезными рефлексиями и переживаниями.

Мужчины? Ну, разумеется, она же вполне здоровая женщина со здоровыми желаниями. Да, у нее было несколько романов, ни к чему не обязывающих, не мешающих работе. Идеальные отношения двоих взрослых людей, ценящих свою свободу и свое время.

Сантименты – это не для нее. У нее нет на них ни времени, ни желания. К счастью, ей всякий раз удавалось достаточно доходчиво объяснить это потенциальным соискателям ее расположения в самом начале отношений. Ни разу больше она не позволила себе потерять голову – как тогда, во время этой постыдной истории, о которой она предпочитает не вспоминать.

И сейчас не будет.

Это всего лишь разыгравшаяся от неизбежной встречи с родиной нервозность.

Нужно было принять валиум перед полетом.

Самолет уже шел на посадку.

Обернувшись к иллюминатору, Александра рассмотрела сквозь стекло серую, испещренную отметками, нанесенными белой краской, гладь взлетного поля. Вдалеке, за границами аэропорта, виднелась скудная запыленная зелень подмосковного лета. А впереди маячили бетонно-стеклянные коробки терминалов аэропорта.

Еще несколько минут – и шасси коснется посадочной полосы.

Затем паспортный контроль, багаж, такси…

Осталось совсем немного – и она вновь увидит старый родительский дом.

Добротный деревянный дом, выкрашенный светло-голубой краской, застекленную террасу, в мелких стеклах которой пляшут и подмигивают солнечные зайчики, круглый балкон в торце второго этажа, с которого так весело было когда-то пускать мыльные пузыри, возя размокшим концом трубочки из газетного листа по куску мыла…

Две сосны, уходящие верхушками в небо, лохматые пионы – материнское увлечение, – наполняющие весь двор глубоким приторным запахом, старые полусгнившие качели в кустах смородины…

Ерунда! Чушь!

У нее нет времени на ностальгические переживания.

Александра нахмурилась и сцепила пальцы в замок. Что ж, она будет надеяться, что эта поездка не займет много времени. Что отец за день-два придет в себя, состояние стабилизируется, и она сможет улететь отсюда.

Домой.

* * *

Отец все не возвращался.

Ася покрутилась на сиденье, вытащила из бардачка отцовские сигареты, закурила, поглядывая на выход из аптеки.

Не то что отец стал бы пилить ее за курение… Скорее, наоборот, – он же так гордится своей продвинутостью. Именно поэтому ей и не хотелось курить при нем. Незачем добавлять еще одну деталь в эту нарисованную им идиллическую картинку – «мы с дочкой закадычные кореша».

Ася докурила, выбросила окурок из окна, еще немного поглазела по сторонам. Затем протянула руку назад, нашарила кожаный рюкзачок и вытащила из него смартфон. Перевернувшись на сиденье, выставила из окна босые ступни с выкрашенными ярко-зеленым лаком ногтями, сфотографировала телефоном собственные торчащие из окна ноги на фоне вывески аптеки и запостила фотографию в инстаграм, подписав: «День. Улица. Фонарь. Аптека».

Нет, это, в конце концов, уже просто хамство!

Сколько она может здесь сидеть в ожидании? Может, отец попросту забыл о ней? Может, он уже там развлекается с этой своей очередной пассией где-нибудь в подсобке?..

Ася сунула ноги в сандалии и вышла из машины.

Если Макс о ней забыл – что ж, она напомнит! Пусть пеняет на себя, если она обломает ему весь кайф…

Она прошла мимо застекленных аптечных витрин, из которых счастливо скалилось идеальное блондинистое семейство, рекламируя почему-то таблетки от запора. Остановилась на секунду, чтобы оценить мелькнувшее в витрине собственное нечеткое отражение.

Из-за стекла на нее взирала хмурая девчонка в джинсовых шортах. Модная стрижка успела довольно сильно отрасти – светло-русые, выстриженные лестницами пряди спускались вокруг лица вниз, к шее, косая челка, если не откидывать ее назад, так и норовила закрыть собой левый глаз. Светло-зеленые глаза казались в пыльной витрине темнее, какими-то более драматичными, что ли…

Ася щелкнула собственного стеклянного двойника по вздернутому носу, прошла дальше и потянула на себя тяжелую дверь.

В помещении аптеки царила кондиционированная прохлада, пахло анисовой микстурой от кашля – та еще дрянь, Асю, с ее вечными бронхитами, постоянно пичкали ею в детстве.

По стенам в застекленных шкафчиках выстроились нарядные яркие упаковки, пузырьки и тюбики. Та самая фармацевтша, за которой, как Ася знала, приударял отец, как ни странно, одиноко скучала за стойкой. На ее красно-рыжих завитых мелким бесом волосах топорщилась синяя медицинская шапочка. Губы, пухлые, бледные и влажно-блестящие, похожи были на два только что выловленных из кастрюли вареника.

– Привет! – кивнула ей Ася. – А где отец?

– «Здравствуйте» вообще-то, – процедила фармацевтша, а затем указала кивком головы на дверь, ведущую в помещения для персонала. – С директором разговаривает. Чё-то там по документам не сходится. Ща будет, наверно.

Отец и в самом деле появился через минуту. За ним выкатился какой-то здоровенный плечистый мужик в наброшенном поверх буквально трещавшей на мощной груди футболки зеленом халате. Наверно, это и был директор аптеки.

Ася изумленно уставилась на него, подняв брови.

До сих пор ей казалось, что директора аптек – этакие сухонькие старички с козлиными бородками и крючковатыми носами. А этот выглядел прямо как бодибилдер, зачем-то сбежавший с подиума и натянувший на себя зеленую хламиду.

– Так мы поняли друг друга, Максим, – напирал на отца этот гамадрил. – Недостача очень крупная, счета расходятся на семьсот тысяч. Вы тянете время уже почти месяц…

– Олег, да я все отлично понял, – растягивал губы в улыбке отец.

С первого взгляда видно было, что эта гора мышц чего-то требует от отца, наступает угрожающе. Он же, прекрасно осознавая какой-то имеющийся за ним косяк, юлит и изворачивается, пряча раздражение и нервозность за фальшивым весельем.

– Вы, может, думаете, я слышу плохо? А, понимаю: хотите мне новейший слуховой аппарат впарить, – натянуто веселился отец. – Все будет тип-топ, я же вам говорил. У меня сохранились все накладные, я завезу на днях. Просто до сих пор не было случая. И мы с вами уладим это маленькое недоразумение.

– Послезавтра, – веско произнес Олег, словно выплюнул это слово, почти не разжимая губ. – Послезавтра – крайний срок. Иначе…

– Я понял, понял, – отец вскинул ладони в при-мирительном жесте. – Честное слово, у меня все в порядке со слухом. Хотя ваши слуховые аппараты, ко-нечно…

Олег, не дослушав его вымученно-непринужденную болтовню, развернулся и скрылся за дверью.

Отец едва заметно перевел дыхание и обернулся к фармацевтше:

– Женечка, рыба моя, прости меня, грешного, нужно бежать. Сама видишь, ребенок заждался, – он кивнул на стоявшую в стороне Асю. – И твое начальство не в духе сегодня.

Женечка, при появлении отца выпрямившаяся и занявшая боевую стойку, капризно скривила губы и протянула:

– Тогда послезавтра, да? Когда накладные завезешь?

– Точно! Послезавтра! – отец отсалютовал ей ладонью и, подхватив Асю под локоть, увлек ее на улицу.

– Чего он к тебе прикопался? – спросила Ася, подходя к машине.

– А, забей, – отмахнулся отец. – Все фигня, кроме пчел.

Он взъерошил ей волосы на макушке, и Ася, прикусив губу, отстранилась и пригладила их обратно.

– Ну, все, теперь за драгоценной сестрой – и в Серебряный Бор, – заключил отец и уселся за руль.

В квартиру Вероники Ася поднялась вместе с отцом.

Хватит с нее, пожалуй, бдения в машине. Он опять там зависнет черт-те на сколько, а она будет загибаться от духоты?

Нет уж…

Дверь открыл Ивар, двоюродный брат Аси – двенадцатилетний оболтус, долговязый и бледный, с вечно облупленным, обгоравшим даже на мягком подмосковном солнце коротким носом и шапкой светлых, почти до белизны, прямых волос.

Вероника как будто задалась целью нарожать как можно более непохожих друг на друга детей, собрав все краски мира в отдельно взятой семье. Если старший ее сын был рожден от какого-то прибалта, которого, по слухам, дед Алексей однажды спустил с лестницы, то младший, Камиль, унаследовал от так же испарившегося в голубых далях узбекского папаши высокие скулы, хищные рысьи глаза и смоляной чуб.

Ивар оглядел стоявших на пороге Асю и Макса равнодушным взглядом – и открыл дверь пошире, пропуская их в прихожую. Выглянувший из-за его спины восьмилетний Камиль зыркнул темными глазами, бросил Асе:

– Здорово, дебилка! – и, гогоча, унесся прочь по коридору, увернувшись от справедливого подзатыль-ника.

– Макс, это ты? – крикнула откуда-то из ванной Вероника. – Я сейчас.

Она и в самом деле вскоре появилась, распространяя вокруг себя приторное цветочное благоухание.

Веронике было тридцать два, и она, единственная из всего старшего поколения семьи, не казалась Асе безнадежно древней.

Вероника пошла в бабку – вся такая же красивая и мягкая, как большая пушистая кошка. Только у бабки Лиды глаза были цепкими и пристальными, как у настоящей кошки, а в Вероникиных очах плескалось какое-то веселое безумие.

Сейчас она объявилась в коридоре, наряженная в короткое платье дикой леопардовой расцветки, встряхнула светлыми локонами и сунула ноги в босоножки на высоченной платформе.

Затем обернулась и позвала:

– Ивар! Камиль! Вы там собрались, наконец? Поехали!

– Ты что, и пацанов с собой тащишь? – уточнил отец.

– А куда же я их дену? – изумленно распахнула глаза Вероника.

– Оставила бы с этим твоим… как там его? Бекханом?

– Ой, он же дома почти не бывает, – отмахнулась Вероника. – Они тут спалят квартиру без присмотра. Ну его на фиг.

– Как вас всех в машину-то поместить? – нахмурился Максим. – Я не понял, кстати, чего бы тебе на своей не поехать? Ну, той, что папец тебе подарил два года назад.

Вероника смущенно потупилась и пожала леопардовыми плечами. А снова появившийся в коридоре Камиль радостно объявил:

– А она ее продала!

– Это зачем? – удивился Макс.

– Ну, зачем, зачем, – недовольно отозвалась Вероника. – Значит, надо было…

И тут же, не утерпев, поделилась:

– Мы с Бекханом хинкальную хотим открыть. У него здесь, в Москве, земляк, тоже из Шалажи, в долю хочет войти. Знаешь, я попробовала заняться дизайном помещения, сама эскизы нарисовала – у меня так классно получается! Бэка уже договорился, где помещение арендовать…

– Погоди, погоди, – остановил поток ее излияний Максим. – То есть ты продала машину, а деньги ему отдала? На открытие хинкальной? Господи, Ника, какая ж ты все-таки феерическая. И ведь не меняешься с годами! Оплот постоянства в этом изменчивом мире.

– Да пошел ты, – обиделась Вероника. – Все вы никогда в меня не верили. А я, между прочим…

– У тебя хоть какие-то деньги дома остались? – снова перебил ее Макс. – Советую не оставлять их тут, под присмотром Бекхана, а забрать с собой. Так, на всякий случай.

– Что ты несешь! – укоризненно бросила Веро-ника.

Но затем, подумав, все же вернулась в комнату, погромыхала там какими-то выдвижными ящиками и вернулась, запихивая в сумку не слишком впечатляющую пачку купюр.

Все вместе они вышли на лестничную площадку.

Пока Вероника запирала дверь, оба мальчишки взгромоздились на перила, оседлали их, уцепившись руками и ногами, и с гиканьем понеслись вниз.

– Ивка! Камка! Шеи сломаете! – запоздало за-кричала вслед Вероника и, не дождавшись ответа, вздохнула: – Вот придурки!

Уже в лифте она наконец спросила у Максима:

– Ну, что там? Мама не звонила?

– Звонила, – кивнул Макс. – Все по-прежнему. В себя не приходил.

– Господи, бедный папа! – всхлипнула Вероника и по-детски вытерла нос тыльной стороной ладони.

И Асе почему-то показалось, что это – единственное откровенное проявление чувств, которое ее родня продемонстрировала за весь этот суматошный день.

Отец же, покосившись на сестру, хмыкнул:

– Бога ради, Никыч, не разводи сырость! Поехали! Разберемся на месте.

2

В комнате на первом этаже, где поместили Алексея Михайловича, чтобы не поднимать его на второй, в родительскую спальню, стоял тяжелый больничный запах, смешивавшийся с тянувшимся из окна приторным благоуханием пионов.

Александра тихо сидела на табурете, придвинутом к постели.

В изголовье кровати мигали какие-то датчики, на специальной стойке подвешена капельница. Матери удалось переоборудовать бывшую гостевую спальню в настоящую больничную палату. Александра не очень понимала – зачем это было нужно. Почему было не оставить отца в больнице, где ему обеспечили бы уход? Но мать уверенно утверждала: «Здесь, с нами, ему будет лучше. Мы соберемся все вместе, и отец скорее придет в себя».

У Александры же мелькала непочтительная мысль, что тут, дома, матери просто легче будет продемонстрировать всем свой тихий подвиг преданной долготерпеливой заботливой жены.

Глаза отца были закрыты, седая голова казалась на подушке до странности маленькой. Отец всегда производил впечатление крупного, могучего человека, а сейчас, лежа в постели без сознания, выглядел каким-то миниатюрным и хрупким.

«Неужели представление о человеке складывается не столько из его физических данных, сколько из некой внутренней силы и энергии, которую он в себе заключает? – думала Александра. – Отец без сознания – и все это внутреннее сейчас ушло, не прочитывается, а потому и само тело кажется каким-то усохшим, слабым и хрупким?»

Особенно странным казалось видеть отца в этой комнате, отделанной по материнскому вкусу. На стенах – обои с цветочным рисунком, выполненным в мягких пастельных тонах, на изголовье кровати – резьба, какие-то листочки и завитушки. Постельное белье в васильках…

Все это совершенно не сочеталось с отцом, всегда предпочитавшим стерильную бело-стальную простоту и функциональность – как в операционной.

Медсестра из санатория, делавшая отцу уколы и отслеживавшая его состояние, недавно ушла, и в комнате было тихо.

Только из-за окна временами доносились вопли Вероникиных мальчишек, пользовавшихся растерянностью взрослых и под шумок крушивших сад Лидии Сергеевны.

Александра протянула руку и дотронулась до пальцев отца. Ладонь была холодной и бледной…

Она зажмурилась, на мгновение представив себе, что вот сейчас отец отдернет руку и гаркнет, как обычно, своим властным раскатистым голосом:

– Александра, отставить панику! Что вы все тут собрались? Заняться нечем? Хоронить меня приехали? Как же, не дождетесь!

Но ничего не произошло.

Отец все так же не шевелился, не открывал глаз…

Дверь за спиной тихо скрипнула.

Александра не обернулась. Но по напрягшимся вдруг плечам, по мурашкам, побежавшим по ее шее, вниз, вдоль позвоночника, сразу поняла, кто вошел в комнату.

Андрей Новиков.

Сын бывшей однокурсницы Алексея Михайловича. Его ставленник и правая рука.

В свое время, убедившись, что никто из его троих отпрысков так и не выбрал медицину в качестве призвания, Воронцов перенес все чаяния и надежды на Андрея, увидев в нем некоего духовного наследника всех его идей и начинаний. Макс до сих пор бесится, что отец, при живом-то единокровном сыне, выбрал в ставленники этого постороннего человека.

Зачем он здесь сейчас? Ах да, он же теперь главврач санатория. Значит, и своего босса наверняка лечит тоже он…

Андрей коротко посмотрел на Александру, кивнул ей и сразу направился к Алексею Михайловичу. Склонился над ним, оттянул веко, проверяя реакцию зрачков. Пролистнул оставленные на столе медсестрой записи.

Александра молча следила за его отточенными, выверенными, профессиональными движениями.

Он изменился с тех пор, как она видела его в последний раз.

Постарел, конечно. Волосы коротко острижены, в когда-то пшеничных прядях щедро рассыпалась седина. Раньше, тысячу лет назад, его светлый чуб так и норовил свеситься на лоб – Андрей смешно морщился и раздраженно откидывал его назад резким движением. А руки у него по-прежнему крепкие, умелые – чуткие пальцы врача. Чувствовать их на собственной коже – было…

Впрочем, нет, этого она не помнит. И к лучшему.

Все эти годы во время кратких визитов к родителям она старалась по возможности избегать Андрея. Конечно, совсем не пересекаться с ним было невозможно – все-таки он был правой рукой отца, а тот не отвлекался от работы ни на миг, даже дома, даже в редкие наезды старшей дочери. Но Александре удавалось ограничить их общение дежурными: «Привет. Хорошо выглядишь. Ты тоже в порядке. Как жизнь? Отлично. Ну и превосходно».

Двадцать лет бессмысленных «как дела?» от человека, когда-то сломавшего ее пополам, выпотрошившего до основания…

Господи, о чем это она? Неужели впадает в мелодраматизм, поддавшись тяжелой домашней атмосфере?

Все нормально. Все в порядке.

Что-то когда-то было – в незапамятные времена, которые никто уже и не вспомнит. Они взрослые люди. Все хорошо.

– Ну, как он? – наконец спросила она.

Андрей обернулся к ней.

Спокойное, ничем особенно не примечательное лицо. Широкие светлые брови, прямой нос, тонкие губы. Только глаза удивительно синие, чистые. Так сразу и не подумаешь, что…

Впрочем, ладно.

Он коротко качнул головой, сжав губы.

И Александра поняла, что ничего обнадеживающего о состоянии Алексея Михайловича Андрей сказать не может. Господи, неужели отец умрет? Неужели он может умереть в любую минуту?!

– Ты давно приехала? – вполголоса спросил Новиков.

– Сегодня, – ответила она, кашлянув, чтобы прочистить пересохшее вдруг горло.

– Надолго?

– Нет, – резко качнула головой она. – У меня очень много работы. Я едва вырвалась. Приехала только потому, что отец…

– Да, – кивнул он. – Ясно. Конечно…

Андрей потупился, а потом снова поднял на нее взгляд.

До чего же все-таки синие у него глаза! Из уголков едва заметными лучиками расходились мелкие морщинки.

Из-под накинутого белого халата виднелась рубашка в мелкую серо-голубую клетку. Он казался таким надежным, открытым и искренним, добрый доктор Новиков. Как жаль, что у Александры остались о нем несколько иные воспоминания.

– Может быть… – нерешительно начал Андрей, – ты хочешь наведаться в санаторий? Я мог бы тебе показать, как все изменилось за последние годы. В любое время, если захочешь… Я сейчас живу на территории санатория, в корпусе для персонала. Мне там выделили квартиру…

– А что же стало с той квартирой… кажется, на Остоженке, да? Где ты жил раньше?

– Я оставил ее жене после развода, – коротко объяснил Андрей.

– Оу, развод…

Внутри как-то странно кольнуло. Некое мстительное удовлетворение – гляди-ка, и у тебя с семейной жизнью не сложилось.

Или что-то иное? Более смутное и глубокое?

– Я не знала, извини…

– Все нормально, – пожал плечами он. – Откуда ты могла знать? Так как насчет экскурсии по санаторию?

Александра поняла, что ей слишком хочется согласиться.

После всех этих лет, когда ей удавалось избегать Андрея, практически не вспоминать о нем, именно сейчас, когда отец лежал при смерти, а мать беспомощно причитала, очень хотелось укрыться от всего этого и от собственного муторного страха в тепле его синих глаз…

Именно поэтому Александра резко встала с табурета, бросила:

– Извини, у меня назначено на восемь совещание по скайпу.

И вышла из комнаты.

В гостиной собралась вся семья.

На светлых, обшитых деревянными панелями стенах комнаты были развешаны многочисленные фотографии в рамках – от старинных, черно-белых, с пожелтевшими краями и полустершимися, едва различимыми лицами, – до современных, распечатанных с компьютера, бивших в глаза неестественно яркими цветами. Вот отец Лидии Сергеевны, профессор Микулин, в полотняном костюме и соломенной шляпе, по моде тридцатых годов, стоит на пороге только что открытого санатория, где он назначен директором. За его спиной высятся белые колонны – когда-то в этом здании располагалась дворянская усадьба, а теперь в нем будут восстанавливаться после травм рабочие и крестьяне. Вид у профессора довольный и гордый – еще бы: очередное завоевание советской науки, направленной на улучшение качества жизни трудящихся! На другой фотографии жена профессора сидит на крыльце только что выстроенного деревянного дома, держа на коленях белокурую девочку – будущую хозяйку этого дома, Лидию Сергеевну Воронцову. Чуть ниже посматривает из полированной рамки молодой Алексей Михайлович, студент мединститута, в карикатурно клешенных брюках и с лохматыми бакенбардами. А рядом с ним, трогательно прислонившись к плечу жениха, нежно улыбается Лидия Сергеевна, похожая на юную Брижит Бардо. Противоположная стена отдана под новейшую историю: маленький Макс с игрушечным металлическим грузовиком, девятнадцатилетняя Вероника – профессиональный снимок периода недолгой модельной карьеры Ники. Александра нашла глазами и себя – высокую худую девочку в коричневом форменном платье с излишне строгими, даже хмурыми глазами. Задержав взгляд на снимке, она едва заметно пожала плечами: надо же, выходит, не такой уж страшненькой она была в школьные годы. Вполне миловидная девочка, стоило ли так комплексовать?..

В комнате царила так тщательно всегда поддерживаемая матерью чистота. Взглянув на расстеленный у камина мягкий ворсистый ковер, Александра вспомнила, как когда-то им, детям, доставалось за рассыпанные по нему крошки. Ей, старшей, вручался пылесос, Нике – влажная тряпка, и только Макс всякий раз умудрялся удрать от уборки, выскочив в окно. Мать ругалась, грозила ему пальцем через стекло, не в силах сдержать обожающей улыбки, а затем оборачивалась к дочерям:

– Опять сбежал, паршивец, ну что с него взять, мальчишка. А вы у меня, девочки, будущие хозяйки, так что – за работу. И смотрите мне, чтобы ниточка к ниточке, листочек к листочку!

Качество проделанной уборки мать придирчиво проверяла – и не дай бог было пропустить где-то полоску пыли…

Комната и сейчас поражала чистотой.

В доме приятно пахло свежей выпечкой. Лидия Сергеевна, выйдя из кухни, поставила на столик блюдо с румяными плюшками с корицей. С годами мать сильно располнела, но не утратила женственности фигуры, просто раздалась в формах. Всегда аккуратная, она и сейчас одета была в мягкие домашние брюки и трикотажную темную блузку. Блестящие серебром волосы были подняты наверх и заколоты на затылке плавными волнами. Лицо почти без морщин – за счет полноты, кожа гладкая, лишь при ближайшем рассмотрении выдававшая истинный возраст: Лидия Сергеевна была похожа на старую фотографию за стеклом, трещинки на которой становятся заметны, только если подойти вплотную.

– Ох, – вздохнула она, расставляя на столе чайные чашки. – Едва на ногах стою, так устала. С обедом промучилась, еще плюшки…

– Мам, ну зачем ты напрягалась? – спросила Александра. – Могли бы заказать что-нибудь на дом…

– Чтобы мои дети в родном доме питались готовой едой? – оскорбленно поджала губы мать. – Да никогда! Может быть, это у вас в Америке так принято, но здесь…

– Я все равно ничего не буду, я на диете, – неуверенно произнесла Вероника, жадно пожирая плюшки глазами.

– А я буду! – заявил Макс, стащив с блюда сразу две поджаристые булочки.

– Кушай, сынок, я же знаю, как ты их любишь. – Мать притянула к себе голову Макса, расположившегося на подлокотнике кресла, и поцеловала его в волосы. Затем подняла взгляд на старшую дочь: – Новиков осмотрел папу?

– Осматривает, – кивнула Александра.

– Не мог раньше приехать, – проворчала мать. – Отец столько для него сделал, а теперь остается на целый день, можно сказать, без медицинской помощи! Нет, я все понимаю, конечно, он не обязан, – добавила она кротко. – Но все-таки чисто по-человечески…

– Мамик, «чисто по-человечески» сейчас не модно, – отозвался Макс. – Нужно, наоборот, побыстрее подсуетиться, чтобы освобождающееся место занять, а то более ушлые опередят. Этого нам с тобой не понять, мы в этом мире практически вырож-денцы…

Ася, листавшая в кресле напротив какую-то книгу из семейной библиотеки, покосившись на отца, довольно громко фыркнула, но ничего не сказала.

– Мне нужно идти, у меня совещание по скайпу, – произнесла Александра.

– Совещание по скайпу, еда по заказу, – фыркнул Максим. – Секс по Интернету? Новые технологии рулят, а, сестричка?

Александра не успела ответить, потому что в эту минуту в саду что-то грохнуло, взорвалось, и в дом пополз едкий дым.

– Боже, Ника, уйми своих сыновей, – страдальчески простонала мать. – Я больше не могу!

– Что же я с ними сделаю? – растерянно протянула Вероника. – Ты же сама хотела, чтобы собралась вся семья.

Александра, не дослушав разговора, вышла из – комнаты.

* * *

В комнату к деду Ася заходить не стала.

Заглянула на минуту через отцовское плечо – и вынырнула обратно в коридор.

Было слишком страшно увидеть его, неподвижного, увешанного какими-то трубками и приборами…

Поселили ее в одной комнате с теткой Александрой. Асе она не слишком-то нравилась – слишком сухая и унылая. Пару лет назад они с отцом гостили у нее в Чикаго, и тетка возила ее в Диснейленд и вообще всячески развлекала. Правда, делала это как-то натянуто, как будто вычитала где-то, как нужно вести себя с подростками, и старалась теперь строго следовать описанным правилам.

Ну, да и ладно, спасибо еще, что бабушка не за-ставила ее спать в одной комнате с двоюродными братьями!

Они бы точно ночью подожгли ей волосы…

Александра тут же оккупировала комнату, врубив скайп и затараторив с коллегами по-английски. Ася попыталась было что-то спросить, но тетка обернулась к ней и приложила палец к губам, прося не мешать. Асиного английского хватило на то, чтобы понять: Александра обещает своим коллегам вернуться так быстро, как это возможно.

– Максимум два-три дня, – заверяла она.

«Интересно, – подумала Ася, – что она станет делать, если за это время дед не умрет?»

На душе у нее было категорически паршиво…

Ася еще немного послонялась по дому. Наткнулась на Веронику, которая, забившись в угол террасы, воровато оглядываясь на дверь, говорила в те-лефон:

– А вы, собственно, кто? Милана? Жена? Подождите, но он мне сказал, что уже два года как в разводе… Я… – зажав динамик ладонью, она коротко всхлипнула и с силой прикусила губу. – Постойте, что вы от меня хотите? Я его не держу здесь, не держу! Если он не возвращается к вам…

Увидев Асю, она сделала страшные глаза и замахала на нее руками, прогоняя.

До ужина в доме царила непроходимая скука.

Баба Лида собрала всех за большим столом в гостиной, приволокла из кухни блюдо с запеченной свининой, походя бросив, что, мол, может быть, у некоторых там, в Америках, и не принято готовить дома, они же здесь по старинке…

Александра, пожав плечами, отозвалась:

– Я просто хотела, чтобы тебе было проще, мама. В любом случае я мясо есть не буду, я вегетарианка.

– Да ну? – хохотнул отец. – Это еще зачем? Продлевает молодость?

– А что ты смеешься, Макс, – возразила вдруг Вероника. – Мне, между прочим, тоже жалко бедных зверушек.

– В тебе, Ника, я и не сомневаюсь, – поддел ее отец. – Тебе наверняка и безвинно убиенный огурец жалко.

Ивар и Камиль чинно жевали предложенный им ужин, но Асе было видно, как под столом они остервенело пинают друг друга ногами…

Потом из комнаты, где лежал дед, появился Андрей Павлович Новиков, его лечащий врач, и баба Лида принялась уговаривать его:

– Андрюша, может быть, поужинаешь с нами? Ты ведь устал, уже поздно…

Она елейно улыбалась ему, пытаясь за локоть затянуть за стол.

У тетки Александры почему-то покраснела шея, а глаза ее так и уставились в тарелку, как будто на дне ее помещался некий секретный код, требовавший немедленной разгадки.

Но Новиков сдержанно отказался, отговорившись, что занят. Стоило ему уйти, как бабка тут же принялась ворчать себе под нос:

– Занят он, вот оно что! Интересно, чем же это он так занят? Интриги плетет, чтобы на Алешино место сесть?

– Мамик, а тебе не приходило в голову, что он, может быть, сам всю эту ситуацию с закрытием санатория спровоцировал? – как бы между прочим заметил отец.

– О чем ты говоришь, Максюша, конечно, приходило! – подхватила бабуля. – Наверняка успел уже подольститься к этому новому начальнику в Минздраве и сам же ему и напел: дескать, Воронцов уже старик, не выдерживает нагрузки, не понимает новых веяний в науке…

– А по-моему, вы все выдумываете, – влезла в разговор Вероника. – Андрей совсем не похож на предателя. У него глаза такие… честные!

– Ради бога, Ника, – усмехнулся Максим. – Вот уж кто знаток честных глаз, так это ты.

– А давайте у Сашки спросим, – не унималась Вероника. – Она же с ним когда-то встречалась. Саш, правда же?

Тетка Александра вытянула и без того идеально прямую спину и выглядела так, словно проглотила железный прут.

– Саш, ведь правда же, Андрей – честный че-ловек?

– Я не могу судить объективно, – наконец выдавила из себя Александра. – У меня слишком мало данных для того, чтобы делать выводы.

– Неужели? – улыбнулась бабка Лида, как показалось Асе, с некоторой ядовитостью.

– Не понимаю, – протянула Вероника, – как это ты не можешь судить, когда ты…

– Ника, Александра ведь у нас юрист, – ерничал Максим. – Это тебе достаточно провести с мужчиной два часа, чтобы вверить ему свое сердце вместе со всеми сбережениями в придачу.

– Отвяжись, а? – огрызнулась Вероника. – Тебе бы я уж точно ничего не доверила.

– Прекратите немедленно, – всхлипнула баба Лида. – Как вы можете так себя вести, когда отец… отец в таком состоянии… у меня и без того нет никаких сил, а вы…

Максим тут же подскочил из-за стола и метнулся к матери, приговаривая какие-то ласковые увещевания. Вероника обиженно моргала, глядя в тарелку. В кармане пиджака Александры в тысячный раз за этот день заиграл мобильный. Она, извинившись, вышла из-за стола и снова принялась дистанционно решать какие-то рабочие вопросы. Ивар, наконец, изловчившись, пнул Камиля так, что тот полетел со стула на пол, вереща и матеря брата на чем свет стоит.

– Что за выражения! – взвизгнула бабушка. – Как не стыдно! Пользуетесь тем, что дед не может вас приструнить. Ника, уйми их!

Ася решила, что пора сматываться с семейного ужина, пока дорогие родственники не перешли на вопросы ее воспитания.

Отец, кажется, хочет чего-то добиться от бабки, не зря он так вокруг нее вился плющом. Так что, если разговор зайдет о ней, Макс может внезапно переметнуться на сторону карающей общественности, чтобы не вызвать бабкиного недовольства. Дожидаться этого она не собиралась.

– Спасибо, было очень вкусно, – пробормотала Ася сквозь зубы, поднимаясь из-за стола.

И поспешила выйти из комнаты, пока кто-нибудь к ней не прицепился.

Захватив в прихожей рюкзак, Ася вышла из дома и решила отправиться побродить по окрестностям.

Добротные каменные ворота с вывеской «Реабилитационный центр “Владимирское”» находились рядом с домом, буквально в ста метрах.

«Если дед больше не будет директором санатория, если он… если все закончится плохо, – думала Ася, – новый директор наверняка захочет занять этот дом. Интересно, согласится ли бабка Лида продать его? Наверное, да. И кто станет покупателем? Этот самый доктор Новиков с усталым спокойным лицом? А вообще-то, какая, на хрен, разница?»

Ася пошла в противоположную от ворот сторону.

Вокруг тянулись вверх красноватые стволы сосен, наполняя воздух сладковатым смолистым запахом. Солнце уже зашло, но стемнело еще не до конца. Небо багряными и фиолетовыми полосами проглядывало между деревьев. Направо уходили улицы дачного поселка. Тянулись высокие заборы, из-за которых виднелись то новомодные кирпичные особняки, то старые, оставшиеся еще с былых времен дощатые дачные домики. Оттуда доносились голоса, приглушенная музыка. Тихо позванивая, проехал велосипед…

Ася повернула налево и пошла между сосен, чувствуя, как ступни сквозь сандалии покалывают старые сосновые иглы.

Она не очень представляла, для чего они с отцом приехали сюда и какого поведения от нее ожидает – родня.

Что теперь все они должны делать? Сидеть в доме и терпеливо ожидать, когда дед умрет? Но, черт возьми, это же так муторно, мучительно. От собственной беспомощности хочется завыть. Если бы только ей сказали: пойди туда-то, сделай то-то – и деду станет лучше, она бы, не задумываясь, сделала это. Но торчать часами в вылизанных бабушкиных комнатах, слушая, как грызутся родственники, как причитает бабка Лида, и каждую минуту ждать, что из дедовской палаты раздастся пронзительный писк прибора, означающий, что сердце деда остановилось, было выше ее сил.

Она сбежала.

Ну и пусть!

Никто, наверно, и не заметит, что она исчезла…

Вскоре сосны кончились, и Ася вышла на высокий обрывистый берег реки. Пляж дачного поселка находился чуть ниже и левее, там оборудованы были мостки, раздевалки. В дощатом, разрисованном яркими красками сарайчике можно было взять напрокат лодку. А отсюда, с высокого места, ныряли лишь самые отчаянные. В детстве родители постоянно твердили ей, что прыгать здесь нельзя. Даже если повезет и не ударишься о воду, то внизу бьет холодный ключ, моментально сведет ногу – и утонешь.

Ася остановилась на самом обрыве, глядя вниз, на прохладно дышавшую в сгущавшейся темноте реку.

На мгновение захотелось прямо сейчас стащить с себя одежду, разбежаться и сигануть в воду!

И будь что будет.

Она ощутила это желание так яростно, что несколько секунд почти не дышала, вглядываясь широко распахнутыми глазами в манящую бездну.

Позади раздался какой-то шум, треск сухой ветки под подошвой.

Ася вздрогнула – и отступила на шаг от обрыва, часто дыша.

Затем обернулась.

Чуть поодаль, опираясь плечом на ствол сосны, стоял какой-то парень и смотрел мимо нее на гаснущие в речной воде полосы заката.

Как это она не заметила его сразу?!

Хотя, понятно, конечно: в сумерках всегда все приобретает обманчивые очертания…

Асе стало неловко – парень, конечно, видел, как она зависла над обрывом. Еще, чего доброго, принял ее за юную суицидницу!

Свесив рюкзак на одно плечо, она нашарила смартфон, вытащила его и включила фотоаппарат. Вскинула руку вверх, ловя в видоискатель закатное небо. Пусть думает, что она всего лишь хотела заинстаграмить красивый вид. Ася щелкнула кнопкой спуска, полюбовалась снимком и попыталась в самом деле запостить его в инстаграм. Но телефон проинформировал ее, что мобильный Интернет здесь отсутствует.

Ася обернулась к парню.

Тот уже присел на корточки под сосной и закуривал. Рассмотреть его в сумерках как следует не удавалось. Светлые джинсы, темная толстовка, лохматая прическа неопределенного цвета…

– Эй, привет! – позвала Ася. – Ты местный?

– Ага, – кивнул парень.

Голос у него был приятный, слегка глуховатый.

– Не знаешь, где тут ловит Интернет? Может, на территории санатория?

– Не-а, не знаю, – покачал головой парень.

– Ну, брось, как это? – не поверила Ася. – Ты же тут живешь, так? Как ты можешь не знать, где тут в окрестностях связь нормальная?

Она подошла ближе.

Парень протянул ей сигаретную пачку:

– Будешь?

Ася, помедлив, кивнула, вытащила из пачки сигарету, случайно задев ладонь парня кончиками пальцев. Рука была теплая, и Ася только сейчас поняла, как замерзла, стоя в тонкой футболке и шортах над обрывом. Днем было жарко, но сейчас, после захода солнца, похолодало. И от реки ощутимо тянуло сыростью.

Парень щелкнул зажигалкой, и лицо его на несколько секунд осветилось оранжевым пламенем. Ася успела рассмотреть светлые с прозеленью глаза, щедро осыпанный веснушками, чуть вздернутый нос, длинные смеющиеся губы, сжимавшие сигарету. На вид ему было лет семнадцать-восемнадцать. Потом она прикурила, зажигалка погасла, и лицо парня снова отступило в темноту.

– А зачем мне знать, где тут ловит Интернет? – равнодушно спросил парень.

– Ну… – растерялась она. – Не знаю. Фейсбук там смотреть или инстаграм. Чтобы общаться…

– Ну, вот мы с тобой сейчас разве не общаемся? – дернул худыми плечами он.

– Да, но ты обо мне ничего не знаешь, – засмеялась Ася. – А так сразу бы увидел, как меня зовут, что мне нравится, какая музыка, какие фильмы.

– Я знаю, что ты замерзла, – сказал вдруг парень. – Держи!

Он отложил недокуренную сигарету на валявшийся на земле кусок коры, стянул через голову толстовку и протянул ее Асе.

– Хм, спасибо, конечно, – недоверчиво отозвалась она. – А тебе разве не будет холодно?

– Если станет невмоготу, отберу обратно, – пообещал он. – Бери. Пока я добрый.

– Ладно, тебе же хуже, – усмехнулась Ася и натянула толстовку через голову.

Она была еще теплая после незнакомого парня, слегка пахла стиральным порошком, табачным дымом и еще чем-то смутно приятным, что, наверное, было его собственным запахом. От этого у Аси почему-то вспыхнули щеки, и сердце выполнило сложный акробатический кульбит, ударившись о ребра.

Она опустилась на землю рядом с парнем, поджала ноги и натянула толстовку, которая была сильно ей велика, на колени.

В самом деле стало тепло.

– Ну вот, – сказал парень, – с холодом разобрались. А про все остальное ты мне сама расскажешь, если захочешь. Меня, кстати, зовут Артем.

– Я Ася, – представилась она.

– Ася? Это что же, Ассоль, если полностью? – хмыкнул он. – Ты поэтому на обрыве торчала? Алые паруса караулишь?

– Нет, полностью – Анастасия, – пояснила она. – Просто я имя Настя терпеть не могу. Ася или Тася – нормально.

– Вот видишь, – заметил он. – И Фейсбук на фиг не нужен. Я уже знаю, что ты Ася или Тася, но не Настя. Что ты любишь фотографировать закаты. Что ты живешь не здесь – иначе не стала бы спрашивать, где ловит Сеть. Но приехала сюда не в первый раз – хорошо ориентируешься на местности, не побоялась заблудиться в темноте. Хочешь, еще что-нибудь угадаю?

– Рискни, – подхватила игру Ася.

– У тебя, наверно, не так уж много друзей, раз ты так привязана к социальным сетям. А еще… один твой родственник сейчас серьезно болен, и ты переживаешь за его здоровье.

Ася нахмурилась:

– Интересно, а это ты как вычислил? По тому, как я стояла на обрыве, или из-за того, что спрашивала про Интернет?

Артем рассмеялся.

– Да я просто катался на велике по поселку и видел, что ты вышла из дома, где директор санатория живет. А про то, что у Воронцова инсульт был, – весь санаторий знает, у меня мать там санитаркой работает.

– Вот, значит, как, – тихим угрожающим голосом отозвалась Ася. – По-твоему, это очень смешно, да? Знать, что у моего деда инсульт, и использовать это, чтобы меня обдурить. Знаешь что, да пошел ты!

Ася резко поднялась с земли, развернулась и пошла прочь, забыв, что все еще одета в толстовку Артема.

Горло щипала едкая досада. Вот дебил! А он-то еще ей понравился!

– Эй, погоди!

Артем догнал ее через несколько шагов и ухватил за запястье. Ладонь его была шершавой, Ася кожей ощутила твердые длинные мозоли под пальцами. Наверно, часто катается на лодке, такие мозоли – от весел. Так-то, она тоже способна кое-что вычислить!

– Слушай, ну не злись, я ступил, – начал уговаривать ее Артем. – Просто… просто ты мне понравилась, и я несу первое, что придет в голову, чтобы привлечь твое внимание.

Кровь снова прилила к лицу, дыхание сбилось. Ася осторожно выдохнула, чтобы не обнаружить своего волнения.

– Ого! Ты всегда так: сразу выдаешь всю правду?

– Всегда, – усмехнулся Артем. – Мать говорит про меня – язык без костей.

– Тогда я тоже могу кое-что про тебя угадать, – лукаво заметила Ася. – В школе тебя наверняка лупили.

– Пытались, – кивнул Артем. – Но удавалось – редко.

– Ты что же, такой крутой: любого можешь побороть?

– Не-а, просто бегаю быстро, – откровенно ответил он.

Они рассмеялись и пошли к дороге.

Стало уже совсем темно. Небо раскинулось над соснами темно-фиолетовым шатром. Луна еще не выкатилась из-за горизонта, и первые звезды бледно мерцали, разгораясь постепенно. Запахло пряной ночной свежестью.

– Ну, и где твой велик? – спросила Ася.

– Вот!

Артем отошел на несколько шагов, нагнулся и поднял с земли оставленный велосипед.

– Хочешь прокатиться?

Ася вытащила из рюкзака мобильник, взглянула на время и с сожалением покачала головой:

– Поздно уже. Мои панику поднимут, что я пропала.

Они двинулись по дороге к Асиному дому. Артем вез велосипед рядом с собой, и тот тихо позвякивал в темноте.

– Давай, завтра тогда? – не отступал он.

– Давай, – улыбнулась Ася. – Или можно на – лодке…

– Откуда ты узнала про лодку? – изумился Артем.

Ася уже взялась рукой за калитку, затем обернулась к нему и улыбнулась, пытаясь вложить в улыбку побольше загадочности.

– Вычислила по форме твоих ушей. Спокойной ночи!

В доме было тихо.

Все, кажется, разбрелись по своим углам. Из Вероникиной комнаты доносился приглушенный шепот и смешки мальчишек. Отец должен был ночевать в дедовском кабинете, оттуда не доносилось ни звука.

Ася поднялась к себе.

Тетки Александры в комнате не было. «Наверно, все никак не успокоится со своими рабочими переговорами», – подумала Ася.

Только сейчас она поняла, что все еще одета в толстовку Артема. Черт знает почему, но расставаться с ней не хотелось.

Ася стянула шорты, а толстовку не тронула, забралась под одеяло прямо в ней. Мягкий трикотаж уютно согревал тело, и пахло от него почему-то так приятно…

Ася свернулась калачиком и закрыла глаза.

3

К главному корпусу санатория вела широкая аллея, обсаженная по краям высокими голубыми елями. Александра вспомнила почему-то, что в ее детстве ели эти только посадили – после капитального ремонта территории, и какое-то время они были с ней, маленькой, одного роста. А потом они рванули вверх, и она переживала, что растет медленнее, чем елки на папиной работе. Когда ей было семнадцать, елки уже сильно обогнали ее в росте, но все равно не были такими высоченными монстрами, как сейчас…

За елками виднелись больничные корпуса, кое-где мягко светились в сумерках окна палат, резким голубоватым светом выделялись окна коридоров, остававшиеся освещенными даже на ночь.

Александра не знала, на что рассчитывала, заявившись в санаторий так поздно. Мать сказала, что Андрей часто задерживается на работе допоздна.

– Выслуживается, – бросила она, брезгливо скривив губы.

Впрочем, у Александры этот факт не вызвал такой однозначно отрицательной оценки. Ей и самой приходилось ночевать в офисе, когда, засидевшись за срочной работой, она вдруг понимала, что логичнее будет прикорнуть на несколько часов прямо здесь, на диване, чем ехать через полгорода домой, чтобы к восьми снова появиться на службе.

Тем более Новиков сказал, что разошелся с женой и переехал жить в квартиру в корпусе для персонала. В таком случае ему, наверно, и в самом деле нет разницы, где находиться вечерами – в кабинете или в казенной квартире соседнего здания.

Если, конечно, он не встречается с кем-нибудь…

Александра, рассердившись на себя, быстро прогнала эти мысли. Личная жизнь главврача санатория ее абсолютно не касалась!

Ей нужно всего лишь подробнее узнать у него о состоянии отца, о его перспективах. У матери все равно не удалось ничего толком выяснить. Сплошные охи и причитания – крайне раздражающая несобранность!

Для себя Александра решила, что, если не удастся застать Андрея в кабинете, спросит у вахтерши его телефон. Идти к нему на квартиру с разговорами в такой час, конечно, было бы лишним. Звонок, разумеется, тоже не вполне уместен, но все-таки Новиков кое-чем обязан ее семье и, как надеялась Александра, должен проявить понимание.

На ее удивление, вахтерша на входе подтвердила, что главврач все еще у себя.

– Сашенька, никак ты? – изумилась она, отрываясь от вязания и подслеповато вглядываясь в позднюю посетительницу. – Ох, ну и взрослая же! А я ведь тебя еще вот такой помню…

Александра терпеливо вынесла обрушившийся на нее водопад воспоминаний и вздохов пожилой женщины.

Честно сказать, сама она ее не помнила. Для нее весь отцовский персонал был на одно лицо. Понятно, что ее саму, старшую дочку директора, знали все, удивительно было только, что узнали и сейчас. Ей-то казалось – она достаточно поработала над своей внешностью, чтобы изменить юношеский образ. Вместо темной длинной косы – четкая стрижка, призванная подчеркивать серьезность и твердость характера, вместо извечных джинсов и мальчишеских рубашек, за которыми она когда-то прятала неуверенность в себе и боязливость – строгий, возможно, даже немного агрессивный, деловой стиль.

Ей немного неприятно было осознавать, что из-за всей этой тщательно выбранной брони до сих пор проглядывает тогдашняя Саша Воронцова.

– Сашенька, как папа? – не отставала вахтерша. – Золотой человек, дай ему бог сил и здоровья. Мы все за него молимся, ты так и знай!

– Да-да, хорошо. Спасибо! – отозвалась она и, вырвавшись наконец из цепких лап бабульки, заспешила вверх по лестнице.

В коридоре пахло дезинфицирующим средством. Чистота стояла стерильная – Александра помнила, как жестко следил за этим отец. Ни пылинки, ни пятнышка. Белые двери кабинетов прямо-таки сияли чистотой. Удивительно, конечно, что такого строгого и бескомпромиссного директора персонал настолько любит и ценит, что даже молится за него! Впрочем, возможно, вахтерша несколько преувеличила свои чувства, рисуясь перед дочерью директора…

Александра осторожно постучала в тяжелую деревянную дверь с табличкой «главврач Новиков А. П.» и, не дожидаясь ответа, заглянула в кабинет.

Андрей стоял у окна, выходившего на задний двор санатория, и говорил по мобильному. Если он и был удивлен, увидев Александру, то не подал виду, быстро кивнув ей, приглашая подождать, пока он не закончит разговор.

– Значит, я могу рассчитывать: послезавтра, в крайнем случае в понедельник, – сказал он кому-то. – Да, дело не терпит, сам понимаешь. Нужно спешить, иначе может быть поздно. Конечно, я подъеду, переговорю с ним сам.

Александра опустилась в кресло для посетителей, напряженно прислушиваясь к репликам Андрея. Было очевидно, что, несмотря на позднее время, разговор шел о работе.

«Нужно спешить… может быть поздно…»

Что может быть поздно?

Скончается действующий директор санатория Воронцов?

Значит, мать была права, и Новиков спешит заручиться министерской поддержкой, чтобы после смерти отца занять место директора?

В чем еще она права?

В том, что Новиков намеренно подсидел отца через своего министерского приятеля и фактически довел его до инсульта?

Эта мысль оставила неприятное скребущее чувство. Отчего-то ей не хотелось думать об Андрее как о интригане и предателе.

Странно. Ей казалось, что все эти годы она именно так о нем и думала.

Выходит, нет?..

Андрей закончил разговор, попрощался и отложил мобильный. Затем поднял глаза на Александру – усталые, поблекшие, словно глубокую синеву присыпало пеплом.

Отчего у нее вдруг пересохли губы?..

– Я пришла… – она сухо откашлялась. – Мне нужно подробнее узнать о состоянии отца.

– Да, конечно, – с пониманием кивнул он. – Я расскажу.

Андрей взял с тумбочки белую картонную папку – медицинскую карту Алексея Михайловича, полистал ее, еще раз просматривая записи, результаты анализов и клинических исследований.

– Что я могу сказать… Состояние крайне тяжелое. Кардиограмма неплохая, сердце пока справляется. Что касается остального…

Он говорил уверенно, сыпал медицинскими терминами, в которых Саша ничего не понимала, заставляя ее чувствовать себя невежественной маленькой девочкой, нахально влезшей в беседу взрослых. Она нетерпеливо повела плечами, склонилась над столом, пытаясь рассмотреть что-то в развернутой перед Новиковым карте. До нее донесся слабый запах одеколона Андрея, запах горячего утюга от медицинского халата, наброшенного на плечи главврача. Это сбивало с толку, действовало на нервы, и Александра раздражалась на саму себя – она слишком остро реагировала на мелочи в присутствии этого мужчины.

– Андрей, – остановила она его. – Подожди. Ты забываешь, что я не медик, и половина того, что ты говоришь, мне непонятна. Мне нужно четко понимать, каковы перспективы. Я не могу задерживаться здесь, у меня сейчас очень сложный момент на работе, и если…

Андрей резко выдохнул, посмотрел на нее в упор и бросил:

– Саша, ты понимаешь, что фактически спрашиваешь меня сейчас, как скоро твой отец умрет? Могу ли я гарантировать, что это не продлится слишком долго…

– Что? – ахнула она. – Я… Нет, я просто…

И тут же разозлилась на собственное смущение:

– По-твоему, я чем-то помогу отцу, если буду сидеть тут и лить слезы? К твоему сведению, мне действительно нужно вернуься как можно скорее, а от того, что я буду сидеть здесь и картинно страдать, никому лучше не станет!

– Почему ты так торопишься уехать? – вдруг жестко спросил Андрей. – Тебя кто-то ждет там?

– Да, меня ждут, – с вызовом отозвалась она. – Мои коллеги, мои клиенты. Они зависят от меня. Если я не приеду вовремя, кто-то из них может потерять деньги, время, имущество, свободу, наконец. О, я понимаю, – резко отреагировала она, заметив скептическую усмешку Новикова, – тебе все это кажется таким мелким, неважным, от тебя-то ведь зависят человеческие жизни! Но поверь: моя работа тоже имеет для людей большое значение.

– Я в этом и не сомневаюсь. – Новиков встал, обошел стол и остановился рядом с ее креслом.

Александре неприятно было, что он нависает над ней, смотрит на нее сверху вниз. Но она подавила первый порыв – вскочить на ноги – и осталась сидеть.

– Я в этом не сомневаюсь, – повторил Новиков. – Просто ты… Я не могу понять… Ты же не была такой раньше! Ты так напряжена из-за работы, как будто, кроме нее, больше ничего не существует. Честное слово, создается впечатление, что она беспокоит тебя больше, чем состояние отца.

Александра все-таки вскочила, чувствуя, что больше не может справиться с гневом, едким облаком поднимавшимся изнутри:

– Кто ты такой, чтобы меня отчитывать за черствость, а? Ты – всего лишь лечащий врач моего отца, занимайся своим делом и не пытайся лезть мне в душу! Кроме того, очень забавно услышать именно от тебя рассуждения на тему: карьера не главное, главное – семья. Кажется, когда-то именно ты внушал мне совершенно другое!

Лицо Андрея мгновенно замкнулось, помрачнело.

– Это было много лет назад, – выговорил он. – С тех пор я мог поменять мнение, понять, что ошибался…

– О, разумеется, – зло подхватила Александра. – Почему бы теперь, когда твоей карьере ничто больше не угрожает, не решить, что ты ошибался?! Не позволить себе поддаться чувствам – иногда, в безопасных дозах? И не взяться повоспитывать других, холодных и эгоистичных? Делая вид, что никакого отношения не имеешь к их эмоциональной выхолощенности, забыв, что она и есть прямой результат твоих собственных ошибок! – Она выбросила все это, почти задыхаясь от гнева, чувствуя, как лихорадочно жжет щеки.

– Ладно, извини, – резко прервал ее Андрей.

Он отступил на шаг и откинул голову.

– Извини, я действительно влез не в свое дело. Твое отношение к семье и карьере меня совершенно не касается. Просто… просто ты изменилась, и я… оказался к этому не готов.

Из Александры как будто разом выпустили воздух. Она готова была сражаться насмерть с обличающим и обвиняющим Андреем. Но перед таким, примирительно отступившим, признавшим свою неправоту, она решительно пасовала. И – черт! – кажется, в пылу ссоры она наговорила лишнего. Того, о чем ему совершенно не следовало знать…

Как глупо!

– Конечно, я изменилась, – пробормотала она. – Столько лет прошло. И ты… ты тоже изменился, – Андрей.

– Да, наверно, – кивнул он. – Но за собой ведь этого не замечаешь, правда?

Александре хотелось сказать, что нет, напротив: она потратила много сил, чтобы измениться, сделала это сознательно и с удовлетворением замечала перемены в себе. Но сейчас, под пронзительным синим взглядом этого мужчины, она почему-то не смогла это произ-нести.

– Мне жаль, я на самом деле не могу сказать тебе ничего определенного про состояние твоего отца, – сдержанно произнес Новиков. – Я делаю все возможное, мы все делаем все возможное… Но гарантий никаких, и как скоро все может закончиться…

Он развел руками.

Александру прямо-таки гипнотизировали эти руки – сильные, ловкие, умелые. На одну секунду ей захотелось вдруг, чтобы Андрей шагнул вперед – и обнял ее этими самыми руками. Захотелось ощутить их тепло и уверенную силу, прижаться лицом к клетчатой рубашке, хранящей тепло и аромат его тела…

Александра на мгновение зажмурилась, прогоняя нелепые фантазии.

Этот человек когда-то уже продемонстрировал ей, что вся его теплота и надежность – обманчивы. И у нее не было никаких оснований для того, чтобы это мнение поменять. Тем более теперь, когда, возможно, именно он виновен в неприятностях отца с министерством и в его болезни!

– Я понимаю, – кивнула она. – В любом случае – спасибо. Я постараюсь задержаться здесь еще на два-три дня, но потом мне все же придется уехать. Извини… – она замялась. – Извини, что повысила голос. Нервы на пределе, я просто сорвалась. Это было неправильно, я сожалею.

– Все нормально, – качнул головой Андрей. – Я тоже не должен был. Буду рад, если ты сможешь еще зайти. Я покажу тебе, что нового в санатории.

– Не уверена, что у меня получится выкроить время, – отозвалась Александра. – Но, может быть, зайду. Спасибо. Спокойной ночи.

Она уже взялась за ручку двери в кабинет, когда приглушенный голос Андрея остановил ее.

– Саша, – окликнул он.

И голос его звучал так знакомо, так мягко и завораживающе, словно в одно мгновение отбрасывая ее на двадцать лет назад…

– Что? – шепотом спросила она, не оборачиваясь.

– Саша, что ты имела в виду, говоря, что теперь моей карьере ничто не угрожает и я могу позволить себе просто чувствовать? По-твоему, я… был нечестен с тобой тогда, потому что моей карьере что-то угрожало?

Александра замерла на месте, тупо глядя перед собой в полированную поверхность двери. Перед глазами расплывались полосы и завитки узора, вырисованного самой природой в структуре дерева.

– Это совершенно неважно сейчас, Андрей, – наконец глухо произнесла она. – Не имеет никакого значения. Все закончилось много лет назад, и… Спокойной ночи.

Она быстро вышла из кабинета, так и не обер-нувшись.

В больничном парке уже совсем стемнело.

Над деревьями распахнулся темно-фиолетовый, унизанный серебристыми звездами небесный свод. Слабый ветер доносил откуда-то свежий запах речной воды и сосновой хвои.

Александра некоторое время быстро шла по главной аллее, не думая, куда направляется, ничего не замечая вокруг. Лишь когда волнение немного отступило, она сообразила вдруг, что пойти здесь ей некуда, кроме как в родительский дом.

После разговора с Андреем, всколыхнувшего внутри что-то смутное, болезненное, то, что она долгие годы пыталась вытеснить, возвращаться в гнетущую атмосферу родительского дома, где лежал в беспамятстве отец, всхлипывала мать и грызлись между собой Макс и Вероника, казалось выше ее сил…

Александра свернула с аллеи и пошла влево, пробираясь между темневших в ночном воздухе деревьев и кустов. Если она правильно помнит – там, в глубине парка, за третьим лечебным корпусом, должна быть старая полуразрушенная беседка. Ее почти не видно за разросшимся кустарником, поэтому во время ремонтов территории о ней забывали и не трогали. Конечно, за прошедшие годы от старой беседки могло ничего и не остаться…

Александра пробралась в глубь парка и разглядела едва видимые из-за старых липовых стволов деревянные колонны.

Значит, беседка все еще на месте.

Часть резной балюстрады обвалилась, дощатый пол прогнил и местами провалился, колонны, поддерживавшие прохудившуюся крышу, были исписаны.

Где-то здесь должны быть вырезаны перочинным ножом две сплетающиеся буквы А. В такую темень не найдешь, конечно…

Александра осторожно опустилась на опоясывавшую беседку изнутри деревянную скамью, облокотилась о колени и спрятала лицо в ладонях.

Курить хотелось смертельно.

Впервые за долгие годы она вдруг начала мечтать о сигарете. Александра даже обрадовалась тому, что взять сигарету ей было неоткуда. Она так долго вела здоровый образ жизни – вегетарианство, абонемент в спортивном клубе, никакого фастфуда, минимум алкоголя и, уж конечно, никакого курения! Неужели теперь, из-за одного разговора с Андреем, позволить всему полететь к черту?! Где же тогда ее хваленые выдержка и хладнокровие?..

Что, в сущности, произошло?

Он сказал ей, что она изменилась, упрекнул в черствости, а она не сдержалась и вскользь упомянула об их прошлом, о чем поклялась самой себе никогда не вспоминать.

Ну и что?

Что бы там ни было когда-то между ними, прошло уже двадцать лет.

Двадцать лет. Господи…

Впервые она услышала об Андрее в семнадцать.

Она тогда только поступила на юридический факультет МГУ, и отец, все еще не смирившийся с тем, что старшая дочь не захотела пойти по его линии, неизменно хмурился, когда ей случалось упомянуть что-то об учебе. Но в тот октябрьский день – кажется, это была пятница – Алексей Михайлович явился к ужину на удивление веселым, едва ли не напевающим. Он чмокнул в золотистые упругие локоны шестилетнюю Нику, взъерошил Максу на макушке волосы, на ходу приобнял уже сидевшую у стола Сашу за плечи и, опустившись на свое место, сказал матери, разливавшей по тарелкам борщ:

– Ты не представляешь, кто мне написал!

– Мм… Кто? – не слишком заинтересованно спросила Лидия Сергеевна.

– Галина! – торжественно провозгласил отец.

Мать неловко перехватила половник, черенок вдруг выскользнул из пальцев. Половник упал в супницу, багровые брызги борща полетели прямо на отцовскую белую рубашку.

– Лида, ну, елки зеленые! – рыкнул Алексей Михайлович.

– Ой, прости, Алешенька! – тут же подхватилась мать. – Сейчас принесу чистую.

– Да черт с ней, высохнет, – отмахнулся отец. – После обеда сменю, я голодный, как собака. Так вот, я говорю: Галина мне написала, помнишь ее?

– Нет, – коротко отозвалась мать, поджимая губы.

– Ну, Галка Каляева, однокурсница наша, остроносенькая такая. Помнишь?

Мать, не глядя на него, пожала плечами, шлепнула по руке Веронику, тянувшуюся к вазе с конфетами, а Максу в тарелку отправила огромный сметанный – айсберг.

– Ты представляешь, ее сын Андрей, оказывается, сейчас в Москве учится, в Первом меде. Вот молодец парень, а? Ровесник нашей Сашки.

– Ровесник? – переспросила Лидия Сергеевна. – Как это она так быстро обернулась? Когда мы поженились, у нее, кажется, еще и не было никого.

– А, значит, вспомнила Галку, – торжествующе проговорил отец. – Ну, слушай, я подробностей не знаю… Она вроде бы вскоре после окончания института за Новикова вышла, с параллельного потока. Он давно по ней вздыхал. Но не о том речь. Так вот, сын ее, Андрей, значит, на первом курсе сейчас. Она просит поспособствовать ему там, в дальнейшем – с кафедрой, с ординатурой. Надо бы присмотреться, что за парень. Давай на обед его к нам позовем, познакомимся, а там видно будет.

– Как скажешь, – кротко отозвалась мать, но по ее поджатым губам Саша поняла, что Лидии Сергеевне почему-то идея пригласить к ним Андрея, сына какой-то там Галки, крайне не понравилась.

Однако перечить отцу мать не решилась, и в ближайшее воскресенье Андрей появился у них дома.

И он был… удивительный.

Его лицо поначалу показалось Саше совершенно обычным, неприметным – пшеничные пряди спадают на лоб, нос некрупный, прямой, твердая линия рта. Особенным ростом или статью он тоже не отличался – лишь на пару сантиметров выше вечной «дылды» – Саши.

Но стоило ему улыбнуться…

Эта улыбка, искренняя, обаятельная, как будто озаряла все лицо каким-то внутренним светом. И становилось вдруг видно, как красиво это обыкновенное лицо, какие синие теплые и лучистые глаза у этого человека. Улыбка подкупала, располагала к себе. И редко кто мог сдержаться и не разулыбаться Андрею в ответ. Саша же, однажды увидев эту улыбку, обращенную к ней, поняла, что пропала. Совсем пропала, со всеми потрохами. Что ей больно дышать и почему-то хочется плакать, и смеяться, а больше всего – подойти к этому почти незнакомому парню, уткнуться ему в плечо, почувствовать, как он улыбается вот так – ей в волосы, и как ей от этого становится тепло и спокойно.

Только вот…

Влюбленная Саша Воронцова, страшненькая отличница, на которую за семнадцать лет ее жизни ни разу не обратил внимания ни один парень, – это было унизительно, стыдно и жалко. И Саша намеренно выпрямилась во весь рост, скроила самую ледяную надменную мину, на которую только была способна, и заставила себя весь обед смотреть сквозь Андрея, сквозь эту удивительную улыбку, золотыми солнечными лучами пронизывавшую воздух в гостиной.

Он еще попытался заговорить с ней после обеда, что-то спросил про институт – нравится ли ей учиться или что-то в этом роде. И Саша ухитрилась выстроить довольно ядовитый ответ: ей, мол, очень нравится учиться, именно поэтому она не может тратить время, отведенное на домашние задания, на пустые беседы с какими-то провинциалами. Андрей вытаращил на нее свои бездонные небесно-синие глаза, отступил на шаг и примирительно вскинул ладони – вот как сегодня:

– Ладно, ладно… Я понял. Прости. Больше не побеспокою.

И он снова улыбнулся, кажется, приняв ее за чокнутую.

Господи, как же ей хотелось тогда удрать в свою комнату, спрятать голову в подушку и завыть от несоответствия собственных глупых фантазий суровой действительности!

С того дня Андрей как-то незаметно вошел в жизнь их семьи.

Отец, побеседовав с ним в кабинете, счел его парнем толковым и вскоре всерьез решил взять Новикова под крыло. Он звонил знакомым профессорам из меда, выбивая для Андрея должность на интересовавшей его кафедре, устраивал для него во время практики место в санатории, просматривал его курсовые работы и, если было нужно, давал советы. Мать стоически выносила постоянные рассказы отца об успехах Андрея и лишь изредка выдавала что-нибудь вроде:

– Удивительно, Алеша, я никогда не думала, что в тебе вдруг проснутся отцовские чувства по отношению к чужому мальчику. Мне казалось, ты успехи и неудачи своих собственных детей всегда воспринимал гораздо спокойнее.

– Лида, не мели чепухи! – обрывал отец. – Никто из моих, к сожалению, мое дело не продолжит, а Андрей – толковый парень, на него я могу рассчитывать в будущем.

– А Максюша? – ревниво спрашивала мать.

– Кто? Да ты посмотри на него! – рявкал отец. – Твой Максюша из двоек не вылезает, в прошлом месяце опять в детскую комнату милиции вызывали. Ты такого будущего желаешь нашей медицине? Я – нет!

– Вот и взялся бы за него, – моргала мать, – поговорил бы, посоветовал. Может, подсказал бы что-нибудь по-отцовски. Чем на этого время тратить…

– Ты – мать! Воспитывать – твое дело! – обрывал отец. – А со своими делами я сам разберусь.

Быть безответно влюбленной в Андрея Новикова оказалось тяжело. Выбросить его из головы не представлялось возможным. Он появлялся то там, то здесь, то в разговорах отца, то встречался Саше в санатории – он подрабатывал медбратом, – то заходил за чем-нибудь к ним домой. Он быстро избавился от своей забавной провинциальности и стал почти неотличим от коренного москвича, только говор, чуть более мягкий, певучий, еще иногда выдавал его.

Андрей пользовался успехом у девушек, и Саша знала это. Отец несколько раз упоминал в разговорах – «Андрей и его подруга». Да и сама Саша однажды встретила его на Арбате с какой-то лахудрой с малиновыми губами.

Арбат! Кто вообще туда гулять ходит?

Одни неформалы и гости столицы.

Все эти подруги Андрея, девицы, поклонницы наполняли Сашу изнутри черным, едким, словно в груди у нее что-то дымило, отчего щипало в горле и слезились глаза.

Ревность к несбывшемуся – к тому, чего никогда не будет.

Наступили девяностые, и у отца начались проблемы на работе. Какой-то новоявленный «хозяин жизни» присмотрел лакомый кусок земли: чистое место, река, сосны, и от центра Москвы недалеко, самое место для элитного загородного клуба! – сунул кому-то взятку, и отцовский санаторий собрались закрывать.

Алексей Михайлович тогда резко похудел, не спал, стал еще раздражительнее, чем обычно. Он обивал пороги в Минздраве, писал какие-то прошения, обращался даже в правительство.

Мать глотала корвалол и прижимала к глазам вышитый носовой платок:

– Алеша, тебя же убьют!

Время было такое, что убить и в самом деле могли. Нет человека – нет проблемы, и за санаторий никто не вступится.

Но Воронцов в очередной раз проявил железную волю и способность добиваться того, чего хочет.

Санаторий удалось отстоять.

К счастью, потенциального основателя загородного клуба вскоре объявили в международный розыск, и он вынужден был пуститься в бега. Через несколько лет его подстрелили, кажется, где-то в Греции. А санаторий оставили в покое – даже, наоборот, выделили крупную государственную дотацию.

Алексей Михайлович на радостях устроил в санатории праздник. Приглашены были музыканты, вечером ожидался фейерверк. Больные, из тех, кто способен был передвигаться самостоятельно, стекались в украшенный зал в административном корпусе. Ограниченных в подвижности младший медперсонал привозил на каталках. По всему парку развесили бумажные фонарики, гирлянды, композиции из живых цветов…

Перед самым началом представления отец вспомнил вдруг про старинную беседку. Никому и в голову не пришло заняться ее украшением, а Воронцов со своим перфекционизмом не мог допустить, чтобы хоть один уголок парка остался обойденным празднеством.

Рабочих в последнюю минуту было уже не найти, и Алексей Михайлович выловил в курсирующей по залу толпе Андрея.

– Не в службу, а в дружбу, пойди там, в беседке, хоть огоньки какие-нибудь повесь! Осталась еще одна гирлянда невостребованная.

Андрей, с этой своей привычной, исполненной дружелюбия улыбкой, отозвался:

– Нет проблем, Алексей Михайлович, сделаем. Только мне бы помощника, чтоб подержать провод…

Отец быстро огляделся по сторонам и кивнул на Сашу, стоявшую чуть позади и угрюмо изучавшую носки собственных туфель.

Мать ради праздника настояла на том, чтобы она надела нарядное платье. «Отец столько вынес, а ты не удосужишься разделить с ним радость? Ты просто обязана пойти на торжество. И оденься хоть раз как человек!» Саша в этом идиотском белом атласе чувствовала себя крайне неуютно. Вырядили ее, как невесту! Как будто специально, чтобы подчеркнуть – вот она, наша неудачная старшая дочь, дылда и страхолюдина, полюбуйтесь!..

И еще Андрей, как назло, здесь, и она не может поднять на него глаза, потому что твердо уверена, что обязательно выдаст себя.

Отец кивнул на нее и сказал:

– Вот, Александру мою возьми к себе в помощницы. Она длинная, как раз дотянется.

Щеки у нее мучительно вспыхнули. Да что же это такое! Они как нарочно…

А Андрей взглянул на нее, улыбнулся так, что ноги у Саши подкосились, и попросил:

– Поможешь мне? Пожалуйста!

Конечно, она поможет. Разумеется!

Разве есть кому-то дело до ее жалких смешных постыдных чувств?..

Стоял май.

В санаторном парке повисли уже сиреневые сумерки, напоенные ароматом цветущей сирени. Огни фонарей размыто подрагивали в вечернем воздухе. Из главного здания долетали отдельные всплески музыки – там начал уже играть маленький джазовый оркестр.

Саша и Андрей добрались до беседки. Андрей легко вскочил на деревянную балюстраду и принялся, держа в зубах гвозди, работать молотком, укрепляя гирлянду лампочек. Саша, стоя внизу, держала в руках моток провода, осторожно разматывала его и протягивала Андрею освобожденный кусок. Иногда, перехватывая из ее рук гирлянду, он случайно касался пальцами ее ладони, и от этого нечаянного прикосновения в ее теле мгновенно выстреливал электрический разряд…

– Не могу дотянуться вот сюда, рук не хватает, – сказал Андрей через несколько минут работы.

Он как раз прилаживал последний гвоздь.

– Сможешь залезть, придержать провод? – попросил он. – И гвоздей еще, пожалуйста, подай – вон, из той коробки.

Саша сжала в ладони горсть маленьких обойных гвоздей, ухватилась рукой за колонну и тоже влезла на балюстраду.

Чертово узкое белое платье стесняло движения. Зачем только она пошла на поводу у матери?! Все равно из зала ее отослали, а трудиться здесь было бы куда удобнее в обычных джинсах. К чему здесь этот нелепый наряд? Разве что произвести впечатление на Андрея…

Ха-ха, очень смешно.

Она шагнула ближе к Андрею, вскинула руку, придерживая провод там, где он ее просил. Неловко пошатнулась на перилах – проклятые туфли!

Андрей, быстро отреагировав, удержал ее от падения, обхватив горячей рукой за талию. Он оказался вдруг совсем близко. Зрачки в синих глазах расширились, почти затопив радужку – это оттого, что в парке почти темно, правда же, да? Пшеничные волосы коснулись Сашиного виска. Надо же, мягкие… А она почему-то была уверена, что они жесткие, как проволока. Тонкие губы приоткрылись, опалили ее влажным дыханием и вдруг прижались к ее губам…

Если бы Андрей не продолжал удерживать ее, она точно рухнула бы прямо в траву.

Произошедшее было так неожиданно, немыслимо, непостижимо. Больше не легкие электрические разряды – настоящая молния, разящая и беспощадная, прошла через все тело. Задрожали руки, ослабели колени. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из горла прямо в его чуть обветренные, такие настойчивые и властные губы…

Жалкая старая дева! Впервые поцеловалась в двадцать один год – и немедленно сошла с ума.

Андрей прижимал ее к себе, не отпуская, не разрывая поцелуй. Перебирал легкими пальцами ее волосы, она чувствовала пробивавшуюся жесткую щетину на его подбородке. Его губы как будто расплавляли все ее предохранители, один за одним, разрушали тщательно выстроенную стену. Превращали ее в какое-то чужое, смятенное и дрожащее, неловкое, открытое и уязвимое существо…

«Нет ни одного шанса, что он в самом деле хочет всего этого со мной, – думала Саша, прижимаясь к Андрею, против воли отвечая на его поцелуй. – Ни единого… Встречаться, ходить на свидания, строить отношения. Со мной? Никогда. Смешно даже думать. Это просто… весна, приятный вечер, закат, музыка… Наверно, у него сейчас никого нет… Наверно, ему просто хочется с кем-то провести вечер… Пускай! Мне все равно – пускай! Даже если больше это никогда не повторится. Даже если завтра он обо мне и не вспомнит. Один раз – и все. Я согласна. Пусть только не размыкает рук!»

Она даже не заметила, как впились в плотно стиснутую ладонь мелкие обойные гвозди…

Только вечером, в своей комнате, через несколько часов после того, как Андрей все-таки разомкнул руки и посмотрел на нее как-то смущенно и неуверенно, а она, откашлявшись, пробормотала: «Пора идти. Отец ждет», рассмотрела на ладони множество мелких слегка кровоточащих царапин. И даже обрадовалась – это было неоспоримое доказательство того, что поцелуй действительно был, а не привиделся ей во сне.

Когда на следующий день Андрей встретил Сашу после занятий около первого гуманитарного корпуса МГУ, она задохнулась от неожиданности.

Конечно же, это ровным счетом ничего не значило.

Наверное, у него просто снова свободный вечер. И все-таки… Все-таки он стоял там, ждал ее, и солнце играло в его пшеничных волосах.

– Привет! – сказал он просто. – Ты не занята сегодня?

Саша чуть было не ответила что-то про подготовку к экзаменам. Но потом, прикусив язык, просто отрицательно помотала головой.

Они вышли к смотровой площадке.

Еще не запыленная свежая майская зелень рябила в глазах. Справа, на лыжном трамплине, трепетал на ветру укрепленный рекламный плакат.

Саша и Андрей остановились у парапета.

Гладкий мрамор перил холодил ладони. Внизу раскинулась Москва. Солнце пускало зайчики с крыши Лужников – теперь там по будням работал вещевой рынок. Тянулись вверх высотки.

– Сходим куда-нибудь? – предложил Андрей. – В кино? В кафе?

– Это же не свидание? – на всякий случай уточнила Саша.

Он чуть сдвинул брови в недоумении, а потом рассмеялся.

– Нет? О, ну, конечно, нет. Скажи мне, куда тебя обычно приглашают на свиданиях, чтобы я уж наверняка выбрал другое место.

«На каких еще свиданиях? – чуть было не ответила она. – Меня никто еще никогда никуда не приглашал».

Но смогла все же выговорить:

– В разные места. У меня нет каких-то особых предпочтений. Можно просто погулять.

В этот вечер Андрей снова поцеловал ее. В Нескучном саду, под деревом. Сашу снова колотила нешуточная дрожь. «Может быть, завтра у него опять будет свободный вечер? Может быть, если я не сделаю какую-нибудь глупость, он придет еще раз и сделает это снова?» – думала она.

Господи, она уже мечтала о повторении. Как глупо! Как унизительно!

Не хватало еще начать умолять!

Через две недели почти постоянных встреч, несвиданий и поцелуев стало ясно, что период незанятых вечеров у Андрея слегка затянулся. Наверно, все это вместе, а также абсолютно отключившаяся Сашина рациональность привели к тому, что оба они оказались однажды вечером в родительской квартире на Кутузовском проспекте.

В этой квартире, полученной отцом еще в советское время, почти никогда не жили. Алексей Михайлович иногда оставался здесь на ночь, если допоздна задерживался в Минздраве. Иногда родители ночевали здесь, если поздно вечером отправлялись в театр или в гости. У Саши, разумеется, были ключи – «если вдруг задержишься где-нибудь с подружками». На деле же она почти никогда не пользовалась этой возможностью, потому что мать, даже предупрежденная звонком, на следующий день все равно страдальчески поднимала брови и жаловалась, что всю ночь не сомкнула глаз, зная, что дочери нет дома.

– Неужели нельзя проявить немного понимания? – говорила она. – Если у тебя когда-нибудь будут дети…

«Если».

Ну, конечно!

В тот день неожиданно началась гроза.

Ни у нее, ни у Андрея не оказалось зонта. Занесло же их гулять по центру в такую погоду! Конечно, они насквозь вымокли, летели сломя голову, лавируя между машин, пробегая, кое-как заслонив головы руками, мимо помпезных сталинских зданий. А над головой грохотало, сверкало, и капли так и барабанили по макушкам и по спинам!

Тут-то Саша и вспомнила про ключи от квартиры, завалявшиеся в сумке, махнула Андрею: «За мной! Скорее!» – и понеслась сломя голову в один из дворов…

Они ворвались в квартиру, мокрые, тяжело дышащие.

Почему-то замерли в прихожей, глядя друг на друга. Тишина взрывалась в ушах тяжелыми ударами. А может, это с улицы доносились раскаты грома?

Андрей шагнул к ней, обхватил руками, опалил горячим дыханием. Его губы, чуть обветренные, горячие. Когда она успела привыкнуть к их прикосновениям? Уже не пугалась каждый раз, не замирала, превращаясь в каменное изваяние. Отвечала на поцелуи, прижималась крепче, пыталась даже скользить полуоткрытыми губами по линии его виска, щеки, подбородка, шеи.

Его руки…

Чуткие пальцы будущего хирурга. Что они такое творили, эти руки? Кто им разрешил так бесцеремонно пробираться под мокрую насквозь клетчатую рубашку, скользить по коже, гладить, нежно ласкать?

Они двинулись куда-то, не разжимая рук, не переставая соприкасаться губами, пальцами, телами. Под коленями оказалась кровать в родительской спальне, Саша потеряла равновесие и рухнула навзничь, увлекая Андрея за собой…

Потом она просто лежала, уткнувшись лицом в подушку, не смея поднять на него глаза.

Андрей вырисовывал кончиками пальцев какие-то замысловатые геометрические узоры на ее обнаженной спине.

– Так, значит, все эти бывшие, – нерешительно начал он, – которые водили тебя на свидания, в кино и в кафе…

– Их не было, – глухо сказала она.

Теперь ведь уже было все равно, да?

– Никого не было.

– Господи. Я идиот! – почему-то вдруг рассмеялся он.

Саша чуть повернула голову и смотрела на него из-под ресниц.

Какой он был красивый!

Не крупное, но сильное и жилистое тело. Тронутая бронзовым загаром кожа чуть поблескивала от пота на груди, на бедрах же оставалась молочно-белой.

– Ты казалась такой надменной, неприступной, – объяснил Андрей, качая головой. – Я четыре года боялся к тебе даже приблизиться. Почему-то уверен был, что у тебя наверняка есть парень. Какой-нибудь «папин сынок», из МГИМО или еще чего покруче. Думал, ты просто посмеешься надо мной: мол, на что это ты замахнулся, мальчик? В тот первый вечер, когда я поцеловал тебя, я потом чуть с ума не сошел. Решил, что ты нажалуешься отцу и он вышвырнет меня из санатория. А потом придет какой-нибудь лощеный хлыщ бить мне морду за то, что я посмел прикоснуться к его девушке. А ты даже разговаривать со мной не захочешь, будешь смотреть как на пустое место.

– Ты точно идиот, – улыбнулась Саша.

В груди творилось что-то странное. Сердце набухало, словно до краев наполненное горячей кровью, вот-вот готовое пролиться, выплеснуться насквозь.

– Ты мог бы меня спросить…

– Но мне это и в голову не приходило. Неужели ты с самого первого дня не понимала, что я влюбился в тебя, как последний болван?

Нет, она этого не понимала.

Она и сейчас боялась это осознать.

Получалось – они потеряли четыре года только потому, что не решались признаться друг другу.

Какая глупость!

И почему под сердцем так больно и трудно дышать?..

После того дождливого вечера Александра окончательно сошла с ума. Впервые в жизни она завалила экзамен – это на четвертом-то курсе! Отец рвал и метал:

– О чем ты только думаешь, моя дорогая? Ты не забыла, что собиралась после пятого курса в аспирантуру в США? Тебе всего год остался. Если ты не получишь диплом следующим летом, можешь забыть о Штатах…

Она уже забыла.

Забыла обо всем, кроме теплого дыхания Андрея, его сильных и таких нежных рук, его губ…

Саша оттаивала медленно, постепенно. Оказалось, что это невыносимо больно – когда из-под толщи льда вдруг медленно проступает живое, чувствующее, дышащее. Словно тончайшая плоть, чувствительная и ра-нимая…

Ей не сразу удалось поверить, что Андрей и в самом деле любит ее, что то, что есть между ними, – это всерьез, а не просто способ скоротать вечер. И, осознав это, она отчего-то испугалась. Ей так страшно было, что все закончится, сломается, а она, с этой обнаженной, оголенной душой, уже не сможет жить как раньше. И почему-то главным казалось, чтобы о том, что у них с Андреем происходит, не узнали родители. Она и сама не знала, почему так отчаянно скрывала свои отношения с Андреем. Ей казалось: едва только в дело вмешаются родители – все погибнет.

Андрей иногда со смехом спрашивал ее:

– Может, мы уже поступим как взрослые и признаемся во всем твоему отцу?

Но Саша отчаянно мотала головой – нет, ни за что!

Было и еще кое-что, невысказанное, – то, о чем она так и не смогла сказать Андрею.

Ее грядущее обучение в аспирантуре Чикагского университета.

Их факультет сотрудничал с этим университетом, и лучшие студенты могли получить право обучения в нем. Она подала заявку на этот курс еще два года назад, получив рекомендацию от научного руководителя. Отец, гордившийся ее успехами, уже оплатил первые два семестра обучения.

И вдруг…

Она ведь не знала, никак не могла предполагать, что с ней случится то, что случилось.

А теперь просто разрывалась на части!

Она не сказала Андрею об аспирантуре. Сначала – потому что не воспринимала их отношения всерьез, считала, что пара случайных встреч никак не повлияют на ее будущее. Потом – потому что не сказала вначале.

А теперь ей просто было страшно. Что Андрей не простит ей этой лжи, что решит – она с самого начала знала, что уедет, и их отношениям придет конец. Время отъезда приближалось, отец каждый день спрашивал ее, собрала ли она вещи, проверила ли все документы.

А Саша… Саша впервые в жизни просто закрывала глаза на то, что неизбежно должно случиться. «Все как-нибудь устроится, как-нибудь разрешится», – твердила она себе.

Может быть, ее остановят на границе, ссадят с самолета…

Может быть, в конце концов, у нее достанет мужества объявить родителям, что она никуда не едет.

Так или иначе, это была еще одна причина держать их отношения с Андреем в секрете.

Хранить все в тайне им удавалось чуть больше года. И это был самый странный, самый необычный год за всю ее жизнь. Тогда она сказала бы – самый счастливый, позже – самый беспечный, легкомысленный.

Их с Андреем тянуло друг к другу, как примагниченных. Едва оказавшись в одном помещении, они начинали испытывать эту силу взаимного притяжения, и окружающие в толк взять не могли, отчего так накалилась атмосфера: казалось, вот-вот – и сквозь комнату забьют сполохи молний! Им постоянно хотелось находиться рядом, разговаривать, смотреть, касаться друг друга…

И скрывать это, конечно, было мучительно.

Оставаясь равнодушными на людях, они выискивали любую возможность побыть наедине – и наброситься друг на друга, словно оголодавшие. В комнате общежития, где жил Андрей, когда удавалось сплавить куда-нибудь его соседа. В квартире на Кутузовском, договорившись заранее, что прогуляют в этот день свои занятия. У друзей, достаточно понимающих, чтобы поделиться жилплощадью, и – обязательное условие – не знакомых с родителями Саши. Они совсем сошли с ума, становились все более неосторожными. Было просто чудом, что за целый год их никто так и не застукал.

Но в конце концов это произошло.

Саша потом страшно корила себя: как она могла быть такой беспечной, выбросить из головы, что младший брат Макс теперь абитуриент медицинского института, а значит, ему так же даровано право оставаться иногда в квартире на Кутузовском – чтобы утром не опоздать на экзамен.

В тот вечер Макс открыл дверь своим ключом и застал их, полуодетых, раскрасневшихся, отскочивших друг от друга, как нашкодившие котята. Нахальный мальчишка смерил сестру и ее любовника насмешливым взглядом и протянул лениво:

– Вот оно что… А ты, Андрюха, я вижу, парень не промах. Это что же: страховка на случай, если папахен откажется брать тебя в санаторий интерном?

– Что ты несешь? – скривился Андрей. – Слушай, это все вообще не твое дело.

– Не мое, конечно, – лучезарно улыбнулся Макс. – Скорее, мамино и папино.

Саша знала, что Макс Андрея терпеть не мог. Ревновал, наверно, к тому, что отец столько внимания уделял чужому парню, считал, что тот ему дороже собственного сына. Еще и мать подливала масла в огонь. Надеяться, что Макс согласится не рассказывать родителям о том, что увидел, было нечего. И все же она попыталась:

– Максим, ты же понимаешь, папе совсем не нужно об этом знать. Держи язык за зубами, ладно?

– Ничего не могу гарантировать, – откровенно глумился Макс. – Доверие – очень важная вещь в семье. Я не могу так им пренебречь.

Она тогда просто сбежала из квартиры, утянув за собой Андрея.

Ясно было, что договориться с младшим братом не удастся. А значит – катастрофы не избежать.

У Саши внутри все сжималось от смутного тягостного предчувствия беды…

Андрей обнимал ее, осторожно целовал в висок, мягко увещевая, уговаривая:

– Ну, что ты? Чего ты так расстроилась, Шурка моя? Ну, расскажет он родителям – и что? Что они, из дома тебя выгонят, наследства лишат? Ты же взрослый человек, институт почти закончила. Не глупи! Если их так волнует моральная сторона вопроса, мы можем пожениться, хоть завтра.

– Ты не понимаешь, – твердила она, глядя мимо него расширенными глазами. – Они все разрушат. Вот увидишь! Все уничтожат…

– Ерунда. – Андрей с силой прижал ее к себе. – Им это не по силам. Если кто-то и может что-то здесь разрушить, так только мы сами. А мы-то уж точно делать этого не будем. Правда?

Саша неуверенно дернула плечами и спрятала лицо у него на груди.

На следующий день, вернувшись домой после последнего госэкзамена, Саша поняла, что все уже в курсе ее отношений с Андреем. Макса нигде не было видно – нагадил и сбежал, очень в его стиле! Но из кабинета отца доносился раздраженный голос Алексея Михайловича:

– Лида, я сказал, хватит капать мне на мозги! Я все уже понял и сам решу, что с этим делать!

Через несколько минут из кабинета вышла мать. Увидев Сашу, страдальчески поджала губы и прошелестела:

– Иди, папа хочет с тобой поговорить, – и уже в спину двинувшейся к кабинету Александры проговорила с нажимом: – Как не стыдно! Обманывать родителей, тайно водить в квартиру мужиков… Еще и младшего брата подбивать на ложь. Не ожидала этого от – тебя!

– Мама, ну что я такого сделала? – попыталась оправдаться Саша.

Против ее собственной воли внутри начинало растекаться едкое чувство вины. Слова матери застряли где-то в подкорке, и вдруг показалось, что она и в самом деле – лживая дрянь. Врала родителям, делала что-то постыдное, липкое, грязное…

– Мы любим друг друга, – через силу выговорила она. – Мы просто… Мы поженимся!

– Дура! – выплюнула мать. – «Поже-е-енимся…» Это он тебе наплел? Ты что, сама не понимаешь, для чего ему это? Думаешь, он в тебя влюбился? Самой-то не смешно? Он же просто ищет способы еще ближе подобраться к отцу, вынудить его взять его к себе в санаторий. Не мытьем, так катаньем.

– Это неправда! – выпалила Саша. – Андрей любит меня!

– О, разумеется, – насмешливо протянула мать. – Кого ты обманываешь, Саша? Ты у нас что, роковая красавица? Похитительница сердец? Посмотри на вещи трезво хотя бы раз. Конечно, именно любовь к тебе им и движет. Все, иди, не хочу с тобой говорить!

Дура… Хочет подобраться поближе к отцу… Роковая красавица…

Конечно, никакая она не красавица – угрюмая скучная зубрила, старая дева… Разомлевшая от ласковых слов и поцелуев первого же парня, обратившего на нее внимание. За что ее полюбил Андрей? В самом деле, за что?..

Так и не разобравшись до конца в собственных чувствах, она вошла в отцовский кабинет.

Алексей Михайлович сидел за столом, раздраженно перебирая бумаги.

– Ты, милая моя, совсем рехнулась? – отец поднял на нее тяжелый взгляд. – Ты хоть соображаешь, что делаешь? У тебя через неделю самолет. Ты о чем вообще думаешь?

– Папа, – прошептала она. – Папа, я никуда не поеду…

Вот она и сказала это.

Точка.

– Совсем сдурела? – взревел отец. – Ты что такое говоришь? Ты понимаешь, сколько я вложил в это денег? Сколько ты сама вложила сил? Чтобы сейчас все бросить… Ради чего?

– Папа, ну, послушай! – взмолилась Саша.

Непролитые слезы душили ее, и голос вырывался из груди хриплый, какой-то булькающий:

– Ведь я не какой-то твой проект, я живой человек! Разве я не могу передумать? Я хотела поехать туда учиться, правда, очень хотела. Но теперь – я не хочу, папа! Папа, я люблю его! Я просто хочу быть с ним, понимаешь? И мне все равно, все равно… Пусть я упущу какие-то там возможности, мне плевать!

– Не желаю слушать эти бабские бредни! – загрохотал отец, вскакивая и бухая тяжелым кулаком по столу. – Люблю, трамвай куплю… Мне всегда казалось, что ты – разумный человек, цельный, сильный. А сейчас… Опомнись! Послушай сама, что ты несешь! Я бьюсь, как рыба об лед, чтобы вам, засранцам, дать все самое лучшее! А вам плевать? Не хотите, самостоятельности пожелали? Ладно! Давай, дуй к своему паршивцу. Только знай: я больше палец о палец не ударю! Хочешь гробить свою жизнь – вперед! И красавцу своему передай – если ты в четверг не улетишь, пусть и не думает соваться ко мне в интернатуру! Пойдет врачом «Скорой помощи» пьяных ублюдков по вытрезвителям развозить – там ему самое место!

– Я тебя поняла, папа, – Саша говорила подчеркнуто спокойно, медленно, боясь, что все же не сможет сдержать рвавшиеся из груди рыдания. – Мне жаль, что я тебя разочаровала. Правда, жаль.

Она выбежала из дома как полоумная, в электричке, прижимаясь лбом к заплеванному стеклу тамбура, кусала губы и до боли зажмуривала глаза. Так мучительно было осознавать, что она подвела отца, расстроила его, пустила к черту все его планы. Что собственная мать считает ее последней дурой, бросившей все к ногам ушлого карьериста…

Ладно, пускай!

Она все равно останется с Андреем. Она так решила.

К черту все, в конце концов, это ее жизнь!

Она целый вечер караулила Андрея у общежития, но он так и не появился.

Издерганная, зареванная, она коротко кивала его однокурсникам, с которыми успела познакомиться за этот год, слонялась туда-сюда. Где он, в конце концов, пропадает? Почему не чувствует, как ей плохо, как он ей нужен? Она ведь сделала все это ради него, ради того, чтобы остаться с ним…

Так и не дождавшись Андрея, она уехала на Кутузовский. Упала на кровать, не раздеваясь, как была – в белой блузке и черной строгой юбке, в которых сдавала госэкзамен, и провалилась в сон.

Всю ночь ей снилось что-то душное, страшное – песчаная буря, в эпицентр которой она попала и не могла выбраться. Песок засыпал глаза, ноздри, не давал дышать, скреб в горле. Ветром ее опрокинуло навзничь, она барахталась, стараясь выбраться из-под осыпавшейся на грудь мелкой крошки. Но сухой колкий песок давил все сильнее, погребал ее под собой…

Перед глазами стало черно, в ушах зазвенело, и Саша, задыхаясь, подскочила на постели, понимая, что кто-то бешено трезвонит в дверь.

На пороге стоял Андрей.

Саша в первые минуты, еще не успев вспомнить всего, что произошло вчера, привычно потянулась к нему теплым и неловким спросонья телом. Но Андрей коротко отстранил ее, прошел в квартиру, остановился у окна, ссутулив плечи.

И тогда она вспомнила.

– Ты не сказала мне про Штаты, – негромко сказал он.

– Да, – отозвалась она.

– Почему? – Он обернулся, пристально глядя на нее.

– Я не знаю, – в отчаянии призналась она. – Мне казалось, что все как-нибудь само решится… Я не хотела об этом думать.

– Боже, Саша, ты могла бы хоть раз для разно-образия поступить как взрослый человек? – простонал Андрей. – Мы могли бы вместе что-нибудь придумать. В конце концов, я мог бы попытаться выбить себе стажировку… А теперь уже поздно. Саша, ты вообще собиралась мне сказать или так бы и улетела, не попрощавшись?

Саша хотела ответить, что запуталась, что боялась, что опыта в отношениях у нее не больше, чем у школьницы. И она теряется, не знает, что и когда нужно говорить. Она хотела просто подойти сзади и уткнуться лицом в его теплую спину, дышать ему между лопаток – может быть, тогда станет не так страшно, не так тоскливо…

Вместо этого она произнесла:

– Какая разница? Я все равно никуда теперь не – поеду.

– Саша, ну не говори глупостей. – Андрей скривился так, будто у него болели зубы. – Конечно, ты поедешь. Это такая колоссальная возможность, ты столько сделала, чтобы этого добиться. В конце концов, твой отец уже оплатил два семестра…

Упоминание об отце больно ударило по нервам, перевернуло все, что говорил ей Андрей, с ног на голову.

Где-то в левой части грудной клетки словно образовалось сквозное отверстие, через которое сейчас со свистом вылетали все ее чувства и ощущения. Окружающий мир, еще вчера казавшийся крепким и устойчивым, трещал по швам и грозился вот-вот развалиться на куски…

– Подожди… – бесцветным голосом произнесла она. – Подожди… Откуда ты вообще узнал про Америку? Ты… ты встречался с моими родителями?

– Ну да, – кивнул Андрей, отводя глаза. – Вчера, когда ты убежала…

– И они убедили тебя, что мне нужно ехать? – пристально глядя на него, спросила Саша.

– Послушай, ну, это на самом деле… – начал он.

Но Саша уже не слушала.

В памяти всплывали разрозненные фразы: «Ты, Андрюха, парень не промах… Это страховка, на случай, если папахен не возьмет тебя в санаторий? Он просто ищет способ, как поближе подобраться к отцу.

Если ты в четверг не улетишь, пусть Андрей и не думает соваться ко мне в интернатуру…»

– О-о… – ошарашенно выдохнула она.

Значит, вот оно что.

Значит, Андрей говорил вчера с родителями, и отец пригрозил ему выставить его взашей, если тот и дальше будет становиться на пути его старшей дочери.

И тот послушался, сделал выбор.

Не в ее пользу.

«О чем ты! – оборвала она себя. – Какой выбор? Да он с самого начала связался с тобой только для того, чтобы иметь рычаг давления на отца. Это же очевидно! Как там сказала мама: «Ты у нас не роковая красотка». У него не было ни одной причины связываться с тобой, кроме как твой высокопоставленный отец. Должно быть, Андрей думал, что, женившись на мне, подберется к отцу еще ближе. А теперь понял, что обстоятельства немного иные, и срочно поменял тактику. Теперь он будет убеждать меня, что я не имею права жертвовать ради него этим шансом».

– Пойми же, ты сама мне никогда этого не простишь! – закончил свою пламенную речь Андрей.

Саша даже порадовалась, что, задумавшись, ничего из нее не услышала.

Слишком больно было бы.

Господи, как же она могла быть такой дурой…

Андрей помолчал некоторое время, а потом шагнул ближе, попытался взять ее за запястье:

– Саша, ну послушай, ведь это всего два года… Ты вернешься, и мы снова будем вместе.

– Да-да, – пробормотала она. – Конечно… Ты совершенно прав.

Она аккуратно высвободила руку из его цепких пальцев. Отчего-то ей вдруг стало неприятно, что она стоит перед ним, встрепанная со сна, в мятой вчерашней блузке. Стоит, ощущая, как внутри все покрывается коркой льда…

Ворвавшийся в форточку ветер взъерошил пшеничные волосы Андрея. И Саша едва не протянула руку, чтобы привычно пригладить их.

Но понимание того, что больше она такого делать никогда не будет, ударило наотмашь.

– Ты совершенно прав, – повторила она. – Извини, у меня до отъезда еще куча дел. Ты не против, если я сейчас попрошу тебя уйти?

– Саша! – Он напряженно посмотрел на нее. – Что-то не так? Почему ты стала… такая? Ты как-то не так поняла меня? Я вовсе не имел в виду…

– Нет, ну что ты, все в полном порядке, – ослепительно улыбнулась она. – Правда, Андрей, уходи, пожалуйста. Еще увидимся.

Она заставила себя почти вытолкать Андрея за дверь. Стойко перенесла его прощальный поцелуй в прихожей, чувствуя, как внутри все содрогается от боли. И, лишь закрыв за ним дверь и удостоверившись, что лифт уехал с площадки, закричала – некрасиво, истошно, как раненое животное. Было так больно выдирать из себя все живое…

Саша сделала все, чтобы не увидеться с Андреем до отъезда. Пряталась от него, не отвечала на звонки. Отец, довольный, что дочь наконец образумилась, не стал вникать в тонкости ее взаимоотношений с Андреем и спокойно согласился «прикрыть» ее до отъезда.

Саша не знала, откуда Андрей все же узнал номер рейса и время ее вылета. Но в аэропорт он приехал. Правда, с опозданием: Саша в этот момент проходила уже таможенный контроль.

– Саша! Саша, подожди!

Ее просто подбросило от этого голоса, резко прозвучавшего за спиной. Обернувшись, она увидела рвавшегося к ней сквозь толпу Андрея. Служащие аэропорта пытались оттеснить его, он же тянулся вверх, вскидывал руки, окликал, стараясь привлечь ее внимание. Она коротко махнула ему рукой, затем получила в окошечке паспорт с проставленной визой и, не оборачиваясь, прошла в зону вылета.

Уже из Америки, в ответ на пространное письмо Андрея, Саша написала коротко: «Я решила после окончания учебы остаться в Америке. Извини».

Письмо его она так и не прочитала – сунула в машинку для резки бумаг в юридической фирме, где подрабатывала секретарем.

Она больше не могла себе позволить осложнять свою жизнь чувствами. Она попробовала – и ничего не вышло. Все закончилось.

Раз и навсегда.

Александра с трудом разогнула спину. Она так углубилась в воспоминания, что и не заметила, сколько времени просидела в полуразрушенной беседке.

На парк уже спустилась ночь, корпуса санатория стояли тихие и безжизненные в темноте…

Александра встала и расправила плечи.

Что ж, она позволила это себе – позволила заново прожить в воспоминаниях тот год, о котором запрещала себе думать такое долгое время. Теперь, по прошествии стольких лет, она, разумеется, не жалела о том, что все сложилось так, как сложилось. Она получила хорошую прививку – и больше никогда не позволяла личным переживаниям взять над ней верх, нарушить четко отлаженный план ее жизни. Она «сделала себя сама», она уверена в себе и независима!

Ничего подобного из нее бы не вышло, не щелкни ее жизнь по носу так крепко. Андрея стоило бы даже поблагодарить за такой полезный опыт.

Странно только…

Странно, что она отчего-то не может испытывать к нему ненависти, презрения, хотя бы просто неприязни. Он подходит ближе, поднимает на нее свои синие глаза, говорит – и внутри у нее что-то замирает и обрывается…

Ладно. Все это ерунда!

Расшалившиеся нервы.

И если она немедленно не отправится спать, завтра ей станет еще хуже.

Александра тихо проскользнула по уснувшим улицам поселка, вошла в дом на цыпочках, стараясь никого не разбудить. На секунду заглянула в комнату отца – тот все так же недвижимо лежал на кровати, в изголовье подмигивали огоньками приборы, слышалось тихое размеренное пищание.

Значит, по крайней мере, отец все еще жив.

Александра поднялась в свою бывшую комнату, которую теперь ей приходилось делить с Асей.

Девчонка уже спала.

Александра удивилась, увидев, что одета ее спящая племянница была во что-то странное, никак не напоминающее пижаму. Склонившись ниже, она убедилась, что на девочке толстовка, большая ей на несколько размеров и совершенно определенно – мужская.

Александра удивленно хмыкнула и забралась в собственную постель.

4

Ночью прошел дождь, и теперь весь сад был мокрым и свежим. Капли воды, застрявшие в листве, так сверкали, словно само солнце лопнуло на тысячи осколков и просыпалось прямиком в бабушкин сад. Синие, зеленые, розовые, фиолетовые искры сыпались из крон старых яблонь, подмигивали с лепестков пионов и медленно гасли в мокрой давно не стриженной траве. Ася, остановившись на ступенях террасы, привычно потянулась за телефоном, чтобы увековечить все это великолепие в инстаграме. Но вдруг вспомнила вчерашнего странного парня, подшучивавшего над ней из-за пристрастия к соцсетям, и сунула смартфон обратно в карман. Артем в чем-то был прав – у нее не так уж много друзей, а все эти люди, с которыми она общается через Интернет, по сути, ей чужие.

Ей действительно есть дело до того, понравится ли им умытый дождем бабушкин сад?

Кажется, нет.

Кажется, единственный, с кем ей хотелось бы поделиться этой красотой, – тот самый забавный парень Артем.

Хм-м… Любопытно.

Рано утром опять приходил Новиков осматривать деда. Вся семья в этот момент завтракала, тетка Саша разливала чай. Когда в гостиную вошел Андрей Палыч, Александра вздрогнула и пролила несколько капель кипятка на ногу Максиму. Тот взвыл, подскочил со своего места, задрал повыше штанину шорт и принялся поливать ошпаренное место холодной водой.

– Ты, Саша, как-то контролируй свои эмоции, что ли, – бросил он сквозь зубы. – Ты же, если так пойдет, нас всех тут перекалечишь.

Отец явно был зол и раздражен. Еще до завтрака ему снова звонили из вчерашней аптеки. Ася слышала, как он сдавленно бубнил что-то в телефонную трубку. Впрочем, насколько Ася могла судить, у Макса вечно были проблемы на работе: какие-то не туда переведенные деньги, не сходившиеся счета – и каждый раз в последний момент он умудрялся из всего выпутываться. Значит, выберется и в этот раз, не стоит брать в голову. Хотя видно, что эта ситуация его гнетет – вон как срывается на всех! И тетке Саше уже прилетело…

– Извини, я просто неловко взяла чайник, – буркнула отцу Александра.

Честное слово, кажется, шея у нее покраснела…

Ася голову дала бы на отсечение, что тетка полцарства подарила бы сейчас за своевременный звонок с работы, позволивший бы ей сбежать из гостиной. Но мобильник молчал – в Америке сейчас глубокая ночь, надо ведь даже этим чокнутым трудоголикам из теткиной конторы когда-нибудь отдыхать.

Новиков тоже смотрел куда-то мимо Александры и явно нервничал.

«Интересно, – думала Ася, – у них правда, что ли, когда-то был роман и до сих пор не остыло?»

Ей казалось невероятным, что такие замшелые старперы могут еще интересоваться чем-то подобным.

Доктор Новиков прошел в комнату к деду, провел там некоторое время, а затем вернулся и заговорил с бабой Лидой, отцом, Никой и Александрой. Ася как раз в этот момент выбралась на террасу и любовалась залитым дождевой водой садом. Из комнаты до нее доносились лишь обрывки разговоров:

– Положительной динамики нет…

– Андрей, но ведь что-то еще можно сделать…

– Мы делаем все возможное, но…

Потом Андрей Павлович ушел, а бабка Лида, проревевшись, вдруг поднялась с дивана и твердо заявила:

– Мы не можем так просто сидеть сложа руки. Мы должны… Давайте пойдем к нему. Все вместе пойдем! Может быть, он почувствует нашу энергетику и…

– Боже, мама, ты же человек с медицинским образованием… – покачала головой Александра.

– Я человек, у которого есть сердце, прежде всего! – дрожащим голосом перебила ее Лидия Сергеевна.

Вероника, все утро препиравшаяся с кем-то по телефону, пылая скулами, неожиданно поддержала мать:

– А что? Вдруг правда поможет. Я слышала одну историю. Представляете, человек семнадцать лет пролежал в коме, а потом…

В конце концов Лидия Сергеевна, то срываясь на крик, то заливаясь слезами, загнала все честное семейство в комнату к несчастному деду. Она заставила всех их выстроиться у кровати и теперь настаивала на том, чтобы все родня взялась за руки и в едином порыве пожелала деду прийти в себя.

– Ну, хватит! Я в этом фарсе участвовать не буду! – заявила Александра.

– Мамик, не переживай, давай я возьму тебя за руку, если это так нужно, – подольстился к бабке отец.

Ася, нарочно остановившаяся позади всех, чтобы не видеть неподвижного, с заострившимися чертами лица деда, пугавшего ее, могла из-за спин своих родственников разглядеть лишь его тяжелую крупную руку, бесцельно лежавшую на одеяле и отливавшую синевой. Зато ей прекрасно видно было, как Ивар, сохранявший совершенно бесстрастное выражение лица, медленно протягивал за спиной свою длиннющую ладонь к брату.

Повисло тяжелое молчание.

Лидия Сергеевна, опустив тонкие, полупрозрачные веки, беззвучно шевелила губами, погрузившись в странный, только что изобретенный ею ритуал. Вероника, глядя на отца, всхлипывала и терла глаза. Максим был занят своими мыслями. Машинально продолжая поглаживать бабу Лиду по плечу, он рассеянным взглядом таращился в окно, явно что-то соображая и прикидывая. Александра, поджав губы, топталась на одном месте, раздраженная из-за нелепости всего происходящего.

В эту самую минуту Ивар дотянулся наконец до Камиля и, сохраняя отстраненное выражение лица, крепко ущипнул его за спину, выкрутив кожу над лопаткой.

– Ах ты, ублюдок! – заорал Камиль и бросился на стоявшего с совершенно невинным выражением лица брата.

Бабка вздрогнула и открыла глаза.

Вероника бросилась разнимать дерущихся сыновей. Ивар, отвесив брату подзатыльник, бросился вон из комнаты. Камиль поспешил за ним.

В конце концов, убедившись, что изобретенный бабкой Лидой ритуал не удался, все остальные тоже высыпали обратно в гостиную.

– Боже, что же это такое! – стонала Лидия Сергеевна. – Что за воспитание! Мои дети никогда себя так не вели!

– Еще бы, – ядовито отозвалась Александра. – Мы лишнее слово сказать боялись!

– А помните… – вступила вдруг Вероника. Голос ее звучал весело, хотя на лице еще оставались красные пятна от недавних слез. – Помните, мне лет восемь было, и я притащила домой котенка. Грязного такого, ободранного. И страшно боялась, что папа заставит его выгнать. Вот, помню, сижу я вечером дома, тут врывается папа, в ярости, глаза сверкают. И кричит: «Где этот придурок!» Я так испугалась, лепечу: «Папа, ну, пожалуйста, можно я его оставлю? Я его вымою, честное слово! И в кабинет твой пускать не буду». А папа так смотрит на меня непонимающе и кричит: «О ком ты говоришь?» Я отвечаю: «О котенке». А он: «Я спрашиваю – где этот придурок, твой брат!»

Все рассмеялись. Напряжение понемногу начало отступать. Даже тетка Саша подхватила:

– Я помню! Оказалось, отцу из школы позвонили. Макс очередное стекло разбил в спортивном зале.

– Точно! – отозвался Макс. – Ты, Сашка, еще потом меня в своей комнате прятала, в шкафу, чтоб отец остыл немного и не набросился на меня сразу с – ремнем.

Ася наблюдала, как ее родственники смеются и предаются воспоминаниям, как будто и не грызлись только что все утро. Было так странно, что именно недалекой Веронике удалось своим рассказом разрядить атмосферу. Даже Лидия Сергеевна слабо улыбнулась и прошелестела:

– Ох, Алеша, конечно, был слишком вспыльчивый.

И Ася неожиданно брякнула:

– Почему – «был»?

И в ту же минуту снова все нахмурились. Бабка Лида спрятала лицо в сухих ладонях. Вероника посмотрела на племянницу осуждающе и опять шмыгнула носом. А Александра, нервно пройдясь по комнате туда-сюда, наконец остановилась и заявила твердо:

– Так, послушайте! Мы уже второй день просто сидим здесь, ждем и ничего не делаем. Так не пойдет. Мы должны определиться… Составить план: что мы будем делать в случае… в случае самого неблагоприятного исхода.

– Как ты можешь? – ранено вскрикнула Лидия Сергеевна. – Как ты можешь говорить об этом, когда отец еще жив? Сухарь! Юристка!

– Мама, послушай, – подступила к ней Александра. – Я действительно юрист, и я знаю, что чаще всего срабатывают именно те обстоятельства, которых никто не предусмотрел. Я от души надеюсь, что папа поправится, но мы должны рассмотреть все варианты. Я беспокоюсь прежде всего о тебе. Если папы… не станет, ты не сможешь оставаться в этом доме совершенно одна. Кто-то должен будет…

– Уж не собираешься ли ты, Сашенька, забрать маму к себе в Америку? – насмешливо протянула Вероника.

– Не хочу, ничего не хочу об этом слышать! – взвизгнула Лидия Сергеевна и быстро пошла прочь из комнаты.

В этом чертовом доме совершенно невозможно было остаться наедине с собой!

Драгоценные родственнички оказывались повсюду.

Днем Ася отправилась на кухню налить себе чаю. Но, стоило ей ткнуть кнопку электрического чайника и налить в чашку пахучей заварки – дед добавлял в нее какие-то собственноручно собранные и высушенные травы, – как в кухню тут же влетела Лидия Сергеевна.

Ася, разумеется, не помнила бабушку молодой. Но, судя по фотографиям, та была в юности удивительно красива. К старости Лидия Сергеевна, конечно, поблекла и погрузнела, но сохранила повадки женщины, прекрасно осознающей свою красоту и грацию. Вот и сейчас она влетела в кухню этакой чайкой, страдальчески всплеснула руками и картинно спрятала лицо в ладонях. Ася едва не прыснула – так нелепо выглядело это фуэте в исполнении пожилой полной женщины.

– Ну, хоть ты меня пощади, – стонала она. – Я не могу больше об этом…

Следом за ней в кухню широкими шагами вошел Макс, решительно направился к матери и сжал ее – плечи.

– Мамик, ты пойми, Сашка ведь в чем-то права. Мы должны подумать, что будет с тобой. Ну, представь себе, как ты останешься в этом доме одна?

– Зачем ты меня мучаешь? – в грудном голосе бабки звенели слезы. – Я не останусь здесь одна, я не перенесу… Если Алеши не станет, я очень скоро последую за ним, вот увидишь!

– О, бога ради, прекрати эти заупокойные разговоры! – скривился Максим.

Он был единственным, кому в присутствии бабы Лиды безнаказанно позволялось ерничать, подшучивать над нею и даже слегка хамить. Видимо, в подсознании Лидии Сергеевны он так и остался очаровательным черноглазым мальчиком, проказником и сорванцом, чьи шалости всегда, против воли, вызывали у нее умиление, просачивавшееся даже сквозь притворную суровость.

– Брось, ты еще моложавая женщина, здоровая, красивая! Тебе жить и жить! И потом… ты что же, собралась бросить меня? Так не пойдет, мамик, я решительно протестую.

– Максюша, – всхлипнула бабка и припала лицом к плечу сына, принявшегося лениво поглаживать ее по спине.

– Послушай, – продолжал уговаривать отец. – Я же понимаю, как тебе будет тяжело оставаться в этом доме. Здесь все будет напоминать… Мам, я считаю, если отца не станет, ты должна будешь сразу же пере-ехать ко мне.

Ася едва не подскочила на месте от неожиданности.

Услышать подобное от отца, постоянно сетовавшего на то, какие надоедливые достались ему родители, как с ними сложно, как они за час общения умудряются вывести его из себя и как бы ему хотелось смыться от них на край света, было, мягко говоря, неожиданно. Отец, кажется, сообразил, что дочь может быть крайне изумлена его словами, и тут же поспешил предвосхитить любую ее реплику.

– Правда же, Аська? – обернулся он к ней с широкой улыбкой. – Заберем бабушку к себе?

– Ну, я… – промямлила Ася. – Конечно, если она захочет…

– Что ты, сынок, я не хочу быть для тебя обузой, – возразила Лидия Сергеевна. – И потом: как я все здесь брошу? Кто будет следить за домом?

– Да никто, – отмахнулся отец. – Мы его продадим. И побыстрее – долгие проводы, лишние слезы. С этим проблем не возникнет. Дом же на тебя записан, правда? Нам не придется ждать полгода для оформления наследства?

Он продолжал тепло успокаивающе улыбаться, но в лице его, в растянутых губах, в сдвинутых бровях чувствовалось какое-то хищное напряжение. Как будто ответа бабы Лиды он ждал с плохо скрываемой тревогой. «Так вот в чем дело, – сообразила Ася. – Его дом интересует. Точнее, деньги за дом. Вот же…»

– На меня, – кивнула Лидия Сергеевна. – Ты ведь знаешь, Алеша никогда не занимался этими бюрократическими вопросами. Ему некогда было, столько работал. И мы в свое время, когда началась вся эта канитель с приватизацией, решили, что так будет – проще…

Плечи отца едва заметно расслабились, и Ася могла бы поклясться, что на висках его выступила испарина от спавшего напряжения.

– Вот и отлично, – подытожил он. – Значит, переезжаешь ко мне, а домина этот – на продажу. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. Решено, да, мамик? Ты только сама утряси этот вопрос с сестрами. Ну, объясни им, что это твое решение, что так тебе будет легче. А то ты знаешь, они мне почему-то не слишком доверяют…

– Ох, я не знаю, Максюша, это все так сложно, – простонала бабка.

Затем перевела взгляд на Асю и спросила, мгновенно переключаясь на совершенно другой – воспитательный тон:

– А что это на тебе такое надето, Настенька?

Ася передернулась от ненавистного имени.

– Это? Толстовка!

– Что это еще за толстовка? Она же тебе вдвое велика, – тут же вцепилась в нее бабка. – Посмотри на себя, на кого ты похожа? Ты же девочка, ты должна быть аккуратная. Куда только твоя мать смотрит?

– Ну, понесла-аась, – сквозь зубы пробормотала Ася. – Может, вы просто продолжите обсуждать, как половчее облапошить Сашу и Нику с наследством, а меня оставите в покое?

Разъяренная, она выскочила из дома и спустилась в сад.

Отчаянно хотелось покурить, но Ася боялась в очередной раз наткнуться на кого-нибудь из милых родственничков.

На душе было мерзко.

Отец с этими откровенными подкатами к бабке по поводу дома казался ей отвратительным. Понятно – ему нужны деньги, у него какие-то проблемы с работой. Но вот так, не стесняясь ее, разводить бабушку продать дом?! Тем более сейчас, когда дед еще жив, а он его практически заведомо похоронил?..

Тьфу, гадость какая!

Толстовка Артема и в самом деле была ей велика, болталась чуть ли не до колен. К тому же днем в ней было жарко. Но, черт знает почему, ей не хотелось ее снимать.

Артем обещал сегодня покатать ее на велике или на лодке, как получится. Где же он, в конце концов? Они ни о чем толком не договорились, не обсудили время. Но ведь он знает, где она живет. Мог бы уже зайти и избавить ее от необходимости толочься вместе с идиотами-родственничками!

В конце концов Ася забралась в разросшиеся вдоль забора кусты малины, присела на корточки, достала из заднего кармана шорт пачку сигарет и зажигалку, свистнутые у отца, и закурила.

Оставалось надеяться, что бабка не последует за ней в сад, не застукает ее здесь и не начнет голосить на всю округу: «Что это такое? Как тебе не стыдно! Ты же девочка!»

Откуда-то со стороны шоссе донесся рев мотора.

Ася приникла к щели в заборе и увидела, как из-за угла вырулила дребезжащая «шестерка» с пятнами ржавчины на крыльях. Допотопный автомобиль мчался, развивая удивительную для подобной колымаги скорость, вздымая облака пыли, и резко затормозил перед калиткой дедовского дома. Из машины вышел горбоносый голубоглазый мужчина – этакий красавец-мачо, явно родом из краев, куда более горных и жарких, чем родное Асе Подмосковье. Одет он был с иголочки – щеголь в светлом костюме, ладно обхватывавшем подтянутую мускулистую фигуру.

«Господи, это еще кто?» – изумилась Ася.

Мужчина уверенно толкнул калитку, пересек сад и поднялся в дом. Но почти сразу же вышел оттуда – вместе с Вероникой. Та хмуро поглядывала на него, пока он что-то горячо говорил, размахивая руками.

«Вот оно что, – поняла Ася. – Значит, это Бекхан, очередная вечная любовь тетки Ники».

Подняв глаза, она вдруг заметила, что с крыши дома за этой сценой внимательно наблюдает вольготно развалившийся на скате Ивар, меланхолично жующий яблоко.

– Вероника, ты не права! – донесся до Аси низкий голос с мягким плавным акцентом. – Сорвалась с места, забрала все деньги… Обидно даже. Ты что, мне не доверяешь? Мне в Шалажи надо, мама приболела, я же говорил. Я за билетами – а дома ни копейки. Как ты можешь так поступать, мы же семья!

– Семья? – недоверчиво протянула Ника. – Теперь, значит, мы – семья. Не много ли у тебя семей?

– О чем ты? Что ты говоришь, дорогая, я не понимаю, – развел руками Бекхан.

– Я говорю про твою Милану, с который ты, по твоим уверениям, уже два года в разводе. И которая почему-то вчера звонила мне и требовала, чтобы я отстала от ее мужа и отправила его домой, к детям, которые по нему скучают. И к свекрови, которая места себе не находит. И – удивительное совпадение! – буквально на следующий день тебе, оказывается, срочно надо домой в Шалажи. Да еще и со всеми деньгами – моими деньгами!

– Верониченька, сердечко мое, ты все не так поняла! Милана плохо говорит по-русски, она… Она не то имела в виду. Просто мама приболела, и ей нужны деньги. Я отвезу…

– Не много ли моих денег за два года ты туда уже отвез? – в голосе Вероники начали проскальзывать базарные нотки. Она уперла руки в бока и принялась наступать на Бекхана. – Признайся, ты для этого в Москву и приехал – чтобы «зарабатывать» таким образом на свою драгоценную семью? Нашел дуру вроде меня, напел всякого… Еще и в квартире моей чуть не – прописался.

– Вероника, ну, послушай… – Бекхан все еще пытался найти пути к примирению.

– Знаешь что, давай так: или ты сейчас никуда не едешь – в конце концов, у меня тоже отец болен, мне твоя поддержка нужна, – или разбегаемся.

– Вероника, ты меня обижаешь, – подступил к ней Бекхан. – Зачем ты такие слова мне говоришь? Перед выбором меня ставишь? Ты же знаешь, как я тебя люблю. А с Миланой у меня давно уже все кончено. Ты не так все понимаешь, дорогая!

В этот самый момент примостившийся на крыше Ивар вдруг размахнулся и коротким точным движением запустил огрызком яблока ровно в лоб красноречивому жителю Шалажи. Тот схватился за голову, мгновенно налился лиловым цветом и заорал, потрясая – руками:

– Где этот засранец! Я его выпорю сейчас! – и рванул к дому, кажется, не на шутку вознамерившись всыпать несостоявшемуся пасынку.

Ивар в мгновение ока скатился с крыши и исчез где-то.

– А ну, стой! – Вероника уцепилась за рукав его футболки, почти повиснув на нем. – Не смей трогать моих детей! Своих воспитывай. Сколько вы их там настругали с Миланой? Двоих? – Троих?

– Оставь Милану и моих детей в покое, шлуха, – сорвался наконец Бекхан, все еще потирая покрасневший от удара лоб. От волнения акцент в его речи стал заметнее. – Не смей своими грязными губами их имена произносить! Ты и твои гребаные кяфиры у меня уже вот где сидят! Хочешь разбежаться – пожалуйста. Отдай мне мои деньги и больше меня не увидишь.

– Ах, теперь это твои деньги? – взвилась Вероника. – Значит, полчаса назад мы были семья – все общее, и те деньги, что я за машину получила и тебе отдала, – тоже общие. А теперь вдруг деньги стали твои? Знаешь что? Пошел ты к черту, Бека! Довольно ты меня разводил, машину продать заставил. Хватит! Больше ты от меня ни копейки не получишь. Едешь в свои Шалажи – ну и вали. Милане-обезьяне пламенный привет!

– Ах ты, сука!

Бекхан развернулся, больно схватил Веронику за плечи и принялся трясти ее. Та вырывалась, визжа.

– Пусти меня, ублюдок! Вали отсюда, говна кусок!

Бекхан, коротко размахнувшись, влепил ей хлесткую пощечину. Этого Ася уже не выдержала. Она выскочила из-за кустов с криком:

– А ну, руки не распускай, урод!

Бекхан вздрогнул – двор казался пустым, и он явно не ожидал такого внезапного явления.

– Пошел отсюда! – кричала Ася, молотя кулаками по его спине.

Всхлипывавшая Вероника с пылавшей щекой тоже умудрилась вывернуться из рук бывшего любовника и теперь толкала его к калитке. А из дома уже спешил Максим, грозя:

– Эй, уважаемый! Что тут происходит? Я сейчас в милицию позвоню!

Бекхан, злобно отплевываясь, направился к выходу. У забора он обернулся, зыркнул на Веронику, выплюнул:

– Да пашла ты, шлуха дешевая! – и вышел.

Через минуту за забором взревел мотор «Жигулей».

В морозилке на кухне нашелся пакет замороженной красной смородины из бабы-Лидиного сада. Ася осторожно прикладывала его к Никиной припухшей скуле. Ягоды медленно оттаивали, и по лицу Вероники стекали красноватые, похожие на кровь, дорожки талого смородинового сока.

– Уехал, – коротко всхлипнула Ника. – Свалил к своей обезьяне. Урод…

– Так это же хорошо, что уехал, Ника, – заметила Ася. – Ты же сама этого хотела.

– «Хотела», – бросила та. – Если я так говорила, это еще не значит, что я этого в самом деле хотела. Поорали, поскандалили, то-се… Обычное дело. Надо же было Ивке вылезти со своим проклятым яблоком. А теперь уже все, точно все.

– Ника, ведь он же тебя ударил, – осторожно сказала Ася.

– Ну, ударил, подумаешь… Все бывает. Ты, Аська, ничего еще о жизни не знаешь. Думаешь, вокруг полно прекрасных принцев, так и горящих желанием жениться на тридцатидвухлетней бабе с двумя детьми? Куда вот мне теперь податься? Без работы, без образования, без мужика. Открыли, блин, хинкальную… Ох, черт, как больно!

Ника перехватила из рук Аси пакет замороженных ягод, сильнее прижала его к скуле и откинула голову, прижимаясь затылком к стене.

Над ее головой висела большая черно-белая фотография в рамке. Снимок был профессиональный, четкий и ясный. Восемнадцатилетняя Вероника, похожая на голливудскую кинозвезду, заливисто хохотала в камеру, сверкая зубами, ее светлые волосы рассыпались на ветру…

– Видишь, какая я была, – она движением головы указала на фотографию. – Мордочка смазливая, мозгов – ноль. Спустила свою жизнь в унитаз, как последняя идиотка. Папочка мечтал из меня врача сделать. Это из меня-то! Я от вида крови в обморок падала и школу еле-еле тянула, с тройки на двойку. Ему бы трезво на вещи посмотреть – и пристроить меня в кулинарный техникум какой-нибудь. Так нет же: как так, дочь Воронцова без высшего образования – позор на всю семью! Ну и что вышло? В институт я, ясен красен, провалилась. Нашла объявление в газете – «школа моделей приглашает девушек…». Явилась на кастинг – семнадцатилетняя идиотка, но красивая, конечно, этого не отнять. Меня приняли. Папа, когда узнал, орал, как безумный, из дома выгнать грозился. Но я уже уперлась, видела себя на обложке «Вога», не меньше.

– И что? Не получилось? – участливо спросила Ася.

В общем-то, о жизненном пути Вероники она ничего не знала, кроме скептических замечаний отца о том, что младшая сестра его отличается удивительной никчемностью и совершенно кошачьей влюбчивостью.

– Куда там! – невесело усмехнулась Ника. – Сначала мне повезло: один крупный концерн косметический – не «Ланком», конечно, наш, отечественный, – мной заинтересовался, предложили стать официальным лицом их марки. Контракт мне прислали – кабальный, конечно, но по-другому-то и не бывает. А я как раз с Валдисом познакомилась, Ивкиным отцом. Молодой перспективный прибалтийский режиссер, богема, понимаешь ли… Влюбилась, как ненормальная. Он мне стихи читал, такое говорил – господи, как я умом не двинулась, сама не понимаю. Сказал: едем со мной в Казахстан! Гениальный проект – степи, солончаки, экзистенциальные кадры, ты – в главной роли. Я сорвалась, концерн этот с их контрактом в жопу послала, поехала. Ну и осталась через полтора года без Валдиса, без проекта, без контракта – зато с пузом. Господи, как я его любила, Валдиса! Может быть, останься я с ним, вся жизнь сложилась бы по-другому… Спасибо папочке, влез, как всегда, не в свое дело, спустил Валдиса с лестницы.

– За что? – с интересом уточнила Ася.

– Да потому что вроде тебя был, такой же резкий. Хирург, понимаешь ли. «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита». Не хотел понимать, что люди – живые, и ошибки иногда совершают, и поступки некрасивые. А потом… потом раскаиваются. Ну, что, разве не бывает такого?

Вероника посмотрела на Асю с какой-то наивной отчаянной надеждой. А та лишь пожала плечами – наверно, бывает, кто знает…

– А дальше что? – спросила Ася. – Почему ты в модельный бизнес не вернулась?

– Да кому я там, на хрен, была нужна? – фыркнула Вероника. – Поправилась после родов, живот весь в растяжках… Когда Ивка подрос немного, отец меня секретаршей устроил в одну контору. Там начальником отдела был Бахтияр, узбек. Молодой такой, красивый, как степной кочевник, глаза рысьи… Такой, знаешь, карьерист, трудоголик, ужасно мечтал до топ-менеджера дослужиться. У него так глаза горели, когда о работе говорил! Ну, я и пропала. А он женат был, конечно, развестись обещал. Знаешь, как все они говорят: «Мы давно чужие люди, спим в разных комнатах, просто надо немножечко подождать, все так сложно…» Закончилось все – как всегда. Он слился в голубые дали, а у меня Камка на руках остался. И вот так, понимаешь, каждый раз ведь кажется, что вот теперь – все, настоящее, на всю жизнь! Ведешься как дура. Они тебе лапшу на уши вешают, а ты слушаешь и веришь и добавки просишь… А однажды оглядываешься – и понимаешь, что тебе уже за тридцать, и морда уже не такая свежая, и детей кормить чем-то надо. Эх, что ж за жизнь гребаная такая!

Вероника в сердцах отбросила расползшийся подплывший талой водой пакет с ягодами.

– Теперь вот и Бекхан свалил. А так пел красиво – хинкальную с тобой откроем, будешь управляющей, у тебя такой талант, такой вкус. Тьфу! Хорошо, в квартиру, которую папа мне купил, его прописать не успела. А теперь вот и непонятно, что дальше делать. Еще и… – она резко оборвала саму себя на полуслове и махнула рукой: – Ладно. С этим я потом разберусь, мне бы сейчас придумать что-нибудь, чтоб хоть на первое время денег раздобыть.

Ника поднялась с кровати, прошлась по комнате, в задумчивости комкая пальцами носовой платок, затем нерешительно обернулась к Асе:

– А может, мне с пацанами сюда переехать, к маме? А московскую квартиру сдать? Тысяч тридцать же в месяц получится. Как думаешь, Аська, а?

На губах ее заиграла неуверенная улыбка, словно Вероника сама еще до конца не верила в успех своей затеи.

– Если папы не станет, маме же тут одной трудно будет, тяжело… А мы ее поддержим, развеселим.

– Ну, Ивар и Камиль ей точно скучать не дадут, – хмыкнула Ася.

Она тут же вспомнила утренний разговор отца с Лидией Сергеевной. В его планы появление в отцовском доме Вероники с отпрысками явно не входило. К тетке Нике Ася испытывала что-то вроде брезгливого сочувствия, отца же с его отвратительными планами очень уж хотелось обломать.

– А ты предложи это бабушке, – заявила она. – Вот прямо сейчас пойди и спроси. Может, она и в – самом деле рада будет, что не останется в одино-честве!

– Точно, – кивнула Ника. – Попробую. В конце концов, хуже не будет.

Она немного помедлила, задержавшись у окна, потом обернулась к Асе:

– Что это за парень трется там, у забора? Не к – тебе?..

Ася молниеносно подскочила с кресла и метнулась к подоконнику.

У калитки и в самом деле топтался Артем, кажется, не решаясь войти во двор. Рядом поблескивал на солнце никелированный руль велосипеда.

– Ко мне, – подтвердила Ася. – Это… это… Ну, не важно. Знакомый, в общем. Я сейчас…

– Симпатичный, – оценивающе посмотрела на него Вероника. – Эх, Аська, если б ты знала, как я тебе завидую. Кажется, все бы отдала, чтобы мне опять было пятнадцать. Только имей в виду: ничему не верь из того, что он говорит. Вот – ни одному слову!

– Хорошо, не буду, – засмеялась Ася и вылетела из комнаты.

Только теперь, при ярком солнечном свете, Ася смогла впервые как следует рассмотреть Артема.

Волосы у него оказались медно-рыжими, огненно отливающими под солнцем. Россыпь веснушек придавала лицу задиристый вид. Он был по-мальчишески длинный и тонкий, весь состоящий из углов – локти, колени, острые ключицы, торчавшие из выреза растянутой футболки. А лукавые смеющиеся глаза отливали зеленью вперемешку с бронзой…

Пока Ася спускалась с крыльца, к Артему успел подскочить Камиль. Он прошелся туда-сюда мимо калитки, оценивающе глядя на парня, а затем нахально спросил:

– Ты че пришел?

– За ней, – Артем кивнул головой на приближавшуюся Асю.

– А я ща как позову бабку, она ее никуда не выпустит, – пригрозил Камиль, прищурившись.

– Зачем? – не понял Артем.

– Да так, – склонил голову к плечу Камиль. – А может, и не позову, если велик дашь прокатиться.

Артем рассмеялся, откинув голову, и добродушно бросил:

– Ну, валяй! Не убейся только.

Мальчишка радостно перемахнул через калитку, оседлал велосипед и понесся вдаль по дороге.

– Это твой брат? – спросил Артем, смеясь.

– Двоюродный, – уточнила Ася.

– Ушлый пацан.

– У нас, кажется, вся семья такая – ушлая, – нахмурившись, заметила Ася.

– И ты тоже? – уточнил парень.

– Я – нет. Выродок, – вздохнула она. – И что мы теперь будем делать, раз этот балбес велик угнал?

– Пойдем на лодке кататься, – предложил Артем. – Тут лодочная станция неподалеку. Я там подрабатываю летом. Сегодня у меня выходной, правда, но, думаю, Мишка, сменщик мой, против не будет, если мы заявимся.

Речная вода искрилась под солнцем серебром и перламутром. Весла плавно скользили, погружаясь в толщу воды мягко, почти без брызг. Река местами сужалась так сильно, что ветки растущих у берегов плакучих ив нависали низко над головой, образуя серебристо-зеленую, пронизанную солнечными лучами – арку…

Ася запрокидывала голову – и листья нежно проскальзывали по лицу.

Пахло водой, сочной нагретой летним теплом зеленью, чистым речным песком.

Лодка была старая, рассохшаяся и слегка протекала. Уже через несколько минут катания Ася обнаружила, что рюкзак, брошенный ею на дно, немного подмок. Убедившись, что телефон не пострадал, она переложила его в карман шортов. Из всего содержимого рюкзака вода подпортила только какие-то валявшиеся на дне давно забытые бумаги. Артем предложил их выбросить, но Ася, быстро пробежав по ним глазами и заметив круглые печати и подписи, сообразила, что это какие-то документы отца. Должно быть, она, как обычно, забрала их в один из их совместных рейдов по аптекам, машинально сунула в рюкзак и забыла там. Надо будет спросить его: не нужны ли ему эти бумаги, прежде чем выбросить их…

Она разложила листы сушиться на солнце на скамье рядом с собой и придавила камнем. Подмокшие бумаги тоненько шелестели на речном ветерке.

Артем, сидя на корме, греб легко и уверенно. Руки у него оказались удивительно сильными, жилистыми, движения плавными и отточенными. По загорелому лицу скользили солнечные зайчики, делая удивительные золотисто-зеленые глаза похожими на мокрые речные камешки. Ася порой ловила его взгляд – и сердце отчего-то подскакивало, исполняло цирковое сальто и тяжело проваливалось в живот…

Тишина, нарушаемая лишь плеском весел, почему-то казалась тугой, душной, томительно звеневшей в – висках.

– Я забыла отдать тебе толстовку, – заговорила Ася, только бы нарушить это навалившееся на нее тягучее оцепенение.

Это было не совсем правдой. Толстовку она успела стянуть с себя перед выходом и оставить дома, вместо нее закинув на плечи рюкзак. Отдавать одежку законному хозяину решительно не хотелось, и Ася решила прикинуться, прежде всего – перед самой собой, что запамятовала о ней случайно.

– Ну и пусть, – отмахнулся Артем. – Оставь себе, вдруг еще когда-нибудь замерзнешь. Видишь, какой я щедрый, – смешливо вздернул подбородок он.

– А моя тетка сказала мне не верить ни одному твоему слову, – усмехнулась Ася. – Говорит, все вы одинаковы.

– Кто – «все»? – уточнил Артем. – Мужчины? Чушь! Я не одинаковый, я разный. А твоей тетке, видимо, просто в жизни не повезло.

– Есть такое, – кивнула Ася. – Ну, давай, расскажи мне что-нибудь о себе, чтобы я могла не поверить. Что ты делаешь, кроме того, что подрабатываешь лодочником? Учишься? Школу, наверно, окончил уже?

– Ага, этим летом, – кивнул Артем. – Собираюсь поступать в институт.

– В медицинский? – уточнила Ася.

– Блин, нет, конечно, – скривился Артем. – Там же лягушек резать надо. А мне их жалко. Нет, на геологический факультет. Буду косматый геолог.

– Ты и так косматый, – улыбнулась Ася.

Страшно хотелось протянуть руку и дотронуться до его рыжих встрепанных волос. Хотелось до такой степени, что пришлось опустить пальцы в воду, чтобы избавиться от искушения…

– На самом деле – это мамина идея, – признался Артем. – Ну, знаешь, ей все это очень важно – высшее образование, все дела.

– Еще как знаю, – закивала Ася.

Она сдвинула брови и проговорила нарочито строгим голосом:

– «Деточка, ты должна понять, как важно найти свою дорогу в жизни!» Мне тоже все мозги этим пропарили. Какая еще дорога в жизни?! Я, знаешь, только по одной дороге хотела бы идти. Вот – когда топаешь с пляжа, накупалась, нанырялась до звона в ушах, и ступаешь босыми пятками по пыльной дороге, а с волос по спине стекает вода. И хорошо бы еще – в руках нести арбуз…

– Хороший жизненный путь, одобряю! – важно закивал Артем. – Или вот еще знаешь что? Можно просто плыть в лодке – как мы с тобой сейчас. Плыть и плыть, куда-нибудь да вынесет… И ни о чем не думать.

– Класс! – мечтательно закатила глаза Ася. – Возьмешь меня с собой?

– Уже взял, – дернул плечами Артем.

Он вдруг отпустил весла, и они бессильно повисли в уключинах, на металлических закрепках, почти вертикально утонув в воде.

– Давай сюда, – он хлопнул ладонью по скамейке рядом с собой. – Закроем глаза – и будем плыть, пока река нас куда-нибудь не выбросит. Хоть сто лет…

Ася поднялась на ноги, неловко покачнулась в заколебавшейся под ногами лодке и, сделав шаг вперед, плюхнулась на скамью рядом с Артемом.

Сидеть вот так, вместе, на корме было тесно. Их локти, колени, бока постоянно соприкасались, и от этого становилось жарко и неловко.

Ася послушно прикрыла глаза, лодка, плавно покачиваясь, скользила куда-то по течению, и от этого неровного движения легко кружилась голова.

– А есть мы что будем? – спросила Ася, не открывая глаз.

– Рыбу ловить, – отозвался Артем.

Голос его неожиданно прозвучал чуть хрипло, как будто он вмиг осип.

– Значит, лягушек тебе жалко, а рыб нет? – поддела она.

– Ладно, уговорила, – легко согласился Артем. – Оставим рыб в покое, никого убивать не станем. Будем ягодами и грибами питаться.

– Кстати, моя тетка вегетарианка, – зачем-то сказала Ася.

– Это та, которая говорит, что все мужчины одинаковы?

– Не, другая. Для нее, по-моему, вообще никаких мужчин не существует. Одна карьера.

– А у тебя занятные родственники, – хмыкнул – Артем.

– О, ты себе даже не представляешь – насколько, – нахмурилась она, все еще не открывая глаз. – Это ты еще папочку не видел! Может, не будем о них, а?

– Не будем, – опять легко согласился Артем. – Тем более что ты на них, судя по всему, совсем не похожа. К счастью.

По звуку голоса Ася поняла, что он склонился ближе. Горячее дыхание обожгло ее лицо. Она зажмурилась еще сильнее, пока перед глазами не начали мелькать яркие круги и пятна. От Артема пахло солнцем и свежим терпким запахом скошенной травы. Его пальцы, твердые, с грубыми полосами мозолей от весел, осторожно коснулись ее подбородка, скользнули чуть выше, к виску.

А потом к ее губам прижались его губы…

Лодка, кажется, попала в водоворот, закружилась на одном месте, мягко покачиваясь. Все поплыло в глубоком солнечном мареве. И остались лишь несмелые обветренные мальчишеские губы на Асиных губах.

Неосознанно она подалась вперед, прижимаясь еще ближе, припадая к этим губам, как к единственной опоре в крутящемся и раскачивающемся мире. Уцепилась руками за футболку Артема, сминая и комкая ее пальцами. Казалось, что ей не хватает дыхания, но почему-то было так сладко и тепло от этого желанного удушья…

Через несколько секунд он оторвался от нее, чуть отодвинулся, не выпуская ее из рук, касаясь кончиком носа ее виска. Ася разомкнула веки, и в глаза тут же по ним ударила слепящая искрящаяся солнечная зелень.

– Хочешь, снова угадаю про тебя? – рвано дыша, предложил Артем, силясь усмехнуться. – Ты раньше этого никогда не делала. Не целовалась.

– А ты? – она пристально посмотрела на него. – Ты, кажется, делал?

– Давно, тысячу лет назад, – отмахнулся он. – Не помню… Забыл…

Лодка мягко толкнулась во что-то носом и остановилась.

Оглядевшись по сторонам, Ася поняла, что течение вынесло их к берегу, и лодка, проскребя днищем о песчаное дно, села на мель и теперь беспомощно тыкалась носом в прибрежные кусты.

– Вот и приплыли, – радостно рассмеялась она.

– Да уж, – растерянно отозвался Артем.

Наклонившись, он закатал штанины потертых, продранных на коленях джинсов, легко перемахнув через борт, спрыгнул в воду и скомандовал:

– Садись на весла! Буду выталкивать.

5

– В этом корпусе располагается отделение функциональной диагностики, – рассказывал Андрей.

Он указал рукой на четырехэтажное светлое здание, расположенное в тенистой аллее санаторного парка.

Здание было новым. Чисто вымытые стекла так и поблескивали на солнце. Трое мужчин, следовавшие за Новиковым по аллее, остановились, разглядывая строение. Один из них, лысый, с чуть приплюснутым на кончике утиным носом, даже склонил голову к плечу, любуясь открывшимся видом. Второй, высокий в очках, принялся задавать вопросы.

Андрей охотно отвечал:

– На первом этаже находится клинико-диагностическая лаборатория. Новое оборудование, закупленное в прошлом году, позволяет провести…

Голос его звучал легко и уверенно. Он не пытался заискивать перед людьми из министерства, но рассказывал о санатории явно с охотой и с любовью к своему делу. Александра, поначалу чувствовавшая себя неловко и неуместно на этой импровизированной экскурсии, невольно забыла о том, что понятия не имела, зачем здесь находится, и заслушалась.

Андрей позвонил ей днем.

Сказал, что в санаторий приедут чиновники из Минздрава, он будет показывать им территорию и новые корпуса.

– Не хочешь присоединиться? – предложил он. – Ты же давно здесь не была. Может быть, тебе интересно будет посмотреть, что здесь изменилось. Помнишь, я уже предлагал тебе в первый день…

– Я подумаю, – коротко отозвалась Саша. – Не уверена, что мое присутствие будет уместно. Люди из министерства, официальный визит…

На самом деле никуда идти она не собиралась. После вчерашнего разговора, после воспоминаний, которые она неосторожно себе позволила…

Ее тянуло к Андрею – властно, невыносимо, – и она сама боялась этого чувства. После всего, что было между ними в юности, после его предательства, после прошедших двадцати лет – неужели он все еще имеет над ней какую-то власть?

Но этого же не может быть!

Это противоречит всему, что она знает о себе. Ей это совершенно не нужно, не интересно. Она здесь лишь на несколько дней, и вступать с Новиковым в какие-либо отношения в ее планы не входит.

Разумеется, она никуда не пойдет.

– Кто это звонил? Новиков?

Мать выскочила откуда-то, как петрушка из табакерки, и вцепилась в ее руку, как бульдог. Если только какое-нибудь больное воображение могло представить себе бульдога с аккуратно взбитыми надо лбом в пышную прическу золотисто-седыми волосами.

– Что за люди из министерства? Сегодня приедут?

– Мама, я сама толком ничего не знаю, – попыталась отделаться от нее Саша. – Какие-то чиновники приедут посмотреть на санаторий, он предложил мне тоже прийти, но я не собираюсь…

– И не думай! – вскрикнула мать. – Ты просто обязана туда пойти! Ты понимаешь, что Новиков, воспользовавшись отсутствием отца, наговорит им бог знает что!

Лицо ее, обычно такое спокойное, доброжелательное – сама воплощенная мягкость и женственность, – исказилось, глаза вспыхнули ненавистью, пальцы на руках рефлекторно сжались.

– Он наплетет им, что отцу пора на пенсию, что он уже стар, не справляется, впадает в маразм! А кто же сможет достойно продолжить его дело, как не его правая рука?

– Мама, у тебя паранойя, – устало вздохнула Александра. – Нет никаких достоверных доказательств, чтобы подозревать Андрея…

– Ох, ну, конечно! – захлебнувшись возмущением, перебила Лидия Сергеевна. – Твоя мать – идиотка, правда? Параноидальная истеричка! Как только тебя, такую умную, умудрилась воспитать? «Никаких доказательств…» А то, что отец лежит с инсультом после того, как его пытались на пенсию вышибить, это не доказательство? То, что Новиков что-то крутит, мутит, катается в министерство и чиновников в санаторий во-зит, – это не доказательства? Александра, мне казалось, за двадцать лет ты хоть слегка поумнела, а теперь вижу, что нет. Стоило только ему появиться в доме – и он опять запудрил тебе мозги. Боже мой, ты же уже не девочка, ты взрослая женщина, уже не молодая даже!

– Мама, перестань, пожалуйста, – взмолилась Александра.

Черт знает что!

Лидии Сергеевне на редкость легко удавалось заставить ее снова почувствовать себя глупой, некрасивой, никчемной дочерью, которая только и умеет, что расстраивать мать…

– Конечно, тебе все равно, – не унималась Лидия Сергеевна. – Ты уедешь в свою Америку, и какое тебе дело до того, что с нами будет?! Господи, я ведь прошу о такой малости. Неужели сложно?

– Хорошо! – выкрикнула наконец, не выдержав, Саша. – Хорошо, хорошо, хорошо! Что ты от меня хочешь? Чтобы я пошла туда и постаралась выяснить, какие у Андрея планы? Ладно, я пойду. Ладно! Только оставь меня в покое!

Мать тут же сменила тон на ласковый, даже почти заискивающий:

– Ну, вот и славно, Сашенька, правда? Ты только сходи, посмотри, что это за люди приедут, что он им будет говорить. И, если станет клеветать на отца, ты уж вмешайся, пожалуйста! Ты же знаешь, как он всегда тебя любил, не подведи его!

– Ладно, – раздраженно повторила она. – Я ведь уже сказала, что пойду. Чего ты еще от меня хочешь?

– Ничего, абсолютно ничего, – ясным солнышком улыбнулась мать. – Хочешь, чайку тебе заварю? С мятой… Ты так устала, так нервничаешь, бедная моя девочка.

Этот дурацкий разговор и привел к тому, что Саша вынуждена была теперь вместе с приехавшими людьми из Минздрава бродить по территории санатория и слушать импровизированную экскурсию Андрея.

Новиков говорил уверенно.

В его движениях чувствовалась сила, чуть притупленная скрытым напряжением. Поседевшие короткие волосы отливали серебром под солнечными лучами. И Саша отчего-то с грустью подумала, что теперь он стал улыбаться реже, чем в юности. А ведь улыбка так освещает его лицо и глаза делает такими глубокими и лучистыми…

Расписывая чиновникам, что нового было сделано в санатории за последние годы, он отзывался о директоре Воронцове с исключительным уважением. Прямо-таки превозносил его заслуги. Александра помнила, что обещала матери постараться выяснить скрытые мотивы Новикова. Но пока в речи его ни разу не прозвучало ничего предосудительного – такого, что мать могла бы принять за интриги против отца. С другой стороны, Саша прекрасно отдавала себе отчет, что Лидия Сергеевна со своими параноидальными идеями смогла бы найти негативный подтекст в любой, самой невинной фразе Андрея.

Будучи юристом, Александра неплохо разбиралась в людях и привыкла доверять своей интуиции. Сейчас она подсказывала ей, что все страхи матери абсолютно беспочвенны. Не создавалось ни малейшего ощущения, что Новиков копает под нынешнего директора, стремясь занять его место. Но ведь зачем-то он пригласил этих людей именно сейчас, когда отец без сознания…

К тому же могла ли она, однажды уже так сильно обманувшаяся в этом человеке, быть уверена, что может судить о нем правильно? Возможно, в случае с Андреем ее интуиция просто не работала?

Ответа на этот вопрос Саша не знала.

– Послушайте, Андрей Павлович, – лысый с утиным носом как-то брезгливо скривил губы. – Нам известно, что в девяносто втором году трудами Воронцова санаторий был частично переведен на самоокупаемость. С этого момента на «Владимирское» несколько раз выделялись крупные государственные дотации. Могли бы вы предоставить документы, объясняющие, куда именно и как пошли эти средства?

– Разумеется, все документы в порядке. Мы можем пройти в архив, там сохранены все копии, накладные… – начал объяснять Андрей.

Сашу отчего-то до черных мушек в глазах взбесил этот лысый чиновник. Омерзительная рожа, рубашка с засаленным воротом. Да на что он, собственно говоря, намекает? На то, что Алексей Михайлович воровал выделенные государством деньги? Это ее-то отец?!

Конечно, человеком он был тяжелым, вспыльчивым, властным, но о его кристальной честности и преданности своему детищу – «Владимирскому» – можно было бы легенды слагать!

– Послушайте, уважаемый, – вмешалась она. – Я как юрист готова прямо сейчас проконсультировать вас по всем документам, касающимся государственных дотаций, поступавших в санаторий за последние годы. Если вы сочтете необходимым, я могу подготовить для вас специальный отчет, детально отражающий всю деятельность «Владимирского»…

– А вы, собственно, кто будете? – заморгал, смутившись от такого натиска, лысый.

Саша вынула из сумочки визитку и вручила ее лысому:

– Александра Воронцова, корпорация «Ричардс и Тейлор», Чикаго, партнер.

– Ну, хорошо, хорошо, – отступил лысый. – Собственно говоря, нет никакой спешки. Конечно, документы мы посмотрим…

А Андрей, вдруг оказавшись рядом с Сашей, незаметно протянул руку и благодарно сжал ладонью ее пальцы. От этого мимолетного прикосновения ей стало жарко, и кровь тяжело застучала в висках.

Александра не знала, правильно ли сделала, что вмешалась в разговор. Возможно, она, сама того не понимая, подыграла Андрею в каких-то его тайных планах, или наоборот…

Так или иначе – годами выпестованная выдержка на этот раз изменила ей, но она отчего-то не чувствовала ни малейших сожалений.

Экскурсия продолжалась еще несколько часов.

Гости осмотрели корпуса санатория, лаборатории, отделение спортивной медицины с бассейном и тренажерами, побеседовали с некоторыми пациентами. Затем Андрей угощал их обедом, приготовленным в столовой санатория.

Александра несколько раз порывалась уйти, но каждый раз ловила на себе мягкий взгляд Андрея, просивший ее остаться. И почему-то соглашалась, следовала дальше вместе со всей процессией.

Лишь ближе к вечеру чиновники наконец отбыли, кажется, довольные всем, что увидели. Лысый долго жал Андрею руку, приговаривая:

– Что ж, на мой взгляд, у вас тут все просто образцово работает. Лично я не вижу никаких причин, чтобы… Впрочем, я не могу решать подобные вопросы в одиночку. Но на мое положительное мнение вы можете рассчитывать.

Что бы ни значили эти слова, у Андрея они вызвали наконец ту самую, словно освещавшую лицо изнутри, улыбку.

И Саша с удивлением осознала, как она по ней соскучилась.

– Пойдем, провожу тебя немного, – предложил Андрей, когда гости уехали.

Они медленно побрели по обсаженной высокими елками аллее, ведущей от административного корпуса к воротам.

– Тебе понравилось? – спросил Андрей, искоса поглядывая на Сашу.

– Впечатляет, – кивнула она. – Здесь действительно многое изменилось. А ты был очень убедителен. – Она пристально взглянула на Андрея. – Сразу видно, что ты по-настоящему увлечен своим делом. Знаешь, мне теперь стало понятнее, почему ты когда-то сделал такой выбор. Действительно, когда приходится выбирать между делом твоей жизни и отношениями, решение кажется очевидным…

Андрей нахмурился:

– Я опять тебя не понимаю. Что ты имеешь в виду? Какой выбор я сделал?

– Боже, Андрей, перестань, – через силу усмехнулась Александра. – Я говорю о том, что двадцать лет назад ты выбрал отказаться от… нас, но остаться в санатории. Тогда мне казалось, что ты поступил как беспринципный карьерист, а теперь я понимаю, что…

– Постой! – резко оборвал ее Андрей.

Он схватил ее за запястье, заставляя остановиться, резко развернул к себе, всматриваясь в ее глаза:

– Я никогда – слышишь ты? – никогда не отказывался от нас. Это ты решила остаться в Америке и порвала со мной!

Они стояли посреди главной аллеи, тяжело дыша, напряженно глядя друг другу в глаза.

Мимо то и дело сновали люди – персонал санатория, пациенты из тех, кому разрешалось выходить на улицу, навещающие…

Александра ловила на себе любопытные взгляды – еще бы: всем, конечно, было чертовски интересно, с какой это посторонней бабой выясняет отношения главврач «Владимирского»?! Разведенный, одинокий, положительный, он, наверно, слыл тут первейшим женихом, и внезапное появление Александры внесло сумятицу в стройные ряды заинтересованных в Новикове женщин.

До Саши донеслись сдавленные смешки и перешептывания, но она не обратила на них внимания. Все это сейчас не имело значения, потому что Андрей произнес нечто такое, что переворачивало с ног на голову все ее представление о прошлом.

– Зачем ты врешь? – сдавленным шепотом произнесла она.

Андрей коротко оглянулся по сторонам, тоже заметив нездоровый интерес окружающих к их паре, потом дернул Сашу за руку:

– Пошли! Надо поговорить!

Он тащил ее за собой через идеально подстриженный газон, пригибая голову, пробирался под разросшимися липами, несся на всех парах мимо цветущих кустов шиповника. Саша дважды оступилась – ее строгие черные туфли совершенно не подходили для подобного бега с препятствиями!

Андрей увлек ее за собой в самый отдаленный угол парка, и вскоре она поняла, куда он ее ведет.

Новиков втащил ее за собой в старую, полуразрушенную беседку.

Здесь не было ни души. Лишь нагретый за долгий летний день воздух, казалось, густо струился в пространстве. Да оглушительно стрекотал кузнечик где-то в траве…

– Я никогда не отказывался от нас, слышишь ты или нет? – повторил Андрей, начиная с того же места, где они остановились. – Никогда! Не знаю, что ты себе надумала…

– Ты лжешь! – почти спокойно констатировала она.

За время, потребовавшееся им, чтобы дойти до беседки, ей удалось хоть немного взять себя в руки.

– И я не понимаю, зачем… Ведь прошло уже столько лет, и все это не имеет никакого значения. Нам обоим известно, что мой отец тогда пригрозил тебе выставить тебя из санатория, если ты не откажешься от наших отношений, и ты…

– Чушь! – вдруг яростно выкрикнул Андрей и обрушил тяжелый кулак на шаткие перила. Из-под деревянной окантовки посыпалась на пол какая-то прелая труха. – Кому это известно? Может быть, тебе? Лично я впервые об этом слышу. Я даже не видел твоего отца в тот вечер.

Саша в смятении шагнула назад, оступилась и рухнула на скамейку.

– Как? – сдавленным голосом произнесла она. – Но ты же сказал, что говорил с моими родителями…

– Этого я и не отрицаю, – раздраженно подтвердил Андрей. – Если быть точным, не с родителями, а с матерью. В тот вечер она позвонила мне в общежитие, на вахту, попросила, чтобы я срочно приехал. Я думал, что-то с Алексеем Михайловичем, раз он не звонит сам, и примчался, как только смог. Твоя мать уже ждала меня на платформе, ходила туда-сюда. И я понял, что случилось что-то на самом деле ужасное – в жизни не видел, чтобы Лидия Сергеевна находилась на улице одна в такой поздний час. Она поблагодарила меня за то, что приехал, и рассказала все. Про Америку. Про то, что через неделю у тебя самолет, что ты мечтала об этой поездке многие годы, старалась, работала ради этого. Что ты очень хочешь лететь, но боишься, что я не смогу тебя понять, разочаруюсь, брошу… Я совершенно охренел от всего этого. Я же ничего не знал, для меня эта Америка была как обу-хом по голове. Твоя мать… Она утешала меня, просила не сердиться на тебя: ты, мол, слишком боялась мне сказать. Она сказала тогда: «Андрей, я полагаюсь на тебя. Если ты по-настоящему ее любишь, ты должен ее поддержать, успокоить, сказать, что, когда она уедет, все между вами останется по-прежнему. Ты будешь ждать ее столько, сколько потребуется. Она, конечно, будет протестовать, уверять тебя, что не хочет ехать. Но мы же с тобой знаем, как на самом деле обстоят дела. Она мечтала об этой поездке всю жизнь, и, если сейчас откажется, пожертвует ею ради тебя, она никогда потом не простит ни тебя, ни себя. Андрей, вы ведь только начинаете жизнь, а эта поездка будет всегда стоять между вами. Не допусти этого. Пускай она едет – в конце концов, это всего два года, вы все еще наверстаете!»

Саша слушала его как оглушенная.

Не было сомнений, что Новиков говорил правду.

Так похоже имитировать речь ее матери он бы не смог, Александра буквально узнавала знакомые интонации. Но – господи! – это значило, что мама нарочно все это подстроила.

Зачем?

– И ты поверил, – глухо произнесла она. – Ты ей поверил?

– Как я мог не поверить, Саша? – возразил Андрей. – Все это было так похоже на тебя. Ты же была отличница, медалистка, такая целеустремленная, четко идущая к цели. Вся эта наша история явно не вписывалась в план твоей жизни, тормозила тебя, доставляла неудобства. Конечно, я поверил, что ты не знаешь, как аккуратнее мне объяснить, что очень хочешь свалить от меня в свою Америку. И – черт бы меня побрал, если бы я позволил себе встать у тебя на пути…

– Я ничего не понимаю, – растерянно пробормотала Александра. – В тот день отец пригрозил мне, что, если я не уеду, он пошлет нас с тобой куда подальше, что ты можешь забыть об интернатуре – он тебя и близко не подпустит к санаторию! А мать все твердила, что ты со мной только ради того, чтобы поближе подобраться к отцу. Я поссорилась с ними, убежала из дома, пришла к тебе в общагу, но тебя там не было. А наутро ты пришел и сказал, что говорил с моими родителями и что я должна ехать. И я уверена была, что отец тебе пригрозил и ты согласился на его условия.

– Саша, ты это серьезно? – ошарашенно произнес Андрей. – Мы же встречались больше года, ты хорошо меня знала… Ты в самом деле решила, что я мог так поступить?

– Не знаю, я не знаю, – в отчаянии вскрикнула она. – Все так сложилось, одно к одному. Тогда мне казалось, что все так и есть.

– А мое письмо? – требовательно спросил Андрей. – То, на которое ты ответила, что не собираешься возвращаться?

– Я его не читала… – простонала Саша.

Она сгорбилась на скамейке и закрыла лицо руками.

Голова кружилась, обрывки мыслей и чувств неслись в каком-то бешеном хороводе. Все, что она до сих пор считала истинным и неизменным, вдруг оказалось ложью, заблуждением. Неужели она сама, своими руками все разрушила, поддалась своим страхам и комплексам, уничтожила то единственное, что было тогда ценным в ее жизни?!

Как она могла поверить?

Она ведь знала отца, знала, что тот – человек вспыльчивый, несдержанный, но честный и прямой. Он может пригрозить, разнести в пух и прах, но использовать шантаж для достижения своих целей никогда не станет.

Андрей…

Ведь она верила ему, любила, больше года ходила за ним как привязанная и вдруг в один день позволила себе решить, что все это было притворством с его стороны!

А мать…

Почему, почему она так поступила?

Саша почувствовала, как Андрей подходит ближе, отрывает ее руки от лица и берет их в свои ладони. Они такие теплые, всегда теплые.

Господи, ее, кажется, трясет…

Андрей наклонился к ней, прошептал, тычась горячими губами в висок:

– Шурка моя, ну, что ты? Не надо… Мы просто… Просто, как обычно, не поняли друг друга, испугались чего-то… Струсили… Я так любил тебя, родная.

Он притянул ее ближе и принялся целовать – жарко, страстно, словно спеша отыграться за все эти потерянные годы. Губы его то приникали к ее губам, то прижимались к виску, щеке, то очерчивали линию подбородка. Руки скользили по ее плечам, прижимая, впечатывая ее в твердые мышцы груди, даря ощущение тепла и уверенности.

– Получил то твое письмо – и думал, под поезд сигану от боли. Напился страшно, – сдавленно шептал Андрей. – И все эти годы… Видеть тебя так редко и не сметь прикоснуться… Мне так было плохо без тебя. Я только теперь это понимаю.

Саша чувствовала, как к горлу подступают слезы.

Сердце отяжелело, словно разбухло, и ему стало тесно в груди. Она не могла разобрать, чего больше в этих исступленных поцелуях – боли или наслаждения. Все было слишком ярко, слишком сильно, слишком – больно…

И, не выдержав, она рванулась из рук Андрея, отлетела в сторону, выглядя, должно быть, как сумасшедшая – волосы в разные стороны, губы припухли, грудь вздымается, а глаза отчаянные, наполненные слезами.

Она тысячу лет не плакала!

– Я не могу, Андрей, не могу, – хрипло прошептала она. – Слишком поздно. У нас все равно ничего не выйдет. Я…

И, не договорив, бросилась прочь из беседки, спотыкаясь в разросшейся здесь, давно не стриженной траве.

Она еще дважды подворачивала ноги, пока спешила к дому.

Александра уже трижды прокляла себя за то, что не удосужилась взять в поездку удобной одежды. Почему-то казалось, что делового костюма, в котором она прилетела, и простого строгого платья на смену будет достаточно, не говоря уже о единственной паре туфель. Она рассчитывала пробыть здесь день-два и сразу улететь и уж точно не собиралась разгуливать по окрестностям.

А теперь…

Теперь все так спуталось, смешалось.

Она сама уже не понимала, что происходит. Ей казалось, что она тонет в нахлынувших вдруг эмоциях. Словно ледяная плотина, которую Саша выстраивала у себя внутри много лет, вдруг треснула, развалилась на куски, и чувства хлынули наружу бурным потоком…

Это пугало – Александра буквально захлебывалась в ощущениях, паниковала от того, что не могла больше их контролировать, держать в узде. Именно потому она и убежала от Андрея – поддалась приступу паники и по-детски попыталась спрятаться от того, чего не понимала и боялась.

Запыхавшись, она свернула на улицу поселка, ведущую к дому.

У забора, повернувшись к дороге спиной, стоял Макс и разговаривал по телефону.

«Странно, почему он здесь? – мимолетно подумала Саша. – Что за секретный разговор, который нельзя провести из дома?»

– Олег, ну хорошо, давайте начистоту, – не замечая ее, говорил Макс. – Я действительно не могу найти эти накладные. Подождите… Олег, я понимаю… Ну, разумеется, я все компенсирую. Послушайте, Олег, дайте мне отсрочку… В течение месяца деньги у меня появятся. Дело в том, что мой отец…

Максим воровато оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, увидел приближавшуюся Сашу и поспешно бросил в трубку:

– Простите, я перезвоню.

Скулы его чуть побледнели, а глаза как будто стали еще темнее.

И Александре показалось, что на дне их плещется страх.

Однако брат быстро справился с собой и осклабился обычной глумливой усмешкой:

– Что еще за полет валькирии? Сашка, тебя что, черти драли?

– Отстань, – отмахнулась она и вошла во двор, на ходу приглаживая волосы.

Мать была на террасе, перебирала срезанные в саду цветы. Ее белые, полные, холеные руки споро сновали среди нежных соцветий и упругих зеленых стеблей. Зажав в пальцах большие садовые ножницы, Лидия Сергеевна ловко отхватывала кончики стеблей, обрывала сухие листья и ставила цветок в вазу. Воздух на террасе как будто струился сладким густым цветочным ароматом.

Саша поднялась по ступеням, и мать, бросив на нее быстрый взгляд, тут же отложила ножницы.

– Ну, что? – требовательно спросила она. – Что там происходит?

Александра остановилась напротив нее, тяжело – дыша.

Протянув руку, подхватила со стола одну из ваз, приготовленных матерью для цветов, и отпила из горлышка холодной сырой воды.

– Мама, – с трудом проговорила она. – Мама, зачем ты это сделала? Зачем заставила Андрея отпустить меня в Америку?

– Что-о? – протянула, округлив глаза, Лидия Сергеевна. – Какого Андрея? Какую Америку? Ты бредишь, моя дорогая? Я не понимаю, о чем ты…

– Ты все прекрасно понимаешь, мама! Не лги! – твердо сказала Саша. – Мне просто интересно… мне надо понять… Ты что же, так ненавидела его? Или меня, мама? Зачем ты сделала это? Неужели из мелочной бабской вредности?

– Я не понимаю, в чем ты меня обвиняешь, – выкрикнула мать. В голосе привычно задрожали слезы. – Это было двадцать лет назад, я совершенно не помню, кто кому и что говорил. И какое это теперь имеет значение? Боже мой, папа лежит при смерти, я еле держусь, а ты пристаешь ко мне с какой-то ерундой. Обвиняешь…

– Ты ведь сделала это нарочно, да? – Александра уже не могла остановиться.

Дрожащее лицо матери, ее наполненные слезами глаза, подрагивающий подбородок – это было так привычно, так обыденно. Она всегда так делала, когда хотела уйти от разговора. Но на этот раз Саша впервые в жизни не отступила.

– Ты внушала мне, что он со мной только ради связей. А ему – что я мечтаю об Америке, но не решаюсь ему сказать. Ты знала, что, если он начнет меня уговаривать ехать, я решу, что он отказался от меня, побоявшись ярости отца. Ты знала!

– Да что я такого сделала? – всплеснула руками мать.

Она случайно задела лежавшие на столе пионы, и цветы, подброшенные ее рукой, взлетели над скатертью и осыпались на столешницу багряно-розовым благоухающим дождем.

– Я не сказала ни одного слова неправды – ни ему, ни тебе! Ты хотела в Америку, ты мечтала об этой поездке три года, выклянчила у отца деньги. Ты бы не простила ему, если бы осталась. Именно это я ему и сказала. А он… Я и на смертном одре буду утверждать, что Новиков – беспринципный карьерист, готовый на все ради своих целей! И его связь с тобой – лучшее тому подтверждение.

– Ты могла бы просто оставить нас в покое, не лезть не в свое дело! – не отступала Саша.

– Знаешь что, дорогая, ты не имеешь права меня судить! – оскорбленно произнесла Лидия Сергеевна.

Монументальная грудь ее тяжело вздымалась.

– Я – мать, а у тебя детей нет! Тебе не понять материнской ответственности. Я всю свою жизнь прожила ради детей, я отдала вам все – свою молодость, красоту, силы, я даже специальность свою бросила, чтобы быть всегда рядом с вами! И если мне понадобилось бы кого-то из вас уберечь, значит, я сделала бы это любыми средствами! Это высокое чувство, материнское чувство, которое тебе недоступно. И я не желаю выслушивать…

– Уберечь от чего, мама? – нехорошо сощурилась Александра. – От жизни? От любви? От счастья, в конце концов?

– От самой большой ошибки в твоей жизни, – бросила Лидия Сергеевна. – Если ты не хочешь видеть дальше своего носа, предпочитаешь не замечать очевидного… Все вы не хотите это видеть… А я все понимаю, от меня не скроешь! Я не позволила тогда, чтобы с тобой случилось… ужасное, и нисколько об этом не жалею.

– О чем ты? – пробормотала сбитая с толку Александра. – Что такое ты видишь, что нам, всем остальным, недоступно?

– То, что все вы видеть не желаете, – отрезала мать. – Ты, дорогая моя, когда-нибудь задумывалась, почему отец так привязался к чужому человеку, почему столько сил в него вложил и сделал своей правой рукой? Поразмысли об этом на досуге и, может быть, кое-что сообразишь. И не смей больше обвинять меня! Я и без того еле держусь на ногах… Папа не приходит в себя, а ты выволакиваешь на свет какие-то дурацкие истории вековой давности. Стыдно, Саша!

Она подхватила охапку цветов и вазу и оскорбленно прошествовала в дом.

Сашу трясло.

Эмоции, так долго сдерживаемые ею, били через край. Она поняла, что просто не может сейчас на-ходиться среди родни, поддерживать вежливые раз-говоры. Она обязательно сорвется и наговорит лишнего!

Слишком сильно шваркнул ее по голове сегодняшний день.

Слова Андрея, их поцелуй, понимание: тогда, двадцать лет назад, она, возможно, ошиблась…

А потом – мать, с ее вечными обвинениями и странными намеками. Что такое она скрывает, что за таинственную правду она знает, но отказывается говорить?

Хотелось спрятаться где-нибудь…

И Александра вдруг вспомнила, что когда-то давным-давно, еще в подростковом возрасте, любила в подобные моменты выбраться на крышу дома. Там никто ее не искал, никто не доставал с нотациями. На крыше можно было читать или просто валяться, глядя на проплывающие над головой рваные облака.

Решено. Туда-то она и направится.

Еще два дня назад это решение показалось бы ей самой смешным. Взрослая серьезная женщина скрывается от семьи, как подросток, вылезает на крышу и прячется там!

Увидел бы ее, строгую и безупречную мисс Во-ронцов, опытного юриста и партнера корпорации «Ричардс и Тейлор», кто-нибудь из коллег или клиентов…

Но сегодня ей неожиданно сделалось все равно, что и кто мог бы о ней подумать.

К черту все. Она устала.

Так нечеловечески устала вечно держать себя в – руках…

На лестнице Саше встретилась Вероника. На левой скуле сестры отчего-то цвел багровый синяк. Ника окинула встрепанную Сашу оценивающим взглядом:

– Что это с тобой?

– А с тобой? – сквозь зубы буркнула Александра и прошла мимо.

Чердак. Шаткая лестница. Люк на крышу.

Черт подери, а Ася что здесь делает?

Девочка, скорчившись и притянув колени к груди, сидела чуть в стороне. На ней снова была та самая – явно мужская – толстовка. Ася натянула ее на колени, словно хотела спрятаться внутри. Она подняла взгляд на Александру, и та увидела, что глаза у племянницы совершенно сумасшедшие, растерянные…

Кажется, у нее тоже сегодня был важный день.

Александра очень бы удивилась, если бы обнаружила, что ее собственные глаза сегодня вечером глядят на мир ровно с тем же выражением.

Саша выбралась на крышу и села рядом с Асей. Та покосилась на нее, но ничего не сказала.

– Слушай, у тебя сигареты есть? – неожиданно спросила Саша.

Ася взглянула на нее и, кажется, уже собиралась показательно возмутиться, но Александра быстро доба-вила:

– Да ладно тебе, я тебя не сдам, честно. Дай одну, а?

Ася запустила руку под толстовку и вскоре вытащила пачку сигарет и зажигалку.

– Чего это вы? – спросила она, пока Александра прикуривала. – Сложности в личной жизни, м-м?

Александра вернула ей сигареты и наблюдала, как девочка ловко прикуривает. Черт возьми, надо бы, конечно, надавать по ушам ее отцу за то, что не следит за дочерью.

А впрочем… Ей ведь и самой когда-то было пят-надцать…

– Так и есть, сложности, – кивнула она.

– Это что, с Андрей Палычем, что ли? – изумилась Ася, поглядывая на тетку с интересом.

– А вот это уже не твое дело, договорились? – твердо оборвала ее Александра.

– Ладно-ладно, я только спросила.

Ася вскинула ладони в примирительном жесте.

«Совсем как Макс, – неожиданно заметила Александра. – Кажется, девчонка с отцом не очень-то ладит. Интересно, она самой себе отдает отчет в том, что временами его копирует?»

– Откуда у тебя эта толстовка? – спросила Саша. – Мальчик какой-нибудь дал поносить, а?

– Ага, мальчик, – кивнула Ася.

– Хороший мальчик?

– Замечательный, – убежденно ответила девочка. – Рыжий…

– Вы с ним… как это теперь говорят? В наше время это называлось «встречаться». Вы с ним встречаетесь?

– А вот это уже не ваше дело, договорились? – беззлобно передразнила Ася ее недавний ответ.

– Договорились, – кивнула Саша.

Над крышей постепенно сгущались сумерки.

Воздух становился прохладным и влажным, и запах цветов из сада Лидии Сергеевны лился плотнее, гуще…

И на душе почему-то тоже становилось спокойнее.

Саша глубоко затянулась и вытянула вперед ноги. Туфли она сбросила еще на чердаке. Интересно, сколько лет она не сидела вот так, босиком, на крыше, ни о чем не думая? В сумке, оставшейся внизу, наверняка разрывался от звонков с работы мобильник, но идти за ним решительно не хотелось.

– Как здорово, Аська, – неожиданно для себя сказала Саша. – Замечательный рыжий мальчик – это же так здорово!

Ася хмыкнула и стрельнула бычком вниз, в траву.

– Сейчас вы тоже скажете, что ужасно мне завидуете? Что полжизни отдали бы за то, чтобы снова вернуться в юность?

– Нет, не скажу, – покачала головой Александра. – Похоже, что в юности я была ужасной дурой.

6

– Фух, наконец-то выбрались из этого мертвого царства хоть ненадолго. Там дышать нечем, – пробурчал отец.

Ася не вполне разделяла отцовскую радость.

Нет, сбежать из дома, где лежит недвижимый дед, бабка то рыдает, то принимается промывать мозги домочадцам, тетки грызутся, а ее придурочные двоюродные братцы того и гляди подпалят весь двор, она всегда была рада.

Только вот с куда большим удовольствием она провела бы это время с Артемом, а не с Максом.

Отец же, как назло, вцепился в нее, как бульдог, и заявил бабе Лиде:

– Я пойду прогуляюсь по поселку с дочерью. Ей нужно успокоиться. Вся эта тяжелая атмосфера на нее слишком сильно влияет.

Ася подозревала, что на самом деле ему просто нужен был благовидный предлог, чтобы свалить из родительского дома.

Бабка Лидия, конечно же, очередной раз прослезилась и вздохнула на тему «какой Максюша хороший отец и как только Катя (Асина мать) могла в свое время этого не оценить».

И вот пожалуйста – теперь она вынуждена таскаться по скучным пыльным поселковым улицам с вырядившимся под подростка отцом, на которого местные мужики-работяги поглядывают как на пугало!

Они уже миновали ту часть поселка, где расположились новые дома, такие вычурные и шикарные, словно каждый новый хозяин отчаянно желал выпендриться перед соседями, а каждый следующий пытался переплюнуть предшественника. Теперь перед ними потянулись местами покосившиеся заборы, из-за которых простирали сучковатые ветки яблони и заливисто лаяли лохматые, все в репьях, собаки. Чуть дальше стояли рядками серые типовые пятиэтажки. Кажется, именно тут в основном жили работники санатория.

Было душно.

Горячий воздух словно застыл, не пропуская сквозь себя ни малейшего дуновения ветра. Несмотря на нещадно палившее с неба солнце, он, казалось, весь пропитался липкой непролитой влагой. Вдали за деревьями виднелась подползавшая к поселку темно-фиолетовая брюхастая туча. Временами начинал уже ворочаться где-то в отдалении гром.

«Будет гроза!» – поняла Ася.

К ее ногам спикировал вдруг бумажный самолетик.

Она задрала голову и увидела на балконе одной из пятиэтажек Артема. За его спиной торчал руль вертикально прислоненного к стене велосипеда. Так вот, значит, где он живет. Артем помахал ей – и Ася мотнула головой в ответ, скосив глаза на отца – мол, не привлекай его внимания. Однако Максим успел уже заметить рыжего пацана.

– Это кто? – спросил он. – Ты уже успела тут с кем-то подружиться?

– Да так, – отмахнулась Ася, стараясь побыстрее миновать эту улицу. – Пацан один. У него Камка брал велик покататься.

Она разозлилась на саму себя за неудержимо вспыхнувшие щеки.

Отец, кажется, тоже это заметил, потому что театрально вздохнул и произнес:

– Эх, Аська, ничего-то ты мне не рассказываешь. Ты же моя дочка, моя маленькая девочка! Мне интересно, чем ты живешь.

Ася фыркнула:

– Можно подумать, когда тебе было пятнадцать, ты все рассказывал собственному отцу.

Макс присвистнул:

– Сравнила! Да моего отца и дома-то никогда не было. Я в детстве даже и не помнил особенно, как он выглядит. Засыпал – его еще не было, просыпался – уже не было. Серьезно! У меня книжка была, «Доктор Айболит», так я одно время думал, что на обложке мой папа нарисован. Ну а чего – седой, усатый, а других подробностей я особо и не помнил.

Он отрывисто засмеялся.

– Думаешь, мой отец меня когда-нибудь спрашивал, что у меня в жизни происходит, чем я интересуюсь? Как же! Ему некогда было! Да и потом… Он же такой: если раз крест на ком поставит, уже ничем не переубедишь, не переломишь. Он, видно, на меня большие надежды возлагал – сын, наследник, все дела… А я, видишь ли, учился не на «отлично», и поведение тоже хромало. Ну, он и махнул на меня рукой еще в мои лет двенадцать. А для разговоров у него Новиков был, нашел себе родственную душу…

Отец со злостью сплюнул под ноги, пошарил по карманам в поисках сигарет, закурил.

– Я, может, и в медицинский после школы пошел, чтобы он внимание на меня обратил. Меня вся эта врачебная фигня не привлекала нисколько. Я, между прочим, рисовал неплохо, мог бы в архитектурный куда-нибудь или в Строгановку… Из-за этого старого хрыча всю жизнь себе испортил.

– Да ладно, – возразила Ася, – тебя же все равно со второго курса вышибли. Мог бы что-нибудь другое попробовать.

– Попробуешь тут, когда тебе день и ночь твердят, что ты позор семьи, – огрызнулся Макс. – И потом – ты не забывай, какое время-то было! Девяностые! Мои друзья, кто пооборотистей, уже свой бизнес имели, на крутых тачках рассекали. Тоже ведь хотелось доказать, что и я на что-то способен. Хотя бы себе, ну и отцу заодно. Открыли с корешами палатку: думали, пойдем в гору, потом магазин свой сделаем. Только ни хрена не вышло…

– А дед ведь заплатил тогда за тебя долги, – встряла Ася. – И от милиции отмазал.

– Ну и что? – взвился отец.

– Наверно, если б ему было на тебя наплевать, он бы этого не сделал?

– Ага, как же! – отмахнулся Макс. – Как ты не понимаешь: ему же нравится чувствовать себя благодетелем, спасителем, последней надеждой. Сколько раз я его ни просил денег мне в долг дать на раскрутку, он каждый раз меня посылал, убеждая, что все мои идеи – полное дерьмо. Зато потом появлялся, весь такой на белом коне, и благородно оплачивал убытки. Не забывая по ходу меня башкой в говно макнуть – что вот: он, мол, очередной раз меня, никчемного придурка, спас! И на эту последнюю работу меня устроил нарочно, чтобы унизить. Типа я тебя, взрослого мужика, из милости по знакомым пристраиваю. А теперь… Теперь вообще неизвестно, чем все это кончится.

Макс в раздражении махнул рукой и вдруг опомнился. Кажется, в разгар своей гневной речи он немного забыл, с кем разговаривает. Взяв себя в руки, он натянуто улыбнулся:

– А впрочем, не бери в голову. Сто раз выкручивался и на этот раз выберусь!

Ася не стала говорить отцу, что в тридцать восемь как-то странно до сих пор винить в своей несложившейся жизни родителей. В конце концов, если он всю жизнь себя убеждал, что Алексей Михайлович – виновник всех его бед, вряд ли ей удастся изменить его мнение. Хотя ей казалось совершенно очевидным, что отец – с его безалаберностью, забывчивостью и не-обязательностью – ни в каком серьезном бизнесе подняться не смог бы ни за что. Чего стоит одна эта его привычка всюду забывать документы…

Документы!

Она вдруг вспомнила те подмокшие в лодке листки, которые аккуратно высушила и сложила обратно в рюкзак. Она ведь собиралась спросить у отца, не нужны ли они ему. Кто знает, может, его неприятности на работе связаны как раз с ними…

– Слушай, – начала она, – я тут нашла в рюк-заке…

– Оба-на, какие люди! – громко прервал ее отец, глядя куда-то в сторону.

Ася обернулась и увидела идущую по поселковой улице Веронику. Сиреневый фингал она тщательно замазала и прикрыла золотистым локоном и вид сейчас имела вполне миловидный, хотя и немного взволнованный отчего-то.

– А ты что здесь делаешь, моя дорогая? – сразу же подкатил к ней отец. – Уже ищешь очередную замену своему пылкому Бэке? Кто на этот раз? Какую национальность ты еще не удостоила своим вниманием? Гренландец? Масаи?

– Отвяжись, а? – протянула Вероника, впрочем, беззлобно. – Я просто гуляла.

Ася заметила, что тетка явно была слишком сильно захвачена какими-то собственными переживаниями, чтобы вступать в перепалки с отцом.

– Гуляла… – повторил Макс. – Это правильно! Никогда не знаешь, где тебе встретится судьба. Вечная любовь – которая за этот год?

Вероника поморщилась и, не отвечая, спрятала в сумку какой-то полиэтиленовый пакет, который до этого держала в руке. Ася успела рассмотреть на пакете логотип аптеки.

Интересно! У Ники теперь тоже роман с аптекарем? Прямо как у отца с той Женечкой, «рыбой моей»?

Это что же у них, семейное?

У отца в кармане взорвался дурацкой рок-н-ролльной мелодией мобильник. Макс вытащил его, бросил взгляд на экран и переменился в лице. Глумливо-расслабленное выражение исчезло, уступив место напряжению с примесью страха.

– Я сейчас, – бросил Макс и отошел в сторону, отвечая на звонок.

Вероника смущенно переминалась с ноги на ногу, искоса поглядывая на Асю.

Кажется, они с отцом и в самом деле застали ее врасплох. Только вот непонятно было, чего она так смутилась. Ну, вышла пройтись по поселку, подумаешь. Или дело в этом аптечном пакетике? Что там, кстати? Неужели презервативы? Да ну, не станет же взрослая тетка стесняться такой покупки. К тому же – зачем они ей, если ее абрек свалил? Неужели действительно успела уже найти себе кого-то еще?..

– Вы домой не собираетесь? – спросила Вероника. – Мама, наверно, обед уже накрыла. И, по-моему, дождь сейчас ливанет…

В самом деле – непонятно откуда налетевший ветер взметнул с земли пыль, прошелестел валявшимися у обочины обертками от шоколадных батончиков, а потом донес до них отрывистые слова Макса:

– Олег, я думал, мы все уже выяснили. Я же вам сказал – в течение месяца. В течение месяца у меня появятся деньги, я гарантирую.

Вероника тут же обернулась в его сторону, вскинула брови и, кукольно округлив губы, протянула:

– Интересное кино! Значит, в течение месяца у него появятся деньги? Откуда бы это?

Ася пожала плечами и отвернулась.

Пусть эти долбаные родственнички сами плетут свои омерзительные интриги, а ее не впутывают!

Она ничего не желает об этом знать!

Гроза разразилась во время обеда.

Сквозь распахнутые окна столовой видно было, как небо прорезала ветвистая золотая молния – и тут же грохнуло прямо над крышей. Белые занавески, взметнувшись на ветру, завились какими-то немыслимыми узлами, зазвенели стекла в захлопавших рамах. Дождь обрушился на землю мгновенно, встал за окнами прозрачной пахнущей свежестью стеной.

Бабка Лидия едва не уронила от неожиданности тяжелую супницу. Быстро опустив ее на стол, она бросилась закрывать створки окон. На помощь ей поспешили Макс и Вероника. Лишь Александра, как обычно каркавшая что-то в телефонную трубку по-английски, кажется, даже не заметила обрушившегося на поселок стихийного бедствия.

Вероникины сыновья, воспользовавшись общей сумятицей, выскочили из дома и теперь, босоногие и полуголые, плясали во дворе под секущими их дождевыми струями, как туземцы.

– Закрывай скорей! – вопила бабка. – Максюша, вот тут прижми. Ах, проклятые рамы, совсем рассохлись! Вконец с ними измучилась…

– Ничего, мамик, – отозвался отец, с силой захлопывая рвущуюся из рук створку. – Недолго тебе осталось с ними бороться. У меня в квартире стеклопакеты.

– Это вы о чем? – Вероника тут же насторожилась и вскинула голову, как гончая, услышавшая свист.

Макс, кажется, понял, что проговорился, и, не обращая внимания на сестру, принялся сосредоточенно запирать шпингалеты. Лидия Сергеевна отозвалась:

– Ника, твои мальчики простудятся. Позови их в дом!

– Да черт с ними, пусть бесятся, – отмахнулась Вероника. – Замерзнут – сами придут.

Через несколько минут, когда все окна наконец были надежно закрыты, а семья вернулась за стол, так и не дозвавшись Ивара и Камиля, Вероника, помешав в тарелке с супом ложкой, возобновила разговор:

– Так о чем ты тут обмолвился, Макс? Мама к тебе переезжает?

– Никто ни к кому не переезжает. Отец еще жив, а ты говоришь такое, – оскорбленно поджала губы Лидия Сергеевна и всхлипнула. – Мы просто…

– Мы прикидывали варианты, на случай… если все закончится плохо, – вступил Макс. – Нельзя же закрывать на это глаза. Конечно, все мы хотим, чтобы папа оправился и прожил еще лет сто. Но Саша права: случается всегда именно то, чего никто не предусмотрел. Поэтому мы поговорили… чисто гипотетически…

– И ты, значит, благородно готов забрать маму к себе, – подытожила Вероника. – А дом? Что будет с домом?

– Ох, детка, не лезь в дела взрослых, а? – шутливо отозвался Максим. – Как это говорится? Не забивай свою очаровательную головку.

– Прекрати! – вдруг взвизгнула Ника. Она стукнула маленьким холеным кулачком по столу так, что брякнула, подпрыгнув, тарелка. – Я взрослый человек, у меня двое детей! Хватит выставлять меня перед всеми какой-то… дебилкой! Ты думаешь, я ничего не понимаю? Ничего не вижу и не слышу? Да я голову дам на отсечение, что ты уже уговорил маму продать дом.

– Ника, что ты кричишь? – возмутилась Лидия Сергеевна. – В доме больной человек, не забывай об этом. Конечно, мы с Максом обсуждали возможность продажи дома. Мне одной его не потянуть. И оставаться здесь будет слишком тяжело. Воспоминания…

Она страдальчески смежила веки и прикусила тонкие губы, являя собой этакую маску стоической борьбы с горем.

– О, ну, конечно, твой любимчик Макс уже насвистел тебе в уши с три короба, – скривилась Вероника. – Ты бы хоть задумалась: чего это он так торопится продать дом? Он же опять куда-то вляпался, влез в долги! И уже уверяет кого-то там по телефону, что в течение месяца у него появятся деньги!

Ася видела, как перекосилось лицо отца. Глаза сузились, словно у уличного разбойного кота. Даже голос его, когда он заговорил, как-то шипел и присвистывал:

– А ты-то чего так взбеленилась? – Он подскочил из-за стола и угрожающе склонился над Вероникой. – Ты, я смотрю, сама имеешь виды на дом? Как же, очередной ебарь сбежал, и детей теперь кормить нечем! Машину-то ты успела уже продать. Об этом, кстати, ты мамочке рассказала?

– Как машину?.. – ахнула Лидия Сергеевна, но Нику было уже не остановить.

– Ты не слишком ли губу раскатал, братик? – верещала она. – Мало того, что отхватил в свое время хату на Кутузовском…

– Ту квартиру, если помнишь, давно разменяли…

– А я-то чем виновата, что ты с женой не ужился, пришлось жилплощадь делить? Ты уже с родителей получил все, что тебе причиталось. Если дом достанется мне, будет только справедливо!

– Перестаньте! – простонала бабка.

Ася переводила ошеломленный взгляд с отца на – тетку.

Еще пару часов назад мирно подтрунивавшие друг над другом, теперь они, кажется, готовы были разорвать друг друга на части…

Внутри поднималось что-то темное, давящее, мешавшее дышать. Девочка с силой прикусила краешек ладони, пытаясь остановить подкатывавшие к глазам злые слезы.

– Постойте! – вмешалась Александра, до этой минуты сохранявшая нордическое спокойствие и лишь внимательно следившая за перепалкой домочадцев. – Все эти дрязги не имеют никакого смысла. В права владения наследством все мы вступим не раньше чем через полгода после папиной смерти.

Лидия Сергеевна вдруг удивительно спокойным голосом возразила:

– Вовсе нет, Сашенька. Дом зарегистрирован на меня. Я могу продать его в любой момент.

– Как? – так и осела Александра. – Это… это когда же вы так решили?

– А тебе-то что? Ты чего так распереживалась? – тут же налетел на нее отец. – Ты же, кажется, финансовых проблем не испытываешь?

– То есть ты считаешь, только потому, что вы с Вероникой ни копейки не способны заработать, я должна отказаться от прав на наследство? – холодно поинтересовалась Александра.

– Хватит! – не выдержала вдруг Ася.

Она вскочила из-за стола, стараясь прокричаться через душившие ее слезы.

– Хватит! Замолчите все, наконец! Дедушка еще жив, понимаете вы это? Он жив!

Внутри все дрожало и обрывалось. В горле непролитой мутью стояло чувство гадливости…

Однажды в детстве, играя во дворе, она как-то перевернула трухлявую корягу и увидела копошащихся под ней белых личинок. Она несколько минут стояла, оцепенев, не в силах отвести от них взгляд, чувствуя только, как по спине, вдоль позвоночника, бегут мурашки, на шее поднимаются дыбом тонкие волоски, к горлу приливает тошнота, а в груди холодит скользкое чувство омерзения.

Вот и сейчас Ася ощущала что-то подобное.

Разница была лишь в том, что тогда, в детстве, она бросилась к отцу, скучавшему на скамейке, захлебываясь всхлипами, указала трясущимся пальчиком на корягу, и тот, посмеиваясь, покровительственно приобнимая ее за плечи, подцепил корягу двумя пальцами и вышвырнул ее прочь за ограду, а личинки смыл водой из шланга. Теперь же ей не у кого было искать помощи и защиты от этого охватившего ее ощущения, будто она задыхается от столкновения с мировой мерзостью.

Она бросилась прочь из комнаты, повалив на ходу стул. Он грохнулся спинкой об пол – и, словно в ответ, снова загремел гром над крышей дома.

Ася и сама не поняла, почему, выскочив из-за обеденного стола, влетела именно в комнату деда.

Алексей Михайлович, все такой же недвижимый, с отливающими голубоватой бледностью запавшими щеками, лежал на кровати. В тишине, нарушаемой лишь отголосками спора из столовой, мерно попискивали многочисленные медицинские приборы.

Окно в комнате было приоткрыто – в начале грозы про него все забыли, и на подоконник натекла целая лужа воды. В ней мерно кружил занесенный ветром темно-розовый лепесток от одного из бабкиных – пионов…

Вся дрожа, Ася подошла к кровати, опустилась на колени и приподняла с матраса тяжелую жилистую руку старика. Бескровно-бледную, перевитую набрякшими голубоватыми венами. Кожа кисти была сухая и прохладная.

– Дедушка, – хрипло прошептала Ася. – Что же это, дедушка? Как им… Как они так могут, дедушка? Ублюдки! Стервятники…

Она всматривалась в каменно-спокойное лицо Алексея Михайловича. Высокий открытый лоб, запавшие щеки, крупный нос, седые усы, властный тяжелый подбородок.

Как бы ей хотелось, чтобы эти потемневшие сомкнутые веки вдруг дрогнули, приоткрылись и дед глянул на нее своими пронзительными глазами!

Ася прижалась к сухой холодной руке щекой и продолжала сдавленно говорить, обжигая бледную кожу прерывистым дыханием:

– Дедушка, это что, все взрослые такие? И я такой стану? Я не хочу… У меня ведь получится, правда? Ведь ты же не такой… Ты – прямой и честный… А я похожа на тебя. Ведь правда же, похожа?

Какой-то из приборов, укрепленных у изголовья, вдруг запищал немного по-другому.

Ася испуганно вздрогнула, перевела на него взгляд, непонимающе всматриваясь в бегущий на табло график. Потом снова посмотрела на деда. Воронцов лежал все так же недвижимо. В комнате ничего не из-менилось.

Наверно, скакнуло давление или что-нибудь подобное, потому и отреагировал прибор.

Ася выпустила руку деда, поднялась на ноги, склонилась над кроватью и быстро прижалась к щеке старика горячими искусанными губами.

– Дедушка, я не пойду туда, к ним. Ты же не рассердишься, правда?

Она быстро метнулась к приоткрытому окну и дернула створку на себя. Дождь все еще беспощадно колотил по земле, траве и листьям.

На Асю пахнуло ароматом влажного сада – земли, свежей зелени и цветов. Вдруг показалось, что именно там, под дождем, ей удастся смыть с себя эту приставшую к коже, словно мазут, липкую гадость, эту душащую ее брезгливую ненависть.

Девушка влезла босыми ногами на подоконник и спрыгнула в сад.

Ее угораздило приземлиться прямо в бабкину клумбу с пионами. Лохматые встрепанные от дождя розовые соцветия стеганули ее по лицу, по рукам. Ноги тут же облепили влажные комья земли. Запах тут стоял просто одуряющий – приторный, забивающий нос и рот своей сладостью.

Ася, отплевываясь от дождевых струй, выбралась из клумбы. Она вся уже вымокла, волосы прилипли к голове, майка и шорты пристали к телу. Ее лихорадило – то ли еще не отступила истерика, то ли слишком холодными были струи дождя…

От земли влажно поднимался пар, частые капли выбивали дробь по розовым лепесткам. Выбравшись из клумбы, благоухая, словно парфюмерный магазин, Ася столкнулась с Камилем. Тощий загорелый мальчишка в одних только мокрых шортах окинул ее заинтересованным взглядом, потом взглянул на разоренную клумбу и заржал, обнажив щербатые зубы.

– Ну, теперь тебя бабка взгреет, – заверил он.

– Да пошел ты!

Ася щелкнула пальцами по мокрой мальчишеской голове, увернулась от ответного тычка и, шлепая босыми ногами по мокрой земле, побежала прочь из сада.

От свежего воздуха ей стало чуть легче, но темная муть все еще сидела внутри, не желая смываться окончательно. Ася не понимала, как от нее избавиться, только чувствовала, что нужно что-то сделать с собой, как-то отмыться, очиститься от всего, что против воли захлестнуло ее во время этого проклятого обеда!

Она бежала вперед, сама не понимая – куда, лишь с наслаждением подставляя лицо струям и ветру. Босые пятки разъезжались на раскисшей земле, в ступни впивались еловые иголки и песчинки, но Ася не обращала на это внимания.

Она сама не поняла, как оказалась на обрыве – там, где впервые познакомилась с Артемом.

Сейчас, из-за стоящего стеной дождя, река и воздух казались единым целым. Над поверхностью воды начинал клубиться туман, еще сильнее размывая границу между водной и воздушной гладью. Вода была серой, дождевые струи выбивали из нее мелкую водяную крошку. Свесившая ветви вниз ива тяжело шумела листьями, подставляясь под льющуюся с неба влагу…

Остановившись на обрыве, Ася вспомнила, как поманила ее в тот первый вечер речная глубина. Как захотелось хоть на мгновение избавиться от земного притяжения и поймать ощущение полета.

Она тогда испугалась.

Испугалась, что ударится о воду, что там, под обрывистым берегом, может валяться какая-нибудь ар-матура.

А теперь страха не было.

Осталась лишь какая-то отчаянная решимость.

Ася отступила на несколько шагов назад, разбежалась, подпрыгнула, отрываясь от земли, и уже в воздухе притянула коленки к груди…

Где-то над головой белым вспыхнула молния, весело затрещал гром – и Ася всей грудью вдохнула ударивший в лицо влажный воздух. Ей удалось поймать ощущение полета, свободы, отрешенности от всего.

И она вдруг приглушенно взвизгнула и весело засмеялась в воздухе!

А затем, слишком быстро, все закончилось, и девочка – прямо в шортах и футболке – рухнула в воду.

Речная вода была чистой, лишь немного отдававшей тиной на губах. Никакой арматуры под обрывом, конечно, не оказалось. Ася упруго распрямилась в воде, ловко встраиваясь всем телом в водную стихию, и двинулась вперед и вверх. Она вынырнула, раскинула руки и снова весело рассмеялась, ловя губами дождевые капли…

Ей удалось! Удалось стряхнуть с себя все это, смыть, счистить.

Почему-то она вдруг отчаянно остро ощутила, что жива, молода, что вся жизнь у нее впереди, и дальше с ней будет лишь то, что захочет она сама. Что никто на свете – ни отец, ни мать, ни школьные учителя, ни родственники – никогда уже не смогут ничего ей диктовать. Она сама по себе, она сильная и ловкая, и у нее все получится!

Она еще немного поныряла под дождем, посмеиваясь от непреходящего ощущения эйфории. А затем широкими гребками задвигалась к берегу.

Выбраться ей удалось чуть ниже по течению – там, где были деревянные мостки лодочной станции, где летом подрабатывал Артем.

Ася вышла из воды, встряхнулась. Выжимать одежду или волосы под таким дождем, конечно, не было никакого смысла. И она, мокрая насквозь, босиком, быстро пошла по направлению к поселку, к той пятиэтажке, откуда спикировал на нее сегодня утром самолетик.

Артем открыл дверь и присвистнул, оглядывая Асю.

Он молча, не задавая вопросов, втянул ее в квартиру, стащил с вешалки какое-то старое, пахнущее нафталином пальто и укутал ее. Ася почти утонула в нем – из драповой шинели, колом стоявшей на полу, торчала лишь ее встрепанная голова. Артем притиснул ее к себе и принялся растирать руками спину. Ася припала лбом к его такому теплому плечу, и парень втянул ноздрями воздух:

– Ты что, купалась? Пахнешь, как русалка! А это что? О, улика!

Он вытащил из мокрых Асиных волос лепесток пиона, с комичной серьезностью поднес его к носу, попробовал на зуб и щелчком отбросил на пол.

Ася прижималась к нему все крепче, чувствуя, как дрожь начинает возвращаться, как дробно стучат ее зубы. Теперь, правда, это совершенно точно было просто от холода…

– Ты… один? – едва выдавила она.

– Что? – не сразу понял Артем. – А! Да, один. У матери ночная смена сегодня.

– Хорошо, – коротко кивнула Ася. – Потому что… знаешь, так ничего не выйдет. Мне нужно снять с себя это… мокрое…

Артем заморгал.

На скулах его вспыхнули красные пятна. Он легко заливался краской, как все рыжие.

– Ага… – как-то сдавленно сказал он. – Ага, – ладно.

Ася сбросила пальто, и оно тяжелой неуклюжей колодой осело на пол. Артем ошалело смотрел на Асю. И та, глядя на него не отрываясь, все еще под воздействием той странной эйфории, от которой покалывало в кончиках пальцев, принялась стягивать через голову майку.

Артем, судорожно сглотнув, шагнул к ней и притянул к себе.

Его ладони с шершавыми мозолями от весел были горячими – так и обжигали влажную Асину кожу! – но почему-то от их прикосновений по спине бежали мурашки. Рвано дыша, он принялся покрывать короткими жадными поцелуями ее лицо – виски, скулы, уголки глаз, щеки, прихватил зубами нижнюю губу. Ее и саму уже захватило, и взбесившиеся руки вытворяли что-то невероятное.

– Так… так и будем здесь стоять? – выдохнула она между поцелуями. – Где… твоя… комната? Может, туда пойдем?

– Ага… – Артем неопределенно махнул рукой куда-то назад и, не отрываясь от Аси, принялся пятиться.

Они так и двигались по квартире – четвероногим двуглавым чудовищем, натыкаясь на стены, опрокидывая мебель. Артем спиной толкнул дверь в свою комнату, и они ввалились внутрь, едва не грохнувшись на ковер.

– Так… так просто несправедливо… – все еще пытаясь сохранить способность шутить, выговорила Ася. – На тебе слишком много одежды, а на мне почти нет. Или раздевайся тоже, или оденусь я.

– Ага…

– Ты вообще другие слова, кроме «ага», знаешь?

– Ага…

Артем неохотно, через силу разжал руки, отступил на пару шагов назад и, не переставая пожирать Асю глазами, стал поспешно раздеваться.

Стягивая шорты, Ася успела быстрым взглядом окинуть комнату. Успела заметить коллекцию минералов, гордо выставленную на книжной полке, карту мира на стене, над кроватью, исчерканную какими-то рисунками и заметками, глобус на письменном столе…

Понятно, что тут живет будущий геолог.

Избавившись от остатков одежды, она смущенно отвернулась от Артема, быстро пробежала до кровати и юркнула под одеяло. Артем тоже уже успел обнажиться и теперь нерешительно подступал к кровати.

Ася искоса поглядывала на него. Вот он какой, оказывается, худой и жилистый, выпирающие ключицы и косточки на бедрах, а плечи усыпаны веснушками, словно мелкой золотой крошкой…

Он опустился на кровать, уже потянулся к ней под одеяло и вдруг остановился, тяжело дыша, глядя на нее расширенными зрачками.

– Слушай… – сбивчиво начал он. – Слушай, если ты не уверена…

– О, ради бога! – оборвала Ася. – Ты что, собираешься разразиться речью на тему: ты не обязана этого делать, если не хочешь? Лучше заткнись и забирайся ко мне! – она призывно откинула одеяло.

– Ага, – в который раз за вечер буркнул Артем и скользнул к ней.

Его тело оказалось гладким и горячим.

Под одеялом было мучительно жарко, но они почему-то не сбрасывали его, наоборот, нырнули под него с головой, слепо тычась друг в друга, как новорожденные котята, впервые исследуя друг друга руками, губами, подушечками пальцев, всей кожей. Наверно, они были неловкими и неуклюжими, некрасиво кривили губы, издавали разные нелепые звуки, только Асе это было все равно. Внутри у нее как будто медленно разгорался огонь, проникал в кровь, растекался по жилам, подсвечивая изнутри кожу, осыпаясь искрами с кончиков пальцев. И от него было так горячо, так хотелось выплеснуть его из себя, поджечь парня, сосредоточенно водящего губами по ее животу, и сгореть вместе с ним, превратившись в две обугленные головешки…

И когда – лишь на мгновение – ей стало больно, пламя вырвалось наружу и охватило уже их обоих, спаивая крепко, навсегда!

Ася вскрикнула и вцепилась в плечи Артема изо всех сил, а он все прижимал ее к себе, ознобно дыша в висок.

Потом они лежали, не в силах расцепиться, остывая от разразившегося пожара.

Над головой медленно крутился в полутьме склеенный из пластмассовых деталей самолетик, подвешенный к потолку на леске.

Гроза прошла, в приоткрытое окно пахло водой, свежестью, и слышно было, как хрипло пробует голос какая-то ночная птица…

– Тебя дома не хватятся? – спросил Артем, перебирая пальцами Асины кое-как высохшие и торчавшие теперь во все стороны волосы.

– Да пошли они! – дернула плечом Ася. – Они там все слишком заняты, наследство делят. Никто и не заметит, что меня нет.

– Ты… – он чуть отстранился, поднял голову и пристально посмотрел на нее. – Ты поэтому ко мне пришла? Поссорилась с родней и решила – ну, типа: назло маме отрежу уши?

– Чего? – с недоверчивым смешком протянула Ася.

Но потом, рассмотрев в полутьме, какое напряженное стало у Артема лицо, как дрогнули и сжались в тонкую линию его губы, она, поерзав и отводя глаза, выпалила резко:

– Слушай, давай сразу во всем разберемся и покончим с этим разговором раз и навсегда. Я тебя люблю, понятно? Мне не то чтобы легко об этом говорить, поэтому повторяться я не буду. Просто прими к сведению – и не задавай больше тупых вопросов, хорошо?

– Ладно, – сказал Артем и тихо рассмеялся в темноте. – Ладно. Ты тогда тоже прими к сведению. Я тоже тебя люблю.

7

Руку обожгло что-то горячее.

Это было первое, что почувствовал Алексей Михайлович, пробудившись от какого-то странного забытья.

Собственное тело казалось чужим, тяжелым и неповоротливым, в голове гудело. Он почти ничего не ощущал, словно погруженный в вакуум, не понимал, где находится, не помнил, что произошло…

И только это горячее прикосновение было чем-то реальным, удерживающим его на краю, заставляющим цепляться за обрывки вновь ускользающего сознания.

– Дедушка, – произнес словно бы в отдалении, прорываясь сквозь густой вязкий туман, знакомый полудетский голос. – Дедушка, но я же ведь не такая? И ты не такой. Ты прямой и честный, а я похожа на тебя, правда?

Он хотел было отозваться, сказать, что это правда.

Что если чем и гордится в жизни, так это тем, что всегда был честен, никогда ни копейки чужой себе в карман не положил, и работал на совесть, и жену не обманывал, и детей старался воспитать порядочными людьми…

Но голос не слушался, да и веки отказывались подниматься.

Воронцов постарался сосредоточиться, понять, где он находится и кто это говорит рядом и так горячо прижимается к его руке.

Он вспомнил свой кабинет, солнечные лучи, воробьев, дерущихся в кустах сирени…

И телефонный звонок.

Ему позвонили из министерства, сообщили, что новый начальник выдвинул идею закрыть санаторий как неликвидный. Вспомнил, как трудно стало дышать, как запылало и словно налилось тяжестью лицо, а затем резкая боль – и чернота.

Вот оно что. Инсульт.

Это большая удача, что он пришел в сознание и сохранил способность мыслить нормально. Вот только… подвижность может и не вернуться. Что же, он так и будет лежать тут – все слышащим и понимающим бревном, пока окружающие будут думать, что ему мозги отказали?!

Нет, такого не произойдет.

Андрей наверняка определит, что он пришел в сознание, проведет необходимые тесты. Андрей – толковый врач, он все сделает, чтобы поставить его на ноги. Да и сам Алексей Михайлович еще чего-то стоит, не совсем развалина! Он еще поглядит: может, этак постепенно, понемногу и придет в себя окончательно. Ведь валялся же без сознания неизвестно сколько времени. А теперь вот – слышит, понимает, запахи ощущает! – пионы эти чертовы, Лидия рассадила по всему саду, а у него всегда от их сладкого духа голова болела.

Пионы…

Значит, он дома.

Это хорошо. Это поможет.

А кто с ним разговаривает?

«Дедушка… Я не такая…»

Ася. Внучка. Он помнит. Прекрасно!

«Стервятники! Чуть не передрались из-за наследства, а ведь ты еще жив…»

Минуточку! А это что значит? Какое еще наследство? Кто чуть не передрался?

Воронцов испытывал мучительное в своем бессилии желание рвануться вперед, сесть на кровати, тряхнуть девчонку за плечи и выведать всю правду.

О ком она говорит? О его детях? Они, что же, съеха-лись к постели умирающего отца и тут же начали делить имущество?

Да нет, быть того не может!

Потомки у него, конечно, получились не самые удачные. Тут и спорить нечего. Ни один в медицину не пошел! Макс – тот еще недоумок, самому уже под сорок, а этот болван вечно ввязывается в истории – и вытаскивай его потом. Ника – красивая девка вышла, конечно, только вот ума, как у кошки. Но не злая, этого нет. Саша… Ну, Саша еще ничего, спасибо, стала человеком. Волевая, целеустремленная – это в него. На старшую у него времени еще хватало, пытался внести свою лепту в воспитание, это младших уже Лидка к рукам прибрала и испортила своим бабьим воспитанием. Саша – да, человек… Только вот холодная, чужая, родителей не ставит ни во что – самостоятельная. Ладно, и на том спасибо, что свою жизнь устроила.

Нет, не могут его дети, какими бы они ни были, начать при живом отце грызню из-за наследства!

Внучка еще что-то говорила…

Воронцов отмечал, что постепенно сознание возвращается все плотнее. Вот уже и слух стал лучше, голос Аси уже не прорывался сквозь ватную пелену, а звучал громко, четко, прямо над его ухом. Вот уже, кажется, и слабый свет стал пробиваться сквозь плотно сомкнутые веки.

Ничего. Ничего-о-о. Он еще всем покажет!

Девочка выскочила из комнаты через окно – судя по тому, как скрипнула оконная рама и пахнуло в комнату дождливой свежестью. От сквозняка дверь в комнату, скрипнув, приоткрылась, и стали слышнее голоса домочадцев.

– Ася в чем-то права, – донесся до старика голос старшей дочери, Александры. – Не по форме, конечно, я не оправдываю ее несдержанность, но по существу. Нет никакого смысла сейчас решать, что делать с домом. Вполне возможно, что ничего делать и не придется.

– А раньше ты, Сашенька, говорила, что происходит всегда тот вариант, который никто не предусмотрел, – поддела Вероника.

– А это, Никыч, было до того, как Саша узнала, что дом записан на маму, – ядовито отозвался Макс. – Теперь ей, конечно, нужна пауза, чтобы пораскинуть своими юридическими мозгами и решить, как она может вывернуть это в свою пользу. Ты погоди, мамик, наш адвокат дьявола еще на тебя в суд подаст.

– С какой стати? – Воронцов услышал голос законной супруги, звеневший горделивым возмущением. – Этот дом, если вы забыли, построил мой отец. И то, что мы оформили собственность на меня, абсолютно естественно.

– Неужели? – снова вступила Александра. – То есть это не на папины деньги здесь все перестраивалось? И не у папы на иждивении ты все эти годы жила? Ловко как вышло, что ты ему вроде как ничего и не должна.

– Я… – голос Лидии оскорбленно подрагивал. – Я всю свою жизнь положила на вас. И на вашего отца! Я отказалась от своей специальности, от своего призвания, чтобы заботиться о вас! Чтобы быть образцовой женой и матерью. Да где бы сейчас был ваш отец, если бы не я! Если бы я не поддерживала его, не мирилась с его характером, не гасила эти постоянные вспышки ярости. Не выслушивала, не поддерживала… Вы все с ним жили, неужели вы не знаете, каким тяжелым человеком он был? Да, конечно, знаете, вы же все, в конце концов, отсюда сбежали. А я осталась! И теперь ты еще смеешь меня попрекать! Утверждать, что я – какая-то нахлебница, бездельница. Да я на Алексея и на вас троих работала, как каторжная, чтобы воспитать из вас настоящих людей!

– Надо признать, этот твой проект не слишком удался, – устало вздохнула Александра. – Вряд ли настоящие люди стали бы грызть друг другу глотки из-за наследства еще не умершего отца.

– О, Сашенька включила благородство, – тут же вступил Макс. – Слушай, ну, если тебе все это так противно, если ты хочешь быть настоящим человеком – давай, просто подпиши отказ от наследства и избавься от всех контактов с нами, ненастоящими!

– А если ты так жаждешь прибрать к рукам дом, почему бы тебе просто не пойти и не убить отца, не дожидаясь у моря погоды? – жестко оборвала его Саша.

В этот момент вдруг что-то грохнуло, зазвенело, и Лидия ахнула:

– Ника! Твои оборванцы выбили стекло на веранде!

Послышался топот ног, голоса стали удаляться, и вскоре все стихло.

Алексей Михайлович старался дышать глубоко и ровно.

Плескавшийся в груди гнев душил его, хотелось вскочить на ноги, ворваться к не ожидающим его появления членам семьи, грохнуть кулаком по столу:

– Похоронили меня, засранцы? Врете! Я еще жив!

Но тело все еще не слушалось, удалось лишь приподнять веки и чуть пошевелить пальцами правой руки. Обездвиженный, он буквально задыхался от ярости. Неудивительно, что его внучка тут плакала, а потом сбежала от своей гребаной семейки через окно. Это же надо такое! Выродки! И жена Лидия, заботливая супруга, в первую очередь торопится отхватить кусок пожирнее!

Нет, пожалуй, он не станет сейчас себя выдавать. Не нужно этим уродам знать, что он пришел в себя. Пусть еще повыкаблучиваются друг перед другом, думая, что отцу пришел конец. А он послушает, посмотрит на них. Пусть уж все маски слетят разом, чтобы он хоть представлял, с кем имеет дело…

Вечером придет Андрей. Этот, конечно, сразу все поймет, но Воронцов постарается с ним договориться, убедит пока не выдавать его. Все равно лживые слезы и выражения заботы его потомков ничем ему не помогут. Так пусть пока остаются в неведении и продолжают драться из-за дома, который им не доста-нется.

Ну, Лидия! Ну, стерва!

«Этот дом построил мой отец, справедливо, чтобы он принадлежал мне!..»

А сколько он вложил в эту развалюху тогда, сколько вбухал денег и сил, чтобы проложить новые трубы, провести отопление – практически перестроил весь дом. А сколько лет вся эта кодла жила на то, что он зарабатывал. Лидия за всю жизнь копейки не заработала, Сашу учиться в Америку отправил, про Макса и Нику и говорить нечего – эти и до сих пор у него на горбу сидят! И все, понимаешь, право голоса имеют – отец плохой, жестокий, вспыльчивый, тяжелый в общении. Пусть поскорее подохнет, чтоб нам с ним больше не мучиться, и дом нам оставит…

Ладно, ладно. Он еще послушает, до чего они договорятся.

Вот только бы Андрея убедить…

Но вечером Новиков не пришел. Вместо него явилась медсестра из санатория, старательная и безмозглая. Провела все необходимые процедуры и, разумеется, ничего не заметила.

Потом наступила ночь.

Его домочадцы еще о чем-то поговорили в столовой, на этот раз – без ругани: видимо, выложились по полной за обедом, а потом разошлись по своим комнатам.

В доме стало тихо.

Воронцов лежал на кровати, ощущая, как постепенно возвращается жизнь в его ослабевшее тело. Вот он уже мог немного приподнять руку, пошевелить пальцами ног. Значит, скорее всего, подвижность вернется, его не парализовало. Постепенно, понемногу…

Ничего, он еще поработает. Узнать бы только, как там дела в санатории. Закрывают его все-таки или нет?

Ярость, душившая его днем, улеглась. Вместо нее пришло какое-то опустошение, мучительная тоска. Для него, человека прямого, привыкшего действовать быстро и решительно, говорить, что думает, она была особенно невыносима. Наорать, разнести в пух и прах, дать разгон зарвавшимся потомкам – это было легко. А вот так, когда вместо этого приходилось лежать неподвижно, переживая открытие глубоко в себе, было тяжело.

Почему так вышло, почему они стали такими?

Он всегда старался жить честно, по совести. И детей так воспитывал. Учил их, что нужно упорно трудиться, выполнять свой долг, не зариться на чужое, уметь довольствоваться малым. Что черствый кусок хлеба, честно заработанный собственными руками, вкуснее и полезнее, чем кремовый торт, доставшийся ни за что…

Он любил своих детей.

Правда же, любил?

Конечно, у него не всегда хватало времени уделять им внимание, вникать в их повседневные проблемы. Но, по крайней мере, ни одного из них он ни разу не бросил без помощи. Всегда старался воспитывать, хотя бы собственным примером.

Где он ошибся? В какой момент все пошло не так?

Внучка сказала: «Ты прямой и честный, дедушка!»

Прямой и честный…

И он тогда подумал, что это правда. Ни разу в жизни он никого не обманул, ни разу не поступил против совести.

Не сподличал…

Ой ли? Так-таки ни разу?

Воронцов шумно втянул носом воздух. Почему-то казалось очень важным сейчас докопаться до истины. Как будто, если он поймет, где в стройном пути его жизни закралась ошибка, все еще можно будет исправить.

Он всегда хорошо учился в школе, был трудолюбивым и целеустремленным. Никогда не хулиганил – как, например, Максим, из-за которого ему приходилось чуть не каждую неделю таскаться к директору. Доведись отцу Воронцова хоть раз сходить к директору из-за жалоб на сына, он бы так отходил своего Алешку ремнем, что тот неделю бы потом с кровати не встал…

Вот где, может быть, ошибка? Пороть их надо было как сидоровых коз?

А он, старый дурак, пальцем ни разу своих деточек не тронул…

Учился он всегда хорошо. А в восьмом классе им организовали поездку в Москву. Боже ты мой, как ему, мальчишке из провинциального пыльного и скучного города, где до сих пор в переулке, среди приземистых домов, можно было наткнуться на снулую неопрятную свинью, лениво дожевывающую киноафишу у забора, понравился этот город. Он буквально влюбился в него – высокие дома, светлые улицы, парки, бульвары, скверы, высотки, мосты!

И сразу пришло осознание: именно здесь он и должен жить, только здесь, и нигде больше.

Алеша Воронцов не был глупым мечтателем и фантазером. К цели нужно было стремиться, а не тратить время на пустые мечтания. И он стал стремиться – бросил все силы, чтобы за два года подготовиться к поступлению в Московский медицинский институт.

И поступил.

Сдал вступительные экзамены почти на «отлично», получил комнату в общежитии.

Жизнь представлялась ему тогда каким-то чудом…

Неужели это и в самом деле он, Алешка Воронцов, провинциал и лапоть, живет теперь в этом чудном городе, шляется по бульварам, пробивается локтями в суетливой московской толчее?!

Да не может такого быть!

Потом было многое – зубрежка до ломоты в висках, бесконечные лабораторные работы, вечный недосып, круглосуточно подводящий живот голод, заглушить который бутылкой кефира было довольно сложно…

Но все это как-то не замечалось, потому что было главное – молодость, увлеченность своим делом, Москва, друзья. Генка Баженов, Мишка Штерн и, конечно, Галка Каляева.

Галка, Галочка, Галчонок…

Ее имя удивительно шло ей – остренький носик, круглые, всегда будто чуть удивленные глаза, короткая челочка, вечно топорщившаяся надо лбом: она и в самом деле походила на встрепанного птенца. Но только внешне, по силе характера Галка могла дать сто очков вперед любому мужику! На первом их практикуме в морге, когда дочку декана Лидку Гладышеву попросту вынесли без чувств, а многие парни согнулись пополам и понеслись в уборную, Галка зеленела, утирала платком испарину на висках, но держалась твердо, даже голос не дрожал.

Железная девчонка!

В их компании она была «своим парнем», заводилой, настоящим товарищем.

Они, все трое, конечно, пытались ухаживать за ней, но Галка лишь поднимала их на смех. Как-то так уж повелось, что они стали ее верными рыцарями, безнадежно и верно влюбленными в свою звонкую, резкую, задиристую принцессу…

Студенческая жизнь вспоминалась забавными моментами, лихими общажными пьянками, шпаргалками, танцами под Элвиса, записанного «на костях», джинсами, купленными у фарцовщиков в складчину на троих и носимыми по очереди.

Почти все они были не местные – лимита, без лишней копейки. Только Лидка Гладышева, штатная красавица и первая леди, была москвичкой. Вот у нее как раз имелись и заграничные шмотки – папа-декан привозил с международных конференций, и настоящие западные пластинки, и квартира в центре Москвы, временами пустовавшая, когда родители отправлялись в Серебряный Бор, в этот вот самый дом…

Лидка тогда зазывала их к себе, накрывала угощение, ставила музыку – что-нибудь самое модное: такое, кто никто еще не слышал. Алексей Михайлович помнил, как лихо отплясывала Галка под Hard days night. Он смотрел, как ладно движутся ее острые коленки, локти, бедра, плечи – и в груди сладко замирало. Лидка тогда уселась на подлокотник его кресла, выставив под самый нос свои – блестящие, обтянутые капроновыми чулками – колени, склонилась к нему, обдав тяжелым приторным ароматом французских духов, и зашептала:

– Алеша, – она произносила его имя нараспев, округляя губы на середине – «Альооуша». – Альоуша, когда ребята разойдутся, не уходи сразу… Я тебе еще пластинки покажу, другие…

И он, дернув шеей, буркнул тогда:

– Извини, неудобно. Галку проводить надо.

Ребята подсмеивались над ним: так повезло, деканская дочка, московская красавица, втрескалась в него по самые уши! Это же счастливый билет – и жилплощадь, и прописка, и с трудоустройством после института все будет в порядке.

Но Воронцов ничего не мог с собой поделать: почему-то идеальная внешность Лидии – распахнутые голубые глаза, золотистые локоны, по-детски нежные, розовые губы – навевали на него смутную тревогу. Что-то такое было в ней – капризное, властное, жадное. Казалось, эта избалованная профессорская дочка на все пойдет, лишь бы заполучить то, что ей приглянулось.

А, может, ему все это мерещилось, потому что он попросту был влюблен в Галку, вот и все…

У Галки случались какие-то увлечения, она даже встречалась какое-то время с долговязым Эдиком, учившимся на курс старше. Мишка Штерн в конце концов отчаялся и женился на Милке с параллельного потока, Генка, обалдуй, вылетел с четвертого курса и ушел в армию. Из Галкиной верной свиты остался один Алеша. Но, к несчастью, Галка продолжала относиться к нему исключительно как к другу.

Жалкая роль!

К весне пятого курса нужно было решить с распределением. Алеша понимал, что остаться в Москве ему не светит никак. Нет, он был хорошим, перспективным студентом, декан его хвалил, отметки были почти сплошь отличные. Но на комиссии по распределению выяснилось, разумеется, что преимущество имеют комсомольские лидеры, члены партии, студенты, активно занимавшиеся общественной работой. А ему, Алеше Воронцову, прямая дорога обратно в провинцию – в сельскую больницу, в скуку и – морок.

Заканчивались лучшие в его жизни шесть лет. Хотелось башкой биться о стену от бессилия что-либо изменить…

Как раз тогда ему в голову и стала закрадываться эта мысль – мерзкая, подленькая, но оттого не менее притягательная. Ведь Лидка влюблена в него? Влюблена, это очевидно! Может, не влюблена, а просто зациклилась на нем, потому что так и не сумела заполучить? Ишь, какой строптивый попался, не поддался чарам, не купился на томные взгляды, золотые локоны, французские духи, английские чулки и американские пластинки?..

Это неважно, это уже тонкости, к делу отношения не имеющие. Главное в другом – стоит ему только протянуть руку, и Лидка с радостью за нее ухватится, заодно вложив ему в ладонь все, чего он так хочет: возможность остаться в Москве. И не нужно будет никуда ехать, и можно будет, просыпаясь, видеть в окно Лидкиной квартиры кремлевские звезды.

Подло? Конечно, подло. Грязно.

Продаться за прописку…

Так что же, прикажете ехать в деревню Ключи Томской области?

Эта дрянь так и ворочалась в голове, не давала покоя. И в один из дней в конце удивительно жаркого апреля, когда Лидка пригласила их всех в родительский дом в Серебряном Бору – жарить шашлыки, петь под гитару, пить вино и танцевать, – Алеша, чтоб избавиться от этих мыслей, довольно крепко напился.

Галки тогда с ними не было, она свалилась с ангиной. Леша хотел было тоже благородно отказаться от поездки, но та и слышать ничего не хотела:

– А ну, не смей! Вот еще, будешь немым укором слоняться вокруг моей постели. На черта ты мне тут сдался? Давай-давай, дуй к Лидке, отдохни там как следует. А я спать буду.

И он поехал.

День был чудесный, жаркий. Они даже в реку залезли, визжали и брызгались в еще не прогревшейся, почти ледяной воде. А потом, конечно, с удвоенными усилиями отогревались грузинским вином. И через пару часов в голове у Воронцова уже ощутимо шумело, а перед глазами все расплывалось.

Он и сам не помнил, зачем забрел на второй этаж дома. Кажется, показалось очень важным выяснить, нет ли в библиотеке профессора Гладышева одной редкой медицинской книги. Только вот до книжных шкафов он так и не добрался, потому что в коридоре его поймала Лида.

Лида, в длинном каком-то, струящемся вдоль тела платье. С удлиненными черной подводкой, мерцающими, почти ведьмиными глазами. Лида, пахнущая сладкими цветочными духами…

– Альоуша, – почти прошептала она. – Что с тобой? Немножко перебрал? Ох, миленький, бедненький мой! Держись, я помогу!

Она обхватила его руками, прижалась – такая мягкая, гладкая, душистая. Такая удобная.

Повела его в родительскую спальню, заботливо уложила на кровать – широкую, чистую, мягкую, не то что продавленная общежитская койка. Склонилась над ним, щекоча мягкими кончиками гладких золотых локонов лицо:

– Тебе принести что-нибудь? Может, воды?

Пухлые губы почти касались виска, теплое дыхание обдавало кожу. Он сам протянул к ней руки – сам, первый. Схватил ее за плечи и опрокинул на кровать. А она улыбнулась этак мягко и тепло – и не оттолкнула его.

Она и под платьем оказалась такая же – гладкая, мягкая, нежная.

Идеальная.

Проклятая идеальная профессорская дочка!

Наутро он проснулся, выбрался из кровати – осторожно, чтобы не разбудить трогательно приникшую к нему Лиду, – и погнал в общежитие.

На душе было мерзко.

Особенно мерзко от того, что гаденький голосок внутри все твердил: вот и хорошо, вот и правильно, теперь ты, как честный человек…

И так далее.

Сбежать вот так, бросив ни о чем не подозревающую спящую девушку, было отвратительно. Но почему-то еще отвратительнее казалось остаться.

Галке он, разумеется, ни о чем не рассказал, да и вообще постарался сделать вид, что этого жаркого, сонного апрельского дня просто не существовало в природе.

Потом уже, в конце мая, когда вдруг похолодало, они с Галкой как-то отправились гулять и остановились постоять на мосту.

Справа вырастали из пышной майской зелени темно-красные башни Кремля. Поблескивали в закатных лучах купола кремлевских соборов. Внизу, под мостом, проползал, оставляя за собой две расходящихся рябых полосы, белый пароходик. Откуда-то доносилась музыка…

Ветер, налетевший с реки, взметнул Галкины темно-русые волосы, она раздраженно пригладила их, сдвинула темные брови и сказала:

– Слушай, Лешка, я вдруг только сейчас поняла… Ведь мы скоро расстанемся, разъедемся по распределению и, может, больше никогда и не увидимся!

Она обернулась к нему.

И в ее круглых, как у птенца, глазах, всегда насмешливых, лукавых, вдруг плеснулось что-то такое, что Алексей, осмелев, подался вперед и поцеловал ее.

Галкины губы были холодными, пахли речным ветром, и пальцы оказались совсем ледяными, когда прикоснулись к его щекам, притягивая еще ближе.

Но ему не было до этого никакого дела.

Потому что Галка впервые была так близко, не отталкивала, не высмеивала, открыто приникала к его груди…

В тот вечер больше ничего и не было. Они ведь были студенты-общажники – им, сходящим с ума от вдруг нахлынувшего чувства, просто некуда было податься. Они слонялись по Москве, как бродяги, заходили во дворы, целовались в подворотнях, исступленно гладили друг другу волосы, виски, щеки…

И Воронцов в тот вечер думал: черт с ней, с Москвой, зачем она ему сдалась?! Куда там Галку распределили? В Челябинск? И прекрасно! Они успеют еще расписаться и принести в комиссию соответствующие бумаги, чтобы им поменяли направления на один – город.

А его мечты…

Да и хрен с ними, на кой они нужны, когда Галкины чуть обветренные холодные губы прикасаются к виску.

На следующий день у общежития ему навстречу шагнула Лидия – очень красивая, в заграничном темно-синем плаще, с волосами, уложенными золотистой короной, – и смущенно глядя в землю, трогательно алея щеками, сказала:

– Алеша, я беременна!

Сейчас, сорок с лишним лет спустя, он мог признаться себе, что обрадовался. Подло, гадливо обрадовался, что все решилось за него. Что ему не нужно делать выбор. Что теперь он должен, обязан просто, и никто не посмеет его упрекнуть. И перед самим собой он останется честен. Ведь он же не может бросить беременную от него девушку? Не может, нет, он же не последний подонок. Он женится на ней, а то, что эта женитьба решит все его проблемы, – так что ж, он этого не искал, не стремился. Даже, напротив, вынужден пожертвовать собой, чтобы…

В тот момент он, конечно, в жизни не признался бы, какое облегчение затопило его изнутри.

Нет, весь вечер он ходил мрачнее тучи, а потом безобразно напился, жаловался какому-то случайному собутыльнику в пивнухе на свои беды, а под утро заявился под окно женского общежития, орал, звал ее. Галка спустилась к нему в пальто, накинутом поверх ситцевого халатика, и в домашних тапочках. Он почему-то не мог оторвать взгляд от этих ее бледных щиколоток, все думал, что ей, наверно, ужасно холодно сейчас. Она выслушала его молча, коротко кивнула и произнесла:

– Ладно, Лешка, я поняла. Все нормально. Идея с самого начала была так себе. Желаю вам с Лидой большого человеческого счастья.

Он попытался обнять ее, сграбастать руками, и – Галка резко вырвалась, оттолкнула его ладонями в грудь:

– Э, нет, дорогой! Руки не распускай! И давай-ка пойди проспись, от тебя перегаром несет. Тоже мне, будущий отец.

Вернувшись к себе в общагу, он повалился на кровать, подмял под себя тощую подушку и, уткнувшись лицом в согнутый локоть, вдруг зарыдал, как баба, – от осознания, что потерял Галю.

А потом уснул.

И, когда проснулся, ему показалось, что все, в общем-то, сложилось довольно неплохо.

«Вот оно!» – осознал вдруг Алексей Михайлович, затылком ощущая взмокшую от пота подушку.

Вот он, тот поворотный момент, ошибка, обесценившая все. То, что началось со лжи – лжи в первую очередь самому себе, – ничем иным и закончиться не могло. Тем более когда ложь многие десятилетия наслаивалась, становясь все более привычной, почти незаметной, и все же отравляя своим ядом каждый прожитый день.

Он женился на Лидии, стал отцом маленькой Александры.

И вопрос с распределением тут же решился: отец Лидии, профессор Гладышев, взял его в ординатуру в санаторий.

И поселился он вот в этом самом доме.

И каждый день, именно каждый день, он говорил себе: ведь я же хороший врач, честный человек, я помогаю людям, я несколько жизней спас, в конце концов. Ведь я же не занял ничье место, никому не стало хуже оттого, что я нашел тогда способ остаться…

Он повторял это – и почти верил самому себе.

Почти.

И с головой уходил в работу, оставив полностью на попечение Лидии дом и появившихся один за другим детей. Потому что лишний раз находиться в этом доме ему было тяжело, словно все стены здесь напоминали ему о совершенной в свое время сделке.

Лидия, наверно, была ему хорошей женой. Всегда оставалась такой же мягкой, теплой и удобной. Не кричала, не пилила. Если ей что-то было от него нужно, она как будто становилась еще мягче, еще заботливее – милая, кроткая, тихая, нежная. Она словно бы обволакивала его своей мягкостью и теплотой, спутывала по рукам и ногам, обкручивала горло, как будто все туже кутая его в мягкий, теплый кашемировый шарф…

Иногда ему казалось, что он сейчас задохнется, сию минуту. В такие моменты Воронцов разражался бранью, стучал кулаком по столу и орал на жену:

– Делай как хочешь! Только меня в это не впутывай, поняла? Не желаю ничего об этом знать!

И Лидия, кротко опустив глаза в пол, с нежной улыбкой говорила:

– Конечно, Алеша.

Да, наверно, Лидия была ему не самой плохой – женой.

Просто она была не Галка.

И невозможно было удержаться от этих мыслей – как все сложилось бы, не напейся он так безобразно в тот апрельский день, не проведи ночь с Лидой, не вляпайся во все это. Не думать, глядя на старшую дочь, что, если бы не она, вся его жизнь могла бы сложиться по-другому. Не испытывать разочарование, глядя на сына, балабола и двоечника, и не думать, что их с Галкой сын получился бы совсем другим…

То письмо от Галки – первое и единственное за все годы – в который раз всколыхнуло всю погань, таившуюся у него в душе. Заставило опять все это переживать, мучиться бесполезными сожалениями, раздражаться и рявкать на домашних. И почему-то внутри поселилась совершенно бессмысленная, идиотская обида: вот ведь недолго, выходит, переживала, выскочила замуж чуть ли не через месяц, сына родила – почти ровесника Александры. И до чего же хотелось вообразить себе, что Андрей – замечательный толковый парень, талантливый, вдумчивый, основательный – его сын. Таким бы он и был – куда больше похожим на Воронцова, чем разгильдяй Максим. Вот только не здесь, не в этой паскудной реальности, где между ним и Галкой ничего не было, кроме одного вечера сумасшедших яростных поцелуев…

Лидия вызверилась на Андрея сразу же. То ли приревновала мужа к отсутствующей Галке – весь курс ведь знал, сколько лет он за ней ходил, и Лидка, конечно, не была исключением. А может, бесилась, что чужой парень оказался Воронцову ближе собственных детей.

Так или иначе, Андрея она прямо-таки возненавидела, хоть и никогда не говорила об этом прямо, только отпускала ядовитые намеки и гаденькие усмешечки. А когда Макс донес, что застукал Андрея с Александрой в московской квартире…

Алексей Михайлович поначалу даже обрадовался: о каком еще зяте он мог бы мечтать, как не о Новикове?

Но с Лидией чуть припадок не сделался.

– Ради бога, не будь таким наивным, – стонала она. – Неужели ты не понимаешь, что он просто морочит ей голову, хочет зацепиться и остаться в Москве, заручиться твоей поддержкой.

– Прекрати! – грохнул он тогда кулаком по столу. – Андрей хороший, честный парень.

– Ты тоже, Алешенька, хороший, честный парень, – невинно моргая, заметила Лидия. – И всегда был хорошим, честным парнем. Но разве тебе не известно, на что способны провинциалы, чтобы удержаться в столице?

Она прямо буровила его глазами – этак с пониманием и где-то даже сочувствием.

И его буквально повело тогда, аж затошнило…

Ведь и в самом деле: сам он в свое время сподличал, уцепился за юбку, удержался, чтобы остаться здесь!

Что, если и Андрей…

А у Александры Америка сорвется, карьера к чертям полетит. Только из-за того, что ловкий парень – не плохой даже, не злодей какой-нибудь, а так, вроде него самого, немного себе на уме – ее сейчас окрутит.

Он, конечно, сорвался тогда, наорал на Сашку, пригрозил. Конечно, не стал бы он Андрея выставлять. Где-то даже надеялся, что молодые пошлют его подальше и по-быстрому распишутся. Лидка, конечно, при таком раскладе его совсем задушит своими вздохами и слезами, да уж ладно, пережила бы как-нибудь…

Он толком и не понял, что тогда произошло. Только Сашка, кажется, сама все решила и уехала в свою Америку. Андрей остался и продолжал работать с ним как ни в чем не бывало. И Лидия, кажется, немного успокоилась, хотя и продолжала тонко и аккуратно намекать, будто Новиков паразитирует на нем, использует, мечтая однажды подмять весь санаторий под себя.

А вот Сашка как улетела, так и не вернулась. Старшая дочь, единственная из всех детей, в которой он видел что-то от себя, кажется, так и не простила отцу, что он сорвался тогда сгоряча.

Максим как будто нарочно старался выводить его из себя, влипая в истории, из которых его приходилось вытаскивать, и вечно упирая на то, что отец перед ним виноват – не уделял достаточно внимания, все чаяния переложил на чужого человека. Так и не вышло из него ничего толком, разгильдяем был, разгильдяем и ос-тался.

И Ника… Что ж Ника. Красивая девка, конечно, вся в мать пошла. Иной раз и смотреть на нее не хотелось – как будто молодая Лидия сидит. Вот только мозгами бог обделил. Раньше думал – хоть не злая, не жадная, и то спасибо. А теперь вот послушал, как родные детки при живом отце за дом грызутся, так и понятно стало, что и хваткой Вероника, похоже, в – Лидию…

Что же, неужели это закономерный итог всей его жизни? Расплата за ту маленькую подлость в юности?

За то, что прожил всю жизнь с женщиной, которую не любил, да и уважать не мог – за хитрость, мелочность, житейскую изворотливость и лживость?

За то, что не мог мысленно не сравнивать своих детей с нерожденными детьми от Галки?

За то, что с головой ушел в работу, стараясь как можно меньше бывать дома, в разведенном Лидией удушающем приторном уюте?..

Никто из них не зашел даже проведать.

Он слышал только, как Лидия спросила у выходившей от него медсестры:

– Ну, как он?

И услышав: «Все так же», – она, кажется, вполне удовлетворилась ответом, заглядывать к нему не стала.

Одна только Асенька, внучка, и зашла к нему.

Юная девочка, чистая еще, честная.

Удивительно, как только умудрилась вырасти такой в этой семейке…

Должно быть, просто не повзрослела еще, не нарастила непробиваемый слой лживости и цинизма.

Только она и будет горевать о нем, если он умрет. А остальные, кажется, только того и ждут.

Может, так было бы и лучше? Может, ему и в самом деле стоило умереть, не коптить больше небо? Все равно «Владимирское», дело его жизни, куда вложены были все порывы и чаяния, закрывают. А детям своим и жене он, как выяснилось, совсем не нужен.

Только вздохнут с облегчением, что старый дурак перестал, наконец, отсвечивать…

Дождь, кажется, перестал.

Голоса в доме стихли.

Опускалась влажная летняя пахнущая росой ночь. Проклятые Лидины пионы благоухали на всю комнату.

Алексей Михайлович снова попробовал пошевелить руками и убедился, что мышцы слегка поддаются усилиям. Такими темпами вскоре он сможет встать на – ноги.

Вот только какой в этом смысл?

Воронцов откинул голову на подушку и закрыл – глаза.

8

На улице уже стемнело, и дождь перестал, а Ася домой так и не вернулась. Александра несколько минут просто смотрела на неразобранную девочкину постель. Ей было тревожно. Девчонка выскочила из комнаты как ненормальная, почти в истерике. Рюкзак с собой не взяла, мобильник валяется на кровати почти разряженный. Связаться с ней – никак. Вдруг она натворила каких-нибудь глупостей?..

У Александры не было никакого опыта общения с детьми, тем более – с подростками. И она понятия не имела, нужно ли уже поднимать тревогу и отправляться на поиски или происходящее в порядке вещей?

Александра не находила себе места.

Она не видела Андрея с того самого дня, когда он поцеловал ее.

Когда выяснилось вдруг, что не было никакого предательства – просто она чудовищно сглупила в юности!

Она убежала тогда, решив, что ей нужно время, чтобы во всем разобраться. Но время шло, а яснее ничего не становилось.

Да, теперь она понимала, что Андрей не предавал ее, что они просто не поняли друг друга и она сама – из-за своих комплексов, сомнений и уязвленной гордости – разрушила то, что было между ними.

Но имеет ли все это какой-то смысл теперь? Есть ли между ними что-то, кроме сладких воспоминаний и сожалений о несбывшемся?

Ведь они оба – взрослые, можно даже сказать, немолодые люди, с устоявшимися взглядами и привычками, со сложившимися судьбами.

Их тянет друг к другу, но…

Они слишком разные, они и живут-то на разных континентах.

Черт! Черт!

Она мерила комнату шагами, судорожно сжимая сцепленные пальцы. У нее сейчас просто нет времени на все это. У нее умирает отец. Брат и сестра выдирают друг у друга еще не полученное наследство. И хрен бы с ним, с домом, но Александра была уверена: заполучи его любой из них, он тут же спустит его на ветер, и мать останется на старости лет без родного угла.

Ясно, что ни Макс, ни Ника не смогут, да и не захотят брать на себя полностью заботу о пожилой женщине…

А значит, Лидия Сергеевна в конце концов станет ее, Александры, головной болью!

Брат и сестра так и скажут ей: мол, прости, Саша, так уж получилось, но ведь ты у нас самая умная и деловая, ты и решай, что теперь делать с мамой.

Допустить такого поворота событий она никак не может, даже если это означает, что придется судиться за этот проклятый дом.

А теперь вот еще и Ася разругалась со всеми и куда-то пропала…

И с работы поминутно названивают, кричат, что без нее горит последнее дело.

Самое время мучиться от раздирающих душу сомнений и противоречий!

Боже, она ведь всегда умела брать себя в руки, сосредотачиваться на главном, безжалостно отсекая все ненужное. Почему же теперь выдержка дала сбой?..

На столе тихонько тренькнул мобильник.

Пришло сообщение с незнакомого номера: «Со мной все в порядке. Буду утром. Ася».

Это еще что значит?

Что ж, по крайней мере, девчонка жива и здорова. Наверняка сбежала к своему парню. А ведь еще неизвестно, что он за человек. Что, если задурит ей голову, обманет? Ей ведь только пятнадцать, а она уже шляется где-то ночами и считает возможным не являться домой ночевать. Нельзя этого так оставлять! Нужно выяснить, где этот рыжий пацан живет, пойти туда и приволочь строптивую девицу за шкирку домой!

Или… не нужно?

Ей ведь было немногим больше тогда, с Андреем…

И, кто знает, не вмешайся в их жизнь родители, может быть, не наломали бы они столько дров.

Так, может, предоставить молодым право самим разбираться со своей жизнью и делать собственные ошибки? Кто ты такая, чтобы вмешиваться, если сама с собой разобраться не можешь?

Саше вдруг показалось, что в комнате нечем дышать.

Да и во всем этом доме, где все засели по своим углам в сгущающихся сумерках и думают лишь о том, как урвать себе после отцовской смерти жирный кусок собственности.

Так ничего и не решив, она сунула мобильник в карман брюк и вышла из комнаты.

На лестнице она столкнулась с Максом. Тот хмуро взглянул на нее и сказал:

– Аська куда-то задевалась. На звонки не отвечает. Пойду поброжу по окрестностям, может, найду ее.

И Александра вдруг неожиданно для себя выпалила:

– Твоя Аська давно дома, спит без задних ног.

– Да ну? – изумился Максим. – Как это она мимо меня проскочила…

– Наверно, ты слишком занят был, в очередной раз промывая матери мозги, – ядовито отозвалась Саша.

Максим, не отреагировав на ее выпад, уточнил:

– Ты уверена?

– Господи, Макс, конечно, уверена, – удивляясь тому, как легко и естественно вырывается из ее уст ложь, подтвердила Александра. – Мы же с ней в одной комнате живем. Я только что оттуда. Твоя Аська десятый сон видит, не входи к ней, а то разбудишь – она опять набросится на всех нас с обвинениями.

– Ладно, – пожал плечами брат. – Тогда тоже спать пойду. А ты куда на ночь глядя собралась?

– Не твое дело! – отбрила Александра и поспешила вниз по лестнице.

Она и сама толком не знала, правильно ли сделала, что прикрыла племянницу.

Просто именно Макс когда-то стал первопричиной того, что ее собственная первая любовь развалилась на куски. И Саше показалось почему-то важным оградить от его вмешательства первое чувство девочки, пускай даже его собственной дочери…

Александра прошла через террасу.

Разбитое Вероникиными мальчишками стекло было кое-как заклеено пленкой.

Саша вышла в сад, концы штанин тут же промокли и отяжелели. Какой идиоткой она была, взяв в поездку всего-то пару строгих брюк и блузок. Со своей круглосуточной работой совсем забыла, как одеваются нормальные люди…

Полцарства отдала бы за джинсы!

Она вышла за калитку и медленно пошла по поселковой улице, полной грудью вдыхая влажный от пронесшейся грозы ночной воздух.

Господи, подумать только, когда в последний раз она могла позволить себе никуда не спешить – вот так просто идти по улице и дышать?!

Сколько же всего она пропустила за свою жизнь, сколько забыла…

Вот этот запах мокрой земли и ночной росы – когда в последний раз она давала себе труд остановиться, оглядеться и просто обратить на него внимание?

В кармане завибрировал мобильник, Александра вытащила его, увидела на экране номер Карен и, помедлив с минуту, сбросила звонок.

К черту! Все к черту!

Пускай сегодняшней ночью будет праздник непослушания!

Уж если Аська имеет право сбежать к своему мальчишке, неужели она сама не заслужила глоток свободы? Отпустить себя, ни о чем не думать, ничего не контролировать…

Свобода!

Александра тряхнула головой и уверенным шагом направилась к воротам санатория.

Квартиру Андрея она нашла легко.

Он ведь сказал ей, еще при первой встрече, что живет теперь на территории «Владимирского», в доме для персонала.

Новиков открыл дверь и удивленно уставился на позднюю гостью.

Саше стало неловко. Чтобы она, мисс Воронцофф, сама воплощенная выдержка и корректность, явилась без предупреждения ночью к мужчине? Еще пару недель назад она ни за что не поверила бы, что способна на это.

Но теперь все изменилось.

Почему? Она и сама не вполне отдавала себе в этом отчет.

– Саша, – ошеломленно произнес Андрей. Затем кивнул головой в глубь квартиры. – Проходи…

До сих пор она видела Новикова лишь в строгой официальной одежде – в костюме и при галстуке, на худой конец, в белом врачебном халате. Сейчас, одетый по-домашнему – в старые вытертые джинсы и мягкую растянутую футболку, – он выглядел как будто моложе. Стройный и ладный, с обветренным, тронутым загаром лицом, на котором еще ярче казались синие глаза, оттененные сединой, рассыпавшейся в пшеничных когда-то волосах. И показалось, что морщинки у глаз – не от возраста, а от привычки часто и широко улыбаться…

Он явно был смущен неожиданным появлением Александры. Мялся за ее спиной, не зная, что сказать, словно не понимая, почему она вдруг пришла к нему.

– Дождь еще идет? – наконец неуверенно выдавил он.

– Нет, – покачала она головой. – Нет…

– Ты не замерзла? Может быть, хочешь чаю?

Александра, не отвечая, медленно двигалась по квартире.

Скромная, казенная «двушка». Крошечная кухня, гостиная со стандартным мебельным гарнитуром, спальня с аккуратно застеленной пледом кроватью.

Квартира казалась почти нежилой. Ясно было, что, хотя Новиков и обосновался здесь уже несколько лет назад, дома он почти не бывает и не испытывает желания как-то налаживать в квартире уют. В углу гостиной до сих пор стояло несколько подписанных картонных коробок, явно оставшихся после переезда, до сих пор не разобранных.

Александра поежилась. Почему-то в голову пришла совершенно несвойственная ей мысль: как же одиноко, должно быть, Андрею в этой безликой, ничейной конуре…

Она пробежала взглядом по книжным полкам – медицинские справочники, труды, монографии. Есть даже несколько старинных изданий – большого формата, в обтрепанных обложках с ятями на корешках. За стеклом одной из полок обнаружилась фотография дочерей Андрея – двух удивительно похожих друг на друга девчонок, примерно лет двенадцати и четырнадцати. Фотография была свежая – значит, видится с детьми после развода, не забывает.

Ну, еще бы! Она почему-то никогда не сомневалась, что Новиков – образцовый отец, как бы там ни сложились его отношения с бывшей женой. Ее фотографии, кстати, нигде не было видно. Значит, все кончено – совсем, бесповоротно…

Александра резко обернулась и, движимая порывом, вдруг резко спросила:

– У нас ничего не получится, ведь правда?

Новиков ошеломленно заморгал, но ответил твердо:

– Я не знаю. И ты не можешь этого знать.

– Но ведь мы – разные люди! У нас разные судьбы, разные жизни. Ты не можешь этого отрицать…

– Я и не отрицаю, – пожал плечами Андрей. – Я лишь говорю, что никто не может знать заранее, как все сложится.

– Вероятность, что не получится, есть! И большая! – выкрикнула Александра, чувствуя, как в груди что-то обрывается и ноет все сильнее и сильнее. – Как вообще можно что-то затевать в таких условиях? Это… нелогично, нерационально… Нет никаких гарантий на успех…

Андрей вдруг усмехнулся уголком рта и шагнул ближе к ней:

– А как ты справляешься с этим в работе? Как берешься за дело, если победа не гарантирована?

– Я не берусь за дело, если не уверена на сто процентов, что выиграю, – резко возразила Саша.

– А я берусь, – отозвался он. – Даже если вижу, что пациент безнадежен. Даже если понимаю: скорее всего, у меня не получится его вытащить. Потому что всегда может случиться чудо. А еще потому, что, по крайней мере, буду знать: я сделал все, что мог, что я хотя бы попробовал!

– И ты хочешь меня убедить, что это нормально? Ввязываться в отношения, понимая, что все может не сработать? Что это разрушит меня… нас?

Андрей передернул плечами и слабо улыбнулся.

– Все так живут, Шурка. Пробуют, ошибаются, испытывают боль, восстанавливают себя по частям и пробуют снова.

– Глупо… – прошептала она.

Андрей обнял ее за плечи. Руки его были сильными и удивительно теплыми. По спине вдоль позвоночника пробежала дрожь, Саша судорожно сглотнула и выдохнула в его волосы:

– …ужасно глупо!

Андрей, вероятно, и в самом деле был волшебником, потому что ухитрился превратить довольно скучный, как в последние годы считала Александра, но, к сожалению, временами необходимый физиологический процесс в какое-то кружащее голову и выворачивающее наизнанку наваждение! С кончиков его пальцев, скользивших по коже, вырисовывая немыслимые узоры, словно сочился жар, заставляя ее бесстыдно вскрикивать и извиваться в его руках. Его губы находили на ее теле точки, в которые при прикосновении как будто выстреливал электрический разряд. Он уверенными движениями сумел выгнать из ее головы все изнуряющие мысли, сомнения, опасения – и ничего не осталось, кроме плавящегося, как раскаленное стекло, под его руками и губами тела…

Он был нетороплив и безжалостен, заставлял ее изнывать от нетерпения и почти умолять. Целовал ее шею, руки, локти, колени, прижимался губами к подрагивающему животу так неспешно и обстоятельно, словно именно этим и мечтал заниматься всю оставшуюся жизнь. Он ее заставил забыть о времени, потеряться в пространстве, растворившись в ощущениях. И когда Андрей наконец опустился на нее всей тяжестью, Саша вскрикнула, чувствуя, как из глаз брызжут предательские слезы и стекают по вискам.

Столько лет, господи, столько лет!

Единственный мужчина, для которого она была создана, который умел разъять ее на части и собрать заново, с которым никогда не было больно или страшно, – и она умудрилась оттолкнуть его, отгородиться…

Если бы не эта неожиданная поездка, так и прожила бы до конца своих дней, не зная, не отдавая себе отчет в том, что они созданы друг для друга.

Боже мой, да ведь она любит его – неумело, отчаянно, больно, до последней капли крови, до судорог в не знавшем нежности теле!

Любит так невыносимо глубоко и преданно, что становится страшно.

Сколько времени потеряно, успеют ли они все наверстать? Или пропасть между ними слишком ог-ромна?..

Она всхлипнула судорожно, слезы все катились по щекам, и Андрей, приникнув к ней, ласково собирал их губами, обжигая дыханием ее веки. Она обвила руками его шею, вцепилась крепко, словно утопающая, ухватившаяся за последнюю опору в закручивающемся в гибельную воронку пространстве.

Андрей шептал ей что-то нежное, глупое, но отчего-то действовавшее успокаивающе, и она все теснее прижималась к нему: держи меня, пожалуйста, держи меня и никогда не отпускай!

– Не знаю, чем тебя угостить. Я слышал, ты вегетарианка, – произнес Новиков некоторое время спустя, растерянно разглядывая содержимое холодиль-ника.

– Плевать! – весело отозвалась Александра. – Давай все подряд, я умираю с голоду!

Она отстранила его и вытащила с полки прикрытую крышкой сковородку.

– Эй, там жареное мясо! – предупредил Андрей.

– Прекрасно! Я ужасно хочу жареного мяса! Я обожаю мясо, я терпеть не могу всю эту безвкусную траву, которой питалась последние десять лет!

Она захохотала, откинув голову, а затем выудила из сковороды отбивную и принялась жадно кусать ее, пачкая подбородок мясным соком.

Она не узнавала саму себя.

Эта обнаженная, в накинутой на плечи мужской клетчатой рубашке женщина, шлепающая по чужой квартире босиком, хохочущая, хватающая куски мяса из сковородки прямо руками и жующая их на ходу – точно была не она!

Но отчего-то Александре эта «не она» очень нра-вилась.

Чуть позже, уже глубокой ночью, когда за окном окончательно разлилась влажная дышащая темнота, Александра курила, взобравшись с ногами на подоконник.

Эйфория прошла, и Саша все сильнее понимала, как запуталась, она просто захлебнулась в собственных чувствах и сомнениях…

Она привыкла мыслить логически, отделять важное от преходящего, нужное от случайного, принимать решения быстро и придерживаться их до конца. Теперь же в голове все смешалось, и она сама уже не понимала, что в данных обстоятельствах верно и хорошо.

– Знаешь, – сказала она, глядя в темноту, – есть такой психологический тест… Меня мой психотерапевт научил.

– Ты ходишь к психотерапевту? – изумился Андрей.

– Ходила… В Америке так принято, это почти как дантист. Не важно. В общем, тест такой: нужно представить себе, что ты, шестнадцатилетний, встретил себя нынешнего, и понять: понравился бы ты себе?

Андрей тихо рассмеялся:

– Нет, конечно, не понравился. Ведь я до сих пор не пират! Ну, а если серьезно, я наверняка посчитал бы себя унылым старпером.

– А вот я, знаешь, тогда ответила ей, психотерапевтше: конечно, да, я отнеслась бы к себе с глубоким уважением! Я ведь столького добилась – два образования, степень MBA, партнер в крупной адвокатской фирме, собственная квартира в Чикаго… Я много зарабатываю, я могу себе позволить то, что и не снилось той шестнадцатилетней девчонке. Я ни от кого не завишу, и никто не смеет мне диктовать условия. Я сказала ей: «Да, конечно! Я бы сама собой очень гордилась», – а она посмотрела на меня этак… скептически.

Александра хмыкнула, ткнула бычок в блюдце и повернулась лицом к комнате. Андрей сидел на краю развороченной постели и внимательно смотрел на нее.

– Я тогда бросила к ней ходить. Нет, она, конечно, ничего не сказала – еще бы, работа такая. Но я прямо кожей почувствовала, что она мне не верит. А может… Может, я просто сама в глубине души понимала, что вру. Понимаешь, Андрей, – хрипло проговорила Саша, глядя на него расширенными глазами, – понимаешь, я ни хрена бы собой не гордилась. Я бы… Господи, да я последние двадцать лет ни разу не делала то, что действительно хочу. Я сама себя загнала в клетку, из которой теперь не знаю, как выбраться…

Андрей быстро поднялся на ноги и подошел к ней. Он обнял ее, притянул к себе, и Саша, издав сдавленный стон, уткнулась лицом в его шею. Почему-то вот так, вдыхая его запах, ощущая жар его тела, она чувствовала себя куда спокойнее и увереннее.

– Шурка, не уезжай! – вдруг горячо сказал Новиков. – Оставайся. Оставайся со мной! Я же люблю тебя, я никогда не причиню тебе боль. Оставайся, пожалуйста!

Она передернула плечами, отстранилась, вглядываясь в его опрокинутое от нежности лицо.

– Все не так просто. Там – вся моя жизнь, мой дом, моя работа… Мне нужно ехать послезавтра, максимум – через два дня.

– Но ты же ненавидишь ту жизнь…

– А отсюда я сбежала, потому что эту жизнь ненавидела. – Она помолчала, потом спросила резко: – Почему я? Почему не ты? Почему бы тебе не бросить тут все и не уехать со мной? Санаторий ведь все равно закрывают.

– Это еще неизвестно, – покачал головой Андрей, выпустил ее и отвернулся.

Саша несколько секунд просто смотрела в его широкую, такую надежную спину, потом, словно между делом, заметила:

– Моя мать считает, что это ты инициировал все это дело с комиссией, чтобы под шумок занять место отца.

Новиков быстро обернулся и пристально взглянул на нее:

– А ты как считаешь?

– Я не знаю, – она пожала плечами, отводя взгляд.

– Правда? А мне кажется, ты знаешь… – настойчиво проговорил он.

Затем снова подошел ближе, взял ее за плечи и слегка встряхнул, горячо шепча в ухо:

– Саша, Сашенька, Шурка моя… Ну, возьми хотя бы отпуск, останься на месяц, ну, хоть на пару недель! Нам нужно разобраться во всем, побыть вместе, хоть немного. Ведь ты сейчас уедешь – и снова все кончится.

– Я… я не могу… – шептала она в ответ, плавясь под уверенными горячими движениями его ладоней. – Я правда не могу… Не дави на меня, я…

Андрей прижался лбом к ее лбу, перевел дыхание и устало прикрыл глаза.

9

Воронцов проснулся от шума.

Он забылся сном только под утро – всю ночь лежал в пустой комнате, перебирая воспоминания юности.

Затем усилием воли заставил себя прекратить бабьи сетования и пустые рефлексии. Кому они нужны?! Каким бы он ни был, сколько ошибок бы ни наделал, сейчас уже ничего не поправишь. Он прожил жизнь так, как прожил, и дети его выросли такими, какими выросли.

Оставалось лишь принять все, что произошло, к сведению и как-то жить дальше.

Он убедился, что подвижность почти вернулась.

Когда за окном забрезжил серый рассвет, Алексей Михайлович уже мог шевелить и руками, и ногами. Вот только подняться с постели пока не было сил.

Ничего, это дело наживное. Главное – мозги в порядке, а на ноги он еще встанет!

Он уснул в каком-то даже приподнятом расположении духа и вот теперь резко вынырнул из глубокого, похожего на обморок сна от грохота. Поначалу Алексей Михайлович подумал, что снова бушует гроза. И только через несколько секунд сообразил, что кто-то нетерпеливо колотит во входную дверь.

Было, должно быть, еще рано, в доме царила сонная тишина, и лишь этот стук грохотал так, что на террасе дребезжали стекла в окнах.

Постепенно домочадцы просыпались. Кто-то сбежал по лестнице, прошел к двери, а затем торопливо повернул обратно. Послышались тяжелые шаги Лидии, охая, она грузно спускалась по ступенькам, бормоча:

– Иду, иду! Господи, что за нетерпение?

На полдороге ее перехватили. Воронцов уловил быстрый напряженный голос Макса:

– Мама, не впускай его! Не впускай, слышишь?

– А кто это? Ничего не понимаю.

– Мамик, и не надо ничего понимать. Просто скажи ему, что меня тут нет. Скажи: уехал вчера, ясно?

– Но почему?.. Максюша, что ему от тебя надо?

– Ма-аам, – простонал Макс, – ты можешь просто сделать, как я прошу? Я потом все объясню!

Лидия Сергеевна двинулась к входной двери, а Макс вдруг ворвался в комнату отца, быстро взглянул на кровать, где лежал Алексей Михайлович (как считал Макс, все еще в бессознательном состоянии), прикрыл за собой дверь и приложился к ней ухом.

– Я же вам говорю, любезный, его здесь нет, – доносился из-за двери раздраженный голос Лидии. – Уехал… Что?! Да как вы?..

Грохнула дверь, и Лидия Сергеевна истошно за-орала:

– Ника! Саша! Скорее, звоните в санаторий! Пусть Андрей пришлет охранника! Скорее!

Кто-то, видимо, попросту отодвинул заходящуюся криком хозяйку плечом и прогрохотал ботинками по дому, открывая по очереди все двери и с треском их захлопывая.

А затем этот некто дернул дверь, к которой прижимался Макс, и ввалился в комнату.

Чуть приоткрыв глаза, Воронцов разглядел здоровенного плечистого амбала с круглой и гладкой, как бильярдный шар, головой. Тот уставился на Макса и нехорошо усмехнулся:

– Уехал, значит, да? Я что же – совсем дебил, тачку во дворе не узнаю?

– Олег, в чем дело? – пытался еще хорохориться Макс. – Я же с вами говорил вчера…

– Ты, сука, вообще много говоришь. Язык как помело! – гаркнул неизвестный и, в один шаг преодолев расстояние между ними, сгреб Макса за грудки. – А толку никакого. Ты когда мне заплатишь, падла? Я же два раза повторять не буду, я тебя на – куски порву…

– Олег, ну вы же знаете, что я не брал никаких медикаментов, – плаксиво затараторил Макс, неловко пытаясь вывернуться из железной хватки. – Я просто потерял эти гребаные накладные, я виноват, я готов все возместить… Но мне нужно время…

– А мне какая забота, брал ты их или нет? – не унимался амбал. – Бумага есть? Нет бумаги! А нет бумаги – нет и разговора.

Он встряхнул Макса, как беспомощного котенка, и чувствительно приложил того затылком о стену.

– Послезавтра – мое последнее слово. Не будет – денег…

Воронцов едва зубами не заскрипел от собственной беспомощности. Лежать тут бревном и наблюдать, как какой-то отморозок трясет его сына…

Выходит, Макс, идиот этакий, опять впутался в какую-то историю! И ведь устроил же его в самое тихое, мирное место – развозить медикаменты по аптекам, что может быть проще? Нет, и тут умудрился наломать дров, болван!..

Но, как бы там ни было, не позволять же какому-то хмырю родного сына молотить?!

А что он может сделать? Чем помочь?

Алексей Михайлович попытался податься вперед, сесть на кровати, но организм был еще слишком слаб. Он смог лишь немного оторвать спину от подушки и тут же рухнул обратно.

Макс и его недоброжелатель даже не заметили неудачный маневр старика.

В комнату ворвалась запыхавшаяся Лидия Сергеевна. Щеки ее, налившиеся свекольным цветом, гневно подрагивали.

– Что вы делаете? – закричала она. – Немедленно отпустите моего сына! Я уже вызвала охрану, сейчас…

– Ладно, мамаша, спокойно, – выплюнул сквозь зубы бандит, в последний раз приложил Макса о стену и выпустил, примирительно подняв руки.

Макс, рвано, со свистом дыша, жался спиной к стене, судорожно размазывая по нижней губе выступившую кровь.

– Я его не трону. Пока…

Незваный посетитель угрожающе обернулся к – Максу:

– Ты меня понял, придурок? Послезавтра жду тебя с деньгами, иначе… Тут у вас в Подмосковье карьеров много.

– Вон из моего дома! – пафосно выкрикнула Лидия Сергеевна и метнулась к Максу.

– Мое почтение, – насмешливо скривил губы лысый и вышел из комнаты, оставив дверь распахнутой.

Воронцову видно было, как он размашистым шагом пересек гостиную и вышел через террасу в сад.

За окном взревел автомобильный мотор.

– Сынок… – простонала Лидия Сергеевна. – Подожди минуточку. Не три! Ну не три же, Максюша, я сейчас!

Она бросилась к шкафу, который на время пребывания в комнате бессознательного Воронцова, видимо, превратили в аптечку. За дверцей обнаружились медикаменты: склянки, бутылочки, упаковки, ампулы, спреи. Лидия ловко отмотала кусок бинта, оторвала его, смочила перекисью водорода из пузырька и принялась прижимать примочку к кровоточившей губе сына. Тот морщился, похныкивал и уворачивался, как капризный ребенок.

– Что он хотел от тебя? Кто это был вообще? – сыпала она вопросами.

И Макс, все еще дышавший рвано, со всхлипами, осел на стул, спрятал лицо в ладонях и заныл, как сопливый мальчишка:

– Ох, мамик, я так попал, так попал…

– Максюша… – Лидия Сергеевна ласково гладила сына по голове, наклонившись, целовала в висок. – Максюшенька, что с тобой приключилось? Расскажи мне!

– Это директор аптеки – ну, одной из тех, куда я развожу медикаменты. Ты же его видела – настоящий бандит, как будто из девяностых выскочил! У него и методы работы такие же. Наверняка толкает лекарства налево, урод гребаный! Торчкам каким-нибудь сливает. Или больничкам подпольным. И смотрит, кого бы подставить вместо себя…

Алексей Михайлович, напряженно вслушивавшийся в слова сына, едва не застонал от досады. В этом весь Максим – во всех своих бедах обвинять любого, кроме себя! Оно, конечно, понятно, что директор аптеки этот нечист на руку и явно с уголовными замашками, вот только сам-то Макс что сделал, чтобы вызвать на себя такой огонь?..

Лидия Сергеевна терпеливо слушала нытье сына, кивая и поглаживая его по щеке.

Ну, это понятно! Лидка всегда была от своего единственного мальчика без ума, а всех вокруг считала непримиримыми врагами ее сокровища…

– Я поставку в их аптеку делал. На два миллиона! Там немного по объему было, я сам завез со склада, без грузчика, без шофера… А этот ублюдок что-то там подчистил с документами и теперь в глаза мне твердит, что никакой поставки не было. Что деньги они перевели, а я им ничего не привез. И требует возмещения убытков. Ведь не приснились же мне эти ящики! – отчаянно вскрикнул Макс каким-то тонким срывающимся голосом. – Я сам их туда завез, еще Аська со мной была, она видела… А получается, кроме нас, их никто не видел!

– Подожди, подожди, Максюша… – ласково перебила Лидия Сергеевна. – Но ведь у тебя на руках должен был остаться документ. Накладная или что-то такое… Где этот бандит расписался.

– Был! Он у меня был! – почти всхлипнул Максим. – Но я его найти не могу… Прое… потерял где-то.

«Вот же придурок! – мысленно закатил глаза Воронцов. – Почти сорок лет мужику, а все такой же разгильдяй… Потерял накладную. Странно еще, что этот директор аптеки не утверждает теперь, будто там на сто миллионов товару было. Устроил, называется, сына по знакомству на спокойное место. Нет же, и тут влип…»

А Максим, словно отвечая на мысли Воронцова, продолжал жаловаться:

– Зачем только отец на это место меня устроил! Ведь наверняка знал, какие аферы крутят с этими лекарствами. А я – человек в этом бизнесе новый, не знал, на что обратить внимание, где предостеречься. И вот… Что мне теперь делать, мамик? Только погибать остается.

– Ну-ну, – нежно похлопала его по щеке Лидия Сергеевна.

Воронцов знал, что его жена обладала свойством в минуты опасности собираться, оставлять свои обычные стоны и жалобы и принимать решение быстро и толково. Бывало, он даже не узнавал ее, поражаясь, как сильно отличалась эта холодная, рассудочная, изворотливая женщина от той кичащейся своей женственной слабостью хрупкой болезненной «хозяюшки», с которой он прожил всю жизнь.

– Ты должен был сразу мне все рассказать, сынок, – твердо сказала Лидия Сергеевна. – Ты же знаешь, я всегда помогу тебе, никогда не оставлю.

– Ох, мамик, чем ты можешь мне помочь? – простонал Макс, но Воронцов отметил, что в глазах его вспыхнул уже цепкий огонек и сетования сделались чуть более театральными, чем пять минут назад.

Вот же расчетливый негодяй!

Сквозь неплотно сомкнутые веки Воронцов заметил, как в гостиной появилась заспанная, кутающаяся в бесформенный махровый халат Вероника и, услышав голоса матери и брата, затаилась, прислушиваясь.

– Послушай меня, – тем временем полностью включилась в разработку плана Лидия Сергеевна. – Мы сейчас с тобой поедем к юристу. Я возьму документы на дом. Он полностью оформлен на меня, ты не беспокойся. Мы узнаем: как скоро можно выставить его на продажу, и если все не так просто, то… Мы сможем взять кредит под залог. Не волнуйся, мой дорогой, мы добудем деньги, я тебе обещаю…

– Мамик, ну как я могу с тобой так поступить, – заныл Макс, кажется, весьма довольный поворотом событий. – Оставить тебя без родного угла…

– Не говори ерунды, – отмахнулась Лидия Сергеевна. – Я лучше останусь без угла, чем без сына!

– А вы, я смотрю, все уже решили? – подала голос Вероника.

Лидия Сергеевна и Максим обернулись на звук. Младшая дочь Воронцова, уперев кулаки в боки, стояла в дверях.

– Договорились, да? Пока никто не слышал. Ни меня, ни Сашку спросить и не подумали. Ну, конечно, мы-то кому интересны, когда любимчику Максику потребовались деньги!

– Как тебе не стыдно! – взвилась Лидия. – Твой брат попал в беду…

– А он всегда в беде, – весело отозвалась Вероника. – Двенадцать месяцев в году. А мне что теперь: от всего отказаться из-за того, что этот придурок вечно во что-нибудь вляпывается? В общем, так и знайте: я дом продавать не дам. Надо будет – в суд пойду! Адвоката найму, кого угодно…

– Это же твой брат! – В голосе Лидии Сергеевны задрожали слезы, и Воронцов понял, что супруга принялась за свой обычный сценарий: сыграть на чувстве вины, давить на жалость, изобразить сердечный приступ и с мягким укором во взоре дать детям понять, что своим поведением они вот-вот сведут долготерпеливую мать в могилу. – Как ты можешь? Ведь его убьют…

– Ничего, он живучий, – отмахнулась Вероника. – Понимаешь, мамочка, нельзя из трех детей любить только одного. Это несправедливо!

– О-о, эксперт по материнской любви выискался, – язвительно отозвался Макс. – Ты хоть помнишь, как твоих детей зовут и от кого ты их родила?

– Заткнись! – рявкнула Вероника. – Это не твое дело. Со своей Асей разберись сначала. Мне наплевать, что ты тут плести будешь. Хватит, довольно вы меня со счетов списывали. Мне тоже жить на что-то надо!

– А работать ты не пробовала, драгоценная сестра? Знаешь, это не больно! Не, я понимаю, конечно: умом ты не вышла, но ведь есть и для таких, как ты, достойные профессии. Продавщица, например, или убор-щица…

Вероника злобно сощурилась, а потом через силу растянула губы в улыбке, собираясь сказать что-то очень едкое.

В это время тихонько стукнула дверь террасы, и в гостиную, воровато оглядываясь по сторонам, вошла Ася. Какая-то встрепанная, всклокоченная, глаза обведены темными кругами…

«Они тут совсем очумели, что ли? Девчонка же явно дома не ночевала, а им хоть бы что!» – осознал Алексей Михайлович.

Осторожно вошедшую Асю в запале никто не заметил. Вероника уже сунула руку в карман халата и вытащила на свет длинную картонную полоску.

– А это ты видел? – победно заявила она. – Я не могу работать. По вполне объективным причинам.

– Что это еще за хрень? – недоуменно скривился Макс.

А Лидия Сергеевна уставилась на полоску расширенными глазами и охнула:

– Ника, ты что – ты опять?..

– А ты, как я вижу, ужасно рада, мамочка, да? Ну, прямо образцовая бабушка!

– Ты опять залетела, что ли? – брезгливо осведомился Макс, но Ника, не обращая на него внимания, продолжала наседать на мать:

– Ты же понимаешь, что ребенку необходим свежий воздух, простор, своя комната, в конце концов. И есть ему что-то надо, так же, как и мне, и старшим детям. Поэтому я планирую как можно скорее переселиться сюда, а городскую квартиру пока сдать, чтобы были деньги на жизнь. И если ты, мамочка, или ты, Макс, вздумаете мне помешать, я вам глотки повыгрызаю, поняли? Вы меня еще не знаете!

– Да кого ты пугаешь, пигалица! – заорал Макс.

Лидия Сергеевна тяжело опустилась на стул, простонав:

– Жить с этими троглодитами? Я не могу, они меня прикончат! У меня нервы…

Ася, так и не заявив о своем присутствии, тихонько села на ступеньках лестницы на второй этаж, продолжая напряженно вслушиваться в происходящее в комнате.

Дверь террасы очередной раз хлопнула, возвещая последнее явление в этой затянувшейся пьесе, и в гостиной появились Александра и Андрей.

– Мама, – с порога окликнула Саша, – что тут у вас случилось? Ника позвонила Андрею, сказала, кто-то ворвался в дом! Мы сразу же бросились сюда…

– Что значит – мы? – ахнула Лидия Сергеевна и медленно обернулась к дочери.

Александра, кажется, только сейчас сообразив, что выдала себя, поначалу смущенно потупилась, а затем вздернула подбородок и посмотрела на мать с вызовом. Андрей опустил руку на ее плечо, как бы обозначая свою поддержку.

Мать быстро обежала глазами фигуру дочери.

Казалось, за одну ночь Саша коренным образом переменилась, сбросила чопорную маску и помолодела сразу лет на десять. От сухой издерганной мегеры не осталось и следа. Стоявшая перед ними женщина, одетая в явно чужие, великоватые ей джинсы и футболку, с кое-как приглаженными волосами, была, несмотря на царившее напряжение, уверена в себе и спокойна. Саша смотрела прямо и открыто – как человек, принявший решение и готовый смести каждого, кто попробует встать у него на пути.

– Что происходит? – взвизгнула Лидия Сергеевна. – Ты где ночевала, моя дорогая?

– Мам, я взрослый человек. Тебе не кажется, что я не обязана тебе отвечать?

– О, так вас можно поздравить? – глумливо подступил к ним Макс. – Новиков, а ты не промах. Дожал все-таки то, что двадцать лет назад сорвалось…

– По-моему, это не твое дело, – бросил Андрей.

– Ну, как же, я ведь так люблю свою семью, душой за нее болею, – оскалился Максим. – А ты что же теперь, стало быть, тоже будешь претендовать на дом?

– Дом, как я понимаю, пока никто не продает, – вступила Саша.

– О, ты много пропустила, сестрица, – вклинилась Вероника. – Я маму поймала буквально уже в дверях. Она бежала закладывать дом, потому что Макс опять во что-то вляпался! Интересно, где она собирается жить, когда он выудит у нее все деньги и выставит из своей квартиры? В доме престарелых?

– Мама, – обернулась к ней Александра. – Я думала, мы договорились, что пока не обсудим вопрос о доме все вместе…

В этот момент в сумке у нее привычно заорал мобильник, и Александра отступила из комнаты в гостиную, быстро заговорив в трубку по-английски.

– Что ты несешь? – тем временем снова напал на Веронику Макс. – Какой дом престарелых?! Да это ты и твои ублюдки загонят маму в могилу за месяц, а я…

– А ты просто выгонишь ее на улицу, да и все, – возразила Ника. – Ладно, Макс, вот пришла Сашка, она все-таки юрист, она не даст вам обстряпать свои махинации.

– Да твоя Сашка завтра свалит в свою Америку и…

– Одну минуту! – звонко прервала их Александра, бросая мобильник обратно в сумку. – В ближайшее время я никуда не уеду. Мне только что звонили с работы, и я поставила их в известность, что беру отпуск. На месяц!

Андрей вздрогнул и быстро посмотрел на нее, Александра улыбнулась ему, протянула руку и сжала его – ладонь.

– Нам все же действительно нужно во многом разобраться, – произнесла она, глядя на одного Андрея.

– Не в чем тут разбираться! – сказала вдруг Лидия Сергеевна и грузно поднялась со стула. – Саша, уезжай в Америку. Ты уехала тогда, двадцать лет назад, и правильно сделала. И сейчас уедешь. Я… Я просто не позволю тебе остаться здесь, с ним!

Она кивком указала на Андрея.

Александра вспыхнула, ее ноздри гневно дрогнули.

– Ну, нет, мама, хватит! Однажды ты уже сломала мою жизнь, но больше я тебе вмешиваться не позволю. Мы с Андреем…

– Дура! – выдохнула Лидия Сергеевна. – Какая же ты дура! Я не сломала тебе жизнь, я тебя спасла! И, если бы у тебя была хоть капля мозгов, ты бы поняла и не заставляла меня выливать эту грязь…

– Какую грязь? – непонимающе заморгала Александра.

– Мамик, ты чего в самом деле? – подхватил Макс.

– Да вы что все слепые, что ли? – вскрикнула Лидия Сергеевна. – Совсем ничего не понимаете? Как вы думаете, почему отец принял Андрея, возился с ним все эти годы, сделал своей правой рукой? Из-за того, что он толковый и талантливый мальчик, как он всегда всем твердил? Вот только толковых и талантливых мальчиков тысячи, а выбрал он именно этого. Потому что Андрей – его сын, это же ясно как день!

– Какой еще сын? – охнула Вероника.

Александра взмахнула руками, как будто пытаясь отгородиться от услышанного.

Андрей нахмурился и заговорил:

– Лидия Сергеевна, вы ошибаетесь. У меня есть мой собственный отец, и хотя я очень благодарен Алексею Михайловичу…

– Да он же крутил роман с твоей матерью в институте, – перебила Воронцова. – Все знали! Вот только ему очень уж захотелось в Москве остаться, поэтому он бросил ее и женился на мне. Одолжение, можно сказать, сделал, благородный наш. А потом выписал к себе своего внебрачного сына, а меня заставил все годы это терпеть. И я терпела, молча, не хотела семью разрушать. И не выдержала, только когда ты с моей дочерью спутался!

Она обернулась к Александре. Та судорожно хватала ртом воздух, лицо ее пошло красными пятнами…

– Что ты от меня хотела? Чтобы я вывалила тебе, дуре, что ты спала со своим единокровным братом? Или молчала всю жизнь, глядя на это… извращение? И смотрела, как у вас дети уродами рождаются? Я сделала все, что могла, чтобы тебя из этого вытащить и психику тебе не поломать…

– Это чушь какая-то, – покачал головой Андрей. – Нет, вы сами посчитайте…

– А что, это многое объясняет, – задумчиво протянул Макс. – Мне всегда интересно было, почему же драгоценный папочка задвинул родного сына, а какому-то хрену с горы досталось все его внимание. А теперь-то понятно…

Лидия, всхлипнув, шагнула к нему и привалилась головой к его плечу.

Этого Воронцов вынести уже не смог!

Все это время он лежал неподвижно, молча слушая, как грызутся его родные, делят наследство, обвиняют друг друга в несложившихся жизнях, барахтаются, вконец запутавшись и пытаясь кое-как выплыть, попутно топя друг друга. Было больно, стыдно за детей и жену, противно, но он молчал, ожидая, что в конце концов его близкие как-то договорятся. В конце концов, не чужие ведь люди друг другу!

Но последние сказанные женой слова надломили что-то внутри – и Воронцов рывком сел на постели, потревожив тянувшиеся к нему трубки и про-вода, и гаркнул почти как раньше, лишь немного – слабее:

– Лидия, что за бред!

Жена вскрикнула от неожиданности.

Дети резко обернулись и уставились на него, как на привидение.

Вероника раскрыла рот и испуганно прижала к нему ладонь. Александра судорожно сцепила пальцы. Максим почему-то принялся нервно приглаживать – волосы…

Новиков, оценив ситуацию быстрее всех, бросился к боссу, ухватил того за запястье, пытаясь нащупать пульс, но Воронцов раздраженно выдернул руку и принялся отцеплять от себя датчики, рявкнув:

– Да убери ты от меня всю эту тряхомундию. Здоров я, повоюю еще, не дождетесь!

– Папочка… – потрясенно прошептала Ника. – Папочка, ты пришел в себя?

– Да вы и мертвого на ноги поднимете, засранцы, – бросил Алексей Михайлович.

– Дедушка! – закричала вдруг из гостиной Ася.

Она вскочила на ноги, перемахнула разом через несколько ступенек, бросилась в комнату и приникла к старику, тихонько всхлипывая.

– Довели ребенка, – процедил Воронцов, осторожно поглаживая внучку по голове. – Развели тут комедию; «я твой сын, ты моя мать!». Дом делите при живом хозяине… Вот-вот в глотки друг другу вцепитесь. Помереть спокойно не дадите. Как вас оставить? Вы же сдохнете без меня, дармоеды!

Лидия Сергеевна, мертвенно побледнев, осела на стул.

Со второго этажа спустился Ивар, заглянул в комнату и потрясенно произнес:

– Вау!

10

Солнечный луч скользнул по окну и вдруг раскололся, рассыпался на тысячи искр, отразившись в повисших на стекле каплях, оставшихся от ночного – дождя.

Еще не открыв глаза, Ася сквозь ресницы почувствовала это радужное сияние. В приоткрытое окно радостно голосила какая-то птица. С улицы пахло влагой и свежестью.

Лежать было неудобно, тесно, что-то навалилось сверху, стесняя движения – но почему-то до странности уютно и приятно…

Открыв глаза, Ася обнаружила, что за ночь они с Артемом сплелись живым клубком, тесно сцепились руками и ногами, спутались волосами, вжались друг в друга, словно отчаянно желая обратиться в единое – целое.

В утреннем свете ресницы Артема золотились, а волосы казались и вовсе медными. Он морщил веснушчатый нос, на виске спокойно пульсировала жилка.

Интересно, и сколько времени они так продрыхли?

Судя по тому, что солнце уже чуть не на середине неба, ночь кончилась уже давным-давно.

Ой, что там делается дома? Тетка Александра не сдала ее? Впрочем, если и сдала, им там сейчас не до Аси. Надо бы взглянуть: ее родственнички там еще не переубивали друг друга?

Господи, а дед? А вдруг этой ночью он…

– Нет! – резко мотнула головой Ася.

Нечего растравлять саму себя и сочинять небылицы!

И все же ей вдруг почему-то стало тревожно. Вчера в запале ярости она сбежала из дома в самый разгар скандала. И теперь почему-то казалось, что в ее отсутствие там случилось что-то непоправимое.

Блин, а она, оказывается, в самом деле за них переживает!

За раздолбая Макса, за словно проглотившую шомпол Александру, за придурочную Веронику, за деда, даже за бабку, хоть она и вечно стонет, жалуется и плетет свои интриги.

Все-таки они – ее семья, и другой у нее нет.

И оставлять их одних как-то… тревожно, что ли.

Вот ведь, чего только не узнаешь о себе!

Ася потихоньку перевернулась и постаралась осторожно выбраться из-под обвивших ее длинных конечностей Артема.

– Э-э, нет, – сонно пробормотал тот, не открывая глаз. – Не выпущу. И не подумаю!

Он крепче обхватил ее и подмял под себя, ткнувшись теплым со сна лицом ей в шею. Ася рассмеялась, поцеловала его во влажный висок и прошептала:

– Ну, ладно, пусти, слышишь? Мне домой надо!

Она принялась шутливо отбиваться от него, хохоча и молотя окончательно проснувшегося парня пятками и локтями. В конце концов ей удалось вывернуться и спрыгнуть на пол. Артем сел на постели, щуря на нее заспанные глаза.

– Зачем тебе уходить? Мать только к обеду будет, времени полно…

Ася стащила со спинки кровати развешанные там вечером шорты и футболку. Одежда уже высохла, хотя по-прежнему отдавала речной тиной. Натягивая майку, она ответила:

– Пойду посмотрю, что там творится. Они там совсем с ума посходили, друг на друга кидаются! Я вчера убежала, а там мало ли что случилось…

– Ну а тебе-то до них какое дело? – равнодушно спросил Артем. – Пусть хоть съедят друг друга, ты-то ни при чем…

Ася смущенно пожала плечами:

– Ну, знаешь, все-таки они – моя семья. Уж какая есть. И я за них… как бы это… переживаю.

– Ты же говорила, что они полные придурки. На фиг они тебе сдались?

– Я вроде как какую-то ответственность за них чувствую, – слабо усмехнулась она. – Знаешь, так ведь тоже нельзя: всех послать и одной остаться! Ну, «вместе мы сила», и все такое, понимаешь? Помнишь, в детстве еще сказку про веник читали: по одному прутику переломить легко, а когда все вместе – никто не справится.

– А по-моему, это все чушь, – пожал плечами – Артем.

Он, не вставая с кровати, дотянулся до джинсов и принялся одеваться.

– «Ответственность, семья, близкие люди… Надо держаться вместе – и всех победим». Ерунда какая-то! По-моему, люди себе это просто от страха придумали. Или из практических соображений, чтоб было кому навесить стариков и детей. Типа: мы же семья, не отвертишься! А у меня, может, с моими родственниками общего – только набор хромосом. И что теперь, я всю жизнь должен вокруг них прыгать? По-моему, люди просто боятся дать себе волю и свалить от всего этого дерьма. Вот и выдумывают себе всякие духовные и родственные связи…

– А мне кажется, ты не прав, – задумчиво бросила Ася. – Своих все-таки бросать нельзя. Даже животные так не поступают. Мы все – одна стая, понимаешь? Даже если внутри мы и грыземся, все равно должны стоять друг за друга.

– Не стая, а стадо, – скептически ухмыльнулся Артем. – Куда один – туда и все, чтоб своей головой не думать. Меня, знаешь, тошнит от этих навязанных стереотипов – семейные ценности, и все такое. Я считаю, что никому ничего не должен. И никакими обязательствами связывать себя не собираюсь. Я человек свободный! И лучше всегда буду один – жить, как хочу, идти, куда хочу, ни на кого не оглядываться.

– Оу, – оторопело пробормотала Ася. – Один, значит. О’кей, я тебя услышала. Ладно, будь здоров.

Она тряхнула головой и быстро пошла к выходу.

– Эй-эй, погоди, ты куда? – забеспокоился Артем.

Он рванулся за ней, ухватил за руку, но Ася ловко вывернулась из его хватки, выскочила за дверь и уже с лестничной клетки крикнула:

– Не хочу ограничивать твою свободу обязательствами, одинокий волк. Привет!

– Аська, стой, ты не так поняла! – крикнул Артем ей вслед, но она уже быстро неслась вниз по лестнице.

Обидно почему-то было до чертиков. Вот, значит, как! Все люди друг другу чужие и никому ничего не должны? И быть с кем-то – лишь накладывает досадные обязательства и ограничения?

Значит, и они друг другу – чужие?

И то, что было между ними ночью, тоже, выходит, ничего не значит? Подумаешь, переспали, мы же свободные люди! Зачем связывать себя обязательствами? На фига какому-то будущему вольному геологу с рыжей челкой проблемная девчонка с придурковатой семьей в придачу, да?

Ну и ладно! Пошел бы он!..

Ася коротко всхлипнула, сердито стерла со щек все-таки выкатившиеся из-под ресниц слезы и быстро зашагала к дому.

В груди что-то надсадно тянуло.

Будто бы они с Артемом были крепко связаны тонкой нитью, и теперь, когда она уходила прочь, эта нить натягивалась все туже и вот-вот грозила разорваться…

Дома, как оказалось, продолжались разборки.

Ася вошла осторожно, обдумывая на ходу, как отоврется, если кто-то застукает ее и сообразит, что дома она не ночевала.

Но беспокоиться было не о чем: никто и не заметил ее прихода.

Что-то случилось в ее отсутствие.

Что-то, из-за чего у отца окончательно сорвало резьбу, и он откровенно принялся нападать на всех, открыто требовать срочно продать дом и отдать ему деньги, потому что иначе случится что-то ужасное…

Вероника кричала и потрясала положительным тестом на беременность.

Потом явились тетка Саша с Андреем Павловичем, и скандал начал приобретать какой-то совсем сериальный оборот. Бабка огорошила всех новостью, что Новиков на самом деле – тоже сын деда!..

И вот тут случилось неожиданное.

Дедушка Алексей Михайлович вдруг оказался живой и здоровый, более того, в полном сознании!

Он сел на кровати и принялся привычно распекать свое бестолковое семейство.

Ася слушала очередной скандал и никак не могла разобраться с чувствами.

Ей не стали ближе и понятнее действия ее родных. Она по-прежнему болезненно кривилась от всех этих бестолковых разборок. И все же почему-то, один раз осознав свою связь с семьей, она не могла больше развернуться и убежать.

А когда очнулся дед, Ася вдруг ощутила, как ледяной ком в груди, образовавшийся там в ту самую минуту, когда отец позвонил ей и сказал, что у деда случился инсульт и они должны ехать к нему прощаться, начал таять, выливаясь почему-то из-под саднивших век…

И Ася подскочила со ступенек и бросилась к деду, уткнулась ему в грудь, почувствовала на плечах тяжесть родной дедовской руки и отчего-то поняла, что теперь все будет хорошо.

Дедушка будет, конечно, ругаться, обзывать всех засранцами, грозиться, что выставит всю никчемную семейку из дому, но потом все равно всех спасет, вытащит и помирит.

– Лидия, ты сериалов пересмотрела, что ли? – гремел меж тем Воронцов. – Или у тебя на почве ревности и мелкой пакостности паранойя развилась? Андрей – мой сын, это же выдумать надо такое! Да у меня с Галкой за все шесть лет и не было ничего, дурья твоя башка! Ты за кого меня принимаешь? Думаешь, я бы беременную от меня женщину бросил? Да я на тебе женился только потому, что ты явилась с пузом наперевес!

– Ты! – взвизгнула вдруг бабка, на минуту забыв о своей вечной роли смиренной страдалицы и превращаясь на глазах в базарную бабу. – Ты на мне женился, чтобы московскую прописку получить и к отцу моему на кафедру попасть! Я шесть лет за тобой ходила, как привязанная, а ты на меня и смотреть не хотел, все свою Галку обхаживал. Всю жизнь, всю жизнь только и думал, как бы тебе зажилось, если бы ты на Галочке своей женился. Думаешь, я слепая, не понимала ничего? И дети тебе от меня были не в радость, и сама я тебе постоянно глаза мозолила. Я так тебя любила, Алеша, а ты… Всю жизнь меня носом тыкал, как собачонку, что я не та, кого тебе бы хотелось…

Ника, Саша и Макс оторопело переводили глаза с матери на отца, кажется, впервые в жизни наблюдая между ними открытый конфликт.

– Врешь! – гаркнул Алексей Михайлович. – И не думала ты меня любить! Избалованная девчонка была, привыкшая получать все, чего левая пятка захочет! Тебе в бабью башку твою втемяшилось, что нужно за меня замуж, ты и ходила шесть лет, выискивала момент. Ты ведь знала, знала же, что я тебя не любил?! Потому и бесилась все годы, кровь из меня пила, капала на мозги, нервы выкручивала. Вся исходилась от ревности и страха, что я все-таки от тебя уйду. Крутила, вертела, сочиняла что-то… Родной дочери жизнь поломала из-за своих бредовых фантазий!

– А что я должна была думать? – взвилась Лидия Сергеевна. – Ты на своих детей и смотреть не хотел, вообще забывал, что они существуют. А Галкиного мальчишку в дом ввел, таскался с ним, как с любимым сыном. Что еще я могла подумать, Алеша?

– Так ты бы меня спросила для начала, прежде чем огород городить, – ревел Воронцов.

– А ты бы мне сказал правду? – истерически взвизгнула Лидия Сергеевна. – Ты хоть раз за всю жизнь вообще со мной разговаривал?

– Подожди, мама, – потрясенно заговорила Александра. – То есть ты тогда устроила все это из-за каких-то бредовых подозрений? Ты разрушила наши отношения с Андреем, потому что тебе что-то примерещилось, даже не проверив свои соображения?

Она судорожно схватилась за ворот майки, словно бы он душил ее, и Ася заметила, что пальцы ее дрожат.

– Я хотела тебя защитить! – выкрикнула Лидия Сергеевна. – Я всегда хотела тебе только добра! Я всем вам хотела только добра! Я всю жизнь на вас положила, из кожи вон лезла, чтобы мои дети были сыты, здоровы и счастливы. Не тебе меня судить! Если бы у тебя были дети…

– Да, у меня нет детей! И это все благодаря тебе, мамочка! – всхлипнула Саша. – У меня ничего нет твоими стараниями. Вся жизнь вылетела в трубу…

Ася потрясенно поняла, что тетка плачет.

Железная, строгая, сухая тетка Александра ревет, как девчонка, некрасиво шмыгая носом и стискивая пальцы.

Новиков был уже рядом, усадил ее на стул, торопливо гладил ее руки, бормоча что-то ласковое и успокоительное.

Бабка Лидия, задрожав подбородком, тоже пустила слезу, восклицая с пафосом:

– Конечно, обвиняй меня во всем! Мать у вас дура, мать плохая, подлая, всем вам жизнь испортила. Давайте, валите все на меня, я привыкла!

Ника, непонятно почему, тоже захлюпала носом.

Отец потоптался на месте, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди такого количества плачущих женщин, и в конце концов буркнул сердито:

– Ладно, тетки, хорош сырость разводить…

В кармане Андрея зазвонил мобильник, и тот вышел в гостиную, прикрывая свободное ухо ладонью, чтобы приглушить шум скандала, и напряженно переспрашивая в трубку:

– Это точно? Решение принято окончательно? Да-да, я слушаю…

– Да перестаньте вы! – выкрикнула, потеряв терпение, Ася. – Ника, Саша, не плачьте, ну, не плачьте, пожалуйста! Я сейчас… я просто на куски разваливаюсь, когда все плачут.

Она порывисто подскочила со своего места рядом с дедом, метнулась к теткам и обняла их обеих, торопливо и смущенно целуя в мокрые щеки.

– Это ведь тыщу лет назад было, – быстро говорила она. – Было – и сплыло. Какая теперь разница? Правда же? Да?

И Вероника неожиданно подмигнула ей сквозь слезы, а Саша, подавшись вперед, вдруг притянула к себе Аськину голову и сухо чмокнула ее в макушку, проговорив:

– Ты права, девочка. Теперь все равно уже ничего не поправишь…

Лидия Сергеевна оскорбленно поджала губы и задрала подбородок. Потом, видимо сообразив, что благодарных зрителей у ее спектакля не будет, поднялась с места.

– Пойду на кухню, – обиженно произнесла она. – Вы тут обвинениями сыпать будете и выяснять, кто перед вами больше виноват, а как обед наступит, так есть все придете. И с меня же спросите. Алеша, как ты себя чувствуешь? Что тебе на обед приготовить?

– Уйди уже, Лидия, не трави душу! – махнул на нее бледной узловатой рукой дед, а затем обернулся к детям. – Ладно, выкладывайте, что тут у вас стряслось, пока я валялся. Все равно же без меня не разберетесь, балбесы этакие! Сашка, в самом деле, хватит реветь! Я клянусь тебе, я про эти мамины бредни ничего не знал. Влез не в свое дело, не разобравшись, дурак старый… Ты прости меня!

Александра, проморгавшись от слез, через силу улыбнулась и сжала руку отца. Он сказал тихо:

– Оставайся тут, живи, сколько будет нужно. Если вы… если с Андреем у вас что-то срастется, я только счастлив буду.

Воронцов перевел взгляд на тут же смущенно зардевшуюся Нику:

– Ну, а ты что, мать-героиня? Опять прибавления ждешь? А очередной счастливый отец, конечно, – сбежал?

– Папа… – протянула Ника, пряча глаза. – Папа, я…

– Молчи уж, – махнул на нее рукой отец. – Взрослая баба, а ума, как у кошки.

Он сердито пожевал губами, а затем, пряча промелькнувшую в уголках глаз улыбку, сказал мягче:

– Давай только внучку на этот раз? Пацаны у тебя очень уж боевые получаются.

Отиравшийся в гостиной Камиль, расслышав последние слова, сунулся в комнату и безапелляционно заявил:

– Я с девчонкой в одной комнате жить не буду. Пусть Ивка!

– Цыц мне тут! – прикрикнул на него дед. – Надо – еще как будешь жить, в садик сестру водить и от пацанов соседских защищать. А не то я тебя выдеру: сил-то еще, слава богу, хватит!

– Папа, значит, ты мне поможешь? – с надеждой в глазах заморгала Вероника.

– А куда же тебя девать, дурында? – усмехнулся Алексей Михайлович.

Ася поняла, что теперь настал черед отца.

Макс бледной тенью слонялся по комнате, опасливо поглядывая на Воронцова.

– Ну, а ты чем меня порадуешь, сынок? – нехорошим тоном начал дед. – Может, поддержишь на старости лет, а?

– Ты же слышал все прекрасно, – раздраженно бросил Макс. И тут же, спохватившись, заговорил мягко и вкрадчиво: – Папа, я попал в неприятную историю… Очень нужны деньги. Иначе…

– Сколько раз, интересно, я уже от тебя это слышал? Счет потерял! – снова загремел дед. – Я тебе говорил в прошлый раз, что больше вытаскивать тебя не буду? Говорил, что ни копейки больше не дам? Теперь, значит, я должен последние штаны заложить, чтобы опять тебя вытащить? Чего удумал, паршивец, дом продать!

– Алеша, – Лидия Сергеевна, видимо, все же не удалилась в кухню готовить обед и оставалась где-то неподалеку, чтобы следить за происходящим. Теперь она влетела в комнату, словно орлица, готовая биться до последнего, защищая родного сына. – Алеша, ты же не можешь бросить его без помощи! Ты не видел этого человека, а я видела! Он настоящий бандит, Алеша, он убьет Макса… Мы же можем действительно продать дом. Если санаторий все равно закроют, он нам больше не нужен. Переедем в город, поближе к детям, к внукам, а дом…

– Санаторий не закроют!

Все обернулись на быстро вошедшего в комнату Новикова.

Ася присвистнула: Андрей Павлович вид имел самый победный, аж светился от радости. Теперь понятно было, чего нашла тетка Александра в этом добром докторе. Действительно, улыбка совершенно преображала его простое, не особенно запоминающееся лицо. Она сияла не только на губах, но словно бы шла откуда-то изнутри – улыбались глаза, щеки, лоб, кажется, даже кончики ушей.

– Мне только что звонили из Минздрава, – продолжал Новиков. – Недавняя комиссия нашла санаторий образцовым. Бухгалтерские отчеты их вполне удовлетворили. И Греков – под давлением, конечно, – вынужден был признать закрытие «Владимирского» нецелесообразным. Поздравляю, Алексей Михайлович!

Он шагнул к деду и затряс его жилистую руку.

Воронцов с трудом поднялся на ноги, обнял Андрея и похлопал по плечу, растроганно приговаривая:

– Спасибо, голубчик! Спасибо, Андрей!

– Папка, – взвизгнула Ника и тоже полезла к отцу обниматься.

Александра лишь перекинулась с Андреем счастливыми взглядами и тоже расплылась в улыбке…

– Ты послушай, – тут же, посерьезнев, по-деловому заговорил с Новиковым дед. – Нужно сейчас же связаться с Моргуновым по поводу… Эх, нет, это я сам. Сегодня не выйдет, конечно, но завтра я подъеду…

– Алеша, я никуда тебя не отпущу, – заволновалась бабка. – В таком состоянии… Тебе еще нужно пройти обследование…

– Да погоди ты, Лидия, с обследованием. Дел столько! Провалялся, как чахоточная барышня…

Дед уже кипел жаждой деятельности, хотя и заметно было, что подъем на ноги сильно его вымотал.

Ася заметила, что отец, оставшийся вроде как не у дел, нехорошо ухмыльнулся.

– Ну, что же, можно сказать, хеппи-энд? – выплюнул он. – Все довольны, все смеются! А мне подыхать можно, да? Кому какое дело. Просрал гребаные накладные – все, не человек теперь!

– Да ты на себя посмотри, человек! – укорил его Воронцов. – Сорок лет почти, взрослый мужик! А ломаешься, как подросток. Ни одного дела толком доделать не можешь. Накладные потерять – как это возможно вообще? Тебе голова для чего, шапку носить? Или подсчитывать, как тебя отец обидел, что тебе недодал?

– Оу, ну, ясно, – скривился Макс. – Ладно, пап, сейчас позвоню Олегу, пусть приезжает закапывать меня в ближайшем лесу, как он грозился.

– Подожди! – вскрикнула Ася.

Накладные, накладные…

Это все утро вертелось в голове, и вдруг она вспомнила!

Девушка выбежала из комнаты, рванулась на террасу, порылась в сваленных кое-как на кушетке вещах и выудила рюкзак. Быстрым шагом, на ходу перерывая сумку, она вернулась в комнату и сунула отцу в руки стопку подмоченных и кое-как высушенных листков бумаги.

– Это ты потерял? Эти накладные?

Макс, не веря, перебирал листки, быстро шевелил губами, сверяя какие-то данные, дрожащими руками перевернул всю стопку, заглянул в конец, где стояли подписи и печати.

Наконец перевел взгляд на дочку:

– Откуда это у тебя?

– Оттуда, откуда и вся остальная твоя хрень, – отозвалась Ася. – Подобрала в аптеке, пока ты с «рыбой моей» в подсобке обжимался.

– Аська, господи, – он шагнул к ней, обхватил все еще нервно трясущимися руками. – Аська, доченька… Ты меня… ну, спасла, что ли.

– Да отстань ты, – неприязненно поморщилась она, отстраняясь от отцовских объятий.

– Что же ты раньше не говорила, что они у тебя?

– Что же ты раньше не говорил мне, что случилось, а только нудел, как все тебя обижают, и выдумывал, с кого бы стрясти денег?

– Как ты с отцом разговариваешь? – тут же взвилась Лидия Сергеевна.

Но Алексей Михайлович тут же ее осадил:

– Какой отец, так и разговаривает.

Отец смотрел на нее, и в глазах его было какое-то болезненное выражение. Потом он хмыкнул, криво усмехнулся и, сложив бумаги стопкой, наигранно весело произнес:

– Ладно, раз все у нас теперь пучком, пойду доложу Олегу, чтоб не трудился меня мочить.

Он быстро вышел из комнаты и пошел вверх по лестнице, ссутулив плечи.

От всего этого гомона у Аси разболелась голова.

Подобрав опустошенный от бумаг рюкзак, она вышла во двор.

В груди еще что-то тонко дрожало – слишком многое обрушилось на нее за одни сутки.

Ночь с Артемом, ссора, злые слезы разочарования, пришедший в себя дед, отец – жалкий и беспомощный, поджавший хвост…

Чувства свивались внутри тугим узлом, в них нужно было разобраться, распутать, осознать.

Ася сунула в рот сигарету и пошла к калитке – в доме все сейчас не в себе – орут, плачут, обнимаются, вряд ли кто из родственников пойдет во двор и запалит ее с сигаретой.

Еще не полдороге она заметила маячивший у калитки со стороны улицы вихрастый рыжий затылок.

Артем топтался у забора, пинал носком ботинка какую-то жестянку и нервно озирался на дом. Увидев Асю, он сначала потупился, смущенно дернув плечами, потом поднял голову и искоса смотрел, как она приближается.

– Привет! – холодно бросила она.

В голове все еще крутились его слова: «Я свободный человек – и никому ничего не должен, не хочу ничем себя связывать».

Надо же, явился! Это зачем, интересно?

Еще раз объяснить ей, как глупо с ее стороны привязываться к кому-то?

– Привет.

Брови его дернулись, смешно искривились губы.

– Слушай, я, кажется, ведь тебя уже предупреждал, – начал он.

– Неужели? И о чем же? – осведомилась Ася.

– О том, что я идиот, – просто сказал Артем. – И у меня язык без костей. Помнишь, в нашу первую встречу? Несу иногда черт знает что, сам не знаю, зачем…

Ася все еще хмурилась, но удержаться от улыбки становилось все трудней. Она приоткрыла калитку и выскользнула за забор, к Артему. Тот еще немного потоптался вокруг, а потом по-детски боднул ее лбом в плечо:

– Аська, не обижайся, ладно? Я фигню какую-то сморозил. Я не хочу быть всегда один. Без тебя – не хочу!

– А как же: «Я хочу быть свободным»? Это тоже фигня? – не удержалась Ася.

– Не-а, не фигня. Но я вот думаю: можно же быть свободным вместе, правда?

Он вскинул на нее зеленоватые искрящиеся солнечными искрами глаза.

Ася пожала плечами, пробормотала:

– По крайней мере, можно попробовать, – и обвила тонкими руками его шею.

Река как будто бы посвежела от ночного дождя. И зелень, омытая дождевыми каплями, искрила на ярком солнце.

Ася и Артем сидели на краю обрыва, болтая ногами над катившимися внизу прозрачными волнами.

Откуда-то прилетела стрекоза и застыла в воздухе, быстро-быстро трепеща тонкими голубоватыми крылышками…

– Значит, у тебя дома все наладилось? – спросил Артем. – Теперь все хорошо?

– Я не знаю, – задумчиво покачала головой Ася. – Они не то чтобы все разом прозрели и возлюбили друг друга… Все равно будут еще дуться, ругаться, выяснять отношения, подозревать, что все хотят их подставить. Просто я поняла… Ну, что я все равно никогда не смогу всех их бросить. Какими бы они ни были… Я не знаю, что такое семья, – камень на твоей шее или источник силы и поддержки? Я правда не знаю. Может, я поступаю глупо, но по-другому не могу. Вот. И, наверно, так ведь не бывает, чтобы совсем все было хорошо?

– У нас будет! – убежденно сказал Артем. – Все проблемы, знаешь ли, от глупости. А мы с тобой дурить не будем… я буду очень стараться.

И он улыбнулся.

– Мне иногда кажется, что люди просто забывают, что на самом деле они хорошие, умные, честные. За-игрываются – а потом уже ничего не поправить, – задумчиво произнесла Ася.

– Мы-то ведь не забудем? – толкнул ее плечом – Артем.

– На память пока не жалуюсь, – рассмеялась Ася.

– Ну вот, значит, все у нас будет хорошо. Так бывает, вот честное слово! Хочешь, поспорим на что – угодно?

– Не хочу, – помотала головой Ася. – Не хочу спорить. Пусть будет! Пусть просто будет.

Она откинулась назад и привалилась спиной к Артемову плечу. Он обхватил ее руками за талию и уткнулся носом в затылок. Его горячее дыхание щекотало ей шею…

Внизу на реке показалась лодка. По ее голубому облупленному боку плясал солнечный зайчик. На веслах сидел сменщик Артема Мишка. Увидев Асю и Артема, он помахал им рукой и погреб дальше.

От сосен одуряюще пахло нагретой солнцем – смолой.

Ася прикрыла глаза, чувствуя, как по векам – скользят горячие лучи.

Впереди – еще целое лето.

И все будет хорошо.

Другой берег

Повесть

Мохнатые хлопья тумана плыли над дорогой, цепляясь за ветки.

Мглистое предрассветное небо, казалось, набухло непролившейся влагой. Новенький серебристый джип «Фольксваген», почти неразличимый в сырой мгле, шел по шоссе ровно и уверенно, высвечивая подслеповатыми фарами путь.

Слева мелькнула сбегавшая с пригорка небольшая деревня – приземистые, ушедшие в землю дома, нехитрые огородики, золотой крест над церквушкой.

Затем по обеим сторонам дороги потянулся лес. Сумрачно темнели лохматые елки, деревья тянули к небу красноватые голые ветви. Из-под колес взметнулся полиэтиленовый пакет и затанцевал по асфальту…

В автомобиле находилось трое: двое мужчин и женщина, все примерно одного возраста – лет двадцати – пяти.

В салоне было тепло и сонно.

Андрей дремал, развалившись на заднем сиденье. Софья, зевая, скрутила в узел длинные темные волосы, покосилась на мужа. Кирилл, казалось, весь сосредоточился на дороге: губы сжаты, подбородок отяжелел, глаза за стеклами дорогих очков прищурены.

– Чего ты так гонишь? Мы что, опаздываем? – лениво спросила Софья.

Андрей зашевелился на заднем сиденье:

– А сколько времени? Мне к двум надо быть на – месте…

– Успеем, – уверенно бросил Кирилл, даже не взглянув на часы.

– До обеда мы сто раз доедем, торопиться некуда, – пожала плечами Софья.

– Это точно, в морге подождут, – хохотнул Андрей.

– Заткнись, а? – раздраженно буркнул Кирилл. – Дошутишься…

– Послушай, если ты устал, давай я сяду за руль, – предложила Софья.

Дорога повернула вправо, лес поредел, и впереди показалась речка. Она протекала внизу, в глубоком овраге, сейчас плотно затянутом блеклым туманом. Над речкой тяжело громоздился бетонный мост.

Софья лениво прикрыла глаза, снова зевнула и вдруг почувствовала, что машина вильнула куда-то влево. Под колесами задребезжали мелкие камни, что-то звонко ударилось о ветровое стекло. Дернувшись от толчка, она открыла глаза и вскрикнула – дорога, словно живая, выдиралась из-под колес, и прямо в лицо им неслось серое бетонное ограждение моста!

Кирилл безуспешно пытался справиться с управлением автомобиля.

– Мы разобьемся! – закричала Софья.

– Руль, руль держи, мать твою! – орал с заднего сиденья Андрей и рвался вперед, перехватить руль из рук Кирилла. – Забирай влево!

– Это все! Все! Конец! Я не могу больше! – отчетливо выкрикнул Кирилл, выпуская рвавшийся из рук руль.

В последнюю секунду перед столкновением автомобиль каким-то чудом подался вправо. Ограда чиркнула по левому боку, машину занесло, переднее колесо нырнуло в кювет.

Взвизгнули тормоза, в стекло ударили ветки…

И джип, тяжело ухнув, рванулся вниз с обрыва.

Свет померк, затем снова мелькнул в стекле и опять померк. В животе что-то оборвалось – Софья поняла, что машина перевернулась. Инстинктивно – все-таки спортсменка – она сгруппировалась, закрыла голову руками. Андрей орал что-то матерное. Кирилл хотел схватить ее руку, но промахнулся, сжал колено.

– Я люблю тебя! Люблю! Всегда любил, – услышала она.

А потом машина всей своей тушей обрушилась в – воду.

Она успела набрать полные легкие воздуха до того, как ледяная масса воды выдавила лобовое стекло и хлынула в машину.

Изо всех сил толкнула дверцу, выбралась наружу. Вода сразу облепила ее, полезла в нос, в рот, в глаза, джинсы налились тяжестью, кеды сделались неподъемными, тянули вниз.

Грудь сдавило, в легких отчаянно жгло…

Софья хорошо чувствовала воду, умела экономно расходовать воздух и силы, преодолевая нужную дистанцию. Даже и сейчас, в стрессовой ситуации, многолетний навык оказался быстрее здравого смысла. Тело, словно само собой, стремительно двинулось вверх, рассекая враждебную толщу воды. В глазах потемнело, в ушах начало звенеть, но Софья, не поддаваясь панике, плавно и быстро двигалась вперед, к поверхности.

Где-то впереди забрезжил едва видный свет, она сделала последнее усилие – и вынырнула. Со всхлипом глотнула воздух, отплевываясь от речной тины. Чуть в стороне показалась голова Андрея, облепленная мокрыми темными волосами.

– Ты цела? – хрипло выкрикнул он.

– Да… Да, я в порядке, – отозвалась она. – Где Кирилл?

Они огляделись – и убедились, что Кирилл из воды так и не показался.

– Я… сейчас… я нырну за ним… – пробормотала Софья.

– Не вздумай! – рявкнул Андрей. – Он слишком тяжелый, он тебя утопит. Я сам.

– Тебе одному тоже не справиться, – отрезала она. – Давай вместе.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова погрузиться в мутную, отдающую на губах болотом серо-зеленую холодную воду.

Но теперь почему-то страха не было.

Может быть, потому, что однажды она уже здесь побывала – и не погибла?..

На самом деле река оказалась не такой уж глубокой. Через несколько секунд она уже смогла различить сквозь серую муть Андрея, изо всех сил волокшего на себе что-то бесформенное и тяжелое, загребая одной рукой. Пытаясь справиться с судорогой, начавшей сковывать левую ногу, Софья подплыла к нему и взвалила левую руку Кирилла себе на плечи. Вместе им удалось вытащить на поверхность его бессильно мотавшуюся голову.

Холодный, пронзительно-живой воздух ударил в легкие – Софья снова жадно задышала.

– К берегу! Скорее! – скомандовал Андрей.

Она кивнула, не желая тратить силы на слова.

Кирилл бездвижно висел у них на плечах, тянул ко дну. Софья заработала руками и ногами, едва удерживая голову над поверхностью воды.

Вдвоем они выволокли Кирилла на берег.

Ледяной ветер сейчас же пробрался под вымокшую одежду, но Софья не чувствовала холода, вытаскивая тело мужа на поросший редкой травой каменистый берег. У самой кромки воды она почти по колено провалилась в ил, чертыхнулась и ступила наконец на твердую почву.

Андрей склонился над Кириллом, торопливо пытаясь привести его в чувство. Что-то делал с его руками, нажимал на грудную клетку. Софья лихорадочно следила за ним слезящимися от ветра глазами.

– Искусственное дыхание, – скомандовал Андрей. – Давай же, ну!

Она поняла.

Опустилась на колени и припала к холодным, пахнущим тиной губам мужа. С силой втолкнула воздух в его полуоткрытый рот, еще, еще…

Вдруг он закашлялся, прерывисто задышал, распахнул обычно золотисто-карие, сейчас же показавшиеся вдруг тускло-бурыми глаза. На лице кровоточили мелкие порезы от разбившихся, оставшихся где-то под водой очков.

– Что?.. Что… – никак не мог выговорить он. Наконец справившись с рвавшимся из груди кашлем, хрипло выдохнул:

– Мы живы?

– А то, – радостно подтвердил Андрей. – Живее всех живых.

Кирилл оттолкнул руки Андрея, все еще с силой нажимавшие ему на грудную клетку:

– Хватит уже. Ты меня придушишь.

– Ну, уж нет, ты теперь сто лет проживешь! Хотя поначалу перепугал ты меня, братишка, уж думал: привет, будем гроб заказывать. А ты, оказывается, ничего – живучий…

– Живучий, – эхом повторил за ним Кирилл.

И добавил, с силой откашлявшись:

– Мы все трое живучие!

– И везучие! – подхватил Андрей.

Софья опустилась на землю, сжала руки между колен и впервые за многие годы заплакала.

– Как тебя угораздило? Заснул, что ли? – покачал головой Андрей.

– Не знаю, – пожал плечами Кирилл. – Может, правда вырубился на минуту… Не помню…

– Я вообще не понимаю, как проснуться успел! Главное, сон такой клевый видел – берег океана, пальмы, туземки всякие в цветах… И тут – бдыщ! Звон, треск, глаза открываю – а мы уже в пропасть летим. Ладно, надо делать что-то… Дубарь такой, мы в мокрых шмотках долго не протянем.

– Надо костер развести, – сообразила Софья. – Одежду высушим, придумаем, как теперь выбираться.

– Угу, костер – это хорошая идея, просто отличная. – Андрей вытащил из кармана зажигалку, демонстративно пощелкал ею – из-под кремня брызнула – вода.

– Погоди, у меня запасные очки должны быть. – Кирилл, щурясь, принялся хлопать по карманам отсыревшей куртки и наконец извлек на свет кожаный футляр. – Можно линзой попробовать…

– А вот это дело!

Андрей деловито принялся сгребать ногой сухие листья, ветки.

– Толку от твоих линз. Солнца-то нет, – заметила Софья.

Как по команде, все трое задрали головы вверх.

Сумеречное небо все так же тяжело нависало над деревьями, тяжелый плотный воздух был влажным и холодным.

Софья безнадежно покачала головой и принялась стаскивать мокрые джинсы. Выкрутила их жгутом – на траву полилась речная вода. Кирилл, последовав ее примеру, расшнуровал ботинки, опрокинул их вверх подошвами на землю.

– Ладно, не зима, не замерзнем, – решил Андрей. – Доберемся до людей – обогреемся.

Он вытащил из кармана мобильник, пощелкал клавишами. Потряс аппарат, приложил к уху и с досадой зашвырнул в реку.

– Не работает, сволочь. А ваши что?

– Мой вообще в машине остался, в бардачке.

– Чур, я за ним нырять не буду. С меня на сегодня хватит спасения утопающих, – попыталась пошутить Софья.

– А твой где? – обернулся к ней Андрей.

– Да там же – в машине, в сумке. Вместе со всеми документами и деньгами, – махнула рукой она.

– Вот деньги – это беда! Деньги, даже мокрые, никогда не помешают, – заметил Андрей и извлек из кармана смятую пачку купюр. – Граждане, не – храните деньги в сумках и кошельках, избегайте буржуазных привычек! Эх вы, что бы вы без меня де-лали…

– Даже и не знаю. Может, не поехали бы на твою деловую встречу и не оказались бы мокрые в жопе мира? – съязвила Софья.

– Твой супруг, между прочим, сам вызвался скататься, – возразил Андрей.

– Ну, бросьте, какая теперь разница, – мотнул головой Кирилл. – Надо к дороге идти, попробуем тачку тормознуть.

– Во! – обрадовался Андрей. – Я всегда говорил, что ты – мозг, дружище! Только обычно это скры-ваешь.

Нацепив кое-как выжатую одежду, они принялись карабкаться вверх по склону к дороге.

Туман слегка рассеялся, но солнце так и не показалось. Убегавшее вдаль шоссе было пустынно…

Андрей шел первым, легко, даже с какой-то мальчишечьей грацией преодолевая буераки. Под вымокшей насквозь водолазкой виднелись острые лопатки. Софья шла следом, ссутулившись, сунув руки в карманы сырых джинсов. Кирилл ступал тяжело, основательно, все еще откашливаясь и отплевываясь от – речной воды.

– Что они все, вымерли, что ли? – Софья с досадой пнула валявшуюся на обочине раздавленную банку из-под кока-колы.

Они брели по обочине уже с полчаса и до сих пор не увидели ни одной машины.

– Рано еще, – предположил Кирилл. – Спят все.

– Да ладно, ребят, чё вы такие кислые? – хлопнул Кирилла по плечу Андрей. – Главное же, обошлось – все живы, здоровы! Ну, промокли… Это ж ерунда. Тачку жалко, конечно. Но зато – приключение. Доберемся до дома, отмоемся, примем по сто граммов – и хоть будет о чем поговорить.

От его слов Софья и Кирилл и впрямь немного повеселели.

Действительно ведь, в каком-то смысле им повезло: такая серьезная авария – и никто не пострадал! А машина, деньги, пропавшие вещи – это, если разобраться, такие мелочи…

– Мы в какую сторону ехали хоть? – Софья, сощурившись, вглядывалась в блеклый пейзаж, покрутила головой, передернула плечами. – Я что-то сориентироваться не могу.

– Эй! Осторожнее! – Андрей, ухватив ее за шиворот, дернул на себя.

Прямо на них несся многотонный «КамАЗ». Кирилл принялся отчаянно махать руками.

– Эй, брат! – заорал Андрей. – Брат, тормозни! У нас авария.

Но грузовик, не сбавляя скорости, пронесся мимо.

– Вот сука! – выругался Андрей.

– Ты на нас погляди, – Кирилл выразительно посмотрел на собственный наряд. – Мокрые, грязные. Кто нас подбирать захочет? Подумает, бомжи какие-нибудь. Или зэки беглые.

– Да ладно, я, по-моему, вполне ничего, – пошутила Софья. – Или, думаешь, у них в этой глуши каждый день юные девушки в мокрых майках тачки ловят?

– Это они просто Кирилла опасаются, он же ревнивый, как мавр, еще прирежет, – захохотал Андрей, указывая на Кирилла. – Вообще-то ты права, Сонька. Надо бы нам с Киром в кусты засесть, а тебя тачку ловить оставить. У тебя у одной шансов больше.

Как назло, больше ни одной машины не показы-валось.

Софью била дрожь, Андрей притоптывал ногами и подпрыгивал на месте, пытаясь согреться. Кирилл стягивал на груди отсыревшую куртку.

– Слушайте! – сообразила вдруг Софья. – Мы же деревню проезжали, помните? Ну, маленькая такая, замшелая. Там же должен быть телефон у кого-нибудь, а? Ну, почта на крайняк? Может, хоть милиционер какой-нибудь, к которому обратиться можно?

– Верно, – кивнул Кирилл. – Это ты хорошо придумала. Только я, хоть убей, не помню никакой де-ревни…

– Как это не помнишь? Там еще часовенка такая была с крестом… Андрей, скажи ему! – Софья обернулась к Андрею.

Тот беспомощно развел руками.

– Слушай, я спал вообще, что я, на хрен, мог увидеть? Но ты по-любому права. Не та деревня, так другая. Должны же тут где-то люди жить? Чё мы мерзнем, как дебилы? Пойдемте по дороге, куда-нибудь да придем. Ну, не придем, хоть согреемся!

Друзья двинулись по дороге.

Андрей снова и снова бесцельно щелкал зажигалкой, пока наконец кремень не отскочил и не затерялся где-то в придорожной пыли.

– Вот дерьмо! – выругался Андрей. – Теперь уж точно костра не развести… Так хоть можно было надеяться, что она высохнет.

– Молодец – упорный, – скептически заметил Кирилл. – Заставь дурака Богу молиться…

– Смотрите! – Софья вдруг остановилась и указала рукой куда-то в сторону. – Там кто-то есть!

Проследив в указанном ею направлении, Андрей и Кирилл увидели сквозь ветки поредевшего леса крутой берег, тускло поблескивающую ленту реки внизу и смутную серую фигуру у воды.

– Не пойму, это та река, из которой мы вылезли? – сощурился Кирилл. – Мы что, кругами ходим?

– Да какая разница, – отмахнулся Андрей. – Там человек! Он же местный, наверно, подскажет нам, чё делать. Рванули!

Андрей перемахнул через отбойник и кинулся вперед, продираясь сквозь лесные заросли.

– Эй! – орал он. – Эй! Там, на берегу! Помогите!

Софья и Кирилл двинулись за ним следом. Софья на ходу поймала руку мужа, проговорила:

– Я так испугалась, когда увидела, что ты не выплыл. Господи, Кирилл, какое счастье, что нам всем удалось выбраться!

Она подалась к нему, прижалась лицом к его шее. Кирилл, помедлив немного, осторожно обнял ее одной рукой за плечи.

– Ну-ну, чего ты? Выбрались – и ладно, все хорошо. Пошли: там, по-моему, Андрей не может общего языка с этим аборигеном найти.

Приблизившись, они смогли наконец разглядеть человека, с которым, увлеченно жестикулируя, разговаривал Андрей.

Это оказался древний бородатый дед в обрезанных валенках, ватных штанах и телогрейке, поверх которой лежала длинная пегая борода. Старик стоял у самой кромки воды, рядом с ним клевала носом каменистый берег дощатая лодка – синяя, с намалеванным на левом боку красной краской номером.

– Дедуля, я ж тебя русским языком спрашиваю, где тут люди, а? – кипятился Андрей.

– Люди-то, милок? – прищурившись с каким-то безумным лукавством, отозвался дед. – А они везде, смотреть только лучше надо. Все люди, все твари – Божии…

– Понеслась душа в рай… – нетерпеливо буркнул Андрей. – Ты мне по-человечески ответить можешь: как нам к деревне выйти?

– А это смотря к какой, – хитро заметил дед. – Вам какая требуется: Заречье или, может, Ракитки? А то хотите, – кивнул он подошедшим Софье и Кириллу, – полезайте в лодку, я вас на тот берег свезу.

– Отец, зачем нам тот берег! – взвыл Андрей. – Мы туда и по мосту можем, если припрет.

Старик развел руками:

– Как знаешь, мил человек. Только ведь как оно бывает: кажется, что путь легкий – вон он, перед тобой, не заплутаешь. А сам пойдешь, да и заблудишься… Вот и выходит – без провожатого никак.

– Псих какой-то, – буркнул Андрей и снова заговорил со стариком, стараясь произносить слова как можно громче и отчетливей, как будто это могло бы ему помочь достучаться до упрямого деда: – Де-ду-шка! Сюда смотри – нам помощь нужна! О’кей, допустим, переберемся мы на тот берег, а там что? Деревня ближайшая там или нет? Ты сам-то откуда, где живешь, а?

– Издалека я сам-то, – вздохнул дед. – Туда вам и не добраться, поди. Разве что с Божьей помощью…

Андрей схватился руками за голову и в отчаянии забегал взад-вперед по берегу.

– Погоди! – остановил его Кирилл и подступился к деду. – Послушайте, мы попали в беду…

– Это-то я вижу! – закивал дедок, смерив Кирилла пристальным взглядом. – В беде вы, ребятушки, еще в какой беде… А уж ты-то, мил человек, – он указал корявым старческим пальцем на Кирилла, – больше всех.

– Да он издевается! – возмущенно воскликнула Софья.

А Кирилл спросил, нехорошо сощурившись:

– Это почему же я на особом положении?

– А я что же, я ничего, может, и ошибаюсь, – заюлил старик. – Показалось, что думы тебя гложут невеселые. А так-то… откуда ж мне знать, грешному? Что у кого на душе, только самому человеку ведомо да Богу одному.

Кирилл сжал зубы, на щеках заиграли желваки.

Кажется, он хотел ответить что-то резкое, но сдержался и произнес отрывисто:

– Ладно, давайте пока оставим богословские вопросы в покое. Поймите, мы попали в аварию, наша машина утонула! Все личные вещи, деньги – все пропало. Нам нужно добраться до жилья, обогреться, просушить одежду. И – самое главное – найти какую-то связь, позвонить родным, в ГАИ, наконец.

– А ты бы к Богу, милый, обратился, попросил смиренно наставить тебя на путь истинный да спасение в великой милости его даровать. Может, Господь бы тебе и подсказал…

Кирилл нетерпеливо мотнул головой, но деда не так легко было сбить с толку:

– А коли молиться не умеешь, так я подскажу. Может, Господь-то нас через нашу беседу-то и услышит да и поможет вам. Али, может, какие грехи у тебя тяжкие, что обратиться к Господу не решаешься? Ты не бойся, милосердие Его не знает границ…

– Ну, началось, – устало вздохнула Софья. – Покайтеся, грешники!

Чуть отвернувшись от деда, Кирилл покосился на Софью, произнес едва слышно:

– Он ненормальный. Шизофреник с навязчивой идеей. Не спорь с ним.

Но старик, кажется, услышал, потому что растянул в ухмылке провалившийся рот, показав редкие зубы, и протянул нараспев:

– А что ж, может, и так… Стар я уже, может, и разу-мом стал мутиться. Ты человек молодой, ума светлого, великого – тебе всяко виднее.

Андрей, не слышавший последних слов их беседы, уже снова раздраженно наступал на старика:

– Слушай, ты, проповедник недоделанный! Кончай нам мозги компостировать. Говори давай, как к деревне выйти, а то я своими руками тебе отпущение грехов устрою!

Андрей угрожающе наседал на старика.

Тот под его напором попятился, оступился и нелепо плюхнулся в лодку. От толчка та пришла в движение и начала медленно отползать от берега.

– Эй, стой, стой, не уплывай! – заорала Софья. – Где тут люди? Где деревня? Ну, хоть пальцем укажи, гад!

Но дед, все так же раскорячившись на дне лодки, лишь заполошно махал на них морщинистыми – руками.

Вода, плавно покачивая плоскодонку, относила ее все дальше и дальше. Вскоре она исчезла за поворотом реки…

Друзья снова остались одни.

– Дипломат, – сердито буркнул Андрею Кирилл.

– Да ладно, как будто тебе удалось из этого психопата что-нибудь вытянуть, – огрызнулся Андрей. – Серьезно: по-моему, ты ему не понравился. Он в тебе, Кир, разглядел великого грешника. Исчадье ада буквально! Сразу видно – проницательный дед, прямо ясновидящий!

– Это точно, – поддержала шутку Софья. – Из нас троих выбрал самого отпетого, не промахнулся.

– Интересно, тут нигде дурки поблизости нет? – продолжал Андрей. – Сдается мне, это их клиент убег.

– Наверняка! – поддержала Софья. – Дедуля на религии свихнулся, как пить дать. Как он нас, а? – Она выпрямилась, повела руками и заголосила фальшивым басом: – Со святыми упокой!

– А у тебя хорошо получается, – рассмеялся Андрей. – Не думала в попы податься, а?

– Да ну вас с вашими заупокойными шуточками, – отвернулся Кирилл. – Один вон уже пошутил в машине про морг – чуть и правда туда не усвистели. И вообще пошли уже хоть куда-нибудь! Черт его знает, сколько тут уже бродим, проголодаемся скоро…

– Вообще странно, – заметила Софья, поднимаясь вверх по косогору. – Действительно: давно уже здесь бродим, а есть совсем не хочется…

– Это от шока, наверно, – дернул плечами Андрей. – Скажи спасибо, а то еще от голода бы мучились. Правда, Кир?

Он обернулся к Кириллу и осекся.

Тот отчего-то остановился и осоловело смотрел на собственные выставленные вперед руки, слегка шевелил пальцами.

– Эй, Кир, ты чё там увидел такое интересное? – окликнул его Андрей.

Но тот не отвечал, продолжая разглядывать собственные ладони с каким-то странным испуганным интересом.

– Кирилл! – Софья подошла к нему, потрясла за плечо. – Ты меня слышишь? Что с тобой?

Ее муж вздрогнул, помотал головой и уже осмысленно посмотрел на своих спутников.

– Тьфу, черт! Как будто провалился куда-то. – Бр-рр…

– Ты меня напугал, – качнула головой Софья. – Нормально себя чувствуешь? Голова не кружится?

– Да вроде нет. – Кирилл осторожно задвигался, огляделся по сторонам. – А где мы? Куда это нас занесло?

– Ну, привет! – фыркнул Андрей. – У тебя что, память отшибло? Сам же нас сюда и завез, машину в реку отправил, а теперь: где мы? Эй, очнись!

– Да, да, я вспомнил уже, – кивнул Кирилл. – Говорю же, странное состояние какое-то…

– Это, наверно, оттого, что ты без воздуха долгое время был, пока мы тебя не вытащили. Кислородное голодание, так бывает, – объяснила Софья. – Когда вернемся, надо будет невропатологу показаться.

– Ладно, идти можешь, забывчивый ты наш? – спросил Андрей.

– Могу, могу, конечно. Нормально все, – отозвался Кирилл. – Двинули!

Они снова вернулись к дороге и пошли вдоль шоссе, по обочине.

Туман все так же висел над шоссе, стушевывая краски. Метров на сто вперед уже ничего не было видно – сплошная мглисто-серая пелена. Мимо еще дважды проносились машины, но ни одну из них остановить не удалось.

– Ходоки идут к Ленину, – продолжал хохмить Андрей. – У меня, по ходу, джемпер почти высох уже… Но в следующий раз, когда я с вами куда-нибудь соберусь, напомните мне надеть водолазный костюм.

– Все равно у тебя его нет, ты же свой в Египте в отеле забыл.

– А ты откуда знаешь? – вскинулся Кирилл.

– Что знаю? Про костюм? – переспросила Софья. – Не помню, Андрей рассказывал, кажется. Ты же рассказывал?

– Наверняка, – подтвердил Андрей. – Кому же мне еще жаловаться на свои несчастья, как не вам, друзья мои дорогие!

Некоторое время шли в молчании.

Вдруг Кирилл остановился и придержал Софью за плечо, приложив палец к губам. Андрей прошел еще немного вперед, оглянулся на друзей и тоже притормозил, прислушался.

Откуда-то слева, из тянувшегося вдоль дороги леса, доносились звуки – осторожные шаги, треск веток, словно кто-то пробирался сквозь чащобу. Еще минута – и на дорогу вышел парень, совсем молодой, лет двадцати, не больше, в военной форме старого образца.

– Ого! – усмехнулся Андрей. – Да ты, чувак, я смотрю, аутентичненько вырядился, даже пилотку нацепил. Вы что тут, Девятое мая празднуете раньше времени?

Парень затравленно оглянулся, смерил взглядом друзей и спросил вполголоса:

– Заречье далеко? В какой стороне? Я от своих отстал…

– Слушай, мы сами не местные, – объяснил Кирилл. – У тебя думали дорогу спросить. У вас тут что, военно-тактическая игра, да? Я читал в Интернете про такое: реконструкция сражений называется…

– А вы сами-то кто будете? – подозрительно прищурился парень. – Говорите по-нашему вроде, а только не понять ничего.

– А ты, я смотрю, в роль-то вжился, – рассмеялся Андрей. – Ну, ладно, хорош… Нам реально не до шуток уже. Будь человеком, помоги, а?

– Слушай, мы заблудились, – подступила к парню Софья. – Бродим здесь, бродим, никак к людям выйти не можем. Одного деда встретили, да и тот какой-то помешанный оказался. Мы его спрашиваем: как до деревни дойти? А он все твердит, что нам покаяться надо и помолиться всем вместе. Представляешь? – Она засмеялась.

– А вот все они такие, попы эти недобитые! – с неожиданной злостью отозвался парень. – У меня самого бабка… стыдно сказать, дура деревенская… притащила домой попа ряженого однажды. Мне пятнадцать тогда было, болел сильно, она его и привела меня спасать. Я ей говорю: «Ты совсем из ума выжила, бабуня? Не верю я в это мракобесие». А она не отступает, и дед этот толстопузый в рясе все свою икону в рожу мне сует. Ну, я взял – да и как харкну на нее. – Он рассмеялся, совсем по-мальчишески.

– Эт ты, брат, конечно, переборщил малость, – поежившись, сказал Андрей.

Софье история парня тоже не показалась забавной, но она решила свое мнение оставить при себе – все-таки им от него не моральная устойчивость нужна, а указание дороги.

– Ну да, ну да… – покивала она. – Так я вот, значит, тебе и рассказываю… Ехали мы из Москвы…

– Из Москвы? – вдруг настороженно прищурился парень. – Неужели прямо из самой Москвы досюда добрались?

– А что такого? – не поняла Софья. – Мы же на машине…

– У вас еще и машина своя? – отступил солдатик на несколько шагов. – Вот, значит, оно что. То-то я смотрю, и одежда на вас какая-то странная, и говорите непонятно… Так, значит, по какой дороге приехали-то?

– Да вот по этой, блин, по асфальтированной, – не выдержал Андрей. – Кончай уже тупить, покажи нам: где ваша база или что там у вас – пункт сбора? Вас же где-то встречали, наряжали, задание давали. Там связь должна быть…

Парень вдруг принялся пятиться назад, глядя на Андрея расширенными глазами, отступил обратно в лес и кинулся наутек.

– Эй, ты чего, чокнутый? – выкрикнул ему вслед Андрей.

– Плохо подготовились, я вас раскусил, – донеслось из лесу. – Чтоб вы сдохли, шпионы проклятые!

Снова воцарилась тишина.

– Этот, по-твоему, тоже из дурки сбежал? – спросила Софья. – Какой-то слишком большой в этих краях процент шизофреников на душу населения, нет?

– Да все очень просто, – устало объяснил Кирилл, опускаясь на поваленное дерево у обочины. – Они же к этим играм всерьез готовятся, я читал. Повернуты на том, чтобы все было как по правде. У них и разведывательные отряды есть, вполне могут забраться на вражескую территорию в нормальной одежде, типа под видом случайных прохожих, и все разузнать. Вот он нас и принял за агентов вражеского лагеря. Может, у них команды, скажем, из Москвы и из Питера. Вот он услышал, что мы из Москвы, и напрягся.

– Дебил, – буркнул Андрей. – Наверняка у него мобила была. Могли бы сейчас уже в Москву по-звонить.

Кирилл снял очки, протер запотевшие стекла.

Этот парень в старой военной форме, Андрей, шагающий взад-вперед по обочине, Софья, поворачивающая голову, чтобы волосы быстрее высохли на ветру…

Все вместе напомнило ему тот день, восемь лет назад.

Он увидел все так ярко, как будто все это происходило с ним прямо сейчас: пропыленный салон «пазика», продранный дерматин на спинках сидений, наклейку с голой бабой в кабине водителя…

Ощутил запах бензина, пыли, вонючих папирос, которые всю дорогу смолил шофер, и – тонкий, терпкий, кружащий голову аромат духов Софьи.

Однокурсники галдели, рассевшись по своим местам.

– Что за совок? С какой стати в наше просвещенное время студентов гонят на картошку?

– Может, ректор с этим фермером старые кореши – вот и помогает ему, чем может, поставляет бесплатную рабсилу.

– Угу, я и говорю: работорговец хренов!

– Да ладно, чё ты, бухать будем два дня, не просыхая. Может, баб местных подснимем – а чё, деревенские телочки, кровь с молоком!

Кирилл почувствовал, что краснеет, и перестал прислушиваться к разговору однокурсников.

Софья вертелась на сиденье рядом с ним, ее роскошные длинные волосы цвета черного дерева, отливающие на солнце медью, копной лежали в капюшоне ветровки. Каждое ее движение, прикосновение рукава джинсовки, пряди волос жаркой волной отзывались в теле Кирилла, кружили голову. Он весь был полон ею – ее присутствием, близостью, запахом, ее весело дрожащими черными зрачками, ярким смеющимся ртом, черными бровями, то сходящимися на переносице, то беззаботно взлетающими вверх…

Она же не обращала на него ни малейшего внимания: крутилась, пихала под сиденье рюкзак, пересмеивалась с кем-то и постоянно краем глаза следила за Андреем.

Андрей, разместившийся напротив, щипал струны гитары. Для поездки «на картошку» он раздобыл где-то старую потрепанную гимнастерку и пилотку и теперь изображал бывалого фронтовика. Вокруг него, как обычно, сразу собрался народ: приятели, восторженные девицы.

Андрей скорчил глумливую гримасу – этакий Василий Теркин – и запел, ударив по струнам:

– Мы летим, ковыляя во мгле, мы ползем на последнем крыле…

Кирилл и Андрей дружили почти всю жизнь.

Многие удивлялись: что их может связывать, таких разных, не похожих друг на друга?!

Взрывной, нетерпеливый, яркий, острый на язык, смешливый Андрей – всегда в центре внимания, окруженный поклонницами, вечно с песнями, шутками и хулиганистыми проделками.

И Кирилл – спокойный, почти флегматичный, трезвомыслящий, избегающий шума и суеты, сторонящийся больших компаний, уже в свои восемнадцать производивший впечатление серьезного, основательного человека слова и долга.

Что у них могло быть общего?

А у них было общее детство —10 лет за одной школьной партой, «казаки-разбойники», жутковатые рассказы про «синюю руку» в пионерском лагере, сбитые коленки, Том Сойер и Гекльберри Финн…

Первые тайны, двойки, драки – но они всегда были вместе и стояли друг за друга горой!

Родители Кирилла привечали Андрея: парень рос без матери, она умерла давно, когда Андрей был совсем ребенком, и мать Кирилла, женщина верующая и милосердная, жалела его, часто приглашала в гости и норовила накормить повкуснее.

Еще вздыхала иногда:

– Ты, Андрюша, прямо как сынок второй мне… Нам-то с отцом, кроме Кирюшки, других детей Господь не дал.

Кирилл не представлял себе жизни без Андрея, тот был для него как брат – взбалмошный, утомительный временами, слишком шумный, – но брат, самый близкий на свете человек, куда от него денешься. Они могли жестоко вышучивать друг друга на людях, комично препираться из-за какой-нибудь ерунды, но оба знали: что бы ни случилось – они всегда придут друг другу на помощь, выручат, вытащат отовсюду.

Они и в институт поступали вместе: Кирилл методично зубрил учебники и доставал Андрея подготовкой к экзаменам. Тот же, кое-как нахватавшийся знаний от своего усидчивого друга, на письменной работе по математике вдруг первым решил самую сложную и заковыристую задачу – разумеется, записку с решением тут же получил и Кирилл.

Андрей всегда нравился девчонкам. Самые яркие, самые красивые «звезды школы» ходили за ним хвостом. Обычно он снисходил до самой привлекательной, Кириллу же доставался утешительный приз в виде более блеклой подруги главной героини. Он, впрочем, не обижался – никто же не виноват, что его лучший друг производит на девчонок впечатление, как удав Каа на бандерлогов. К тому же Кирилл знал точно: уже через пару месяцев очередная отставленная красотка будет рыдать у него на плече – увлечения Андрея никогда не длились долго.

И вот теперь…

Угораздило же его влюбиться в Соньку Мариевскую!

Он заметил ее еще на вступительных экзаменах – стройную, гибкую, черноглазую, то и дело сражавшуюся с непослушными, доходившими до поясницы каштановыми волосами. У него дыхание перехватило, когда она подошла к нему во дворе, улыбнулась, блеснув ровными жемчужными зубами, и спросила:

– Привет! Ты не знаешь, в какой аудитории будет письменный?

На ней был яркий сарафан, в вырезе виднелись тонкие ключицы, под смуглой кожей угадывались легкие и крепкие мускулы. От ее взметаемых теплым летним ветром распущенных волос пахло какими-то экзотическими южными цветами.

Кирилл совершенно растерялся, забормотал – что-то…

И тут из-за его спины возник как всегда уверенный в себе, находчивый Андрей:

– Привет! Ты ничего, случайно, не перепутала? Тут всякие ботаны вроде нас с Киром математику сдают. А тебе, наверно, в театральный надо? Или сразу в Голливуд, чего там мелочиться?

И Софья сразу засмеялась, заиграла глазами и принялась непринужденно болтать с Андреем.

Потом друг сказал Кириллу:

– Видал, какая девчонка классная!

– Да ладно… Ничего особенного! – хмуро бросил Кирилл. – У нее на плечах веснушки.

Обоим ясно было, что Кирилл говорит так нарочно, чтобы не выдать своих эмоций. Конечно же, Софья была самой настоящей красавицей, и веснушки на плечах ее нисколько не портили.

– Ты на нее запал, что ли? – пытливо посмотрел на друга Андрей. – Если так, ты только дай знать, я с ней и двух слов больше не скажу.

– Еще чего, – независимо отозвался Кирилл. – На хрена мне такие жертвы. Подумаешь, девчонка – ка-кая-то!

Андрей, кажется, не слишком поверил Кириллу и поначалу на всякий случай старался не проявлять к Софье особенного внимания.

Кирилл же, наоборот, всегда держался рядом с ней, помогал на контрольных, провожал домой, таскал за Софьей сумку, набитую учебниками.

Только все это было бесполезно.

Кирилл оставался для Софьи просто другом, неким приятным бесполым существом, а нравился ей Андрей – это было очевидно.

С Кириллом она могла болтать обо всем на свете, жаловаться на ссоры с родителями, шутить, что в институте ее держат только за спортивные успехи – она стабильно обеспечивала альма-матер первое место в межвузовских соревнованиях по плаванию, – обсуждать, кто из девчонок в кого втрескался… И Кирилл отлично понимал, что их отношения с каждым днем все безнадежнее погрязают в болоте настоящей дружбы и «нелюбви».

А он с ума сходил рядом с ней.

Когда она, устав после занятий, беспечно опускала голову ему на плечо, задремав в поезде метро… Когда он приходил поболеть за нее на соревнованиях, и она выныривала из воды и шла к нему, оставляя мокрые следы босых ног на плиточном бортике бас-сейна…

На ее гладкой янтарной коже дрожали и радужно переливались капли воды, синий атлас купальника ловко охватывал ее спортивную, подтянутую, легкую и сильную фигуру.

– Слушай, – просила она, – поправь мне там, сзади, шапочку.

И он прыгающими руками натягивал тугой резиновый край на выбившиеся из-под шапочки темные влажные завитки, едва сдерживаясь, чтобы не припасть со стоном к ее золотистой, покрытой легким пушком шее лицом…

– Ага, спасибо! Ну, я пошла, скоро старт. – Она улыбалась ему безразлично и возвращалась в воду.

Он же валился на пластиковое сиденье, обезумев от отчаянного неутоленного желания, кусая губы и впиваясь ногтями в подушечки ладоней.

Стоило же на горизонте появиться Андрею, как Софья явно принималась «интересничать»: посматривать на него искоса, лукаво улыбаться, растягивать слова и интриговать. Все эти «симптомы» были Кириллу хорошо знакомы – сомнений не было: самая прекрасная девушка на свете, девушка, которую он любил со всей силой безнадежности и отчаяния, влюбилась в его крутого приятеля!

И как Андрей ни пытался изображать равнодушие, вскоре стало очевидно, что их с Софьей тянет друг к другу.

И что они будут вместе – лишь вопрос времени.

Автобус трусил вперед, ухая и подпрыгивая на поворотах. Скупое осеннее солнце едва пробивалось сквозь запыленные окошки.

– А вот был у нас на фронте забавный случай… – подпустив в глаза комичной солдатской тоски, паясничал Андрей.

– Слушай, хватит, – раздраженно оборвал Кирилл. – Тоже мне, фронтовик нашелся…

– О, моя совесть проснулась! – весело отозвался Андрей. – Все-все, молчу! Не покушаюсь на святое.

Он стащил пилотку и нахлобучил ее на голову Софье. Та кокетливо улыбнулась:

– Мне идет?

– Еще как! – подтвердил Андрей. – Так и хочется тебе честь отдать! Ум, честь и совесть… и все остальное в придачу.

– Отдавай! – стрельнула черными глазами Софья. – Я заберу с удовольствием.

Кирилл, не желая больше быть свидетелем их откровенного флирта, поднялся на ноги и, растолкав сгрудившихся вокруг Андрея однокурсников, пошел вперед по салону.

– Эй, Кир, тебя что, укачало? – вслед ему веселился Андрей.

– Да пошли вы… – пробормотал он себе под нос.

Он понимал, что друг ни в чем не виноват перед ним, что злиться на него глупо и нечестно: он ведь сам сказал, что не имеет никаких видов на эту де-вушку.

И все же наблюдать его очевидный успех было слишком больно.

Весь день потом он старался не замечать их.

Остервенело долбил лопатой землю, до ломоты в руках таскал ведра с картошкой, делая вид, что не слышит заливистого смеха Софьи, не видит, как Андрей, раскрасневшись, носится за ней по полю, а она дразнит его, играет, зовет, протягивая руки, и снова пускается наутек…

У вечернего костра они сидели рядом на бревне. Андрей наигрывал что-то на гитаре, а Софья, не отрываясь, смотрела на его губы, выпевавшие слова очередной романтической баллады.

Кирилл наскоро сжевал порцию каши с тушенкой, отпихнул протянутую ему кем-то жестяную кружку с плескавшимся в ней самогоном и пошел прочь в сгущавшихся осенних сумерках.

Уже у самых дощатых бараков, где их разместили на ночевку, его догнал Андрей, дернул за плечо:

– Слушай, что происходит, а? Я тебе где-то дорогу перешел? Что ты на меня бычишься?

– Нормально все, – выдернул плечо из его цепких пальцев Кирилл. – Иди давай, развлекайся, поклонницы скучают.

– Ты из-за Софьи, да? – не отставал Андрей. – Ну, ответь, что ты, как этот?

И Кирилл решился на откровенность.

– Да, из-за Софьи, – буркнул он, глядя в землю. – Нравится она мне, понимаешь? По-настоящему нравится. Я ни к одной девчонке никогда… Ты не думай, я против тебя ничего не держу, я же понимаю… Но я не могу, не могу смотреть, как вы… Ладно, забей. – Он махнул рукой. – Ты тут ни при чем.

Он снова хотел уйти, но Андрей опять удержал его:

– Погоди, давай перекурим.

Они присели на дощатое крыльцо барака, в темноте замигали две красные точки на концах сигарет.

– Слушай, я же не знал, что у тебя так все серьезно, – растерянно заговорил Андрей. – Любовь до гроба и все такое. Если б ты сразу сказал, я бы никогда…

– Да брось, – оборвал его Кирилл. – Я же говорю, нормально все. Ты же не виноват, что она тебя выбрала. Не боись, топиться я не пойду!

Андрей помолчал немного, несколько раз глубоко затянулся, отшвырнул бычок в темноту, оранжевые искры запрыгали по земле.

– Ты брось фигней страдать, вот что, – решительно сказал он. – Баб на свете, знаешь, тысячи, а друг у меня один. И потом… Я думаю, ты ошибаешься насчет Софьи. Ни фига у нее ко мне нет, это она тебя дразнит, ревность хочет пробудить, понимаешь? Цену себе набивает, чтоб ты не думал, что с ней можно так просто…

– Ну да, как же, – насмешливо отозвался Кирилл. – Я для нее вообще никто, пустое место.

– А вот увидишь, – пообещал Андрей. – Точно тебе говорю! Что я, баб не знаю? Ладно, ты дрыхнуть уже, что ли, шел?

– Угу, – кивнул Кирилл. – Только я в эти хоромы, – он кивнул на серые стенки бараков, – не пойду. Неохота всю ночь дорогих однокурсников нюхать. Я там, позади, сарай с сеном видел, там и переночую.

– Ну, бывай! А я пойду, у костра еще граммов двести приму на грудь, – попрощался Андрей. – До завтра!

Кирилл зашагал к темневшему в сумерках покосившемуся строению.

Запах сена – сладкий, медовый, хмельной – опьянил его. Он повалился ничком на скошенную траву и закрыл глаза.

Она сама пришла к нему ночью.

И это было чудо, самое удивительное, что когда-либо случалось в его жизни.

Он проснулся от прикосновения холодных пальцев к своему лицу, вздрогнул, жадно втянул терпкий запах экзотических цветов, придвинулся ближе, все еще боясь открыть глаза, понять, что это всего лишь сон, который улетучится от одного неловкого движения…

– Какой ты теплый! – прошептала темнота голосом Софьи. – Я замерзла, обними меня.

И он обхватил ее руками, навалился всем телом, неловко ткнулся губами в висок. Ее руки проскользнули под футболку, ладони огладили спину, пальцы коснулись позвоночника…

И тогда он окончательно проснулся, тряхнул головой и открыл глаза.

Софья была почти неразличима в темноте, он видел лишь полоску зубов и яркие белки ее глаз.

– Ты… – похрипел он. – Ты пришла…

– Шшш, – шепнула она. – Не говори ничего!

Но он все же сказал, толкаясь губами в ее твердую маленькую ладонь, сказал то, что не давало ему покоя даже в эти удивительные минуты:

– Я думал… Разве тебе не Андрей нравится?

– Ну… – Губы Софьи жарко коснулись его уха. – Я же к тебе пришла, а не к нему.

Она потянулась к нему, и он впервые поцеловал ее.

Поцеловал, не чувствуя никакой нежности. Только жажду, только бешеное желание наконец утолить давно сжигавшую его изнутри страсть!

Он набросился на нее – жадно, торопливо, как будто боялся, что ее украдут, уведут от него. Черт его знает кто, может быть, даже Андрей…

Он рвал пуговицы на ее клетчатой ковбойской рубашке, сдирал тонкие кружева нижнего белья. Ему даже показалось, что любил совсем другую женщину, а эту просто желает. Но желание это – превыше всех остальных человеческих чувств…

– Подожди, подожди, – шептала она почти испуганно. – Не спеши! Я здесь! Я никуда не уйду.

Справиться с узкими джинсами трясущимися от вожделения руками было непросто. Она сама высвободилась из них, извиваясь, как змея. И он наконец смог ощутить всей кожей ее гибкое, подвижное, сильное – тело.

Умирая от жадности, от страха, что все исчезнет раньше, чем он успеет взять свое, он навалился на нее, чувствуя, как ее стройные золотистые ноги, которыми она так лихо вздымала фонтаны брызг в бассейне, обвиваются вокруг него.

Он почти ничего не понял, только отдельные сполохи ощущений – жарко, горячо, сильно, очень сильно, вскрик.

Кто это кричит? Он или Софья?

Хорошо… как хорошо…

Утром они проснулись вместе, сплетенные тесным теплым клубком.

Кириллу страшно было разжать руки, отпустить ее, позволить ей снова выскользнуть в какую-то свою, отдельную от него жизнь.

И он сказал:

– Давай поженимся!

Тусклый белесый свет пробился наконец сквозь ватную завесу туч. Затрепетали на ветру клейкие серебристые нити паутины, тянувшиеся между ветками де-ревьев.

Кирилл, очнувшись от воспоминаний, машинально оттянул левый рукав и взглянул на часы. Стекло пошло трещинами, под ним мелкими пузырьками сконденсировалась влага, стрелки показывали время аварии – 06.15.

– Интересно, сколько уже мы тут бродим? – Он задрал голову к небу, пытаясь определить время по солнцу, но оно так и не показалось сквозь серый – морок.

– Я ноги стерла, – жалобно сказала Софья и опустилась прямо на землю, вытянув перед собой длинные ноги в узких джинсах.

– Давай я посмотрю. – Андрей опустился перед ней на корточки и принялся стягивать с ее ступней – кеды.

Кирилл поднялся с бревна, присел рядом с Софьей и отодвинул Андрея плечом:

– Слышь, ты, доктор Айболит, отвали от моей – жены!

– Да пожалуйста, – злобно буркнул тот, поднимаясь. – Разбирайтесь тут сами, пойду подорожник – поищу.

Кирилл осторожно снял с Софьи кеды, все еще влажным носовым платком промокнул стертые в кровь щиколотки.

– Что ты взъелся на Андрея? – спросила Софья. – Он же не виноват, что так вышло.

– Виноват, – глухо пробормотал Кирилл, раздирая платок на полосы, чтобы забинтовать ссадины. – Мы все виноваты – и он, и ты. И я… Тебе это прекрасно известно.

– Милый, ты говоришь загадками, – засмеялась Софья и, протянув руку, запустила пальцы в его светло-русые, мягко вьющиеся волосы.

– Не надо, – Кирилл отшатнулся. – Соня, я… Все было неправильно, я вел себя неправильно. Я теперь понимаю: эта дикая ситуация нужна была, чтоб я понял. Когда мы выберемся из этой задницы, все будет по-другому…

– О чем ты? – спросила она, испытующе вглядываясь в его напряженное лицо.

– Эй, пострадавшая, вы тут? – заголосил поблизости Андрей. – Я там брошенную полусгнившую тачку нашел, в ней аптечка была.

Он появился из-за деревьев, торжествующе помахивая белым пластиковым чемоданчиком с красным крестом на крышке.

– Смотрите! Тут и бинт, и пластырь!

Кирилл обернулся на его голос и вдруг вскочил на ноги.

– Ты откуда здесь взялся? – хрипло выкрикнул он, отшатываясь от Андрея. – Иди своей дорогой, иди! Не трогай меня!

– Эй, ты чё? – Андрей даже опешил. – Опять, что ли, затмение нашло? Это же я!

Кирилл несколько секунд тупо смотрел на него, затем снял очки, машинально протер их о край фут-болки.

– Тьфу ты, опять флеш-бэки какие-то. Извини, Андрюха, померещилось…

– Ну, ты, блин, даешь! – дернул плечами Андрей. – Я, значит, тут в поте лица жене твоей пластырь добываю…

– Пластырь! Отлично! – с деланым восторгом отозвалась Софья. – Тащи его сюда! Андрюша, ты мой спаситель!

Андрей наклонился, протягивая ей аптечку, и она, покосившись на отошедшего в сторону Кирилла, шепнула ему:

– Надо выбираться скорее. Я боюсь за него.

– Да уж, – кивнул Андрей. – Похоже, от шока у него башню повредило. Ладно, не волнуйся, как доберемся до людей, первым делом Кира врачу покажем.

Пока Андрей помогал Софье заклеивать ссадины пластырем, Кирилл отошел в сторону и принялся рассматривать стволы деревьев. Потрогал мягкий темно-зеленый мох с одной стороны. «Если верить школьным урокам природоведения, мох растет на стволах с северной стороны. Москва должна быть на юго-западе отсюда. Значит, примерно в ту сторону… И что дальше? – оборвал он собственные мысли. – Топать туда пешком?»

– Где ты видела деревню? Опиши подробнее, – обернулся он к Софье.

Она снова принялась рассказывать о мелькнувшем на холме небольшом поселении – приземистых разноцветных домиках, как бы сбегавших вниз с косогора.

– Значит, она примерно в той стороне должна быть? – нетерпеливо прервал ее Андрей. – Ну, точно, и ролевик этот долбанутый оттуда же топал. Слушайте, братцы-кролики, предлагаю не возвращаться к дороге, а идти напрямик. Тут недалеко должно быть, минут через двадцать выйдем к поселку.

– Я готова. – Софья, зашнуровав кеды, поднялась с земли.

– Ты молодец, другая баба на твоем месте давно в истерику бы впала, – похвалил ее Андрей. – А ты, мать, отлично держишься!

– Я не мать, – огрызнулась Софья. – Пошли, хватит трындеть!

Ориентируясь по стволам деревьев, они двинулись наискосок через лес.

Под ногами чавкала сырая земля, сухие коричневые листья липли к ботинкам. Из низин поднимался сырой зеленоватый туман, наполняя воздух гнилыми болотными испарениями.

– Курить охота, сил нет, – вздохнул Андрей, сунул руки в карманы брюк и вздернул вверх острые плечи.

«Что Кирилл закричал тогда, в машине?» – пыталась вспомнить Софья, глядя на шагавшего впереди мужа.

Во всей его фигуре, в тяжелой основательной походке чувствовались надежность, уверенность в себе. Наблюдая за его скупыми точными движениями, она успокаивалась, тревога внутри унималась – сам вид Кирилла как будто говорил, что все в порядке, скоро они выберутся, и все будет хорошо. Софья не могла поверить в то, что такой рассудительный, такой спокойный человек, как ее муж, мог всерьез повредиться в уме. Скорее всего, решила она, все эти странности действительно от кислородного голодания, от шока…

Скоро пройдет.

Однако те его слова, так беспокоившие ее, были произнесены еще до аварии. Она не помнила точно, но в крике его были отчаяние, испуг, смятение, так не свойственные Кириллу. И она снова и снова прокручивала в голове тот момент, мучительно пытаясь вспомнить, что же он закричал, как будто от этого зависело, смогут ли они благополучно добраться до дома…

– Ау! – закричал вдруг где-то в стороне печальный женский голос. – Костик, Костик, где ты? Ау-у-ууу!

Друзья остановились.

– Ау-уу! – первая отозвалась Софья. – Ау-ууу! Помогите! Мы заблудились…

На крик им навстречу откуда-то из самой чащи вышла женщина с испитым, изможденным лицом. Голова ее была по-деревенски повязана платком, из-под которого выбивались сухие, русые с проседью пряди. Вокруг тощей шеи – намотана пестрая тряпица.

Женщина оглядела их разочарованно, покрутила головой, прищурившись, словно стараясь рассмотреть, не прячется ли еще кто за их спинами.

– Здравствуйте! – обратился к ней Кирилл. – Не могли бы вы нам подсказать, как добраться до ближайшей деревни или поселка? До любого населенного пункта. Дело в том, что мы попали в аварию и остались без связи…

– Деревня-то? – устало переспросила она. – Отчего же не подсказать. Вот там, – она махнула рукой в том направлении, куда двигались друзья. – Поселок будет, а в ту сторону пойдете – еще одно большое село.

– Спасибо! Огромное спасибо! – подступил к ней Андрей. – Мы с самого утра здесь таскаемся, сил уже нет совсем.

– С утра? – вскинулась она. – А вы… мальчика не видали? Такой шустрый, беленький, Костиком зовут…

Друзья переглянулись.

– А сколько лет пацану-то? – уточнил Андрей. – Видали мы тут одного оленя, только на мальчика он никак не тянет, лет двадцать, не меньше.

– Ох, нет, это не мой, – удрученно покачала головой женщина. – Мой во втором классе только, Костенька. Убежал до света с мальцами в лес, все вернулись уже, а его нет… Пацанята говорят: отстал вроде где-то. Уж я хожу-хожу, ищу его, зову, кричу – как в воду канул. Страшно мне, и мысли разные в голову лезут… Не дай бог, если волки!

– А тут что, волки есть? – поежившись, оглянулся по сторонам Андрей.

– Подождите, вы опишите приметы поподробнее, – попросил Кирилл, сняв с носа очки и протирая их об обшлаг куртки. – Может быть, мы его еще встретим, тогда сразу проводим до дома и постараемся, чтобы кто-то дал вам знать.

– Вот спасибо вам, – слабо улыбнулась женщина. – Тощенький он такой, волосы светлые, выгоревшие, глаза голубые, конопушки на носу. Что же еще-то? Вроде и все… Не помню больше, как будто память отшибло от переживаний, – растерянно развела руками она.

– Ладно, все понятно, – кивнул Кирилл. – Вы не волнуйтесь, мы его доведем до деревни, если встретим.

Женщина мелко закивала, утирая огрубевшей от работы ладонью накипавшие в уголках глаз слезы.

Софья, поддавшись неожиданному порыву, подошла ближе и обняла ее за плечи.

– Не беспокойтесь вы так, все будет хорошо, – сказала она, стараясь вложить в голос как можно больше теплоты и понимания. Она сама не понимала, почему эта изможденная деревенская тетка искренне тронула ее, вызвала сочувствие. – Найдется ваш мальчик! Наверно, заигрался где-нибудь на поляне. А, может, он дома уже давно, вы с ним разминулись просто…

– Спасибо тебе, милая, спасибо, – забормотала тетка, вцепляясь в Софью костлявыми пальцами, словно пытаясь заразиться ее силой и спокойствием. – Уж я его найду, я ему всыплю, сорванцу!..

Она снова мелко закивала, пестрая тряпица, которую тетка использовала вместо шарфа, съехала на сторону, и Софья увидела сзади на ее шее багрово-синюю борозду, пересекавшую бледную ноздреватую кожу.

«Ничего себе! – Соня в отвращении отвела глаза. – Душил ее кто-то, что ли?»

Женщина проследила за ее взглядом, отшатнулась и судорожно начала снова накручивать пестренький шарфик на шею.

– Муж это меня наградил, – пожаловалась она вдруг, заглядывая Софье в глаза. – Упырь сущий, алкаш проклятый! Пришел до света пьяный – и накинулся, изверг. Я в погребе схоронилась, так он на мальца напал. Я пока услыхала, пока вылезла…

Она мелко затряслась, забилась, стискивая пальцами тонкие птичьи плечи.

– Ну, что вы, что вы, успокойтесь, все позади уже, – попытался унять ее Андрей.

– Соврала ведь я вам, совестно было, – зарыдала она. – Не за ягодами Костенька мой пошел, от отца-ирода удрал. Я из погреба вылезла, закричала – он и шасть! А муж на меня накинулся, веревкой бельевой удушить хотел, тварь поганая… Да, видно, бог уберег…

«С ума сойти, отъедешь от Москвы на пару сотен километров – и привет, Средневековье! – думала Софья. – Домострой и семейное насилие – в полный рост».

– Слушайте, вы бы ушли от него, что ли, – не выдержала она. – Так ведь и вам, и мальчику лучше будет.

– Да как же я уйду, – развела руками женщина. – Все же не чужой он мне, муж… Так-то он тихий, это только когда выпьет…

– Ладно, – решительно вступил Кирилл. – Советовать вам – не наше дело. А за мальчика вы не беспокойтесь. Если мы его встретим, до деревни доведем и убедимся, что муж ваш протрезвел и угрозы больше не представляет.

Женщина никак не хотела отцепляться от Софьи, и той пришлось даже слегка толкнуть ее, высвобождаясь.

– Ничего, ничего, – повторила она. – Не мучайте себя попусту. Все будет хорошо.

– Да как же, милая, сын ведь мой, кровиночка! – всхлипнула тетка. – Ты ведь и сама женщина, понимать должна, что это такое, когда родное дитя те-ряешь.

– Я понимаю, – буркнула Софья, отворачиваясь. – Удачи вам! Нам пора.

И, не дожидаясь своих спутников, она быстрым шагом пошла прочь.

«Ты женщина, ты должна понимать, – стучало у нее в голове. – Теряешь дитя… Родное дитя… Теряешь, теряешь…»

Откуда-то из глубины, из самого нутра поднялась боль, невыносимая, парализующая, выворачивающая наизнанку.

Фантомная боль, призрачная.

Как в тот вечер, когда ее тело, казалось, оплакивало нерожденного ребенка…

Она приехала домой из больницы еле живая. С одним желанием – повалиться ничком на кровать и уснуть, провалиться в черноту, забыть обо всем.

Еще в прихожей, снимая туфли, она услышала гитарный перебор, доносившийся из кухни, веселые, разгоряченные голоса, звон сдвигаемых стаканов.

– Сонечка пришла! – обрадовался невидимый еще Кирилл. – Соня, иди скорее, у нас гости!

Она сжала зубы, чтобы не закричать, не забиться в истерике. Уже догадалась, кого увидит сейчас, войдя на кухню.

На столе громоздились бутылки, вперемежку валялись пробки, обрывки этикеток, выпавшие из пепельницы сигаретные окурки. Кирилл, веселый, пьяный, не вставая из-за стола, обхватил ее за талию, ткнулся курчавой русой головой в окаменевший от боли живот.

– Вот и супруга моя любимая! Теперь все в сборе.

С другой стороны стола на нее смотрел Андрей. Нехорошо смотрел, зло – с каким-то нахально-трусливым вызовом. Рядом с ним восседала незнакомая блондинка со вздернутым носиком.

– Привет! – бросил он. – А мы тут в гости заглянули, на огонек. Это вот моя девушка – Лена, познакомься. Очень хотелось представить ей самых дорогих для меня людей, практически мою семью, – он глумливо ухмыльнулся.

В другое время Софья легко отпарировала бы этот выпад, сказала бы этой курносой что-нибудь вроде: «Очень приятно, мне всегда нравились подруги Андрея. Надеюсь, мы успеем с вами подружиться, прежде чем…»

Но сейчас у нее просто не было сил. Она тяжело опустилась на табуретку и еле слышно пробормотала что-то приветственное.

Кирилл, со свойственным ему непрошибаемым добродушием, как обычно, ничего не замечал, беспечно радуясь собравшейся дома теплой компании. Лена вертела головой по сторонам, прихлебывая вино из бо-кала.

– А это что у вас? Вот там, на стене, в рамках? Ой, это ваши награды за спортивные достижения, да?

– Да, – кивнула она. – Я когда-то неплохо плавала.

– Ну, дорогая, ты скромничаешь, – развязно отозвался Андрей. – Ты настоящая русалка! Твое умение выплывать из любого омута – это что-то порази-тельное…

«Он мстит мне, – рассеянно думала Софья, стараясь не встречаться с обвиняющим, исполненным горечи взглядом Андрея. – Всегда будет мстить. За то, что я тогда ему поверила, за то, что сделала все так, как он хотел».

Да, это была ее вина – ее проклятие, с которым она жила уже шесть лет и которое, вероятно, ей предстояло нести до конца жизни.

Она полюбила мужчину и вышла замуж за его лучшего друга.

Как все это вышло, как получилось, что их отношения – такие простые, юношеские, светлые – с годами сплелись в запутанный клубок любви, дружбы, зависти, ревности, предательства, ненависти?!

Андрей понравился ей с первого взгляда – в него влюблены были все девчонки с курса, почему она должна была стать исключением? Веселый, заводной, остроумный, умеющий смотреть своими синими глазами так, что в душе у нее поднималось смятение. Легкий, быстрый, подвижный, все на бегу, все хватающий с лету. Отросшие за лето темные прямые волосы падают на глаза, он откидывает их назад движением головы и бьет по струнам гитары…

Она чувствовала, что тоже нравится ему.

Злилась на себя за намертво приклеившуюся к ней роль безмозглой хохотушки, развеселой спортсменки, которую в институте держат только за стабильные первые места в межвузовских соревнованиях по плаванию. Почему-то казалось, что именно Андрей насквозь видит наигранность и фальшь этого ее имиджа, именно он способен понять и принять ее любую, что именно с ним не нужно будет разыгрывать циничную насмешницу и любительницу приключений.

Когда он смотрел ей прямо в глаза, напевая какую-нибудь прочувствованную лирическую галиматью, когда осторожно снимал с ее волос запутавшийся в них осенний лист и несколько мгновений держал его на ладони, не решаясь бросить на землю…

Вот тогда она особенно остро предчувствовала, что они созданы друг для друга, что впереди у них будет что-то очень хорошее, настоящее.

Только не нужно спешить, пусть все идет своим чередом.

Предчувствия всегда врут, будь они прокляты.

Не вышло ничего хорошего и настоящего, потому что Кирилла Мельникова угораздило в нее влюбиться. Верный, немногословный, добрый, надежный – он всегда маячил где-то рядом, не ослабляя своего внимания к ней ни на секунду.

Незаметный и преданный телохранитель, настоящий друг и помощник во всех делах.

Он был ей симпатичен, приятен – но и только.

Она так ждала той чертовой поездки «на картошку»: почему-то уверена была, что там все и решится.

Ведь все складывалось так хорошо.

Андрей сидел рядом с ней в автобусе, смотрел только на нее, пел для нее, учил ее играть на гитаре – когда его ладонь ложилась сверху на ее пальцы, внутри у нее что-то начинало сладко дрожать и биться…

А вечером был костер – алые веселые искры взметались на ветру и улетали к глядевшим с черного неба холодным звездам. Они сидели рядом, смеялись, пачкая пальцы в золе, очищали от кожуры печеную картошку.

Она сказала:

– Ты измазался, – и принялась носовым платком стирать черную полосу с его щеки.

И он поймал кончики ее пальцев губами. Она вздрогнула, словно тело ее пронизало электрическим разрядом…

А потом все кончилось, все пропало.

Андрей вдруг отшатнулся, сказал «Подожди!» и убежал куда-то.

Много позже она догадалась, что побежал он вслед за Кириллом и между ними состоялся какой-то разговор. А тогда она в блаженном мороке влюбленности не заметила ничего, бродила в сумерках, замирая от волнения и глупо улыбаясь.

И ждала Андрея.

Он все не возвращался. Софья снова и снова обходила округу, заглядывала в строение, где разместили на ночевку мальчишек с их курса, возвращалась к костру.

И наконец обнаружила Андрея у амбара с зерном в обнимку с Наташкой, девчонкой с параллельного потока. Андрей шептал ей что-то на ухо, сграбастав ее за плечи, она же томно хихикала и висла на нем.

Софью будто ударили под дых. Задыхаясь, борясь с подступавшими к глазам слезами, она окликнула:

– Андрей!

Он подошел вразвалку, неохотно, как будто сердясь, что ему помешали.

Сказал равнодушно:

– А, это ты? Тебя Кирилл искал, он, кажется, вон в тот сарай ночевать пошел.

– При чем тут Кирилл? – почти выкрикнула она. – Какое мне дело до Кирилла? Я тебя ждала…

– Дурочка ты, – с каким-то сожалением сказал он. – Кирилл – отличный парень, другого такого нет. Мы с ним с первого класса друзья, я точно знаю! Он в тебя втрескался до кровавых соплей, а ты и замечать не хочешь.

– А ты? – помертвевшими губами спросила она.

– Я? Что я? – с какой-то непонятной горечью хохотнул он. – Ты же знаешь, вокруг меня все время телки вертятся. Сегодня мне одна понравилась, завтра – другая. Честное слово, со мной тебе ловить нечего. Меня вон Наташка ждет.

– Сволочь! – выдохнула она. – Скотина! Ненавижу тебя!

– Угу, ты все правильно поняла, способная! – вымученно ухмыльнулся он. – Сволочь я… Давай-давай, Сонька, топай отсюда, не мешай.

Она отвернулась и побежала – быстрей, быстрей! – так, чтобы бивший в лицо ветер высушивал слезы и никто никогда не узнал, как горько и больно ей было…

В ту же ночь она – назло и Андрею, и самой себе – пробралась в сарай к Кириллу.

Его обожание, какое-то даже языческое преклонение перед ней, его нетерпеливая страсть ласкали ее уязвленное самолюбие. И где-то в голове сидела жестокая мысль, что когда Андрей увидит их вместе – и ему станет больно, он поймет, что потерял, но будет уже поздно.

А наутро Кирилл предложил ей выйти за него замуж, и она согласилась – от обиды, от горечи, от молодой глупой гордости и безалаберности. Тогда казалось, что все это – нечто вроде игры, черновика, что можно будет отомстить Андрею, сыграть роль, а затем переписать жизнь набело.

Через два месяца они с Кириллом поженились – и потянулись такие долгие, такие однообразные годы нелюбви, разъедающего чувства вины и тоски по Андрею.

Кирилл любил ее преданно, безоговорочно, ей же оставалось лишь сжать зубы и терпеть.

Открыть ему отвратительную правду, признаться в том, что никогда его не любила и замуж вышла лишь от досады, сказать все это, глядя в его добрые, преданные, золотисто-карие глаза – на это у нее никогда не хватит решимости.

Сколько раз она нарочно засиживалась допоздна перед компьютером в надежде, что Кирилл уснет и не тронет ее этой ночью. Сколько раз проклинала Андрея, захаживавшего к ним с очередной подругой и провожавшего ее, чужую жену, напряженным взглядом, за его идиотское жестокое благородство и преданность другу. Сколько раз корила себя за мстительность, глупость, трусость, подлость…

Годы шли, давно был окончен институт, осталась в прошлом комната в квартире родителей Кирилла, где они жили в первое время после свадьбы. Кирилл теперь трудился в крупной иностранной фирме в должности программиста, хорошо зарабатывал, с упоением выбирал и обставлял для молодой жены новую отдельную квартиру. Софья после института ни разу не вспомнила о полученной специальности, устроилась тренером в фитнес-клуб и часами с какой-то отчаянной яростью занималась – доводила до совершенства и без того стройное и подтянутое тело. С невротической настойчивостью, словно это было единственное, что еще оставалось у нее в жизни.

Кирилл все чаще заговаривал о ребенке.

Она же отговаривалась, как могла, – сначала ссылаясь на незаконченный институт, потом на отсутствие собственного жилья, затем на еще какие-то мифические препятствия. Словно боялась перейти последний рубеж и оказаться связанной с Кириллом уже точно навсегда. Как будто еще надеялась на то, что каким-то чудом ее жизнь изменится.

А потом все запуталось еще сильнее…

В тот вечер, сидя на кухне, корчась от боли, только что вернувшаяся из клиники, где деловитый доктор выскоблил из нее нерожденное, нежеланное, но мучительно кроваво любимое дитя, она смотрела на мужчин, с которыми ее связала жизнь, и клялась себе, что найдет в себе силы и изменит все.

Что этой фальши, мерзости, подлости больше не будет в ее жизни.

«Ненавижу вас! Обоих ненавижу, будьте вы прокляты!» – твердила она, не разжимая губ.

И снова лгала, лгала, лгала…

– Все! Не могу больше! – Софья в изнеможении прислонилась к стволу березы.

Казалось, они уже целую вечность бредут в этом влажном, кружащем голову тумане. Сырость, запах плесени и тлена как будто пропитал волосы, пробрался под кожу, в самые кости. В глаза рябило от нескончаемых голых стволов деревьев…

«Не могу больше! Больше не могу! Конец!» – почему-то завертелось и в голове у Андрея.

Кто-то из них уже произносил эти слова сегодня.

Но кто? И почему ему кажется таким важным это вспомнить?

– Сонюшка, ну, держись! – Кирилл, подойдя сзади, ладонями массировал ее напряженные плечи. – Уже немного осталось. Смотри, лес как будто поредел.

– Это неправда, неправда! – со слезами в голосе возразила Софья. – Ты просто успокаиваешь меня! Он все гуще и гуще, мы не в ту сторону идем, ясно же. Я так устала, я замерзла! – она всхлипнула.

Кирилл прижал ее голову к своему плечу, принялся гладить и шептать что-то успокоительное.

Андрей отвернулся, подобрал с земли тугой прут и принялся в ярости хлестать по голым кустам. Его бесила, выводила из себя эта дикая ситуация. Женщина, самая дорогая ему на свете, нуждалась в помощи, а он ни на что не имел права – ни обнять ее, ни успокоить, ни просто прикоснуться. Только и оставалось, что хохмить, как идиот, чтобы хоть как-то разрядить обстановку…

– По крайней мере, волков, про которых эта тетка говорила, не видно, – заметил он. – А то давно бы уже пошли им на обед. Хорошо, что мы слишком интеллигентные люди, чтобы сожрать друг друга, правда?

– Разве? – не оборачиваясь, бросил Кирилл.

– В самом деле, ты прав, – едва сдерживая раздражение, отозвался Андрей. – Мы с Соней сегодня утром чуть не утопли, пока тебя вытаскивали. Думаешь, зачем? Конечно, чтоб иметь запас свежего мяса на случай, если заблудимся в лесу.

– Я и забыл, ты же мне сегодня жизнь спас, – с какой-то странной горькой интонацией подхватил Кирилл. – Спасибо, друг! Я теперь перед тобой в неоплатном долгу. Никогда не забуду!

– Перестаньте! – вступила Софья. – Хватит препираться, вы мужики или бараны упрямые? Не хватало еще сейчас разругаться и разойтись в разные стороны…

«А между прочим, не самая плохая идея», – мрачно подумал Андрей.

Неизвестно почему, в нем зрело недоверие к старому другу.

Ведь должен же был он изучить карты, прежде чем ехать сюда! Как же получилось, что он представления не имеет, в какую сторону им идти до ближайшего населенного пункта? Что, если он нарочно водит их тут кругами?

«Чушь! – мотнул он головой. – У меня на почве никотиновой абстиненции уже паранойя развивается».

Налетел ветер, в воздухе вдруг закружилась какая-то полупрозрачная пыль. Андрей подставил ладонь и поймал несколько замерзших кристаллов.

– С ума сойти! Снег! – вслух изумился он.

Софья и Кирилл задрали головы кверху.

Набухшее свинцово-серое небо просыпалось мерзлой крупой. Ветер засвистел, завыл в верхушках деревьев протяжно и тоскливо. Затрещали под его напорами высокие стволы.

– Бред какой-то, – качнула головой Софья. – Мы что, на Северный полюс случайно зашли?

– Это не мы, это какой-то циклон ненормальный пришел, – в своей обычной рассудительной манере объяснил Кирилл.

– Черт, только-только шмотки немного просохли, – посетовал Андрей. – Вот что, братцы, давайте двигаться быстрее, хоть куда-нибудь, пока нас тут совсем не замело!

Как ни странно, случившийся природный катаклизм придал им сил. Забыв об усталости, о мучительном страхе, они зашагали быстрее, надеясь найти хоть какое-то убежище от надвигающейся метели.

Снег становился чаще, гуще, сыпался уже не мелкой крупой, а большими мохнатыми хлопьями. Земля под ногами сначала словно прикрылась белой вуалью, а затем – толстым слоем рыхлой ваты.

Андрей чувствовал, что легкие замшевые ботинки промокли насквозь, пальцы на ногах ломило от холода. Кирилл укутал Софью в свою куртку, сам же, наклонившись вперед и ссутулив широкую спину, шел под снежным ветром в одной рубашке.

Через несколько метров Софья, зацепившись ногой за торчавший из земли корень, упала.

Андрей подбежал к ней, окликнул Кирилла:

– Стой! Надо Соне помочь!

Тот обернулся, обвел их обоих невидящим взглядом, бормоча:

– Холодно… Мне все время холодно… Нет сил… Проклятая, проклятая, ненавистная жизнь!

– Тьфу ты, блин, опять его расколбасило, – проворчал сквозь зубы Андрей.

Он помог Софье подняться, спросил:

– Идти можешь?

Она кивнула и снова двинулась вперед, уже не плакала, только тоненько постанывала на ходу.

Андрей подошел к Кириллу. Сил выводить его из транса уже не было, поэтому он лишь подтолкнул друг вперед, скомандовав:

– Двигай! Там разберемся с тобой.

И Кирилл послушно зашагал в заданном направ-лении.

Порывы ледяного ветра заставляли их сгибаться чуть не до земли, ледяные кристаллы жестоко секли лицо и руки, жгли кожу.

«В лесу в метель замерзнуть насмерть – раз плюнуть, – лихорадочно соображал Андрей. – Еще пара километров – и Софья снова упадет, а подняться уже не сможет. Мы, конечно, будем нести ее по очереди, но надолго нас не хватит. А Кир… что, если он совсем с катушек соскочит? Что же делать? Неужели вот так глупо, по-идиотски гибнуть в двадцать пять лет? Не может быть! Должен быть выход, должен, должен!»

Он приставил посиневшую от холода руку козырьком ко лбу, загораживаясь от залеплявшего глаза снега, и прибавил шагу.

Показалось – или впереди мелькнул какой-то просвет между деревьями? Он рванулся туда, вперед, еще не зная, что его ждет там, отчаянно желая лишь вырваться из окружившей их со всех сторон голой холодной чащи.

Перед ним простиралась небольшая поляна, в центре которой выстроен был деревянный домик – с виду что-то вроде сторожки, временного пристанища лесничего.

– Эй, идите сюда! – окликнул друзей Андрей. – Смотрите!

Кажется, вид какого-никакого убежища вывел Кирилла из сомнамбулического состояния.

Он улыбнулся своей обычной, широкой, добродушной улыбкой:

– Избушка на курьих ножках. Там нигде баба-яга не спряталась?

– Мне наплевать, пусть там хоть вся нечистая сила тусуется, – отрезала Софья. – Я хочу в тепло.

– Ты в порядке? – Андрей тронул Кирилла за плечо. – Что такое опять на тебя нашло? Бормотал какую-то чушь?

– Не знаю, не знаю, – пожал плечами он. – Наваливается временами что-то такое – страшное, холодное. Тоска какая-то… Как будто жить не хочется.

– Ну, это ты брось! – подбодрил Андрей. – Держись! Мы еще поборемся.

Софья никак не отреагировала на слова мужа, все больше жалась к Андрею, как будто надеясь теперь только на его силу и оптимизм. Нос ее покраснел от холода, а может, от слез, волосы обвисли мокрыми прядями. Она все меньше напоминала ту ослепительно красивую, уверенную в себе молодую женщину, какой была еще утром.

Все вместе они подошли поближе к избушке, подергали запертую деревянную дверь, постучали.

Никто не отозвался.

Кирилл беспомощно топтался у закрытой двери. Андрей повозился с замком, навалился на дверь плечом, дернул ее вверх – и она вдруг отворилась, впустив их в сумрачное, пахшее затхлостью и плесенью помещение.

Слева у двери стояли прислоненные к стене садовые инструменты – грабли, мотыги, еще какие-то ржавые железяки. У маленького подслеповатого окна размещался колченогий верстак, рядом – несколько грубо сколоченных табуреток. В углу, у стены, ютилась широкая деревянная лавка, заваленная каким-то слежавшимся тряпьем. Софья со стоном опустилась на нее и спрятала лицо в ладонях.

Кирилл принялся шарить на полках приколоченного к стене стеллажа, бормоча что-то себе под нос.

– Что ты там ищешь, клад? – весело окликнул его Андрей.

Кирилл не отвечал.

– Не трогай его, – попросила Софья. – Видишь ведь, он не в себе…

Но Кирилл неожиданно ответил совершенно нормальным голосом:

– Никакой еды! Хоть бы крупу какую-нибудь найти. Соне поесть нужно…

– Не нужно мне ничего, я есть не хочу, – устало возразила Софья. – Только бы согреться…

– А это что? – продолжал поиски Кирилл. – А-аа, соль…

– Отлично! Соль уже есть, – отозвался Андрей. – Дело за малым: осталось хлеб найти.

Самому ему на удивление не хотелось есть, однако он понимал, что без еды они скоро обессилеют. По крайней мере, Софья…

Но ничего съестного в сторожке не оказалось. Андрей вдруг заметил висящую на гвозде около двери телогрейку, порылся в карманах и извлек на свет ко-робок.

– Эгей, спички! – радостно провозгласил он. – Ну, жизнь налаживается. Жаль, печки тут никакой нет, но хоть покурить можно.

Он вытащил из заднего кармана брюк измятую, все еще влажную пачку сигарет, закурил. Отсыревшая сигарета то и дело гасла, наполняя комнату вонючим темным дымом.

– Шел бы ты курить на улицу – воняет, – раздраженно проговорила Софья.

– Слушай, я не меньше тебя замерз, – возразил он.

– И что? – неожиданно резко отреагировала она. – Кто знает, сколько нам тут сидеть? Может, вообще всю жизнь, а ты дышать не даешь!

– Ну, успокойся, – примирительно начал Андрей. – Видишь, как все хорошо складывается. Сейчас мы отдохнем, обогреемся, переждем снегопад, а потом обязательно выберемся.

– Выберемся? Ты все еще в это веришь? – внезапно истерически выкрикнул Кирилл. – Этот лес никогда не кончится, разве ты не видишь? Мы до самой смерти будем тут бродить!

– Да что ж вы раскисли совсем? – прикрикнул на друзей Андрей. – Конечно, выберемся, что за упаднические настроения? Я вот думаю, Кир, зря мы с тобой на того старика наехали. Прямо вот чую, он мог бы нам помочь. Ну, выслушали бы его проповедь, ничего бы с нами не случилось. В конце концов, что мы, безгрешные, что ли? А потом он бы нас проводил, куда нужно, мне вот прямо интуиция подсказывает…

– Лучше бы она тебе подсказала, где деревня находится, – со злостью отозвался Кирилл.

– Вот именно! – неожиданно поддержала мужа Софья. – Проклятие какое-то! Зачем только мы – ушли от шоссе? Как можно было быть такими идиотами?

– Слушай, ну ведь это ты утверждала, что видела в той стороне деревню, – осторожно возразил Андрей.

– Мало ли что я утверждала?! – взвилась она. – Зачем вы меня послушали? Вы же мужики, вы должны были соображать…

Не в силах больше сдерживать давно кипевшую внутри злость, Андрей подступился к ней:

– Ты прямо чемпион в умении переводить стрелки! Ты никогда не пробовала – так, ради интереса – взять ответственность за свою жизнь на себя? Ах, нет, конечно, это же так страшно! Куда проще постоянно ныть, что тебя обманули, предали, заставили, подвели, изображать жертву и страшно себя жалеть.

– Эй, – остановил его Кирилл. – Полегче! Ты все-таки с моей женой разговариваешь.

– Да ну? – издевательски изумился Андрей. – Правда? Ты, Кир, вот уже семь лет в каждую фразу вставляешь «моя жена», «мою жену», «моей жене»… Интересно, кому ты каждую минуту об этом напоминаешь. Мне? Себе? А может – ей?

– Перестань! – в испуге вскрикнула Софья. – Хватит! Извини, если я тебя задела. Только не надо…

– Только молчи, да? Оставайся нашим добрым, безбашенным, старым приятелем, не создавай проблем? – глумливо осклабился Андрей. – Знаешь, дорогая, у меня это уже вот где сидит, – он стукнул ребром ладони по своей шее. – Пойду-ка я освежусь. Счастливо оставаться.

Накинув на плечи вонючую телогрейку, он выскочил во двор.

Метель на улице улеглась, но редкие снежинки еще продолжали кружиться в холодном воздухе.

Плотнее запахнув телогрейку, Андрей двинулся вперед. Он понимал, что нужно пойти поискать помощь, но боялся отходить далеко от сторожки. Даже если он действительно доберется до деревни, как потом вернуться обратно, за друзьями? Сможет ли он снова отыскать это место?

Да и страшно было оставлять Софью надолго. Эти странные приступы Кирилла напугали его. Что, если он совсем рехнется и набросится на жену?..

В глубине души у Андрея зрела уверенность, что, освободившись от окончательно расклеившихся друзей, он быстрее выберется из этого места. Он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы идти дальше, снег и холод не пугали его.

Но бросить усталых измученных друзей он не мог.

«Твою мать, надо было часы с компасом покупать. Хотя какой сейчас был бы от них толк, все равно сдохли бы после погружения под воду! Остается одно – хлебные крошки за собой бросать, как мальчик-с-пальчик. Правда, хлеба у меня тоже нет».

Он решил двигаться только прямо, никуда не сворачивая, чтобы быть уверенным, что, повернув назад, вернется к сторожке.

Осыпанный снегом лес казался как будто светлее, ярче, чем прежде.

«Чем черт не шутит, может, и солнце выглянет. Хотя, наверное, дело уже к вечеру – слишком долго мы тут бродим».

Впереди круто уходил вниз глубокий овраг. Андрей начал спускаться, цепляясь за торчавшие из-под снега ветки кустарника, чтобы не упасть.

– Эй, брателло, ты, что ли? – окликнул вдруг откуда-то со дна оврага хриплый голос.

Андрей дернулся от неожиданности, выпустил из пальцев опору, поскользнулся, потерял равновесие и съехал вниз на пятой точке. Поднялся на ноги, матерясь и отряхиваясь. Брюки на заднице безнадежно вымокли.

«Да что ж это за злой рок такой – целый день таскаться в мокрых портках?!»

Навстречу ему – черт его знает, откуда – вышел крепкий коренастый мужик лет тридцати. Вид у незнакомца был комичный: он будто выпрыгнул прямиком из анекдота о новых русских начала девяностых: круглая голова острижена почти под ноль, мощную шею охватывает толстая золотая цепь, из-под распахнутого длинного, подметающего краем землю кашемирового пальто виднеется малиновый пиджак.

«Да, я смотрю, отстали тут местные авторитеты от моды. Лет этак на пятнадцать. Откуда он взялся такой? Может, из ближайшего областного центра?» – усмехнулся про себя Андрей.

Самым странным было то, что при всей своей солидности и явной дороговизне одежда встречного была на удивление грязной и затасканной. Пальто – все в пятнах и прилипших сухих листьях, засаленный ворот рубашки в каких-то красных брызгах, даже на бритой голове незнакомца виднелись полосы присохшей грязи.

Мужик вперился в Андрея тяжелым недобрым взглядом и процедил сквозь зубы:

– Тебя кто послал, шестерка? Что-то я у Вована твоей рожи не видел. Или, может, ты от Артурки прилетел?

– Э-ээ… – замешкался с ответом Андрей. – Я вас, если честно, тоже впервые вижу. И ни Вована, ни Артурку знать не знаю.

– М-да? – с сомнением пожевал толстыми губами незнакомец. – А что ты тогда тут ошиваешься?

– Заблудился я, – охотно объяснил Андрей. – Вернее, мы в аварию попали с друзьями. Мобилы сдохли, связи никакой. Целый день тут бродим, пытаемся на людей выйти. Вы случайно не знаете, где тут деревня ближайшая? Или вы из города? Как туда добраться, не подскажете? Какой здесь самый ближайший город, мы совсем запутались, если честно…

Мужик потоптался на месте, помедлил, потом вытер забрызганную грязью руку о лацкан пальто и протянул ее Андрею.

– Ну, раз так, извиняй, братан, попутал. Будем знакомы. Толян меня зовут, Муромский, слыхал про та-кого?

Андрей неопределенно повел подбородком – кто его знает, этого бритоголового, может еще оскорбиться, узнав, что Андрей о нем впервые слышит.

Но Толян, не дожидаясь ответа, продолжал:

– А насчет деревни – не подскажу, брат! У самого та же байда – заблудился. Я так думаю, и города-то тут никакого нет поблизости… Мы вообще с корешем моим, Вованом, сюда приехали, у него тут стрелка забита была с Артуркой – конкурентом нашим по шарикоподшипникам. Так, побазарить надо было, обсудить кое-что…

– Странное вы место выбрали для деловых переговоров, – усмехнулся Андрей, окидывая взглядом сырой, чавкающий подтаявшим снегом овраг. – Не-уютное.

Толян захлопал себя по карманам, извлек на свет мятую сигаретную пачку.

– Закурим, братан? – он протянул пачку Андрею.

Тот вытянул сигарету, закурил. Толян опустился на торчавший из земли пенек и заговорил, вальяжно жестикулируя:

– Это ведь как сказать – уютное или не уютное. Ты, я так вижу, не при делах, честный фраер, а? Ну ладно, без обид только, я ж в хорошем смысле. А в нашем деле, сам понимаешь, лишние глаза и уши на стрелке никому не сдались. А что, если не договоримся, не сойдемся, так сказать, интересами? Дойдет еще до стволов, мочканут кого-нибудь – тьфу-тьфу-тьфу, не про нас будет сказано – так на хера ж свидетели?

Андрей настороженно покосился на собеседника:

– Так вы сюда приехали этого… Артурку… валить, что ли?

– А это уж как пойдет, – оскалил в усмешке желтоватые зубы Толян. – Вован с ним, может, и договорился бы, а я насмерть встал: не стану с этим черным дела вести! Только видишь, какая херня вышла? От Вована-то я отстал, мотаюсь здесь, как говно в проруби, выбраться не могу!

– А как так получилось? – удивился Андрей. – Не сквозь землю же ваш товарищ провалился?

– Слышь, не поверишь: сам не понимаю, – доверительно наклонился к нему Толян.

Малиновый пиджак от движения обвис вперед, и Андрей увидел буро-красные пятна на рубашке бан-дита.

«Это что – кровь? – начал быстро соображать он. – Откуда? Может, замочил он таки кого-нибудь и прикопал тут где-нибудь неподалеку, а мне теперь лапшу на уши вешает?»

– Подъехали мы на место, Артурки не было еще. Пошли вдвоем с Вованом, в овраг спустились, я поссать отвернулся и тут… – он вытаращил глаза так, что сверху и снизу над радужкой мелькнули покрасневшие от напряжения белки. – Веришь, нет, сам не знаю, что случилось. Грохот какой-то, и меня как будто в спину что-то толкнуло. Я вырубился, конечно. Прочухался – смотрю, нет никого, а я, значит, так в овраге, в грязи и валяюсь… Чё за хрень? Может, Артурка, падла, какую-то подставу замутил? Только Вован-то куда делся? Замочил он его? Так где тело тогда? А если Вован живой, он меня ни за что бы тут не бросил. Мы с ним кореша знаешь какие, еще с армии…

В продолжение этого неторопливого монолога Андрей незаметно отодвигался все дальше и дальше от разговорчивого Толяна.

Вся изложенная им история показалась ему неубедительной.

«Ну и фантазия у тебя, парень! Прям «Тысяча и одна ночь», – думал он, оглядываясь и соображая, как побыстрее удрать от мутного нового знакомца. – Замочил, значит, своего старого кореша Вована, а на этого злополучного Артурку свалить решил. Да вот незадача – заблудился. Теперь на доверие работает, хочет, чтоб я ему поверил и из леса вывел. Только не на того напал, я ж не совсем дебил, чтоб поверить в эту околесицу!»

Толян наконец поднял голову и заметил, что Андрей успел отойти в сторону шагов на десять.

– Эй, ты чё? Ты куда собрался, а? – в глазах его снова закипело подозрение.

Он поднялся с пенька и двинулся в направлении Андрея.

– У вас рубашка в крови… – сказал Андрей, продолжая пятиться.

– Чё? – Толян остановился, оттянул пиджак и вперил тяжелый взгляд в собственный живот. – И чё?

– Да так, ничего, – добродушно отозвался Андрей и лихо отскочил сразу шагов на пять. – Просто интересно, где вы успели так выпачкаться?

– Ты на что намекаешь, падла? – грозно зарычал Толян.

– На что же тут намекать? – отозвался Андрей, карабкаясь вверх по оползающему под ногами склону обрыва. – Если вас в лесу было двое – вы и Вован, а теперь остались только вы один, да еще весь в крови…

– Ах ты, тварюга! Ты что же, хочешь сказать, что это Вовка меня кинул? – заорал Толян, выхватывая откуда-то из-под пальто «макарова».

Увидев оружие, Андрей бросился наутек, петляя между стволов деревьев.

– Вован, кореш мой, брат мой, меня подставил? – ревел за спиной, тяжело топая, бритоголовый. – Да как твой мерзкий язык, гнида, повернулся сказать такое? Да я ж тебя замочу, падлу! Да чтоб Вовка… да никогда, слышь ты, червяк?! Никогда бы кореш мой меня не кинул! Да он бы за меня сам под пулю полез!..

Андрей не стал на бегу объяснять преследователю, что имел в виду вовсе не то. Пожалуй, предположение, что это не Вован кинул Толяна, а наоборот – Толян закопал Вована в ближайших кустах, могло еще сильнее вывести малиновый пиджак из себя.

За спиной грохнул выстрел.

Андрей вжал голову в плечи и ринулся вперед уже на какой-то космической скорости. Петляя то вправо, то влево, лихо перемахивая через кочки и корни деревьев, Андрей в конце концов смог оторваться от преследователя.

Убедившись, что воплей оскорбленного Толяна больше не слышно, Андрей на всякий случай засел за стволом огромного старого дуба, решив переждать некоторое время и убедиться, что бандит действительно отстал.

В лесу было тихо.

Меж деревьев все так же клочками висели мутные грязно-белые сумерки, теперь уже не понятно – утренние или вечерние. Снег под ногами таял, превращаясь в желто-бурую кашу. Где-то в вышине захлопала крыльями и хрипло закричала ворона.

Все происходящее своей абсурдностью напоминало Андрею какой-то бредовый сон, от которого он никак не мог пробудиться.

«Может, это все и правда мне снится?» – размышлял он.

На всякий случай даже несколько раз ущипнул себя за замерзшую руку – но ни лес, ни снег, ни темно-белесое небо над головой никуда не делись.

«Однако как распалился этот олигарх Мценского уезда! – думал Андрей, переводя дыхание. – «Как ты посмел, подлец, допустить мысль о предательстве моего верного друга?» Допустим, предположил-то я совсем другое, однако и в его варианте событий нет ничего такого уж невероятного. Предательство друга… Что он там орал? «Мой кореш никогда бы меня не кинул!» Эх, Толян, последний романтик! Никогда бы не кинул, никогда бы не подставил, скорее сам бы под пулю пошел… Вот же он – я, живое доказательство. Я предал своего лучшего друга, своего единственного друга. И до сих пор жив…»

Опустившись на выпирающие из земли массивные корни старого дуба, он сжал руками лоб.

Это так легко и заманчиво – совершить однажды благородный поступок. Так поднимает самооценку, позволяет полюбоваться собой! В этот сладкий момент собственного бескорыстия и мысли не возникает о том, что потом многие годы придется разгребать последствия собственного красивого жеста…

Если бы он знал, к чему приведет это его глупое самопожертвование тогда, «на картошке», к какой лавине гадости, подлости и лжи, разве бы он поступил так? Разве оттолкнул бы Софью и чуть ли не собственными руками привел бы ее в постель к Кириллу? Разве бродил бы потом полночи, мучаясь от ревности, но все же внутренне болезненно наслаждаясь своей ролью преданного друга? Разве не честнее, не проще для всех было бы пойти тогда до конца, заявить свои права на девушку, которую действительно полюбил, пусть это и стало бы ударом для лучшего друга?..

Вся беда была в том, что он – первый парень в школе, звезда школьной рок-группы и любимец девочек – был слишком эгоистичен, слишком склонен к самолюбованию. Он и представить себе не мог, что его чувство к Софье – что-то более серьезное, чем обычная симпатия к красивой девчонке. Ему казалось тогда, что уступить девушку лучшему другу, который от нее без ума, не будет с его стороны слишком уж большой жертвой. Зато этот поступок мгновенно вознесет его самого на пьедестал рыцаря без страха и упрека и в собственных глазах, и в глазах однокурсников!

Однако уже на следующее утро, когда Софья и Кирилл появились на утреннем сборе, держась за руки, с одинаковыми бессонными тенями вокруг сиявших глаз, с травинками, застрявшими в волосах, стало ясно, что чувства, испытываемые Андреем, заметно сильнее, чем легкая ревность и досада. Ему было больно, почти физически больно смотреть на них, и любование собственным благородством уже не спасало…

Буквально через несколько дней, уже в Москве, друг объявил ему, что они с Софьей решили пожениться.

Его тогда прямо-таки скрутило от душевной боли.

– Ты чё, совсем дурак? – напал на него Андрей. – Тебе восемнадцать лет, у тебя таких телок еще знаешь сколько будет? Ну, ты ваще, как можно променять свою свободу на какую-то смазливую девчонку?

– Заткнись! – гаркнул Кирилл, бросился на него и прижал к стене. – Она тебе не какая-то… И не смей говорить про нее гадости, это моя женщина, я люблю ее и тебе не позволю…

– Все, все, утихомирься, я понял, – буркнул Андрей, отталкивая его.

Кажется, только тогда он начал понимать, что наделал.

«Моя женщина, я не позволю», – сказал Кирилл.

Он имел на это право, а Андрей – не имел, потому что сам, добровольно от него отказался.

И поделать уже ничего было нельзя.

Через два месяца, на свадьбе Кирилла и Софьи, он напился как свинья. Шатаясь, вывалился из банкетного зала на ступеньки кафе и окунул лицо в пушистый снег на перилах.

– Что с тобой? – услышал он вдруг над ухом, поднял голову и увидел Софью.

В пышном белом платье она казалась еще тоньше, еще невесомее, чем в своей обычной спортивно-веселой одежде.

Ему мучительно хотелось схватить ее, стащить это нелепое кукольное платье, целовать каждую веснушку на ее плечах…

– Ничего, – помотал он осоловевшей головой. – Все отлично, праздник в разгаре! Я поздравляю тебя, Сонька, ты будешь моему другу отличной женой.

Она покачала головой и горько прикусила губу:

– Я буду плохой женой, а ты – плохим другом. Но ничего уже не вернешь. Пойдем, Андрей, в зал, здесь холодно.

Ему очень хотелось доказать ей, да и самому себе, что она ошибается, что он сможет продолжать быть хорошим другом, преданным товарищем, несмотря ни на что.

И он, едва протрезвев после свадьбы, принялся доказывать.

Он старательно разыгрывал роль преданного друга семьи, неизменно являлся на все праздники – сначала в их комнату, потом в новую отдельную квартиру. Он приводил к ним в дом всех своих подруг – от более-менее серьезных до случайных – демонстрируя Софье, что его личная жизнь бьет ключом и он и не думает о ней тосковать. Разыгрывал показательное веселье – пил, орал под гитару, сыпал шутками…

Никто не должен был заподозрить, что на душе у него паршиво.

Пускай она разочаруется в нем окончательно, пускай поверит, что он – безмозглый, циничный гуляка, пьяница и бабник.

Пусть счастью его лучшего друга ничего не угро-жает!

Ведь он, Кирилл, лучше Андрея – добрее, честнее, преданнее. Кто и заслуживает в жизни счастья, если не он?

Андрей очень старался выдержать свою роль.

Для Софьи и Кирилла он был сначала бесшабашный студент, затем – начинающий успешный бизнесмен, хозяин собственной небольшой фирмы по продаже компьютеров, человек без проблем и рефлексий, неутомимый прожигатель жизни.

На самом же деле все эти годы Андрей жил в своем собственном аду, не имея представления, каким образом вырваться из него. Ему казалось, что его больная, вымученная любовь намертво приковала его к этой женщине. Кирилла же Андрей с годами научился просто жалеть. Теперь он и сам не мог ответить на вопрос: друг ли ему Кирилл или злейший враг, самым коварным способом похитивший его счастье.

Кирилл никогда не обсуждал с ним свои взаимоотношения с женой, для этого он был слишком сдержанным, слишком порядочным. Но по отдельным недомолвкам, взглядам, шероховатостям в разговоре Андрей понимал, что с Софьей у них не все гладко. Он не мог в душе не радоваться этому и презирал себя за эту подлую радость.

Однажды, два года назад, в мае, Андрей заехал к друзьям после работы – обещал подогнать Кириллу новый монитор для компьютера по себестоимости, без магазинных накруток.

Дверь открыла Софья.

– А Кирилла нет, – сказала она коротко, не глядя на Андрея. – Ему пришлось в срочную командировку улететь, он почему-то не смог до тебя дозвониться, предупредить.

– Я мобильник сегодня дома забыл, – объяснил Андрей.

Они несколько секунд молча постояли на пороге.

Напряжение будто звенело в плотном жарком майском воздухе.

– Слушай, я коробку занесу, не тащить же ее обратно? – спросил Андрей.

– Да, конечно, – кивнула Софья.

Он все еще был уверен в себе – в том, что сможет справиться с собой, не переступить черту, не предать лучшего друга. Не снимая куртки – как бы подчеркивая, что заходит лишь на минуту – он прошел в квартиру, неся коробку на вытянутых руках, оставил ее в комнате.

– Может быть, чаю? – предложила Софья.

Ему тяжело было смотреть на нее – такую близкую, домашнюю, в легком летнем платье, под которым угадывалось все ее стройное, подтянутое, сильное тело. На ее лихорадочно блестящие глаза, чувственные яркие губы, на волосы, свободной блестящей лавиной обтекавшие плечи.

Вдыхать ее запах – запах дурманящих голову, пряных южных цветов.

– Нет, – сказал он, отворачиваясь. – Нет, спасибо. Знаешь, мне лучше уйти.

– Да, – подтвердила она. – Я тоже так думаю. Тебе лучше уйти.

Он пошел к двери, начал обуваться.

А потом внутри что-то оборвалось, он рванулся к ней, в одном ботинке, прохромал через тесную прихожую и, не в силах больше сдерживаться, обнял, притиснул к стене, ощутил всю ее под платьем. Она горячо дышала ему в лицо, смотрела расширенными темными глазами.

– Мы не должны… – простонала она.

– Не должны, – кивнул он, проникая руками под легкий подол платья. – Выгони меня!

– Я тебя выгоняю! Уходи! – задыхаясь, шептала она и покрывала поцелуями его плечи, руки, шею.

Он подхватил ее на руки, не отрываясь от нее, вслепую дошел до спальни, рухнул на кровать.

Ее темные волосы хлынули вниз, прохладным мерцающим пологом отгородили их от внешнего мира.

Женщина, чудная, нежная, словно для него созданная, угадывавшая каждое его желание…

Их тела как будто всю жизнь ждали этого момента, двигались ровно и слаженно, в такт друг другу. Ни с одной своей подругой он не знал такого полного, такого сильного и острого наслаждения.

Когда все закончилось, она прошептала, уткнувшись в его грудь:

– Это все. Только один раз. Этого больше не повторится.

– Конечно, – подтвердил он. – Конечно. Прости меня! Я не знаю, что на меня нашло. Ты жена моего друга и…

В ту же ночь это повторилось еще трижды.

Это было безумием – сладким, тайным, отвратительным, подлым, долгожданным безумием.

Их влекло друг к другу все сильнее, непреодолимо.

Снова встречаться в их квартире Софья отказывалась. К себе Андрей привести ее тоже не мог – последняя пассия, с которой они уже месяц как расстались, все никак не удосуживалась от него съехать.

Это время запомнилось ему постоянным ежеминутным желанием, лихорадочной гонкой куда-то, где можно будет хоть на минуту уединиться и снова любить друг друга. Дешевые мотели, где комнаты сдавались на часы, чьи-то чужие дачи, квартиры, комнаты – они использовали любую возможность. Однажды Софье удалось что-то наврать Кириллу и на неделю улететь с Андреем в Египет.

Но мука, свалившаяся на него одновременно с этим подлым ворованным счастьем, была во много раз сильнее. Каждую минуту жить с мыслью, что ты предал своего лучшего друга – человека, который тебя уважал, доверял тебе безгранично. Постоянно осознавать, что ты – гад, самый последний, самый жалкий в мире человечишка, вор и предатель…

Каждый раз они клялись друг другу, что это их последняя встреча, что они найдут в себе силы порвать отношения.

– Я не могу уйти от него, не могу, – твердила Софья. – Он доверяет мне безгранично. Как я скажу ему? Это все равно что ударить собственного отца….

– И я не могу ему сказать, – вторил Андрей. – Он – мой друг, мы с первого класса вместе. Мне и без того тошно от того, что я сделал, что мы сделали…

– А что мы сделали? – вскидывалась Софья. – Мы столько лет были хорошими, примерными. Разве мы не заслужили хоть немного счастья, хоть чуть-чуть, самую малость?!

– А если он узнает? – спрашивал Андрей. – Ты представляешь, что с ним будет? Ведь мы двое – самые дорогие для него люди, что ты, что я.

Она сжимала ладонями его лицо, гипнотизировала своими черными, вязкими, словно растопленная солнцем смола, глазами:

– Он не узнает, мы будем очень осторожными. Никто не пострадает. Встретимся еще один раз, последний. И все!

Рядом с ней он не мог думать ни о чем другом, но стоило им попрощаться, и чувство вины начинало разъедать его изнутри. Каждую минуту он жил с ощущением, что сделал самое плохое, что только мог сделать в своей жизни.

Отвратительно, подло, бесчестно, как в паршивом пошлом анекдоте…

Однажды Кирилл позвонил ему.

В тот день они с Софьей собирались поехать на дачу, принадлежавшую знакомым Кирилла, которые, уезжая на время работать за границу, оставили ему ключи, попросив присмотреть за их «родовым гнездом». Софья накануне сообщила, что ключи ей удалось незаметно вытащить из ящика стола, и теперь в их распоряжении прекрасный загородный дом, где они смогут провести несколько часов, не боясь быть застигнутыми врасплох.

Андрей уже садился в машину, когда зазвонил мобильник.

– Ты чего это нас забыл совсем? Не звонишь, не заходишь? – спросила трубка голосом Кирилла.

– Так как-то, – неопределенно отозвался он. – Замотался…

– А я уж думал: ты за что-то обиделся, всю башку сломал – что не так? – весело отозвался его старый друг.

Андрею до того стало противно, стыдно за себя, что он едва сдержался, чтобы не швырнуть мобильник из окна машины.

– Да брось, все нормально, – бесцветным голосом возразил он. – Как вы там вообще? Как… Соня?

– Знаешь, – доверительно сообщил Кирилл. – Я беспокоился за нее в последнее время. Какая-то она была подавленная, мрачная… Я даже думал, может, депрессия у нее, спрашивал про психоаналитика по знакомым. И вдруг все изменилось – смеется, глаза горят. Ты не представляешь, как я рад, что все наладилось!

Обманывать человека, который верит каждому твоему слову, было мучительно, невыносимо. Андрей распрощался, пообещав в ближайшие дни заскочить в гости, и перезвонил Софье.

– Я не приеду, – быстро выпалил он, боясь передумать.

– Что? Почему? – изумилась она.

– Я не хочу больше, Соня. Это омерзительно – то, что мы делаем. Мне Кирилл звонил, и…

– А-а, понятно, – протянула она, и в голосе ее звякнула злость. – Ты решил снова проявить благородство, остаться чистеньким, да? Все для своего драгоценного друга, а на меня, как обычно, плевать…

Он медленно отодвинул трубку от уха и отключил телефон.

Ему нечего было возразить – он снова сбежал, позорно, трусливо сбежал.

И все же Андрей надеялся, что это будет наилучшим вариантом развития событий.

Через несколько дней Андрей, как и обещал, заявился к Кириллу, прихватив с собой новенькую секретаршу из офиса. Ему казалось, что его появление с очередной подругой развеет подозрения Кирилла, если они все-таки у него появились, и заодно даст понять Софье, что порвать с ней он решил твердо.

Ему нелегко дался этот полупьяный дружеский – вечер.

От наивного дружелюбия Кирилла хотелось орать. Софья смотрела на Андрея с откровенной животной ненавистью. Да еще эта Ленка, кукла тупая, висла на нем, решив, видимо, что удачно заарканила молодого и перспективного босса. Через пару часов, притворившись, что уже на ногах не стоит, он сбежал, еле отбившись от настойчивых предложений Кирилла остаться у них ночевать.

Он хотел, искренне хотел покончить со всей этой постыдной историей.

Но не смог.

Жить без Софьи, просыпаться каждый день, зная, что никогда больше тебе не будет позволено прикоснуться к ней, погрузить руки в переливающуюся гладкую тяжесть ее волос, ощутить дурманящий голову запах экзотических цветов, – было слишком тя-жело.

Он продержался две недели.

А потом, издерганный, бледный, с покрасневшими от бессонницы глазами, караулил ее у дверей фитнес-клуба, где она работала.

Софья появилась на ступеньках – стройная, подтянутая, качнула головой, взметнув темными волосами. Он бросился к ней, каялся, просил прощения, клялся. Она смотрела на него так устало, как будто за эти две недели постарела на несколько лет.

– Андрей, я не хочу ничего больше, – шептала она, отворачиваясь. – Я не могу… Давай закончим все сейчас, раз уж решились. Потом у тебя снова взыграет совесть, или я пойму, что больше не выдержу… Не нужно рубить хвост по частям!

Но он, зарывшись лицом в ее волосы, обезумев от ее близости, твердил одно:

– Я не могу без тебя! Не могу! Не могу!

Конечно, ему удалось сломить ее сопротивление, и в тот же день они поехали все-таки на ту самую дачу и любили друг друга в чужом пустынном доме – яростно и страстно, будто мстя самим себе за испытанные муки…

Потом он задремал, а проснувшись, увидел, что Софья исчезла.

Он нашел ее на крыльце дома, она сидела на ступеньках, скорчившись, уронив голову на скрещенные руки.

– Ну, что с тобой? – Он опустился рядом, обнял ее, прижал ее голову к своему плечу. – Не мучайся так, мы придумаем что-нибудь. Я придумаю… Обещаю – тебе.

Она безмолвно покачала головой и заплакала.

Обоим ясно было, что ничего он не придумает, что весь этот их мучительный, лживый, подлый роман продлится еще долго, очень долго, и никто не знает, как им удастся выпутаться из этой паутины…

Андрей осторожно высунулся из-за могучего ствола дуба, огляделся по сторонам и прислушался.

Было тихо.

Звонкая хрустальная тишина висела над запорошенным мертвым лесом. Небо почернело, белые ветки деревьев будто пропарывали его насквозь.

Кажется, его преследователь отстал.

Нужно было возвращаться к своим заклятым друзьям – к Софье, к Кириллу, возвращаться ни с чем.

«Черт его знает, может, судьба нарочно забросила нас в этот заколдованный лес, из которого, кажется, нет выхода, чтобы мы, наконец, договорились здесь о чем-то! Но о чем?» – думал Андрей, выбираясь из своего укрытия.

Снег заскрипел под ногами, гулкое эхо отозвалось неожиданно громко. Заухала над головой какая-то лесная птица, заплескались в воздухе крылья. Что-то махнуло по лицу, как будто сама чернота задела его своими ощетинившимися перьями…

Андрей на мгновение испугался, но затем, помотав головой, отогнал страх. «Если это действительно сон, – подумал он, – то ничего серьезного мне не угрожает. Помаюсь еще немного – и проснусь в собственной постели».

Как ни странно, он довольно быстро отыскал темный, пустынный с виду домик и рванулся к нему с радостью, как будто нашел долгожданную помощь.

Избушка щурилась на него темными слепыми окнами. Он приблизился, почему-то замедлив шаг. Вдруг стало страшно – показалось, что внутри он никого не найдет, что друзья исчезли куда-то, канули в мерзлую мглу этого беспощадного леса…

Андрей приоткрыл дверь, вдохнул затхлый запах сырости и плесени.

Внутри было чуть теплее, чем на улице. Он прошел в дом и облегченно перевел дыхание – друзья на месте. Кирилл спал, сидя за верстаком, уронив голову на деревянную столешницу. От скрипа двери он слегка дернулся, поднял голову и, уставившись на Андрея белыми бессмысленными глазами, забормотал:

– Дорога, дорога… Не потерять скорость… Там река… Не помню, ничего не помню…

Андрей легонько толкнул его в плечо:

– Спи! Все хорошо. Я здесь.

И Кирилл, вновь уронив голову на стол, кажется, уснул.

Софья лежала неподвижно, скорчившись на заваленной тряпьем тахте. В сторожке больше не раздавалось ни звука.

Андрей вздрогнул: ему показалось, что его любимая давно мертва, что он слишком долго бродил по лесу, и она замерзла здесь насмерть, погибла от холода и – страха…

Судорожно сжав кулаки, он склонился над Софьей.

Женщина, словно ощутив его присутствие, заворочалась во сне и тихонько жалобно застонала.

Кровь бросилась ему в лицо.

«Господи, примерещится же такое!»

Он торопливо сорвал телогрейку и бережно укрыл любимую. Стараясь ступать беззвучно, отошел в другой угол помещения, скорчился на полу, сунув под голову какой-то мешок, и провалился в тревожный лихорадочный сон. Утро пришло серое, сырое и промозглое.

Снег за ночь растаял, и крупные капли падали с веток, как холодные слезы. Солнце то ли еще не вставало, то ли снова не смогло пробиться через плотную серую завесу тумана. Где-то в вышине отрывисто тоскливо отсчитывала чьи-то года кукушка…

Кирилл, проснувшись, тяжело поднялся из-за стола.

Удивительно, но сон не принес облегчения. Он чувствовал себя разбитым, измученным. В первые минуты после пробуждения, оглядываясь по сторонам, он не мог понять, где находится, не помнил даже, кто он. Чувствовал лишь отчаянный сосущий под ложечкой тоскливый страх и ноющую животную тоску. Хотелось бежать куда-то, не разбирая дороги, не оглядываясь. Он испуганно покосился на двоих незнакомых людей, деливших с ним ночлег, и поспешно выбрался из сторожки.

За спиной захлопнулась дверь, с крыши на голову ему обрушился ледяной душ, и туман в голове как будто слегка прояснился. Кирилл жадно облизнул пересохшие губы и тупо пошел вперед.

Дверь за спиной снова хлопнула.

Он воровато оглянулся.

Женщина, осунувшаяся, иссиня-бледная, появилась на крыльце, огляделась и немедленно начала плакать – тихо и горестно.

Он смутно вспомнил ее имя – Софья, жена…

Постепенно, глядя на нее, Кирилл восстановил в памяти все, что было с ней связано, и все больше мрачнел, ощущал, как тяжестью наливаются кулаки.

Софья жалобно плакала – как будто надеялась, что за ночь произошло чудо и очнется она дома, в Москве.

– Перестань! – раздраженно бросил Кирилл. – Держи себя в руках. Не могу слышать твое нытье!

– У меня нет больше сил, – плакала она. – Мне страшно, страшно! Мы погибнем здесь, мы заблудились… Тебе легко, ты сильный, а я…

– Я? – рот его болезненно дернулся, запавшие глаза нехорошо блеснули. – Да что ты знаешь обо мне! Думаешь, я ничего не чувствую? Мне не бывает больно, не бывает страшно? По-твоему, если человек не впадает в истерику, значит, он живет в мире розовых пони?

– Ну ладно, хорошо, тебе тоже тяжело, но мне-то от этого не легче, – всхлипнула она. – Я не могу так больше, не могу… Сколько мы еще будем мучиться? Почему это должно было случиться именно с – нами, со мной?

– Добро пожаловать в реальный мир, – мстительно усмехнулся Кирилл. – Ты с настоящей жизнью и не сталкивалась до сих пор, красивая, любимая, успешная девочка! Тебе все давалось по щелчку пальцев, все вокруг тебя обожали и носили на руках. Да ты вообще не знаешь, что такое – мучиться! Тебе впервые в жизни пришлось столкнуться с неудобствами – и ты уже жалуешься и просишь пощады. А как живут другие? Ты никогда об этом не думала? Как живется тем, кому повезло не так, как тебе? Как справляются те, кого обманывают, предают? Те, кто не внушает на каждом шагу любви и восхищения? Те, кому приходится корчиться от боли, но молчать, терпеть?

– Я не понимаю, о чем ты, не понимаю! За что ты так со мной? – Софья попыталась приблизиться к нему, но Кирилл отмахнулся от нее, отступил назад.

– Не понимаешь? Действительно не понимаешь?

– Слушай, отстань от нее! – на пороге сторожки появился Андрей. – Что с тобой, а? Вчера бред какой-то нес, сегодня агрессия из тебя поперла… Тебя в этой дыре бешеные блохи покусали?

– А-а, наш шутник пробудился, – осклабился Кирилл. – Сейчас всех нас развеселит, рассмешит, и все станет как прежде. Что со мной? – он вскинул голову. – А надоело! Сколько можно притворяться? Это в городе мы все – интеллигентные люди, а тут – закон джунглей. Могу я хоть раз в жизни перестать строить из себя доброго, бесхитростного, всех понимающего тюфяка, а?

– Так тебе досаду не на ком сорвать, да? Устал с дороги? – бледный от ярости, выдавил Андрей. – Ну, будь мужиком – на меня поори, а ее не трогай! Ей хуже, чем нам!

– Узнаю нашего благородного дона, – издевательски ухмыльнулся Кирилл. – Ну давай, давай поучи меня обращению с женщинами. Ты же знаешь в этом толк, а? Ни одна устоять не может! Научи меня: как сделать так, чтобы меня тоже любили? Чтобы ради меня готовы были на все пойти. Предать самое дорогое, а?

Андрей замялся на месте, опустил голову, процедил, взглянув исподлобья:

– Ты кого-то конкретно имеешь в виду? Ну, давай, говори уже начистоту!

– А не боишься? – пристально посмотрел на него Кирилл. – Неужели не струсишь и выскажешь мне всю правду, а? И Соню не пощадишь? Как вы оба: не испугаетесь, что наш такой уютный, такой милый мирок рухнет в одно мгновение?

– Ты что-то узнал, – шепотом произнес Андрей. – Догадался, да? Ну, скажи! Или у тебя тоже не хватает смелости вытащить все это наружу? Удобней ведь ничего не знать, не видеть, правда? Я тебя отлично понимаю, дружище! Только вот не смей обвинять меня в трусости, потому что ты ничуть не лучше.

– Хватит! – пронзительно закричала вдруг Софья. – Хватит! Заткнитесь оба! Я не хочу ничего выяснять! Я хочу домой! К маме!

Она истерически всхлипнула и неожиданно бросилась бежать прочь от сторожки, не разбирая дороги.

– Софья, стой! Подожди! – Андрей кинулся за ней.

Потревоженные ими ветки обрушили на землю целый водопад слез…

Кирилл, не мигая, смотрел, как исчезают в чаще – силуэты его жены и лучшего друга, правой рукой – машинально разминал онемевшие левые локоть и – плечо.

После внезапной вспышки ярости навалилась апатия. Даже для того, чтобы вдохнуть воздух, требовалось приложить нечеловеческое усилие. Он привалился спиной к стволу березы, чувствуя, как на лоб стекают ледяные капли. Одна из них шлепнулась на стекло очков, и мир перед глазами поплыл, начал двоиться и растекаться мутными пятнами.

Слова Андрея все еще гудели в его голове, болью отдавались в висках. «Удобней ничего не знать, не видеть… Ты все знал – и не решился сказать…»

Подонок!

Кирилл изо всех сил ударил кулаком по стволу и охнул от боли в костяшках пальцев.

Если бы можно было выбирать, конечно, он предпочел бы не знать.

Никогда не сел бы в тот вечер в машину и не погнал по загородному шоссе. И увидев «Мазду» Андрея на обочине, не стал бы ничего выяснять, рванул бы назад, словно увидев привидение…

Хотя это ничего бы не изменило.

Теперь ему казалось, что он догадался обо всем намного раньше. Да что там – он с самого начала знал настоящую расстановку сил.

Как ни целовала его Софья в ту проклятую ночь «на картошке», как ни льнула к нему со всем мстительным отчаянием отвергнутой женщины, он все равно не мог до конца поверить, что такая девушка – самая яркая, самая красивая на курсе, удивительная, нежная, озорная – выбрала именно его, а не его крутого приятеля.

Сначала думал – чудо.

Что-то она в нем разглядела, оценила – что-то, что заставило ее предпочесть его Андрею.

А потом…

Может быть, он не умел так блестяще острить, как Андрей, и язык у него не был так хорошо подвешен. Но глаза у него были на месте, и соображал он всегда хорошо.

Слишком уж досадливо взирал на них с Софьей Андрей, слишком активно демонстрировал собственную бьющую через край личную жизнь. Слишком непринужденно держалась с ним Софья – подчеркнуто равнодушно, может быть, даже с легким оттенком раздражения.

Но в то время Кирилл, влюбленный, счастливый, опьяненный обладанием самой прекрасной женщиной на свете, не хотел обращать ни на что внимания, закрывал глаза на странное поведение близких своих людей и лишь торопился со свадьбой. Как будто стремился как можно скорее застолбить свое право перед всем миром объявить Софью своей собственностью, пока кто-нибудь не отнял ее у него…

Потом, пытаясь разобраться в своих эмоциях того времени, он понимал, что рассчитывал стать для Софьи идеальным, заботливым, любящим, надежным, преданным мужем – и тем самым завоевать ее любовь.

По сравнению с безалаберным, бесшабашным Андреем он выигрывал по всем фронтам.

Верный, обязательный, терпеливый, всегда найдет нужные слова, всегда поддержит, дарит цветы, носится по всей Москве, чтобы привезти жене ее любимые пирожные…

Только вот Софья, несмотря на его старания, день ото дня становилась все тоскливей.

А когда Андрей приходил к ним в гости, один или с очередной подругой, между ним и Софьей чувствовалось такое напряжение, что казалось: еще чуть-чуть – и комнату прорежет голубой электрический разряд.

Когда же Кирилл, дождавшись ночи, осторожно и неуверенно, опасаясь отказа, обнимал Софью, она в его руках становилась как деревянная. Нет, она не прогоняла его, но он чувствовал, что не может, несмотря на все старания, зажечь в ней огня. Она лишь терпеливо сносила его ласки, словно выполняя не слишком приятную, утомительную работу, а затем отворачивалась на другой бок и засыпала.

Кирилл же лежал иногда без сна до рассвета, стараясь не думать, кто сейчас снится его прекрасной, такой любимой и такой несчастной жене…

Кирилл мечтал о том, чтобы его лучший друг куда-нибудь исчез, уехал, испарился, навсегда пропал из Москвы, из их жизни.

Он ненавидел себя за эти мысли, но ничего с ними поделать не мог.

И однажды Андрей действительно исчез с поля зрения. Несколько месяцев не звонил, не заходил в гости, вообще никак не проявлял своего присутствия.

А Софья вдруг повеселела, ожила, блестела глазами и часто без причины смеялась.

Кирилл поверить не мог: неужели Андрей исчез – и она забыла о нем? Может, на самом деле она его и не любила по-настоящему? Так, старая заноза в сердце, не слишком болезненная, но ноющая, не дающая жить на всю катушку…

Только счастье Кирилла длилось недолго – Софья вновь помрачнела, стала еще несчастнее, злее и угрюмее, чем прежде.

И Андрей опять появился у них в гостях с какой-то новой подругой.

Кажется, именно после того вечера он и понял все.

Понял, почему Софья была неестественно, почти истерически весела все последнее время, а Андрей от него прятался.

Любовники…

Отвратительное, пошлое слово.

Как будто из какого-то мерзкого слезливого романа в бумажной обложке, которые неизменно почитывала, сидя на лавочке во дворе, их престарелая соседка тетя Глаша. Любовные перипетии героев увлекали бабку не настолько, чтобы пропускать хоть какие-то мало-мальски интересные события из жизни дома. Стоило Кириллу выйти из машины и направиться к подъезду, тетя Глаша поднимала от страницы выкаченные от базедовой болезни круглые глаза и сообщала ему заго-ворщицки:

– Ваша супруга куда-то ушла. Очень торопилась! – В конце фразы она коротко игриво хихикала.

Даже его собственная мать как будто чувствовала что-то.

Когда они с Соней заезжали навещать стариков, она испытующе поглядывала на невеселую пару и все чаще вздыхала, подперев щеку кулаком. А потом, улучив минуту, когда Софья куда-нибудь выходила, приставала к Кириллу:

– Кирюша, я вижу: неладно что-то у вас с Сонюшкой, да? Эх, эх, молодые вы еще, горячие, детишек бы вам…

У него в голове все это сплелось в один клубок – мерзкое хихиканье глупой старухи, сплетенные тела на обложках ее книжонок, сетования матери, блестящие глаза Софьи, вялое рукопожатие Андрея.

Любовники!

Нет, этого не могло быть!

Они с Андреем были вместе с первого класса. Они когда-то клялись самой страшной мальчишеской дворовой клятвой – оставаться верными друзьями на всю жизнь, никогда не подставлять и не предавать друг друга! В конце концов, Андрей сам отступился от Софьи, понимая, что Кирилл в нее влюблен.

Не мог же он теперь…

Или мог?

А она могла? Его жена, женщина, которую он любил больше жизни, – нежная, честная, сильная, на-стоящая…

Могла?

«Ты сволочь! – твердил он себе. – Ты с ума сошел. Как ты можешь думать такое о самых дорогих тебе людях? Да тебе морду разбить мало за такое…»

«Но почему? Почему тогда все так сошлось? – возражал подленький внутренний голос. – Совпадение? Ты и правда в это веришь?»

Когда однажды обнаружилось, что пропали ключи от дачи Комаровых, он, кажется, даже не сомневался. Говорил себе, собираясь ехать туда, что-то такое, правильное – нужно проверить, вдруг воры, придется милицию…

А на самом деле знал – едет ловить неверную жену со своим лучшим другом.

Красная «Мазда» Андрея стояла у забора. Он увидел ее издали, и это блестящее алое пятно как будто отпечаталось на сетчатке глаза.

Кирилл отчего-то был очень спокоен.

Предусмотрительно затормозил за несколько метров до калитки, чтобы не спугнуть любовников шумом мотора. Вышел из машины, не забыл даже щелкнуть замком. Двигаясь медленно, осторожно, почти беззвучно, он толкнул незапертую калитку и пошел вперед через запущенный заросший сад.

Услышав голоса, остановился, перевел дыхание, зажмурился, а затем открыл глаза, готовый увидеть полный крах своей жизни…

Андрей и Софья сидели рядом на потемневшем от дождей деревянном крыльце дачного дома. Голова Софьи лежала на коленях у Андрея, ее темные блестящие волосы струились между его пальцев. Она сказала что-то неразборчивое, всхлипнула.

И Андрей, сжав ладонями ее голову, сказал:

– Брось, не мучайся так. Мы что-нибудь приду-маем.

Он наклонился к ней и стал целовать, рука его скользнула под ее блузку – уверенно, привычным движением, так, что и сомнений не оставалось – они давние, может быть, многолетние любовники.

Задохнувшись от боли, от ненависти и гадливости, Кирилл попятился.

Под ногами скрипнула сухая ветка.

– Что это? – спросила уже невидимая за листвой Софья.

– Где? Не знаю, я ничего не слышал, – пробормотал Андрей, не желая ни на минуту отвлекаться от своей любовницы.

Кирилл, осторожно ступая, выбрался из этого проклятого сада, бросился прочь.

Через несколько шагов его скрутило судорогой, он рухнул на колени, прямо в пыль, и его вывернуло наиз-нанку…

Его жена и лучший друг… он трогал ее, целовал, прикасался к ней своими мерзкими пальцами, языком…

Обессиленный, покрывшийся липким потом, он поднялся с земли, вернулся к машине, нашел в бардачке бутылку минералки и вылил себе на голову.

Потом сель за руль и погнал обратно в Москву.

«Я знал, что так случится, всегда знал… – стучало в голове. – Она не могла меня полюбить. Я – ничтожество, скучный, обыкновенный человек. Ее, такую яркую, всегда тянуло к подобным, Андрей ей нравился с самого начала. Я должен отпустить ее, так будет правильно, честно».

В ту же минуту он ярко, отчетливо представил себе жизнь без Софьи.

Все его существование строилось вокруг нее. Утром он наливал две чашки чая, пока она умывалась в ванной комнате. Он заходил после работы в магазин и покупал для нее меренги – ее любимые пирожные. Их квартира была обставлена легкой, светлой мебелью, потому что Софья не любила темные цвета и пыльные тяжелые диванные обивки. Много лет он ездил отдыхать в жаркие страны, потому что Софья больше всего на свете любила раскаленное солнце и горячий – воздух…

Он не умел жить без нее.

Они были вместе с восемнадцати лет, вместе повзрослели и сформировались как личности. И в его жизни не было ничего отдельного от Софьи, ничего своего. Если она уйдет – ничего не останется, лишь пустота, ничем не заполненное голое пространство!

В нем начала закипать ярость.

В конце концов, почему именно он должен отползать в сторону, корчась от боли и не смея даже завыть? Он всегда был честен, он никого не предавал. Он доверял Андрею, как только можно доверять другу. Он любил Софью так, как только может мужчина любить женщину. Он ни разу не обидел ее, не изменил, не предал. Всегда ставил ее интересы превыше своих. Чего ей не хватало? Любая женщина на ее месте молилась бы на такого идеального мужа.

А она…

Дрянь, низкая, лживая, омерзительная тварь!

А Андрей – его лучший верный многолетний друг – подлый предатель, трус, вор.

Ну, нет, он не станет молчать, не сделает им такого подарка. Оба они – преступники и должны быть наказаны! Он заберет обратно то, что принадлежит ему по праву, он заставит их горько пожалеть о том, что они с ним сделали.

Только как, как это сделать?

Больше всего на свете сейчас он хотел одного: чтобы этот день оказался кошмарным сном, чтобы все оставалось как раньше.

Но это было невозможно.

Вечером Софья вернулась домой, беспечная и веселая, как всегда.

Кирилл не нашел в себе сил рассказать ей о том, что видел, лишь следил за ее передвижениями по квартире набрякшими воспаленными глазами.

В тот вечер он думал, что уже пережил самое страшное. Однако настоящая пытка была впереди.

Видеть ее каждый день, снова и снова обнаруживать новые доказательства ее неверности…

Глупо, наивно надеяться, что она одумается и бросит Андрея – и каждую минуту понимать, что надежды на это нет и быть не может. Как ни в чем не бывало разговаривать с Андреем, смеяться его дурацким шуткам – и ненавидеть его бешеной кровавой ненавистью. Постоянно искать выход из этого мучительного, невозможного положения – и не находить, не находить.

Он потерял сон. Перестал воспринимать вкус пищи, бродил по городу без цели. Он каждую минуту желал, чтобы кто-то из них нашел в себе силы разорвать этот порочный круг – и в то же время боялся этого. Что он станет делать, если однажды, вернувшись домой, Софья объявит ему, что жить с ним больше не может, что уходит к Андрею?

Боль измучила его, съела нутро, как лисенок спартанского мальчика.

Он не мог больше мыслить разумно, в нем, кажется, осталось только одно желание: любой ценой прекратить эту пытку, как можно скорее!

В последнюю их встречу с Андреем они пили пиво в уличном кафе.

День был ясный, теплый.

Стеклянная дверь кафе поминутно хлопала, и на сухом асфальте прыгали и плясали солнечные блики. На край стола присела бабочка-лимонница, ее яркие зеленоватые тонкие крылья трепетали на легком ветерке…

Андрей отхлебнул пиво из кружки, на верхней губе его остались пенные «усы».

– Задолбало все, – неожиданно пожаловался он. – Жизнь эта идиотская… Кто только придумал, что нужно взрослеть, становиться солидными, уважаемыми людьми? Тоска… По-моему, все лучшее, самое яркое и интересное в жизни заканчивается до двадцати. Помнишь, как весело было на первых курсах института?

Кирилл вспомнил злополучную «картошку» и дернул подбородком:

– По-моему, жизнь в любом возрасте одинаково хреновая штука! Правда, всегда можно научиться поворачивать ее удобным тебе образом…

– Эх, – вздохнул Андрей. – Давно мы с тобой, Кир, не отрывались по-нормальному. Рванули бы на выходных в Сандуны куда-нибудь… Черт, не выйдет: совсем забыл, мне в Осташков ехать надо, договариваться там с одним челом, я у него крупную партию компов хочу закупить…

– Поехали вместе, – неожиданно предложил Кирилл, машинально следя глазами за вздрагивающими крыльями бабочки. – Соньку тоже возьмем, нам с ней давно пора куда-нибудь вырваться, обстановку сменить. Рванем на машине, я могу повести, если надо. Ты быстро со своими делами разделаешься, а потом затусим все втроем. Будет весело, – он с силой растянул губы в улыбке.

– А что? Это мысль… – протянул Андрей.

О чем он думал в этот момент, Кирилл не знал.

Может, рассчитывал, что Кирилл всю поездку будет спать в гостиничном номере, а они с Софьей проведут романтичный уик-энд. А может, надеялся, что смена обстановки подтолкнет кого-нибудь из них к решительному разговору и все наконец разрешится…

Так или иначе, Андрей согласился.

В тот вечер Кирилл долго не мог уснуть.

Софья лежала рядом с ним на подушке – глаза закрыты, лицо спокойное, меж разомкнутых губ вы-рывается легкое дыхание. Кружевная ночная рубашка сползла с плеча, обнажая те самые веснушки, о – которых когда-то он так высокомерно отозвался…

Кирилл смотрел на нее и плакал беззвучно.

Он отдал бы все на свете за то, чтобы Софья всегда, всю жизнь вот так просто лежала рядом с ним на – кровати.

Но это было невозможно.

Рано или поздно она уйдет, а он просто не сможет этого вынести.

Нужно было успеть нанести удар первым, покончить со всей этой ложью раз и навсегда.

– Софья! Софья! Ты где? – выкрикивал Андрей.

Кирилл приблизился к нему. Задел головой тяжелую ветку, и ледяная струя заползла ему за шиворот.

– Доволен? – Андрей обернулся к нему, в расширенных глазах стояла ярость. – Мы ее потеряли. Ее нет нигде!

– Я давно ее потерял, – тяжело дыша, произнес Кирилл. – А ты – только сейчас. Ненавижу тебя, ублюдок! Ты все у меня отнял, всю мою жизнь разворотил…

Не в силах больше сдерживаться, он ударил Андрея тяжелым кулаком в челюсть. Тот от неожиданности потерял равновесие и рухнул в прелую листву.

– Ах ты, гад! – Андрей сплюнул кровью, пружинисто поднялся. – Значит, ты давно все знал, да? Про нас с Софьей…

Он бросился на Кирилла.

Кирилл был тяжелее, но Андрей – быстрее, ловчее. По-настоящему драться не умел никто из них. Беспорядочно молотя друг друга, как мальчишки-третьеклассники, они повалились в грязь и принялись кататься по земле, сцепившись в бешеной схватке. Волосы Андрея слиплись от грязи, хрустнули под тяжестью тел слетевшие с носа очки Кирилла.

– А ты думал, я тупой, да? Думал, не догадаюсь? Вы с Софьей хорошо все устроили… – уворачиваясь от ударов, говорил Кирилл. – Считали, я не пойму, что вы с ней…

– А ты молчал, да? – отплевываясь от попавшей в рот грязи, твердил Андрей. – Вот это терпение, вот это выдержка! Знал, что я сплю с твоей женой, и ни слова не говорил… На что ты надеялся? Что я просто исчезну, под машину попаду? Да я бы… Я бы на твоем месте убил нас обоих!

– Я хотел… – пробормотал Кирилл. – Я так и – сделал…

В ту же секунду чуть в стороне раздался показавшийся знакомым старческий голос:

– Ну-ну, не плачь, милая, не убивайся так. Помогу я тебе, выведу отсюда… Вот только найдем друзей твоих – и всех вас я выведу…

А затем изменившийся почти до неузнаваемости, плаксивый, дрожащий голос Софьи:

– Вот они! Здесь!

Дерущихся мужчин словно отбросило друг от друга.

Расцепившись, оба сели на земле. Андрей локтем вытер грязь с лица. Кирилл промакивал нечистым носовым платком кровь на губе.

Софья появилась из-за деревьев. Рядом с ней шел тот самый старик, который вчера утром предлагал друзьям перевезти их через реку.

– О-хо-хо, – вздохнул дед, оглядев измазанных, тяжело дышавших мужчин. – Я гляжу, ребятушки, измучились вы совсем, исстрадались. За что ж вы так друг друга, а, болезные?

– Он… – с трудом переводя дыхание, произнес Кирилл. – Он другом моим прикидывался, а сам… с женой моей спал. Что, старик, скажешь, я простить его должен был, вторую щеку подставить, а?

Он и сам не знал, почему вдруг решил ответить этому чужому, незнакомому старику.

Наверное, слишком измучился за эти сутки, слишком долго бродил по замкнутому кругу вместе с самыми любимыми и ненавидимыми им людьми, и теперь любой сторонний человек, тем более тот, кого он уже встречал раньше, казался ему возможностью глотнуть свежего воздуха.

Сами они не смогут выбраться из этой паутины, он давно это понял.

Так пусть этот благостный дед их рассудит.

Он подобрал с земли сломанные очки и принялся машинально вертеть их в пальцах.

– А верно ли это? Не ошибся ты, милок? – оглядев всех троих внимательным взглядом утонувших в морщинках бусинок-глаз, спросил старик.

– Верно ли? – оскалился Кирилл. – Я своими глазами… Я видел их, понимаешь, дед, видел… Я давно все знал. Ждал, может, совести у них хватит признаться мне во всем. А они только улыбались мне и лгали, все время лгали. Вот этот человек, которого я считал лучшим своим другом. Эта женщина, жена моя, твердила мне, что любит, жить без меня не может, а сама…

Софья стояла, опустив голову, закрыв лицо руками.

Андрей поднялся на ноги, повернулся к друзьям спиной, глядя куда-то сквозь деревья.

– Правда это, ребятушки, или, может, напраслину на вас возвели, а? – мягко спросил старик.

– Правда, – глухо проговорила Софья. – Все – правда.

– Да, – буркнул, не оборачиваясь, Андрей. – Я не хочу сейчас оправдываться, потому что ты, Кир, мне все равно не поверишь. Но если ты думаешь, что мне это было легко… Я не хотел, чтобы так вышло, я пытался с собой бороться до последнего. Я старался прекратить все это, честное слово, пытался. Но не смог…

– Может, я еще пожалеть тебя должен? – вскинулся Кирилл.

Но старик опустил ему легкую, почти невесомую руку на плечо, как бы прося замолчать, и обратился к – Софье:

– Как же так вышло-то, а? – Он качал всклокоченной седой головой не с осуждением, а словно с недоумением: что же это такое творят люди со своей и чужой жизнью. – Грех ведь это, великий грех, смертный…

– А, Софья? Как это так вышло? – усмехаясь больной, вымученной улыбкой, переспросил Кирилл. – Ну, давай, скажи правду, хоть раз в жизни. Отвечай, ты что же, действительно никогда меня не любила? Вышла замуж назло, да? Потому что Андрей тебя отверг? И все эти годы терпела меня? И только ждала удобного случая, когда твой возлюбленный наконец обратит на тебя внимание?

– Нет, – отчаянно, сквозь всхлип, закричала Софья. – Все не так, все было не так! Я правда любила тебя. И люблю… И Андрея, наверно, тоже… Я не знаю, не знаю, я запуталась. Я знаю, что мы поступали ужасно, бесчестно. Я… Поверь мне, Кирилл, меня жизнь достаточно наказала за то, что я сделала.

– И как же она тебя наказала? – скептически отозвался Кирилл. – Я смотрю, ты прямо-таки терпишь невыносимые муки: ноги промочила и переночевала одну ночь в лесу.

– Я… – начала Софья и вдруг вскинула голову и окликнула: – Андрей! Послушай! Ты тоже должен это знать. Я… я лгала вам обоим, простите меня, если сможете. А я себя не прощу никогда. Год назад… Ты помнишь, Андрей, ты сказал мне тогда, что мы должны расстаться, потому что ты не хочешь больше обманывать Кирилла?

– Честным, значит, хотел опять стать? – обернулся к Андрею Кирилл. – Поздновато спохватился!

– Подожди! – перебила его Софья.

Андрей напряженно смотрел на нее.

– Я помню… Что? Что тогда произошло?

Софья помедлила, отчего-то посмотрела на старика, и тот, глядя на нее ласково и терпеливо, кивнул: мол, продолжай, облегчи душу, никто тебя не тронет.

– Я была беременна тогда, – едва слышно произнесла Софья. – Я… Я так хотела этого ребенка… Девочку – маленькую, теплую, беззащитную. Я бы так любила ее, я бы все свое тепло, всю нежность ей – отдала!

Сбившись, она опустилась на торчавший из земли пень и заплакала.

– Что ты сделала? – подскочил к ней Андрей. – Ну, говори же! Отвечай!

– Не-ет, – прошептал Кирилл, расширенными глазами глядя на Софью. – Ты врешь! Не может этого быть.

– Ты убила его? Убила моего ребенка? – ахнул – Андрей.

– Твоего? – она подняла на него залитое слезами лицо. – Или ребенка Кирилла? Я не знала, чей он, знала только, что это мой ребенок – мой, понимаешь? Кровь от моей крови… И я убила его, потому что не знала, как мне жить дальше. Потому что все чудовищно запуталось. Я пошла в больницу, и его там выскребли из меня! Выскребли моего… – она с истерическим стоном вдохнула воздух, – моего ребенка… мою девочку… Я так хотела… Господи, господи, зачем я сделала это? Лучше бы я себя убила, а не ее.

Закрыв лицо руками, она принялась раскачиваться из стороны в сторону.

– Ты должна была сказать мне, – заговорил вдруг Андрей. – Это могло бы все изменить. Я бы не стал ждать дальше… Мы бы вместе признались Кириллу. Я бы заставил тебя, если бы ты не захотела…

– Ты бросил меня, разве не помнишь? – обвиняюще выкрикнула ему Софья. – Решил опять поиграть в благородство! Тебе всегда было наплевать на мои чувства, лишь бы выглядеть в собственных глазах чистеньким. Ты и тогда, семь лет назад, отдал меня ему, даже не спросив, чего хочу я…

– Отойди! – Кирилл оттолкнул Андрея плечом и присел на корточки рядом с Софьей. – Бедная моя девочка! – он дотронулся ладонью до ее щеки. – Почему же ты не пришла ко мне, не рассказала все, как есть? Я бы простил тебя… Я бы вырастил этого ребенка, как своего, даже если бы он как две капли воды был бы похож на Андрея. Я бы никогда тебя не упрекнул!

– Ты так в этом уверен? – покачала головой Софья. – Ох, Кирилл, ты же сам знаешь: ты бы каждый день вглядывался в него, стараясь разгадать, твой он или чужой. Ты бы возненавидел этого ребенка, потому что он постоянно напоминал бы тебе о моей неверности. Я знаю тебя, знаю… Я не могла прийти со своей беременностью ни к одному из вас. Единственное, о чем я сейчас жалею, что у меня не хватило решимости уйти, просто уехать куда-нибудь и жить там вдвоем с моей девочкой. Без вас обоих. А теперь уже ничего не поправить… Она приходит ко мне каждую ночь, зовет меня: «Мама! Мама!», а я боюсь ей ответить, протянуть руки. Что мне сказать ей? Что я убила ее? Убила свое нерожденное дитя?

– Ты с ума сходишь, – исступленно выговорил Андрей. – Зачем ты так себя мучаешь? Себя и нас…

Старик взирал на Софью сурово, но не жестоко.

– Убийство нерожденного ребенка – тяжкий грех, – покачал головой он. – Ведь дитя – это дар Божий, и всякое посягательство на его жизнь преступно.

– Я знаю, знаю, – всхлипывала Софья. – Это сидит во мне. Гложет меня изнутри. Дедушка, я вижу, вы человек верующий, воцерковленный. Научите вы меня: как мне быть теперь? Может, если я в церковь пойду, покаюсь, мне и легче станет…

– Права ты, Софьюшка, – кивнул старик. – Верю я в Господа нашего и милостью, им данной, служу игуменом здешнего монастыря. Отец Михаил зовут меня. Грех твой тяжелый, но я вижу, что раскаяние твое искренне и буду просить Господа помиловать тебя.

– Спасибо, отче, – прошептала Софья.

Андрей и Кирилл стояли, понурившись.

– Ох, ребятушки, все трое вы изрядно друг друга помучили, – сокрушенно проговорил старик. – Что же сотворили вы с жизнью своей, болезные? Ох, горе-то горькое…

– Пойдемте! Пойдемте скорее отсюда! – вцепившись в его костлявую руку, горячо заговорила Софья. – Я не могу больше здесь… Вы обещали нас вывести…

– Подождите! – твердо сказал Кирилл. – Если уж каяться, то до конца. Мне тоже нужно кое-что сказать вам обоим.

Софья испуганно обернулась к нему.

Андрей напряженно вглядывался в лицо друга.

Старик смотрел на Кирилла пристально и кивал, словно поощряя сказать всю правду.

Кирилл потоптался на месте, глядя в раскисшую под ногами землю, нервно нацепил на нос очки – одно стекло выпало, и сквозь пустое кольцо оправы растерянно моргал золотисто-карий глаз.

Он решительно тряхнул головой:

– Тяжело это говорить… Но ничего не поделаешь, видно, день сегодня такой, когда все счеты подводятся, – он поднял глаза на застывших напротив Софью и Андрея, подбородок его дернулся болезненно. – Я ведь давно про вас знал, около года. Сначала думал, вы одумаетесь, закончите все это. Или признаетесь – и тогда уже решим, как жить-то нам дальше. А вы молчали… И я молчал. Мужества у меня было не больше, чем у вас. Я не знал, что мне делать: отпустить вас, проклясть, избить… И не понимал, что мне делать с собой. Кто я – мученик, безвинно преданный друг и муж? Или ваш палач, губитель вашей любви? Я измучился страшно, спать по ночам перестал, все думал, как с этим справиться. И придумал, наконец… – горло его несколько раз сухо дернулось, как от беззвучного бесслезного всхлипа.

– Кирилл, ты что? О чем ты? Что ты придумал? – испуганно смотрела на него Софья.

– Ты… ты убить нас решил, да? – сообразил вдруг Андрей. – Поэтому и в лес этот завез? Думал завести подальше и…

– Не только вас, – мрачно подтвердил Кирилл. – Нас всех, всех троих. Думал разом покончить со всем этим, а на том свете пусть уже Бог нас рассудит, раз сами мы оказались ни на что не годные. Я вызвался везти вас на машине… Изучил дорогу по картам… Помнишь, ты спрашивал меня, как меня угораздило опрокинуть машину в реку? Я это сделал нарочно! Хотел в лобовую впилиться в ограждение моста, чтоб всех разом… Но в последний момент инстинкт, видимо, сработал – вывернул руль…

– Я вспомнила, – вскрикнула вдруг Софья. – Вспомнила, что ты кричал тогда, в машине. Меня это мучило все время… Ты крикнул: «Это все! Я больше не могу!» Ты поэтому так сказал, да?

– Конечно, поэтому, – кивнул Кирилл. – Думал, все, конец моим мучениям. И вот – все мы живы, машина вдребезги, а я… Я хотел вам сказать… За эти сутки я понял, что ошибался. Не желаю я вашей смерти, что бы вы мне ни сделали. Не мне вас судить, да и себя тоже…

– Кир! – Андрей вдруг подошел к нему почти вплотную, заглянул в глаза и произнес. – Прости ты меня ради бога. Я ведь не думал, что тебе так… То есть думал, конечно, но знать этого не хотел. Ну, ударь меня, хочешь? Разбей мне рожу, может, мне легче станет?

– Да брось, – обессиленно махнул рукой Кирилл. – Нет у меня больше сил. Все. Кончился. Сам прости меня, если сможешь.

Софья подошла к ним и обхватила обоих за плечи, выговаривая сквозь слезы:

– Мальчишки мои, мальчишки… Что же мы такое сделали…

– Дурное дело ты замыслил, – покачал головой отец Михаил, глядя на Кирилла. – Как только Господнего суда не убоялся? Убить двоих чад Его да на себя руки наложить…

– Я не думал об этом в тот момент, – пробормотал Кирилл, глядя в землю. – Мне просто было очень больно и хотелось хоть как-то прекратить свои мучения. Я не видел другого выхода…

– А ведь Господь никому не посылает непосильных испытаний, – заметил старик. – Самоубийство ведь – тяжкий грех, не тебе, грешному, судить, кому сколько на земле отмерено. Самоубийца покаяться в своем преступлении не может, потому и грех его непрощаемый. Отпевать самоубийц святая Церковь не позволяет, и молиться за них можно только дома. И осуждены их души на вечные скитания. Вот ведь что ты над собой учинить хотел. Но Господь милостив, уберег он тебя от самого страшного…

– Уберег? – переспросил Кирилл.

– Так ведь сам говорил, – объяснил отец Михаил, – руль у тебя из рук вырвался – и машина в ограждение не вошла, краем проехала. Пощадил тебя Господь, не сделал самоубийцей и убийцей. Уповай на милосердие Его, ибо любовь Его к своим чадам, даже заблудшим, безгранична! А я молить Его о милости для тебя буду. Господь с вами, – старик поднял вверх высохшую желтоватую руку и размашисто перекрестил друзей. – Раскаяние ваше, я вижу, – искренне, помогу я вам, дети мои, выведу из леса. Пойдемте, а то родные ваши, я чаю, за вас беспокоятся. Ступайте за мной, ребятушки, теперь не заплутаете.

Уверенно лавируя между деревьями, старик вел их через лес.

Удивительно, но непроходимая чаща, по которой они плутали почти сутки, оказалась совсем не такой уж непроходимой. Уже через несколько минут лес начал редеть и в просветах между стволами стал виден высокий крутой берег реки.

Старик шел впереди – быстро, ссутулив плечи под телогрейкой и чуть наклонившись вперед. За ним – Софья, следом спешили Андрей и Кирилл.

Они молчали. Все слова были сказаны, все счеты подписаны.

Как ни странно, после всех прозвучавших обвинений и признаний на души друзей снизошел покой. Как в детстве, после долгого отчаянного рева, когда тебя наконец простили, пожалели и приласкали, и в груди становится легко и просторно, и только изредка еще настигает тебя судорожный сухой всхлип…

В молчании они вышли на берег и принялись спускаться вниз, к воде. Над рекой белой матовой гладью стелился густой туман. И вдруг солнце, впервые за последние сутки, наконец прорвалось сквозь облака, позолотило ласковыми лучами землю…

Вода вспыхнула и заискрилась, играя золотым – светом!

Софья обернулась назад и увидела, что лес стоит, уже подернутый зеленой дымкой – молодой, весенний, пахнущий жизнью и радостью. У самого берега толкалась носом в мелкие камешки, стояла уже знакомая друзьям синяя лодка с красным номером.

– Ну, что же, садитесь, дети мои! – обернулся к ним старик.

Лицо его, ярко освещенное теперь, как будто изменилось, стало резче, строже. Пропал деревенский лукавый прищур, смешные обезьяньи гримасы и ужимки. Старец словно бы распрямился, стал выше и еще суше, белые легкие волосы обрамляли узкое морщинистое лицо с глубокими скорбными глазами, бескровные губы были плотно сжаты.

Андрей первым прыгнул в лодку, протянул руку Софье. Она оперлась на плечо Кирилла, схватила ладонь Андрея и ступила на колыхавшееся под ногами дощатое дно. Кирилл запрыгнул в лодку следом, сел на корме, свесив большие сильные руки между коленей. Последним легко, будто невесомый, вскочил в лодку старик и умелым движением оттолкнул ее от берега.

– Может, вам помочь? – спросил Андрей, потянувшись к веслу.

Но дед лишь отрицательно покачал головой.

Узкие весла ударили по воде, расколов отраженный берег на тысячи мелких сверкающих на солнце осколков. В повисшей в воздухе водяной пыли мелькнули радужные переливы.

Лодка заскользила вниз по реке.

Софья опустила пальцы в воду – она оказалась теплой, густой, как молоко, и ласковой….

Лодка легко шла меж высоких берегов, нырнула под каменный мост, по которому с шумом проносились машины. По левому берегу тянулся высокий молчаливый лес, за правым расстилалось розовое от всходов бесконечное поле.

Вдруг высоко на холме мелькнул отливавший золотом на солнце крест над церквушкой.

– Вон она! – вскричала Софья, указывая в сторону спускавшейся по склону деревни. – Вот та деревня, которую я видела.

Андрей приложил ладонь козырьком ко лбу. Кирилл беспомощно щурился сквозь разбитые очки.

– Странно, – произнес Андрей. – Я ведь не видел ее, спал… А теперь место как будто кажется знакомым.

– И мне, – поддержал Кирилл. – Как будто был здесь когда-то очень давно, может быть, в детстве или…

– Приехали мы, – скупо произнес дед.

Лодка приблизилась к берегу и ткнулась носом в зеленоватый ил.

Андрей выскочил на землю, Кирилл – следом за ним. Оба они помогли выбраться Софье. Друзья так обрадовались при виде поселения, до которого безуспешно пытались добраться больше суток, что, забыв обо всем на свете, опрометью кинулись вперед.

Отбежав метров на сто, Софья вдруг вспомнила, что они даже не поблагодарили старика.

Она обернулась, но деда у воды уже не было.

Только пустая лодка покачивалась на речной глади, легко подпрыгивая на пронизанных солнечным золотом речных волнах….

Друзья двинулись вперед, к деревне.

Солнечные лучи, пробиваясь через туман, окутывали все вокруг смутным золотисто-розовым маревом, и рассмотреть что-то сквозь него было трудно. Глаза слепило от яркого света, очертания лежавших выше по склону зданий расплывались.

– Погодите! – остановился вдруг Кирилл и махнул рукой куда-то влево. – Вон там – люди. Видите?

Софья прищурилась, чтобы разглядеть что-то в солнечном мареве.

Впереди, слева от деревни, тянулась ограда, и за ней действительно можно было различить человеческие – силуэты.

– Помогите! – заорал Андрей и бросился вперед.

– Эй! Эй! – подхватила Софья.

Кирилл устремился за ними.

По мере приближения силуэты становились все более отчетливыми. Софья неожиданно вздрогнула, замедлила бег на минуту.

Показалось или в одной из женщин она узнала… свою маму?

Высокая, немного грузная фигура, короткий ежик седоватых волос, серебрящийся на солнце.

Откуда она здесь?

Ну да, конечно: родители, не дозвонившись ни до кого из них, уже поняли, наверно, что с ними что-то случилось, и начали поиски.

– Мама! – закричала она. – Мама, я здесь!

Женщина чуть повернула голову в ее сторону, но посмотрела куда-то сквозь, не замечая ее, и прижала к глазам платок.

– Отец… – вдруг растерянно произнес Андрей. – Вон он, там… Эй, батя! Батя!

– И мои… – тихо подхватил Кирилл. – Вон они, у самой ограды.

– Они искали нас, – обернулась к нему Софья. – Как же им удалось понять, где случилась авария? Может быть, сигнал от утонувших мобильников запеленговали?

Кирилл смотрел на нее как-то странно, в золотисто-карих глазах светилось что-то такое, чего раньше ей видеть не доводилось.

– Соня, постой, – он взял ее за запястье. – Послушай… Я, кажется, понял… В это невозможно поверить, но…

– Да подожди ты! – она сердито выдернула руку. – Потом расскажешь. Там же мама моя, понимаешь? Мне надо к ней!

Она бросилась вперед – быстрее, быстрее – и остановилась уже у самой ограды, рядом с застывшим Андреем.

Только теперь стало видно, что за оградой расстилается деревенское кладбище.

Прямо перед ними тянулись вперед кованые оградки, блестящие под солнцем полированные могильные камни, деревянные и металлические кресты, увешанные венками. Ударил колокол в стоявшей выше по холму часовенке, и над кладбищем повис густой заунывный тоскливый звон…

Люди, которых они увидели издалека, стояли около одной из свежих могил.

Теперь Софья смогла ясно разглядеть свою мать.

Женщина стояла очень прямо, прижимая скомканный платок к покрасневшим глазам. Между ней и Софьей было всего несколько шагов.

– Мама! – негромко окликнула Софья, но та не пошевелилась, будто ничего не услышала.

– Бесполезно, – прошелестел рядом с ней Андрей. – Они нас не видят, я уже пытался.

– Господи, но что же это? Что происходит? – пролепетала Софья.

– Я пытался тебе объяснить, – печально сказал за ее спиной подошедший Кирилл. – Я понял… Мой план… Он удался, понимаешь? У меня все получилось. То есть нет, не получилось… Помнишь, старик сказал, что Господь уберег меня от убийства и самоубийства. Выходит, в последний момент мы избежали столкновения, но произошел несчастный случай, машина рухнула в воду, и выплыть нам… не удалось.

Он опустился на пыльную землю и зажал голову – руками.

– Чушь какая-то! – дернул плечами Андрей. – Ты хочешь сказать, что мы…

Софья разглядела рядом со своей матерью родителей Кирилла. Татьяна Владимировна, ее свекровь, в повязанном вокруг простого доброго лица платочке, истово крестилась перед могилой.

– Теперь ничего, теперь что ж, покой им будет, – объясняла она матери Софьи. – Ведь почти целый год без отпевания, целый год души скитались, мучились…

– Меньше года, – отозвался отец Андрея. – Прошлой осенью они пропали. Я всех на уши поднял – милицию, в поисковые отряды обращался. Ничего… Летом только дачники приехали, кто-то купаться пошел, нырнул, а там – такое, – он сухо, бесслезно всхлипнул. – По номеру паспорта только и смогли опознать…

– Это отец Михаил помог, – убежденно сказала Татьяна Владимировна. – Добрые люди мне подсказали к нему обратиться. Святой он человек, духовидец. Помогает заблудшим душам к Богу прийти. Они ведь, болезные, исстрадались, измучились без Божьего благословения. А отец Михаил помог, разыскал их… Теперь упокоятся они с миром.

– Что же… Наверно, вы правы, – лицо матери Софьи мелко дрожало, губы едва выговаривали слова. – Это нам утешение – то, что им теперь будет хорошо, спокойно…

Двери церкви отворились.

Отец Андрея, судорожно потерев ладонями лицо, проговорил:

– Ну, что ж, пойдемте. Пора!

И небольшая процессия двинулась вверх по холму, по тянувшейся между могил аллее, к дверям церкви.

Только после того, как люди ушли, друзья решились перешагнуть через ограду и подойти к могиле, над которой стояли их родные.

Два новых, еще пахнущих деревом креста стояли совсем рядом, один – чуть поодаль.

– Мельников Кирилл Алексеевич, – едва двигавшимися губами прочитала Софья. – Мельникова Софья Викторовна. Резниченко Андрей Владимирович… Что это значит? – она обернулась к друзьям. – Почему эти могилы? Кто в них? Вот же мы – здесь, живые!

Кирилл опустил ей руку на плечо.

– Соня, – проговорил он, – мы погибли тогда, в машине. И, видимо, уже прошло много времени, почти год – ты слышала, что они говорили? Наверное, родители искали нас, но никак не могли найти. Только – теперь…

Софья расширенными глазами смотрела на него, отказываясь верить в то, что он говорил.

Переводила взгляд с лица Кирилла на могильные кресты и обратно…

– Постой! – вступил Андрей. – Но ведь мы двигаемся, разговариваем. Погоди, Кир, а люди, которых мы встречали? Они ведь нас видели? Ну, помнишь, ролевик этот, бабка деревенская…

– А ты сам подумай, – Кирилл машинально снял с носа бесполезные очки, покрутил их и сунул в карман. – Не догадываешься? Никакой это был не ролевик. Это настоящий солдат, который погиб тут во время войны. Отбился от своих и замерз в лесу, например.

– Господи, но почему… Почему он осужден на вечные скитания?

– А ты вспомни его рассказ – про икону… – тихо сказал Кирилл.

– А та тетка… – прижав руку ко рту, ахнула Софья. – Я ведь видела у нее след на шее. Она еще говорила, что муж ее бросился душить, но она вырвалась… Выходит, не вырвалась? Значит, он и ее, и ребенка?..

– Правильно! – кивнул Андрей. – А этот браток, который на меня накинулся. Выходит, это лучший друг его предал, завалил в лесу и листвой прикопал… Точно так, как до этого они множество своих конкурентов положили. А этот старик… Ведь я же чувствовал, что он может нас спасти, помните, я говорил вам? Значит, он еще тогда, в первый раз, хотел нас вывести, а мы… – он покачал головой.

– Какой ужас, – Софья сжимала заледеневшими ладонями щеки. – Что же нам делать? Что теперь делать? Я не хочу! Не хочу! Мне страшно!

– У меня вообще тоже другие планы были, – попытался, как всегда, пошутить Андрей. – Только что ж тут поделаешь…

– Не бойся! – мягко сказал ей Кирилл. – Мне кажется, все страшное уже закончилось. Теперь уже все будет хорошо. Пойдем.

Они двинулись к церкви, поднялись по холму и вошли по ступеням в здание.

В темном сводчатом помещении горели сотни свечей. Воздух был плотным и струящимся, и лики икон смотрели на вошедших удивительно живыми, понимающими, скорбными глазами. Сквозь узкие окна лился солнечный свет, смешиваясь с пламенем свечей и играя на золоченых ризах.

Софья увидела свою мать: та стояла, стиснув у груди руки, в которых трепетала свеча, бессмысленно повторяя пересохшими губами слова молитвы. Родители Кирилла стояли, опершись друг на друга, застывшие в своем горе. Отец Андрея все так же судорожно подносил руки к лицу и проводил ладонями вниз по щекам, как будто стирая налипшую паутину.

– Благословен Бог наш, – затянул глубокий низкий голос.

Софья подняла глаза и увидела давешнего знакомого старика.

Человек, переправивший их через реку, был теперь в строгом церковном облачении, белая борода его мягкими волнами спускалась на черное сукно. В костлявой старческой руке открыт был молитвенник.

– Рабов Божьих новопреставленного Кирилла… – служка махнул в воздухе кадилом, – новопреставленной Софии… новопреставленного Андрея…

Софья поняла вдруг, что не чувствует больше ни страха, ни горечи, ни стыда. Она обернулась к своей матери, хотела прикоснуться к ней, объяснить, что убиваться так не о чем: вот же она, ее безалаберная дочка, здесь, рядом!

Но почему-то не могла.

Она взглянула на лица двоих мужчин, прошедших через всю ее жизнь, мужчин, между которыми она разрывалась – и так и не смогла сделать выбор. Ей удивительно было, как изменились их черты – стали спокойнее, строже, умиротвореннее. Глаза смотрели глубоко и просто, губы слегка улыбались…

Софье показалось странным, что всего несколько часов назад они могли изводить и мучить друг друга. Ведь все на самом деле так просто – они дороги ей оба, и хочет она только одного: чтобы они были счастливы и спокойны.

Теперь так и будет…

В наполнившем церковь солнечном мареве пространство раздвинулось – и Софья увидела, как Кирилл, бросив на нее последний взгляд, уходит куда-то вдаль, и облик его становится смутным, размытым, тает в мерцающем золотистыми искрами воздухе…

Она вспомнила о том, что говорил им отец Михаил, и поняла, что у Кирилла теперь свой путь, ему нужно будет искупить свое преступное намерение, но потом они обязательно встретятся снова – Софья твердо верила в это!

Солнце ярче ударило в окна деревенской церквушки, горячие радостные лучи его пронизали воздух, сходясь под куполом, и Софье показалось, что она тает, растекается под этими жаркими ласковыми лучами. Каждая ее клетка впитывала солнечный свет, растворяясь в нем, становясь легче, невесомее. Она уж не могла понять, где кончается она и начинается свет.

Она сама была светом, теплым лучом, наполняющим церковь, играющим на сухих ладонях ее матери…

Еще мгновение – и стены церкви раздвинулись.

Она ощутила воздух, бесконечное, безграничное пространство, легкость, простор…

И полетела.

Content

Ольга Карпович
Семейная тайна

Дела семейные Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Другой берег Повесть