Эмили Гиффин

Любить того, кто рядом

Глава 1

Это случилось ровно на сотый день после нашей с Энди свадьбы. Даже время — половина четвертого — совпадало с бракосочетанием буквально до минуты. Почему я это заметила? Нет, я вовсе не похожа на одержимую собственным счастьем молодую жену, которая запоминает все, даже самые тривиальные, обстоятельства своей новой жизни (в расчете поведать о них внукам, что ли?). Просто у меня легкая форма синдрома навязчивых состояний, при котором хочешь-не хочешь, а замечаешь всякие мелочи. Как правило, я все считаю — например, сколько шагов от моего дома до ближайшей станции метро: триста сорок один шаг в удобных туфлях плюс двенадцать — если на каблуках. Или сколько раз в каждой серии телесериала «Холостяк» звучит дурацкое словосочетание «поразительное совпадение» (не меньше дюжины). Или со сколькими мужчинами к своим тридцати трем годам я целовалась — с девятью счастливчиками. Или вот как теперь — сколько дней я была замужней дамой, когда лицом к лицу столкнулась на углу Одиннадцатой улицы и Бродвея в дождливый январский день с ним.

Человек со стороны, скажем, таксист на перекрестке, увидел бы это так: вот-вот зеленый сменится красным, запоздавшие пешеходы отчаянно бросаются вперед. Два человека с одинаковыми черными зонтами при попытке обойти друг друга встречаются взглядами и обмениваются дружескими, несколько натянутыми приветствиями. Ничего особенного, обычная городская сценка.

Но это только со стороны. А на самом деле… Внутри у меня все сжалось и задрожало, и я не помню, как добралась до спасительной обочины и, сама не своя, вбежала в полупустое кафе возле Юнион-сквер. «Словно привидение увидела». Сколько раз я слышала эту фразу, но, как выяснилось, не представляла, что она может отражать реальные ощущения. Я сложила зонт и расстегнула пальто. Сердце все еще громко билось. Официантка вытирала стол быстрыми привычными движениями, а я размышляла, почему так разволновалась. Теперь наша встреча перестала казаться такой уж неожиданной: в ней не было судьбоносной предопределенности, зато было тихое упорство, с каким незаконченные дела возвращаются к нам, хотим мы того или нет.

Я довольно долго стояла возле таблички «Пожалуйста, подождите, вас пригласят». Наконец официантка меня заметила и сказала:

— Ой, извините, я вас не сразу увидела. Табличку забыли убрать после ленча, как только схлынула толпа. Проходите, выбирайте место.

У нее на лице было удивительное сочувствие. Ясновидящая она, что ли? Я даже испытала мгновенное желание все ей выложить, но лишь уселась на виниловый красный диванчик в дальней секции кафе и поклялась себе, что никому об этом рассказывать не буду. Если поделюсь своими чувствами с подругой, а не с мужем, то получится нехорошо по отношению к мужу. Если расскажу своей старшей циничной сестре Сюзанне, то на меня выльется водопад язвительных замечаний по поводу замужества и моногамии. Если напишу об этом в дневнике, значит, придам этому событию большее значение, чем оно того заслуживает. Нет, именно этого я и не собираюсь делать! А уж Энди рассказывать и вовсе никуда не годится — глупо, вредно и неконструктивно. Конечно, умолчать о правде — все равно, что соврать…

Маленькое пятнышко на безоблачном горизонте нашего брака. Но в данной ситуации, решила я, это лучшее, что можно сделать.

— Что вам принести? — спросила официантка. Энни, если верить нагрудному значку. У нее были рыжие волосы и такая симпатичная россыпь веснушек, что я подумала: «Завтра будет солнечно».

Я хотела только кофе, но, как бывшая официантка, знала, насколько неприятно, если клиент ничего не заказывает, даже в затишье между ленчем и ужином. Поэтому попросила кофе и маковый бейгл со сливочным сыром.

— Это мы мигом, — кивнула Энни.

Я с улыбкой поблагодарила ее, и она отправилась выполнять заказ. А я закрыла глаза и подумала, как все-таки люблю Энди. Я все в нем люблю. Даже то, отчего большинство женщин приходят в ярость. Меня умиляет, например, как он неизбежно путает имена всех на свете: моего бывшего босса Фрэнка он упорно зовет Фредом. Или как он перевирает слова даже самых избитых шлягеров — к примеру, «Билли Джин» Майкла Джексона. Когда он дает доллар одному и тому же бродяге — каждый божий день! — я только ухмыляюсь (этот самый нищий, наверное, вовсе не нищий, а какой-нибудь жулик, на «рейнджровере» ездит). Я люблю Энди за его уверенность и чуткость. Я люблю его за солнечный характер, который исключительно подходит к его солнечной внешности, — он у меня голубоглазый блондин, этакий «соседский парень». Мне страшно повезло с мужчиной, который, несмотря на то, что мы женаты уже шесть лет, рисует кособокие сердечки на запотевших стеклах ванной и взволнованно вскакивает мне навстречу, когда я возвращаюсь из дамской комнаты. Я не сомневаюсь, что Энди любит меня. И это самая веская причина — нисколько не стыжусь в этом признаться! — почему я отвечаю ему взаимностью и почему мы вместе.

— Вам бейгл подрумянить? — спрашивает Энни из-за прилавка.

— Да, конечно, — отвечаю я, хотя мне в общем-то все равно.

Внезапно вспомнилось, как Энди сделал мне предложение. Он нарочно уронил бумажник, чтобы иметь возможность преклонить колени — таким заученным движением, сразу видно: долго репетировал! Помню, как пила шампанское, а обручальное кольцо на пальце отражало огоньки свечей. Я думала: «Вот оно. Вот оно, это мгновение, о котором мечтает каждая девушка, не исключая меня».

Энни принесла кофе, и я обхватила пальцами горячую тяжелую кружку. С удовольствием сделав первый глоток, унеслась мыслями в ту пору, когда мы были обручены, — о, волшебный год вечеринок и захватывающих свадебных планов! Все эти подробные обсуждения смокингов и флердоранжа, вальса новобрачных и свадебного торта в белой глазури. И кульминация — тот волнующий день. Я вспоминала клятвы перед алтарем с непритворными слезами на глазах и первый танец под мелодию песни «Этот прекрасный мир». И как все нас поздравляли и произносили в нашу честь прекрасные тосты, которые казались бы банальными, если бы не были чистой правдой в нашем случае: «идеально подходят друг другу… истинная любовь… самой судьбой…»

На следующее утро мы полетели на Гавайи. Всю дорогу в первом классе держались за руки и не переставая смеялись всяким мелочам, которые так и не смогли испортить наш самый торжественный день. «Чего от нас все время хотел видео оператор? Мы же его просили не мельтешить! А помнишь, как дождь припустил, как раз когда все вышли из церкви? А твой брат Джеймс набрался, как никогда в жизни!» А как мы гуляли на закате, как обедали при свечах…

Особенно ярко в памяти запечатлелся день, проведенный на восхитительном пляже в форме полумесяца, маленьком и совершенно пустом. Этот пляж под названием Лумахаи — самое потрясающее место, которое я когда-либо видела: белоснежный песок, мягкий как шелк, а над бирюзовой водой — величественные лавовые скалы. Я глаз не могла оторвать от всей этой красоты. Энди вдруг положил на расстеленное пляжное полотенце толстенный том Стивена Амброза (что-то о войне или о политике), взял меня за руки и поцеловал. Я никогда не забуду этого мгновения. Шум волн, морской бриз на моей коже, запах лимонов, смешанный с кокосовым ароматом лосьона для загара. После долгого поцелуя я сказала Энди, что никогда не была так счастлива, и при этом нисколько не кривила душой.

Но самое лучшее все-таки началось потом — после свадьбы, после медового месяца. Мы уже распаковали «полезные» свадебные подарки и разместили их в нашей крохотной квартирке на Мюррей-Хилл, а «бесполезные» отправили в камеру хранения. Самым лучшим, как ни странно, оказались семейные будни, довольно далекие от романтики и прозаичные, как рабочие понедельники. Хорошо было утром пить вместе кофе и разговаривать о пустяках, а потом убегать на работу. Хорошо было каждые пару часов видеть имя мужа в своем электронном почтовом ящике. Хорошо было вечерами выбирать на ужин блюдо с доставкой на дом и торжественно обещать друг другу, что когда-нибудь мы обновим, наконец, кухонную плиту. Наш союз креп с каждым поцелуем, каждый раз, когда мы разминали друг другу уставшие ноги и неспешно раздевались в темноте. Я тщательно собирала все эти подробности, запоминала самые мелкие детали, из которых состояли первые сто дней нашего счастья.

Но вот Энни принесла кофе, и показалось, что я снова перехожу тот злополучный перекресток, а мое сердце болезненно бьется. Я совершенно счастлива буду провести всю жизнь с Энди. Почему же внутри все сжалось, а к горлу подкатил комок при виде забытого лица? Была на то причина, внезапно поняла я, пусть мне не хотелось в это верить. Именно потому, что мне не хотелось в это верить. Я робко посмотрелась в зеркало напротив диванчика. Строго говоря, мне совершенно незачем было беспокоиться, как и выгляжу. И уж особенно незачем было радоваться, что у меня замечательно лежат волосы даже после беготни под дождем. И еще у меня был прекрасный цвет лица — щеки так и горели. Но я твердо сказала себе, что это от холода. Это только от холода!

В этот момент зазвонил сотовый. Я нажала кнопку и услышала его голос — голос, который не слышала восемь лет и шестнадцать дней.

— Это действительно была ты, там, на перекрестке? — спросил он. Его голос казался еще более глубоким, чем я помнила. Все остальное было настолько знакомо, будто я фантастическим образом перенеслась в прошлое. Как будто мы продолжили разговор, начатый пару часов назад.

— Да, — ответила я.

— Понятно. Значит, номер сотового у тебя не изменился.

Он умолк, и я тоже — из чистого упрямства.

Потом он сказал:

— Наверное, в жизни кое-что никогда не меняется.

— Да, — повторила я.

Мне очень не хотелось признавать его правоту, но так и было.

Глава 2

Мой самый любимый фильм, лучший фильм всех времен и народов — «Когда Гарри встретил Салли». Мне он нравится по многим причинам. Во-первых, нравится уютная атмосфера восьмидесятых. Мне нравится и мгновенное притяжение между Билли Кристаллом и Мег Райан, и сцена оргазма в кафе «У Катца». Но больше всего я люблю этих чудесных старичков и старушек, которые сидят рядышком на диване и, сияя, рассказывают, как познакомились.

Первый раз я увидела этот фильм, когда мне было четырнадцать. Я тогда была долговязой нецелованной девицей и, по выражению моей сестрицы Сюзанны, не собиралась обмирать по какому-нибудь юнцу. Сама Сюзанна то и дело влюблялась — то в одного, то в другого, — чаще, чем я ходила к стоматологу поправить брекеты. Я свидетель — ничего хорошего это ей не приносило, только слезы и душераздирающие страдания. На мой трезвый взгляд, весьма незавидный результат.

Однако когда я сидела в прохладном кинотеатре и смотрела любимый фильм, не могла не думать о моем суженом — будущем муже. Как он выглядит? Какой у него голос? Где он сейчас? На первом свидании, в кино, с попкорном и спрайтом? Или он намного старше, ходит в колледж и уже искушен в любви? Чем, интересно, он занимается — квотербек в футбольной команде или барабанщик в школьном оркестре? И где мы с ним, наконец, встретимся? Ведь можно познакомиться где угодно: на соседних креслах в самолете Нью-Йорк — Париж, в комнате университетского общежития, в овощном ряду ближайшего супермаркета. И я снова и снова представляла, как мы рассказываем историю нашего счастливого знакомства и нежно держимся за руки, совсем как супружеские пары на большом экране.

Чего я тогда не понимала и не могла предвидеть, так это того, что в жизни все бывает как раз наоборот, вовсе не так, как о том повествуют счастливцы на диванчике в киностудии. Сейчас-то я знаю, что в рассказах счастливых семейных пар всегда присутствует элемент мифотворчества или хотя бы легкого глянца, наведенного на реальные события. За ретушью обычно скрывается гораздо более прозаическая история, даже если тебе повезло сочетаться нерушимым союзом с первой школьной любовью. За пределами легенды, как правило, остаются далеко не романтические обстоятельства, люди и события, которые и привели пару к счастливому финалу, и трудно удержаться от того, чтобы их ненароком не приукрасить. Обычно находится какой-нибудь штамп — «судьба» или там «провидение». А можно просто списать все на случай.

Как ни назови, а историй знакомства у каждой пары как минимум две: одна официальная (ее обычно озвучивают с экрана), а другая — реальная (о ней-то как раз не особенно распространяются). Мы с Энди тоже не исключение.

У нас есть две исторические версии знакомства.

Обе они, однако, начались одинаково. Я только окончила школу в своем родном Питсбурге и собиралась ехать в Университет Уэйк-Форест в Северной Каролине — чудеснейшее место, старые корпуса из красного кирпича, на которых я остановила выбор, когда рассматривала каталог высших учебных заведений. К тому же мне там пообещали неплохую стипендию. Это и решило дело. Одним удушливо-влажным утром мне пришло письмо из этого самого университета. В письме было много разной важной информации; помимо расписания занятий, правил проживания в общежитии и прочих полезных для новичков сведений я, наконец, узнала, кто будет моей соседкой по комнате. Ее имя занимало отдельную строку: Маргарет (Марго) Элизабет Холлингер Грэм. Вот это да! Я внимательно прочла и имя, и телефонный номер, и адрес — Атланта, штат Джорджия. В моей школе у девочек были обычные имена — Ким, Джен, Эми. У меня никогда не было знакомой по имени Марго, тем более не с двойным, а с тройным именем. Марго из Атланты представлялась мне одной из тех элегантных умниц, чьи фотографии украшают глянцевые страницы университетского рекламного буклета. Она носит скромные жемчужные серьги, а на футбольные матчи приходит в ситцевых сарафанчиках от Лоры Эшли. (Я-то сама появлялась на стадионе не иначе как в джинсах и в куртке с капюшоном.) У нее обязательно должен быть серьезный и положительный парень, которого она самым жестоким образом бросит к концу первого же семестра, променяв на бронзового спортсмена, лениво бросающего фрисби на соседней глянцевой странице.

Помнится, я сразу побежала показать письмо Сюзанне — она уже училась на первом курсе Университета штата Пенсильвания и умела разбираться в соседях по общежитию. А еще она слушала группу «Бон Джови» и подводила глаза блестящим серебряным карандашом. Я зачитала сестре имя моей будущей соседки, после чего вступила с Марго в воображаемый диалог, причем ее реплики я произносила манерно и нараспев — так я себе представляла южный акцент (по фильму «Стальные магнолии»). На сцене присутствовали также многочисленные воображаемые слуги, Скарлетт О’Хара и белоснежные колонны в качестве декорации. Я, конечно, устроила это представление в шутку, но в глубине души была не очень-то уверена в себе — может, выбрала не тот университет? Пошла бы по стопам Сюзанны или поступила в Университет Питсбурга, как другие девчонки. А в этом я буду чужаком-янки, вечно не к месту и не в своей тарелке.

Сюзанна выслушала меня, не отрываясь от своего любимого зеркала в полный рост, которое делало ее взрослее. Наконец она обернулась ко мне:

— Что за дерьмовый у тебя акцент, Эллен! Так говорят в Англии, а не в Атланте. И потом, почему ты так против нее настроена? Дай бедняжке шанс! Она, может, тоже опасается — например, что ты окажешься девушкой с рабочей окраины и абсолютно без чувства стиля. — Сюзанна хихикнула. — Надо сказать, она недалека от истины!

— Ах, как смешно, — сказала я, но не смогла сдержать улыбку. Моя сестрица — личность обычно довольно мрачная — бывает просто искрометна, особенно когда подначивает меня.

Все еще посмеиваясь, она перемотала кассету на начало и оглушительно подпела солисту: «Я шел по этим улицам, гитара на спине…», затем остановилась на полуслове и сказала:

— Кроме шуток, Эллен. Твоя соседка по комнате, возможно, обычная дочь фермера. Откуда ты знаешь? Не дергайся раньше времени. Может, вы еще подружитесь.

— Где это ты видела дочь фермера с тройным именем?

— Ну, мало ли, — сказала Сюзанна назидательным голосом «мудрой старшей сестры». — Все бывает.

Мои предсказания, похоже, начали сбываться. Через несколько дней я получила письмо от Марго — каллиграфический взрослый почерк на розовой почтовой бумаге с серебряной фамильной монограммой, замысловато сплетенной из трех (а не из четырех) инициалов. Интересно, кого из родственников Марго оскорбила в лучших чувствах, избавившись от одного имени? Довольно эмоциональное (восемь восклицательных знаков в общей сложности) письмо содержало массу деловых предложений. Марго выражала нетерпение по поводу нашей скорой встречи. Она пыталась несколько раз мне дозвониться, но не смогла (я со стыдом вспомнила, что у нас нет автоответчика). Она писала, чтобы я не беспокоилась о холодильнике — она привезет свой, и заодно еще стерео и СD-плейер (я все еще слушала кассетный магнитофон). Она надеялась, что я не буду возражать против покупки одинаковых покрывал на кровати — у Ральфа Лорена есть чудесные покрывала, розовые с темно-зеленым; но если я по каким-либо причинам не люблю розовый, можно остановить выбор на сочетании желтого с лавандовым, «прелестная комбинация». Или, к примеру, бирюзовый с коралловым «тоже очень мило». Она, дескать, не в восторге от интерьеров, выдержанных в основных цветах спектра, но готова к встречным предложениям. В заключение будущая соседка «от всей души» пожелала мне удачного лета и подписалась: «С теплыми чувствами, Марго». Моя собственная привычка подписываться — «Всего хорошего» или «Искренне ваша» — здорово проигрывала в сравнении с этой подписью, скорее изысканной, нежели действительно теплой. Я взяла подпись Марго на заметку. Надо сказать, что в дальнейшем мне суждено было многому научиться у нее, но этот изящный оборот стал первым, что я скопировала.

На следующий день я набралась храбрости и позвонила ей. У меня наготове был карандаш и листок бумаги, на случай если понадобится записать что-нибудь из ценных указаний — например, какого цвета туалетные принадлежности выбирать.

Ответил мужчина. Я решила, что это отец Марго или, возможно, садовник, которого пригласили в дом выпить только что приготовленного лимонада. Своим самым светским тоном я осведомилась, можно ли поговорить с Марго.

— Она в клубе, играет в теннис, — услышала я.

«Клуб, — подумала я. — Ну разумеется». У нас в Питсбурге тоже был так называемый клуб — прямоугольный бассейн за невысокой оградкой, вышка для прыжков в воду с одной стороны, бар с чипсами и кока-колой — с другой. Клуб, в который ушла Марго, наверняка не такой. Воображение услужливо нарисовало ровнехонькие теннисные корты, крохотные канапе на фарфоровом блюде, зеленые поля для гольфа и редко стоящие плакучие ивы. Или что там у них произрастает в Джорджии?

— Что-нибудь передать? — спросил мужчина с еле уловимым южным акцентом.

Я немного замялась и представилась будущей соседкой Марго по комнате.

— А, привет, привет! Это Энди. Брат Марго.

Вот так все и началось.

Энди. Моего будущего мужа, как выяснилось, звали Эндрю Уоллес Грэм-третий. Сокращенно — Энди.

Он рассказал мне, что поступил в Университет Вандербильта, но его лучший друг учится на последнем курсе в Уэйк-Форесте, обзавелся массой друзей, которые обязательно помогут нам сориентироваться — объяснят, что где находится, расскажут о привычках преподавателей, не позволят вляпаться в неприятности и всякое такое.

Я поблагодарила его и почувствовала, что от сердца отпало.

— Без проблем, — ответил он и добавил: — Марго засыплет меня вопросами. Она, кажется, хотела что-то обсудить — то ли коврики, то ли занавески… Очень надеюсь, вы любите розовый цвет.

— О да! Я очень люблю розовый, — ответила я серьезно.

Мой преисполненный энтузиазма ответ вошел в легенду. Энди даже припомнил его, к немалому удовольствию Марго и гостей, когда мы репетировали свадебный прием. Все ведь знали, что хоть я и довольно женственна, но не до такой степени, чтобы очень любить розовый.

— Ну что же, прекрасно, — сказал Энди. — Настоящий союз любителей розового.

Я засмеялась и подумала, что, какой бы там ни оказалась Марго, брат у нее душевный.

Все, что произошло впоследствии, подтвердило мое первое впечатление об Энди и развеяло опасения насчет Марго. Энди и правда оказался замечательным, а Марго воплощала все, что не удавалось мне. Мы абсолютные противоположности, начиная с внешности. Марго — белокожая голубоглазая блондинка, миниатюрная, но, что называется, с формами. Я же — высокая темноглазая брюнетка, смуглая даже зимой. Не могу сказать, что она намного красивее меня, но ее красота — мягкая и безусловная, чего нельзя сказать обо мне; я скорее «интересная».

Происхождение и воспитание у нас тоже совершенно разные. Марго выросла в прекрасном особняке в самой престижной части Атланты. Вокруг дома на нескольких акрах разбиты аллеи — настоящая южная усадьба. Мое детство прошло в демократичном (если не сказать, рабочем) районе Питсбурга, в типовом одноэтажном домишке с веселенькой кухней. Отец Марго — известный адвокат, который к тому же заседал в советах директоров нескольких крупных компаний, пока не удалился отдел. Мой папа был коммивояжером, продававшим отнюдь не гламурные товары, а обыкновенные кинопроекторы, с помощью которых ленивые учителя начальных классов показывают детворе феноменально скучные учебные фильмы. Мать Марго — бывшая королева красоты из Чарлстона, потрясающе элегантная леди с утонченным вкусом. Моя мама была здравомыслящей учительницей математики в средней школе. Накануне моего тринадцатого дня рождения она умерла от рака легких, хотя никогда не курила.

У Марго два старших брата, которые ее обожают. Вообще их семья всегда была образцом для подражания, этаким южным эквивалентом клана Кеннеди. Они играли в волейбол на пляже Си-Айленда, каждую зиму вместе ездили в горы кататься на лыжах и время от времени встречали Рождество в Европе. Мы с сестрой каждый год гостили у дедушки с бабушкой на побережье Нью-Джерси. У нас и паспортов никогда не было, потому что мы за границу не ездили, а на самолете летали только однажды.

Марго участвовала в спортивных шоу, прекрасно танцевала и была полна спокойствия, доброжелательности и чувства собственного достоинства, воспитанного в ней с детства принадлежностью к элите. Я, напротив, панически боялась одиночества и в то же время неловко себя чувствовала в обществе — эдакое замкнутое, невротичное создание.

Трудно было найти более несхожих людей, но, несмотря на это, мы стали самыми близкими подругами. А потом, спустя несколько лет (как поведала бы я для камеры), я влюбилась в ее брата. В того самого, который оказался не только душевным, но и очень симпатичным. Как я и предполагала.

Однако в промежутке между историческим письмом от Марго и моим замужеством много чего произошло. Очень много. В частности, в моей жизни появился Лео. Парень, которого я любила до того, как влюбилась в Энди. Парень, любовь к которому перешла в ненависть и парадоксально осталась любовью после того, как мы с ним расстались — по настоящему расстались, даже в душе. Тот самый, с которым спустя несколько лет я столкнусь на переходе в центре Нью-Йорка.

Глава 3

— Где ты сейчас? — спрашивает Лео.

Набрав в грудь воздуха, я лихорадочно соображаю, что ответить. На секунду мне кажется, что вопрос Лео имеет отвлеченный философский смысл вроде «Ну где ты вообще?». Я едва не начинаю рассказывать ему про Энди и про свою карьеру фотографа — одним словом, про свое большое человеческое счастье. Этот рассказ заготовлен у меня давно и многократно мысленно отрепетирован — в душевой кабинке, в вагоне метро. Я, можно сказать, во всеоружии жду именно такого случая, чтобы поведать Лео, как удачно сложилась моя жизнь после нашего разрыва.

Но, едва успев раскрыть рот, я понимаю, что на самом деле Лео вполне конкретно спрашивает, где я нахожусь. Буквально. В сугубо топографическом смысле. В каком уголке Нью-Йорка я сижу (или иду, или стою) и перевариваю случившееся.

Я моментально теряюсь, как бывает, когда задают бестактный и слишком личный вопрос наподобие «Сколько ты весишь?» или «Сколько ты зарабатываешь?». Однако даже на такие вопросы приходится незамедлительно отвечать, хотя бы из вежливости. Потом, правда, обязательно коришь себя, что ответила не так, как надо. А следовало остроумно и изящно вывернуться. Например, так: «Ах, только мои весы знают правду!» Или так: «Сколько ни заработаю, все мало». Или, в данном случае, так: «В самой гуще жизни!»

Беда в том, что я всегда как на духу выкладываю правду: свой настоящий вес с точностью до фунта; сообщаю о жалованье с точностью до последнего доллара. И, соответственно, выдаю название кафе, где я нашла приют в этот холодный дождливый день.

Я тут же спешу себя утешить. Подумаешь, ну и сказала, ну и что! Всегда лучше говорить без обиняков. А то еще подумает, будто я с ним кокетничаю. Мол, отгадай, где я! «Найди меня, если сможешь».

Лео, однако, говорит «Понятно» вполне сухо, по-деловому, как будто и не ожидал другого ответа. Можно подумать, это наше с ним любимое кафе. Или, еще того хуже, будто я настолько предсказуема! Потом он спрашивает, одна ли я.

Меня так и тянет ответить: «Не твое дело». Но вместо этого я — редкостная простофиля — произношу: «Да». Как идиотски простодушная белая пешка, которая делает ход навстречу шеренге черных, чтобы ее немедленно слопали. Сказала бы лучше сразу: «Добро пожаловать!»

Естественно, Лео откликается самоуверенным: «Прекрасно. Никуда не уходи, я сейчас приду» — и отключается, прежде чем я успеваю возразить. В панике захлопываю телефон. Первое желание — вскочить и убежать из кафе. Но я беру себя в руки и приказываю себе не трусить. Для этого нет причин. Во-первых, я взрослая женщина; во-вторых, преуспевающая женщина и, наконец, счастливая замужняя женщина. Именно поэтому я вполне могу встретиться с бывшим парнем, раз уж так получилось, и немного с ним поболтать, просто по старой дружбе. И потом, мое бегство будет означать, что я продолжаю игру, которую уже давно проиграла.

Так что лучше доем-ка я свой бейгл. Вкуса я, правда, совсем не чувствую, но продолжаю добросовестно жевать и глотать, не забывая отпивать кофе. В зеркало я старательно не смотрю. Нарочно не буду подкрашивать губы. И даже не стану проверять, не застряли ли в зубах кусочки пищи: пусть там, к примеру, маковое зернышко на самом виду красуется — мне все равно. Мне нечего доказывать ни Лео, ни себе.

И тут я вижу его через стеклянную дверь, исполосованную дождевыми дорожками. Сердце сразу же начинает стучать как сумасшедшее, а ноги отбивают нервную чечетку. Жаль, у меня нет успокоительных таблеток, которые Энди берет с собой на судебные заседания и принимает, чтобы во рту не пересыхало, и голос не дрожал. Он утверждает, будто совсем не волнуется перед выступлением, просто физическая реакция организма не совпадает с его внутренней установкой. Вот и я говорю себе, что на самом деле вовсе не волнуюсь. Просто мой организм неправильно реагирует на ситуацию и подводит мою в целом вполне разумную голову. Бывает же так.

Лео между тем складывает зонт и стряхивает с него капли энергичным быстрым движением. Затем он осматривается, огибает официантку, которая пытается шваброй дотянуться до дальнего уголка под столом, но меня обнаруживает не сразу. Я его вижу, а он меня — нет.

От моего высокомерия не остается и следа, как только мы встречаемся взглядами. Он вскользь улыбается и, решительно наклонив голову, направляется к моему столику. Вот он стоит прямо передо мной и снимает черное кожаное пальто, которое я хорошо помню. В животе у меня стремительно ухает, сердце на секунду замирает. Вдруг он вздумает меня поцеловать в щечку? Впрочем, такие телячьи нежности совсем не в его духе. Вот Энди всегда меня целует при встрече. А Лео, надо сказать, по-прежнему верен своим принципам — не разводит политесов. Молча кивает мне и усаживается напротив. Он совсем не изменился. Только выглядит чуть старше, чем я помню, да чуть ярче. Волосы — темнее, лицо — рельефнее, плечи — шире. Прямая противоположность моему долговязому блондину Энди. Энди не так напрягает, решаю я. Он вообще не напрягает. С моим мужем иметь дело просто и приятно — как по пляжу гулять. Или как проваляться в постели до обеда. Или как повесить полотенце на гвоздик.

— Что скажешь, Эллен Дэмпси? — говорит, наконец, Лео, глядя на меня.

Вот это подача! Я и мечтать о такой не могла. Понимаю, что миг моего торжества настал, и, решительно глядя в его карие глаза, самодовольно поправляю:

— Эллен Грэм.

Лео озадаченно хмурится, будто пытаясь припомнить, где он слышан эту фамилию. Мог бы и вспомнить, что Грэм — это моя тогдашняя соседка по квартире. Однако он так и не догадался, что, впрочем, неудивительно. Лео сроду не помнил, как зовут моих друзей, а Марго вообще не любил. Надо сказать, взаимно. Когда мы с ним впервые серьезно поссорились, я страшно переживала и совершенно позорно разнюнилась. Тогда Марго взяла единственную фотографию Лео, которая была у меня на тот момент — несколько черно-белых кадров из «Моментального фото», — и разорвала точно вдоль его лица. Моя ухмыляющаяся физиономия в трех экземплярах примостилась рядом с половинками лбов, носов и подбородков Лео, а Марго сказала: «Ну? Видишь, насколько лучше без этого говнюка!»

«Вот настоящая подруга!» — подумала я, а сама тайком склеила фотографию скотчем. Я еще больше оценила поддержку Марго, когда мы с Лео расстались уже насовсем, и в честь этого события она подарила мне поздравительную открытку и бутылку дорогущего «Дом Периньон». Пробку от шампанского я сохранила — обернула теми самыми фотографиями, затянула резиночкой, чтобы не потерялись, и спрятала в шкатулку с украшениями. Там они и лежали спокойно несколько лет, пока Марго не приспичило собственноручно вернуть на место мои золотые сережки, которые она накануне одолжила. Обнаружив реликвию, она повертела ее в пальцах и осведомилась:

— Ну и что это у нас такое?

Я замялась, потом выдавила:

— Это от шампанского, что ты мне подарила… Ну, ты помнишь, когда Лео…

— Ты хранила пробку? И фотографии не выбросила?

Я в растерянности забормотала что-то о символах нашей с Марго дружбы, хотя на самом деле надо было признаться в одном — я не в силах расстаться даже с самой пустяковой вещицей, если она связана с Лео.

Марго в ответ на мои объяснения только недоверчиво повела бровью, но допытываться не стала. В этом — все южане. А может, вся Марго.

И вот я сообщаю Лео свою новую фамилию — чем не повод торжествовать! Он делает удивленное лицо:

— О-о-о! Поздравляю.

— Спасибо.

Я внутренне ликую. Потом соображаю, что не стоит так уж радоваться, поскольку противоположность любви — безразличие. «Безразличие», — напоминаю я себе.

— Ну и кто же этот счастливец? — спрашивает Лео.

— Помнишь Марго? — говорю я. — Я вышла за ее брата. Вы, кажется, знакомы?

В голосе у меня напускная небрежность, хотя я прекрасно знаю, что Лео и Энди однажды виделись — в Ист-Виллидже, в баре. В самом знакомстве не было ничего особенного — мой парень и брат моей лучшей подруги обменялись стандартными приветствиями: «Рад познакомиться, старик…» — «Как жизнь?» Кажется, руки друг другу пожали. И все. Это значительно позже, когда я уже рассталась с Лео и начала встречаться с Энди, их мимолетная встреча приобрела историческое значение, и я тщательнейшим образом, как свойственно женщинам, перебирала в памяти все ее детали.

Лео, кажется, что-то вспомнил.

— Тот парень? Ты не шутишь? Студент-юрист? — уточняет он.

Мне совершенно не нравится это его «тот парень». Как будто он был не лучшего мнения об Энди со времен той давней случайной встречи. Или он просто недолюбливает юристов? «Уж не ляпнула ли я что-нибудь нелестное об Энди, когда еще была с Лео?» — думаю я, и тут же отметаю эту мысль как нереальную. Исключено. Что я могла ляпнуть про Энди, когда он начисто лишен недостатков? У него даже врагов нет, все его любят.

Но я не собираюсь оправдываться. Зачем суетиться? Мнение Лео меня давно не волнует. Уверенно кивая, говорю:

— Да. Он самый. Брат Марго.

— Ты смотри, как все удачно получилось! — В его голосе безошибочно угадывается сарказм.

— Это точно, — подтверждаю я с лучезарной улыбкой.

— Одна большая счастливая семья, прямо идиллия.

Ему, наконец, удалось вывести меня из себя. Это он умеет. Так, с пол-оборота, разозлить меня удавалось только Лео. Сейчас заплачу по счету и уйду. Тянусь за кошельком и вдруг слышу свое имя, выдохнутое вопросительным полушепотом. В следующее мгновение большая теплая ладонь накрывает мою руку. Я уже и забыла, какие огромные у него лапищи. И какие горячие, даже зимой. Осторожно пытаюсь высвободиться, но мне это не удается. «Слава Богу, это правая!» Судорожно прячу левую руку под столом, ощупывая обручальное кольцо на безымянном пальце.

— Я по тебе скучал.

Ушам своим не верю. Лео по мне скучал? Не может быть. Хотя, с другой стороны, Лео не станет плести сладкую ложь. Он всегда говорит что думает, нравится это тебе или нет.

— Прости меня, Эллен, — вдруг произносит Лео.

— За что? — спрашиваю я.

Можно ведь просить прощения всерьез, «на разрыв сердца», мучительно сожалея о содеянном. А можно просто из вежливости, чтобы зла не держали.

— За все, Эллен. За все…

«Довольно точная формулировка», — думаю я. Расправив левую ладонь, бросаю взгляд на обручальное кольцо и говорю сдавленным шепотом, потому что в горле комок:

— Да ладно тебе… Все в прошлом.

Самое интересное, что это правда. Было и прошло.

— Я знаю, — кивает он. — Но все равно прости.

Отвожу глаза. Оттолкнуть его теплую ладонь я не в силах.

— Нечего мне тебе прощать. Все прекрасно.

Лео слегка сдвигает густые, словно нарисованные брови (я, помнится, в шутку предполагала, что он их подравнивает у стилиста).

— Так уж и прекрасно?

Догадываясь, к чему он клонит, я тут же выдаю:

— Более чем. Все великолепно.

На лице Лео появляется неотразимо-ироничное выражение, которое я, оказывается, хорошо помню. Сердце тут же защемило. Как я хотела быть с ним вместе, как верила, что у нас все получится…

— Так, может, нам, Эллен Грэм, стать друзьями? На радостях, что у вас все так великолепно?

Я придирчиво пытаюсь найти причину, чтобы отказать, но не нахожу. В конце концов, равнодушно пожимаю плечами и роняю:

— В самом деле, почему нет?

Потом высвобождаю руку. Следовало сделать это раньше.

Глава 4

Из кафе я выхожу нетвердой походкой. Меня обуревают самые противоречивые чувства — грусть, негодование, неясное ожидание. Погода вполне соответствует моему состоянию — похолодало, дождь усилился и теперь сечет наискось. Ну и пусть. Отчасти даже хочется замерзнуть и промокнуть до костей. Это легко устроить, стоит пойти домой пешком — путь неблизкий. Но что, собственно, случилось такого, чтобы предаваться меланхолии? Нет уж, поеду домой на метро.

Я целеустремленно шагаю к ближайшей станции, отгоняя мысли о Лео. Они, эти мысли и воспоминания, хорошие и плохие, отказываются оставлять меня в покое. «Старая история», — бормочу я вполголоса, спускаясь по ступеням «Юнион-стейшн». Прохаживаясь по платформе, старательно обхожу лужи и придумываю, чем бы отвлечься: покупаю пакетик карамели в киоске, читаю заголовки газет, прислушиваюсь к чужому диалогу о политике и заинтересованно слежу за крысой, перебегающей рельсы. Что угодно, только не прокручивать в голове наш разговор! Стоит открыть шлюзы, непременно хлынут вопросы и накроют меня с головой. И буду я как заведенная анализировать текст и подтекст нашей беседы без конца. Когда я была одержима Лео, так всегда и происходило. «Что он хотел этим сказать? А почему не сказал то-то и то-то? Он меня все еще любит? Он тоже теперь женат? А почему он об этом умолчал?»

Не важно, твердо говорю я себе. Теперь это совершенно не важно.

Наконец подходит поезд. Час пик, вагоны переполнены, но мне удается втиснуться. Рядом со мной мать с дочерью лет семи, одинаково востроносенькие и симпатичные, обсуждают, что приготовить на ужин. Девочка в нарядном синем пальто с пуговками-якорями с надеждой смотрит на мать снизу вверх:

— Может, макароны с сыром и чесночные тосты?

Я думала, мать возразит, как привычно возражают взрослые на детские просьбы: например, что они совсем недавно ели макароны, или что-то в этом роде, — но она улыбнулась дочери и сказала:

— То, что надо для дождливого вечера!

Тепло ее голоса наверняка нужно девочке не меньше углеводов на ужин.

Вспоминаю свою маму. Надо сказать, это происходит очень часто, и для этого мне не обязательно натыкаться взглядом на пару «мама и дочка». Мысли соскальзывают на проторенный путь, — а какой бы мы были парой? Какие бы у нас сложились отношения, будь она жива? Была бы я из тех, кто постоянно бунтует против родительского гнета и ни под каким видом не допускает мать к своим секретам, особенно в сердечных делах? Или я принадлежала бы к другому сорту дочерей — нежных и открытых, как, например, Марго, которая созванивается со своей матерью по нескольку раз в день? Нравится думать, что мы были бы очень близки. Не то чтобы я хотела иметь в ее лице этакую подружку «не разлей вода», «дай платье поносить» — для этого моя мама была слишком строгая. Мне представлялась близкая душа, которой можно без утайки поведать и о Лео, и о разговоре в ресторане. Я бы ей все-все рассказала — как он за руку меня держал, как я сейчас переживаю…

Что бы она сказала на это? «Я так рада, что ты нашла Энди! Он мне совсем как сын. Тот, другой твой бойфренд мне, по правде говоря, никогда не нравился».

Ну, так бы любая мать сказала. Закрыв глаза, пытаюсь представить себе маму до того, как она заболела, — не часто и позволяю себе такие воспоминания. Миндалевидные орехового цвета глаза — совсем как у меня, только едва заметно раскосые. «Томные глаза», как называл их отец. Высокий гладкий лоб. Густые блестящие волосы. Она всегда носила одну и ту же модную в то время средней длины стрижку, собирая волосы в короткий хвостик, когда работала по дому или в саду. Еще помню небольшую щербинку между передними зубами и привычку прикрывать рот, когда смеется.

Повинуясь моему воображению, мама смотрит на меня твердым, но добрым взглядом — учителю математики в рядовой городской школе без такого не обойтись — и говорит с исконно питсбургскими интонациями: «Послушай-ка меня, Элли. Не вздумай забивать себе голову мыслями об этой случайной встрече! Что первый раз вы встретились, что сейчас — это абсолютно ни-че-го не значит. В жизни часто так бывает».

Так хочется верить, что мама дает мне советы издалека, оттуда, где она сейчас! Против воли возвращаюсь мыслями к нашей с Лео первой встрече — в зале Верховного суда штата Нью-Йорк. Случилось так, что и меня, и Лео назначили присяжными заседателями в один и тот же октябрьский день — помнится, во вторник. Все мы, бедолаги, выглядели словно заключенные, которых согнали в тесную комнату без окон и с плохой акустикой и усадили на неудобные металлические стулья. Вдобавок от кого-то невыносимо разило потом. Все оказалось делом случая, именно поэтому наше знакомство долгое время казалось мне ужасно романтичным.

Мне тогда было всего двадцать три. Правда, я себя чувствовала гораздо взрослее — из-за того, возможно, что не питала совершенно никаких иллюзий и несколько побаивалась самостоятельной жизни. Любой будет чувствовать себя неуверенно, когда привычный студенческий мир позади, а впереди — ни плана, ни цели. Денег нет. Мамы тоже нет.

Мы с Марго приехали в Нью-Йорк год назад, сразу после окончания университета. Она получила завидное место менеджера по маркетингу, да не где-нибудь, а в головном офисе «Джей Крю», а у меня было предложение из родного Питсбурга — место банковского клерка. Туда я и собиралась вернуться после колледжа и жить с папой и его новой женой Шэрон — довольно милой, но навязчивой женщиной с пышной грудью и старомодным мелированием. Изменить первоначальный план и переехать в Нью-Йорк меня уговорила Марго. Она довольно долго меня обрабатывала и живописала волнующую жизнь в Большом Яблоке. Я неохотно согласилась. Нет, не потому, что поверила: если добьюсь успеха в Нью-Йорке, то добьюсь его везде. Скорее потому, что трудно было расстаться с Марго, а еще труднее — представить, как в моем доме, в мамином доме, хозяйничает другая женщина.

Отец Марго купил нам билеты до Нью-Йорка и переправил наши вещи в чудную трехкомнатную квартиру на углу Коламбус-стрит и Семьдесят девятой улицы. Кроме работы, у Марго был деловой гардероб с иголочки и кейс из крокодиловой кожи, а у меня, помимо бесполезного диплома философа, ворох футболок и шорт, переделанных из старых джинсов. На счете у меня имелось четыреста тридцать три доллара. Больше пяти долларов сразу я никогда не вынимала — имела такую полезную привычку. Тем сильнее было мое удивление, когда выяснилось, что в Нью-Йорке на эти деньги нельзя купить даже сандвич. Марго, которая к этому времени получила право распоряжаться средствами целевого фонда, основанного для внучки бабушкой и дедушкой по материнской линии, горячо убеждала меня, что эти деньги — для нас обеих. Разве мы не подруги? Более того, мы почти сестры!

— Пожалуйста, очень тебя прошу, не заставляй меня жить в конуре только потому, что она тебе по карману, — просила меня Марго полушутя-полусерьезно. У нее не было не только необходимости, но и желания обсуждать вопросы, связанные с финансами. Пришлось научиться посылать свою гордость куда подальше и брать у нее взаймы, несмотря на краску стыда, заливавшую щеки и шею. Я говорила себе, что чувство вины неконструктивно. Лучше подумать, как я ей когда-нибудь все верну — если не деньгами, то каким-нибудь добрым делом.

Целый месяц этого знаменательного лета прошел в поисках работы. Я оживила резюме затейливым шрифтом и разного рода преувеличениями и разослала его по всем возможным организациям в надежде на несложную офисную работу. Мне казалось, начинать карьеру необходимо с выполнения особенно скучных обязанностей, — это было требование регламентированного взрослого мира, где не испытывать скуки так же неприлично, как ходить на работу без колготок. Приглашений на собеседование пришло немало, но дальше этого не продвинулось — я неизменно возвращалась домой ни с чем. Наконец, устав от поисков, устроилась официанткой в «Л’Экспресс», кафе на Южной Парк авеню, «Лионскую закусочную», как гласила вывеска. Рабочий день был длинный (нередко я работала в ночную смену), ноги болели ужасно, но хорошего тоже оказалось немало. Я зарабатывала на удивление неплохо (поздно вечером получаешь больше чаевых), знакомилась с замечательными людьми и вдобавок стала настоящим экспертом в колбасных изделиях, копченостях, свиных ножках, а также изучила множество сортов сыра и вина.

А в свободное время я занялась фотографией. Начиналось это как хобби, просто чтобы заполнить день и заодно получше узнать Нью-Йорк. Я бродила по самым живописным районам — Ист-Виллиджу, Чайнатауну, Сохо, Трайбеке — и щелкала тридцатипятимиллиметровым фотоаппаратом, который папа и Шэрон подарили мне в честь окончания университета. Хобби это быстро переросло в привычку, затем — в потребность. Я не только любила фотографировать — я не могла не фотографировать. Так, по их собственным рассказам, писатели ощущают потребность переносить слова на бумагу, а легкоатлеты жить не могут без утренней пробежки. Фотографирование приводило меня в восторг и наполняло смыслом самые бесцельные и одинокие прогулки. В тот год я скучала по маме больше, чем в университете. И отсутствие романтических отношений в моей жизни ощущалось сильнее. Я никогда не была никем особенно увлечена, если не считать сумасшедшей и застенчивой любви к Мэтту Яннотти в десятом классе. Будучи студенткой, я ходила на свидания нечасто и завела всего два романа, один серьезный, а другой — не очень. Ни в одном из случаев ничего похожего на любовь не наблюдалось. Так что слов «я тебя люблю» от меня никто не слышал, кроме родителей да еще Марго, — впрочем, только когда мы пропускали по паре бокалов. Так или иначе, все было нормально, пока мы не переехали в Нью-Йорк. Не могу сказать конкретно, что там у меня в голове съехало, но что-то изменилось — может, виной всему ощущение: мол, вот ты теперь совсем взрослая, и тебя окружают миллионы людей, и у всех (включая Марго) есть заветная цель, есть любовь. У всех, кроме тебя.

Таким образом, я посвятила фотографии буквально всю себя. Тратила каждый лишний цент на пленку и каждую лишнюю минуту — на занятия в библиотеке или на пленэре. Я просто проглатывала книги: учебники по технике фотографии, изучала альбомы великих мастеров. Мой самый любимый — Роберта Франка, под названием «Американцы», подаренный мне Марго надень рождения. Черно-белые фотографии Америки 1950-х — каждая из них представляла собой маленькую повесть, завораживала. Я как будто знала этих людей — и грузного мужчину, кряхтящего над сломанным музыкальным автоматом, и элегантную леди в лифте, повернувшуюся к объективу, и пожилую негритянку с белым младенцем на руках. «Вот что делает фотографа по-настоящему великим, — думала я. — Уверенность в том, что он знает своих героев лучше всех; что только он видит их такими, какие они на самом деле. Если бы я могла так снимать, то была бы абсолютно счастлива. И никакой любви мне тогда не надо».

Удивительно, как долго я не видела своего предназначения. К счастью, чтобы озвучивать очевидное, существуют друзья — как всегда, вмешалась Марго. Она только что вернулась из командировки в Лос-Анджелес и вкатила в квартиру свой объемистый чемодан. На кухне просыхали свежепроявленные фотографии. Одна из них привлекла внимание Марго: на обочине Бедфорд-авеню с расстроенным видом сидела рыжеволосая девочка-подросток. Длинные волосы и отсутствие косметики придавали ей редкостное очарование, которое я тогда не могла толком оценить, потому что сама была молода. Вещицы из сумки рассыпались по асфальту. Одной рукой девочка потянулась к треснувшему зеркальцу, другую задумчиво поднесла ко лбу.

— Вот это да! — сказала Марго, рассматривая фотографию. — Просто потрясающе!

— Спасибо, — ответила я. Во мне боролись скромность и гордость: фотография и правда была потрясающая.

— А почему она такая грустная? — спросила Марго.

Я только пожала плечами — почти никогда не разговариваю с людьми, которых снимаю. Ну, только если они заметят фотокамеру и сами заговорят.

— Может, она кошелек потеряла? — опять задала вопрос Марго.

— Или с парнем своим рассталась, — откликнулась я.

«Или у нее мама умерла».

Марго все не выпускала из рук фотографию.

— Смотри-ка, почти винтаж — красные гольфы до колена. Супер, — комментировала она. Теперь Марго говорила на свою любимую тему — о моде. — Вообще, ты знаешь, длинные гольфы опять актуальны, нравится тебе это или нет.

— Нет, — среагировала я. — Но как тонко подмечено!

— Гениальные у тебя фотографии, Эллен, — вдруг сказала она и серьезно кивнула в подтверждение своих слов, сворачивая в узел густые золотистые волосы и закрепляя их карандашом как шпилькой. Сколько раз я пыталась скопировать этот ее прием — ничего не получалось. Как я ни пыталась подражать ее манере одеваться, причесываться и краситься, эффект был не тот.

Марго обернулась ко мне:

— Тебе надо заниматься фотографией профессионально.

— Ты так думаешь? — рассеянно спросила я.

Странно, но мне самой это не приходило в голову, даже не знаю почему. Скорее всего, я просто была не уверена в себе и считала, что энтузиазма у меня больше, чем способностей. А еще невыносимой казалась мысль, что я могу с треском провалить дело, которое так много для меня значит. Но мнением Марго я дорожила. Она, конечно, иногда перегибала палку с этой своей южной вежливостью и любезностью, но со мной всегда была откровенна. Когда следовало, она говорила мне правду в лоб — признак настоящей дружбы.

— Не думаю, а знаю, — сказала она. — Займись фотографией серьезно, это твое.

Я послушалась совета Марго и приступила к поискам новой работы — на этот раз связанной с фотографией. Я подала заявление на все вакансии, которые смогла найти, даже ни место помощника фотографа на пляже Лонг-Айленда, специального образования у меня не было, поэтому в очередной раз пришлось принять целый ворох отказов и в конце концов согласиться на низкооплачиваемую работу в фотоателье. Мастерская была крохотная, уставленная старинным оборудованием. «Для начала совсем неплохо», — уговаривала я себя, трясясь на автобусе до Второй авеню. «Надо же с чего-то начинать», — говорила я себе, устраиваясь в крохотной обшарпанной подсобке, морщась от запаха табачного дыма и распаковывая сандвич с джемом и арахисовым маслом.

Как выяснилось, именно с этого и надо было начинать. Мне страшно повезло — главным образом с Квин. Вьетнамка Квин была замужем за сыном владельца фотоателье. По-английски она говорила неважно, но в фотографии разбиралась превосходно, особенно во всем, что касалось цвета. Она была настоящим гением цвета. Я узнала от нее больше о цветной фотографии, чем на специализированных курсах (которые закончила значительно позже). Каждый день я смотрела, как ловкие тонкие пальцы Квин заправляют пленку, а затем управляются с кнопками, добавляя то желтого, то синего. В результате получались снимки, от которых захватывало дух, а я все больше любила свою наугад выбранную профессию.

Вот так обстояли дела на тот момент, когда я получил повестку с предложением участвовать в судебном заседании. Хотя мое материальное положение все еще оставляло желать лучшего, внутреннее спокойствие и честолюбивые планы позволяли оценить преимущества тогдашней работы. Поэтому мне совершенно не улыбалось пропускать несколько дней в ателье (которые, конечно, не будут оплачены) ради сомнительной чести быть присяжным. Марго посоветовала мне обратиться за советом к брату. Энди тогда был уже на третьем курсе юридического в Колумбийском университете и знал, как мне откосить от участия в суде. По телефону он уверил меня, что это будет легче легкого.

— На предварительном собеседовании врать, конечно, нельзя, — объяснял мне Энди. Я благоговейно слушала. — Но увильнуть все же можно, надо только создать впечатление, что ты ненавидишь судей, не доверяешь полицейским и вдобавок не любишь обеспеченных людей. Что лучше — решай сама, по ситуации.

— Пожалуй, больше всего я не люблю обеспеченных людей.

Энди присвистнул. Он, конечно, понял, что я шучу, однако наверняка неоднократно слышал от Марго, что я вечно на мели. Он откашлялся и серьезно сказал:

— Не забывай о языке жестов и выражении лица. Руки держи скрещенными. Сиди как на иголках, изображай крайнюю степень раздражения и нетерпения. Сделай вид, что тебя ждут более важные дела.

— Обязательно последую твоему совету, — ответила я, а сама подумала: «Все, что угодно, сделаю, только бы вернуться к своей работе. За которую мне, между прочим, платят!»

Но вышло иначе — все мгновенным образом изменилось, едва я увидела Лео. Я этого никогда не забуду.

С самого утра я извелась — прочла все журналы, которые взяла с собой, сто раз посмотрела на часы, позвонила Квин и сообщила, как идут дела. Усевшись на место, я от нечего делать, принялась обозревать зал, и вот тут-то заметила Лео чуть впереди. Он читал «Нью-Йорк пост» и слушал плейер, слегка качая головой под музыку. Мне вдруг страшно захотелось узнать, что он такое слушает. Почему-то казалось, он слушает что-нибудь крутое и непринужденное, под стать потертым джинсам, свободному синему пуловеру и черным «адидасам». Он повернулся к часам на стене, и я невольно залюбовалась его профилем. У него был крупный нос (Марго позднее назовет его вызывающим), высокие скулы, а темные кудри великолепно смотрелись на фоне смуглой шеи. Нельзя было назвать его особенно высоким или мощным, но широкие плечи и мускулистая спина производили впечатление физической силы — я так и видела, как он занимается в полузаброшенном спортивном зале или упруго, как Сталлоне в роли Рокки, носится по ступенькам суда. Я решила, что он все-таки более сексуален, нежели красив, в смысле, хорош в постели. Тут я удивилась — такие приземленные мысли, особенно по поводу незнакомых мужчин, раньше не приходили мне в голову вот так, спонтанно. Я считала, как и большинство женщин, что нужно сначала узнать мужчину получше — тогда он имеет шанс по-настоящему понравиться «как человек». Да и сексом я тогда не особенно интересовалась.

В эту минуту Лео, словно прочтя мои мысли, обернулся и проницательно посмотрел на меня, как бы говоря: «Я тебя засек», — а может, просто: «Вот попали с этим заседательством!» Глаза у него оказались глубоко посажены, так что трудно было сказать, какого они цвета, поэтому взгляд в желтом свете флуоресцентных ламп казался весьма загадочным. На долю секунды наши глаза встретились, и я тут же сделала вид, будто слушаю чиновника, который вот уже битый час заунывно вещал, что считается уважительной причиной для отсутствия на заседании, а что не считается.

Потом Лео утверждал, что я здорово смутилась и заерзала. С этим я никак не соглашалась — по-моему, я едва ли обратила на него внимание тогда, в зале. Впрочем, мы оба сошлись на том, что именно с этого момента тягостная обязанность перестала быть такой уж тягостной.

Следующий час прошел в пристальных наблюдениях за малейшими передвижениями Лео. Вот он потянулся и зевнул. Вот он нетерпеливо сложил газету и сунул ее под стул, на котором сидел. Вот он вышел из зала, вернулся с пакетиком крекеров и съел их прямо под табличкой «В помещении не есть». При этом он ни разу на меня не посмотрел. Однако возникло отчетливое ощущение, что он в курсе пристального внимания к своей персоне, и почему-то меня это очень волновало. Конечно, глупости вроде любви с первого взгляда мне в голову не приходили — я в такое не верю. Но я была заинтригована, как никогда, и сама это понимала, хотя не смогла бы объяснить почему.

А потом не иначе как фея вмешалась. Стали зачитывать наши имена, рассаживая присяжных по местам, и мы с Лео оказались на скамье присяжных бок о бок. Душный зал судебных заседаний даже отдаленно не напоминал помещение из кинофильмов, где разворачиваются события судебных триллеров, но у меня было ощущение, что вот-вот произойдет нечто значительное и волнующее. Нас разделяли буквально дюймы, и непосредственная близость Лео сообщала всей атмосфере заседания напряженное волнение. Боковым зрением я видела его крепкие руки с прожилками вен, и возникшее чувство живо напомнило мне школьную любовь к Мэтту. Один раз мне пришлось сидеть с Мэттом за одной партой во время нудной лекции о вреде наркотиков. Пока нам рассказывали, как именно наркотики губят нашу жизнь, я пребывала в полнейшей эйфории, вдыхая запах одеколона «Арамис» (я его до сих пор различу в толпе) и посмеиваясь над туповатыми остротами на тему того, как травка украшает нашу жизнь. Если сравнить, они и правда похожи — Лео мог бы быть Мэтту старшим братом. Помню, подумалось, что у меня все-таки есть «свой» тип мужчины, хотя я всегда утверждала обратное в спорах с Марго. А если так, то вот он — «мой» тип. На этом мысли были прерваны громкой, нарочито энергичной репликой окружного прокурора:

— Заседатель номер девять! Доброе утро.

Лео кивнул — вполне уважительно, но с достоинством.

— Где вы живете?

Я с нетерпением ждала, когда мой сосед заговорит, и очень боялась разочарования. Терпеть не могу высокие мужские голоса. У их обладателей вдобавок запястья по-женски тонкие, руки слабые и плечи покатые.

Лео оправдал ожидания. Он слегка кашлянул и ответил низким уверенным голосом коренного жителя Нью-Йорка:

— Морнингсайт-Хайтс.

— Вы там всю жизнь живете?

— Нет, я родился и вырос в Астории.

«Ага! Куинс!» — обрадовалась я, поскольку успела полюбить окраины Нью-Йорка. Бруклин, Бронкс и особенно Куинс напоминали мне родные места — рабочие, не особенно престижные районы мегаполиса. Мне и фотографировать там больше хочется, чем в пресловутом сердце Нью-Йорка.

Судья задал следующий вопрос — о профессии, а я решила, что предварительное собеседование в суде информативнее первого свидания. Самой ничего спрашивать не надо, все вопросы за тебя задаст судья, а ведь судье надо говорить только правду, и ничего кроме! Идеально.

— Я писатель… Репортер, — ответил Лео. — Печатаюсь в небольшой газете.

«Какая прелесть», — искренне восхитилась я. Тут же представилось, как он бродит по улицам с ручкой и блокнотом, заходит в полутемные бары и заказывает выпивку какому-нибудь пожилому завсегдатаю в надежде, что тот разговорится. А потом пишет статью о том, что Нью-Йорк теряет свою самобытность.

Следующие несколько минут я как губка впитывала живо интересующую меня информацию и обмирала от восторга, насколько остроумно и по существу отвечал Лео на вопросы судьи. Я узнала, что он три года отучился в колледже и бросил по причине «отсутствия финансирования»; что у него есть только один знакомый юрист — «однокашник Верн из босоногого детства, который специализируется на несчастных случаях, хотя в целом парень неплохой»; что его отец и братья — пожарные, но сам он «не чувствует в себе склонности продолжить семейную традицию». Он никогда не был женат, и детей у него нет, насколько ему известно. Он никогда не был жертвой уголовного преступления, если не считать случаев, когда его пару раз здорово отметелили в драках.

С каждым словом Лео мое желание отвертеться от участия в судебном заседании становилось все меньше. Наоборот я чрезвычайно прониклась гражданскими обязанностями пред лицом общества. Когда пришла моя очередь отвечать на вопросы, я вспомнила ценные рекомендации Энди и преисполнившись рвением, выполнила их с точностью до наоборот. Я была чрезвычайно доброжелательна и предупредительна и, кроме того, включила свою самую простодушную и неотразимую улыбку (отработанную на патрульных полицейских), желая убедить обоих судей, что лучшей кандидатуры присяжного им не найти. У меня, конечно, промелькнула мысль: «А как же работа? Как там Квин без меня?» — но я устыдилась: нельзя думать о личном, когда наша судебная система и, можно сказать, сама Конституция нуждаются в моей помощи!

В результате, после того как все остальные претенденты были опрошены, судьи выбрали нас с Лео в качестве заседателей номер девять и десять. Я ликовала. Ощущение счастья периодически накатывало на меня на протяжении всей недели, пока длилось слушание. Этому не могли помешать даже печальные обстоятельства дела — жестокого преднамеренного убийства разнорабочего в испанском районе Гарлема. Один двадцатилетний парень пырнул другого ножом, и теперь ему грозил срок за убийство, а я… Я втайне желала, чтобы разбор дела длился подольше. С этим я не могла ничего поделать — мне хотелось подольше побыть с Лео, иметь возможность сказать ему пару слов, разузнать о нем что-то новое. Надо было убедиться, что я встретила, наконец, мужчину, который меня по-настоящему привлекает (хотя «привлекает» — слишком тривиальное слово для того, что я испытывала). Лео между тем держался особняком, хотя и был дружелюбен. При любой возможности он надевал наушники и никогда не присоединялся к общему разговору в коридоре, куда мы все периодически выходили отдышаться, одурев от слушаний. Обедал он тоже отдельно от общей компании, которая собиралась в ближайшем кафе. Подобная таинственная замкнутость придавала ему еще большую привлекательность в моих глазах.

Однажды утром, когда мы усаживались на свои места, чтобы слушать заключительную речь обвинителя, Лео неожиданно повернулся ко мне и сказал: «Ну, скоро конец» — и вдобавок одарил меня такой многозначительной улыбкой, будто мы с ним пара заговорщиков. Сердце тут же затрепетало. Этот момент, как выяснилось, предвосхищал дальнейшее развитие событий.

Мы действительно оказались сродни заговорщикам, когда началось обсуждение, потому что наше мнение по данному делу полностью совпадало. Проще говоря, мы оба были за безоговорочное оправдание. Самый факт убийства сомнений не вызывал — обвиняемый признался, и не было никаких причин это признание оспаривать. Дебаты разгорелись по поводу другого — считать ли действия обвиняемого самообороной? Мы с Лео оба были за самооборону. Точнее, мы искали малейшие поводы усомниться в том, что имеем дело с преднамеренным хладнокровным убийством, — и, надо сказать, находили. Другие присяжные наше мнение не разделяли. Приходилось напоминать им, что у подсудимого нет судимостей, а это ли не удивительно, принимая внимание, что он из Гарлема? Кроме того, подсудимый боялся потерпевшего как огня, а последний, между прочим, был главарем самой отвязной шайки. Известно, что потерпевший долгое время угрожал обвиняемому, так что тот даже обращался в полицию. Наконец, орудие убийства — нож для резки картона — было для обвиняемого рабочим инструментом, поскольку он трудился на погрузке. Поэтому наша версия была такой: потерпевший и трое его дружков окружили парня, которому ничего не оставалось, кроме отчаянной, до паники, самозащиты. Весьма правдоподобно — в наших глазах. По крайней мере, достаточно фактов, чтобы всерьез рассматривать версию о необходимой самообороне.

Целых три дня мы все кружили на одном месте. Обсуждение зашло в тупик: я и Лео по-прежнему настаивали на своем, вразрез с мнением остальных заседателей. Правила предусматривали нашу полную изоляцию — встречаться и обсуждать дело мы могли только днем, в зале совещаний присяжных. На ночь нас размещали в номерах убогого мотеля неподалеку от аэропорта Кеннеди, где разрешалось смотреть телевизор, поскольку «наше» дело явно не входило в разряд сенсационных, но звонить друзьям и знакомым запрещалось.

Поздно вечером у меня в номере раздался телефонный звонок, и я вздрогнула. Кто бы это мог быть? Хорошо бы Лео. Он ведь мог узнать, в каком номере я живу, когда мы все вместе в сопровождении судебного исполнителя возвращались с ужина. Впотьмах я нащупала трубку и шепотом сказала «алло».

Лео отозвался тоже шепотом. Потом пояснил (в чем совершенно не было необходимости):

— Это присяжный номер девять. Лео.

— Знаю. — Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Слушай, — сказал он. За три дня, проведенных вместе, я успела полюбить его привычку начинать так любое предложение. — Слушай, вообще-то я не должен тебе звонить. Но я тут с ума схожу…

Что он имел в виду: сходит с ума от скуки? Или сходит с ума по мне? Очевидно, первое. Последнее слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Понимаю, — сказала я по возможности спокойным голосом. — Я тоже все время думаю об этом деле. Есть от чего с ума сойти.

Лео хмыкнул, помолчал и, наконец, произнес:

— Как представишь, что твою судьбу решает дюжина недоумков, удавиться хочется!

— Так уж и дюжина, — попыталась сострить я. — Говорите за себя, молодой человек!

Лео засмеялся, и я тоже, пытаясь справиться с волнением.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Десять недоумков. По крайней мере, восемь точно.

— Ага, — согласилась я.

— Нет, кроме шуток! Разве можно таким доверять ответственное дело? Одни упрямы как бараны, но дальше своего носа не видят, другие — как ветер мая: что им сосед по столу за ленчем посоветует, то и сделают.

— Ага, — снова сказала я, ощущая необыкновенный душевный подъем. Наконец-то мы общаемся один на один, да еще когда я лежу под одеялом, в темноте. Я закрыла глаза, представляя его в постели с телефонной трубкой в руке. Удивительно, как я хотела его — незнакомца, по сути.

— Вот уж не думал, — продолжал Лео, — что суды присяжных — такой отстой. Если уж быть подсудимым, так лучше предстать перед нормальным судьей.

Я сказала, что, пожалуй, тоже предпочла бы судью.

— Черт побери, да я бы предпочел продажного судью этой команде уродов! Пусть он берет взятки с моих врагов.

Потом он смешил меня, пересказывая совсем уж нелепые истории, на которые другие заседатели всерьез ссылались во время обсуждения. Это было, как ни странно, тоже приятно — в замкнутом пространстве убогой комнаты послушать ни к чему не обязывающие сплетни, что называется, «из жизни».

— Наверное, некоторые просто любят звук собственно го голоса, — сказала я. — Но вы явно не из их числа, мистер Замкнутость.

— Я не замкнутый, — без особой уверенности возразил Лео

— Да неужели? — не уступала я. — Мистер Плейер. И наушников-то он не снимает, только бы ни с кем не разговаривать.

— Но я же сейчас разговариваю.

— Давно пора! — Я совсем расхрабрилась: еще бы! В темноте болтать по телефону очень легко.

Молчать тоже было легко.

После паузы я вспомнила: нам ведь запрещено разговаривать по телефону, тем более о деле. Что будет, если наша добросовестная нянька, судебный исполнитель Честер, нас застукает? Не миновать тогда неприятностей.

— Пожалуй, — согласился Лео, а потом неторопливо добавил: — Но риск еще больше возрастет, если я сейчас к тебе приду, правда?

— Что? — переспросила я, хотя прекрасно его слышала.

— Можно, я сейчас приду к тебе? — повторил он.

Я быстро села в постели, расправляя одеяло.

— А Честер? — напомнила ему я, чувствуя собственную предательскую слабость.

— Честер пошел спать. В холле никого нет, я проверял.

— Правда? — Больше ничего не придумывалось.

— Правда-правда. Ну, так как?

— Что «как»? — по-идиотски откликнулась я.

— Можно, я приду? Просто… поговорить. Не по телефону. Ты и я.

Я не верила, что он хочет просто поговорить; мало того, теплилась надежда, что он не ограничится разговорами. Я представила себе, какой шум начнется, если выяснится, что присяжные заседатели номер девять и десять, наплевав на правила, удовлетворяют свои сексуальные аппетиты. Из-за наших необдуманных действий может пострадать подсудимый, ведь, случись что, результаты слушаний будут признаны недействительными. Затем я вспомнила, что на мне, как назло, весьма несексуальная футболка и простые хлопчатобумажные трусики — первое, что попалось под руку. В голове пронеслось, что порядочные девушки ничего не позволяют при первом свидании, если хотят продолжения отношений ими хотя бы уважения.

Я открыла рот, чтобы отказать или хотя бы поторговаться, но почему-то выдохнула в трубку беспомощное «да». Так я первый раз не смогла сказать Лео «нет». А потом это повторилось еще много-много раз…

Глава 5

К тому времени, когда я добираюсь, наконец, до нашего тихого тенистого квартала в Мюррей-Хилл, уже полностью темнеет. Энди, конечно, еще нет дома — ему, бедному, приходится допоздна вкалывать в своей престижной юридической фирме. Сегодня это как раз хорошо: будет время принять душ, открыть бутылку вина и подобрать соответствующую музыку для вечера. Что-нибудь легкое, веселое, никак не связанное с прошлым. Чтобы больше никаких воспоминаний… «Танцующая королева», вот что. «АББА», с улыбкой думаю я, не имеет ничего общего с Лео. Хочу, чтоб этот вечер был посвящен только мне и Энди. Чтобы только мы, и больше никого.

Со вздохом облегчения захожу наконец в подъезд нашего старого многоквартирного дома и складываю зонт. Дом у нас самый обыкновенный, но мне здесь нравится — скрипучий деревянный паркет в холле, медные, давно не чищеные люстры, яркий восточный ковер, от которого попахивает нафталином. Мне даже лифт нравится, хотя он крохотный, настоящий кошмар клаустрофоба, и так трясется, что того и гляди развалится. Самое главное — это наш с Энди первый дом.

Сегодня я лифта ждать не буду. Шагая через две ступеньки, представляю далекий день, когда мы с Энди приедем сюда на экскурсию с детьми — показать, где «мама и папа раньше жили». «Да, — скажем мы им, — у папы были деньги, и мы могли бы поселиться в шикарном доме в Ист-Сайде, даже со швейцаром. Но ваш папа увидел этот тихий район, понял, что у этого дома есть собственное лицо, и поэтому выбрал его. Точно так же он выбрал меня, хотя вокруг него и увивались синеглазые красавицы».

Вот, наконец, и наш четвертый этаж. Я открываю дверь и понимаю, что Энди, оказывается, опередил меня. Такого еще не бывало! Робко заглядываю в гостиную, минуя маленькую узкую кухню. Муж развалился на диване, головой на лохматой оранжевой подушке. Пиджак и галстук уже скинул (вот они, валяются на полу), воротничок голубой рубашки расстегнул. Сначала мне кажется, что он спит, но вот босая ступня подергивается в такт песне Эни ди Франко. Странно. Он слушает мой диск, а не свой любимый сборник хит-парадов или, того хуже, идиотски жизнерадостное кантри. Наверное, наугад включил. Когда я слушаю то, что мне нравится, например Эллиотта Смита и Мэриан Фейтфул, он посмеивается над словами и даже ехидно шутит: «Подсесть на иглу, что ли…» Однако, несмотря на разницу вкусов, он ни разу не потребовал не то что выключить, но даже сделать мою музыку потише. Борьба за власть в семье не для Энди. Никаких заскоков на эту тему. Спокоен, будто не житель Манхэттена, а виндсерфер какой-нибудь; как говорится, сам живи и другим не мешай.

Комната освещена мягким янтарным светом. Довольно долго я просто стою и любуюсь Энди. Мое чувство в этот момент точнее всего описывает слово «облегчение». Слава Богу, наконец-то я дома, здесь — вот она, моя настоящая жизнь. Подхожу к дивану. Энди открывает глаза, потягивается и с улыбкой говорит:

— Здравствуй, милая.

— Привет! — расплываюсь я в ответной улыбке и бросаю сумку на обшарпанный круглый стол, который мы отыскали на блошином рынке в Челси. Марго и ее мама терпеть не могут нашу мебель, равно как и прочие безделушки, громоздящиеся повсюду. На подоконнике устроилась очкастая обезьянка из кокосовых скорлупок. С компьютерного монитора свисают четки — сувенир с последнего Марди-Гра. На кухонной стойке — целая коллекция фигурных перечниц и солонок. Я, конечно, люблю порядок, но то, что Энди, но в душе мы оба хомяки. Марго в шутку называет нас семьей барахольщиков.

Энди со вздохом опускает длинные ноги с дивана. Потом выразительно смотрит на часы и говорит:

— Ты не звонишь. Не пишешь. На звонки не отвечаешь… Где ты весь день ходишь?

Тон у него вовсе не сердитый, просто немного обиженный, тем не менее, мне становится стыдно.

— Да так… Моталась по делам, — в такой-то дождь! — а телефон отключила.

«Пока ни слова лжи», — думаю я. Но на душе все равно кошки скребут, потому что у меня появился секрет от собственного мужа. Энди так мне доверяет! Может, плюнуть на клятву, данную себе днем, и рассказать ему, что на самом деле произошло сегодня? Он, наверное, рассердится и даже обидится, узнав, что я виделась с Лео. Я бы тоже рассердилась, если бы Энди согласился распивать кофе с бывшей подружкой, вместо того чтобы вежливо отшить ее по телефону. Может, у нас с Энди случилась бы первая семейная ссора на почве ревности!

С другой стороны, с чего бы Энди злиться на Лео? Особой враждебности мой муж к Лео никогда открыто не проявлял, скорее, недолюбливал его. Да и кто, интересно, не испытывает хотя бы легкой настороженности к бывшим своих супругов? Особенно когда имела место «большая любовь». Одно утешение — со временем это тревожное чувство сходит на нет. Вообще по природе своей Энди совершенно не ревнив. Если он и ревнует, то я в этом сама виновата. Когда мы с ним только начали встречаться, выдался хороший вечер, и я в порыве откровенности слишком много поведала о предыдущем романе. Главное, не надо было называть наши с Лео отношения «сногсшибательными». Последующая реакция стала для меня абсолютной неожиданностью — честно говоря, я думала, что Марго, не утерпев, подробно расскажет брату историю моего бурного романа. Энди оказался совершенно не в курсе. Он ошеломленно повернулся ко мне, и глаза его ревниво сверкнули.

— «Сногсшибательные»? — уязвлено спросил он. — Что это значит, «сногсшибательные»?

— Ну, как тебе сказать… — пробормотала я.

— В смысле секса? — продолжал допытываться он.

— Нет, — быстро сказала я. — Не только…

— То есть вы не расставались ни на секунду, ни днем, ни ночью?

— Да нет, — сказала я и покраснела.

Марго в свое время даже обиделась на меня за то, что я, как она выразилась, «кинула» ее ради своего драгоценного Лео. Она и не предполагала, что я из тех ненормальных девиц, кто всем на свете готов пожертвовать ради мужчины, даже дружбой. Да было бы ради кого! «Ради ненадежного и абсолютно бесперспективного в плане женитьбы бездельника», — безжалостно добавила она. Даже тогда я понимала, что она во многом права, но, несмотря на любовь к ней, все бросала и ехала к Лео. Никакой здравый смысл не мог меня остановить, если Лео хотел меня видеть.

— А что же тогда? — настаивал Энди. — Любовь у вас была запредельная?

Тон был саркастический, но я заметила, как он задет.

— Не в том смысле, — начала я, судорожно пытаясь подобрать какое-нибудь нейтральное значение для слова «сногсшибательный», что было заведомо невозможно. Все равно, что отыскать оттенок веселья в слове «горе» или оттенок надежды в слове «обречен».

И в конце концов я неубедительно промямлила, что, мол, не хотела сказать «сногсшибательные отношения», просто неправильно выбрала слово.

Конечно, неправильно. Разве можно выбалтывать то, что до такой степени соответствовало действительности? Наш роман и правда был сногсшибательной силы. Чувства зашкаливали с самого начала, с той первой ночи в гостиничном номере. Мы сидели на кровати лицом к лицу, держались за руки, соприкасаясь коленями, и не могли наговориться до утра.

— Поздно! — ухмыляясь, возразил Энди. — Первое слово дороже второго. Стереть невозможно, Дэмпси.

Действительно, было поздно.

К счастью, не в привычках Энди возвращаться к однажды закрытой теме. Имя Лео практически перестало всплывать в наших разговорах, но когда кто-нибудь при нас произносил слово «сногсшибательный», Энди хитро посматривал на меня или даже прохаживался по адресу моего «такого знойного, такого из себя крутого» бывшего парня.

«Не хочу сегодня никаких разборок, ни шутливых, ни серьезных», — думаю я, снимая жакет и вешая его на шаткую деревянную вешалку. Если уж на то пошло, хотела бы я знать всю правду об Энди и его бывших? Предположим, Энди случайно встретит Люси, самую постоянную свою привязанность (до меня, конечно). Сейчас она, насколько мне известно, преподает в младших классах суперэксклюзивной частной школы в Атланте. Марго рассказывала, какая она умница-разумница, на редкость цельная натура, выглядит так, что могла бы сниматься в кино вместо Сальмы Хайек — хоть сейчас в Голливуд. Как видите, я до сих пор помню это описание слово в слово.

Нет уж. Я твердо решаю оставить свой маленький дурацкий секрет при себе и с этой мыслью плюхаюсь на дивам рядом с мужем.

— Ну, — говорю я и хлопаю его по колену, — рассказывай, почему ты так рано дома?

— Соскучился, — с улыбкой признается он.

— Да ладно! — У меня внутри все переворачивается Должна быть другая причина.

— Я правда скучал, — смеется он. — А еще у меня дело улажено по взаимному согласию сторон.

— Круто!

Энди не хотел передавать дело в суд, поскольку в этих случаях вкалывать приходится втрое больше. И дольше. По этой причине я тоже обрадовалась.

— Да, слава Богу, — отозвался муж. — Теперь точно знаю, что ночами буду спать, как все люди… Ну а сейчас что будем делать? Давай соберемся и пойдем куда-нибудь поужинать. Как тебе такая идея?

Бросив взгляд в сторону окна, я говорю:

— Может, позже? Там так льет, выходить не хочется… И вообще…

Я соблазнительно улыбаюсь, сбрасываю туфли и усаживаюсь ему на колени. Потом медленно наклоняюсь и целую его в щеку. Затем в шею.

— В чем, собственно, дело?.. — удивленно бормочет Энди, закрывая глаза.

Я ужасно люблю это его выражение, но сейчас оно наводит меня на тревожные мысли. Я завожу любовную игру и слышу в ответ: «В чем дело?» — разве это нормально? Неужели мы утратили спонтанность в интимной жизни? Мы с удовольствием занимаемся любовью, но все сексуальные забавы последнего времени, насколько я помню, имели место в удобной постели, в удобное время. Я убеждаю себя, что это совершенно нормально для женатых людей, даже для тех, кто счастлив в браке. Да, мы не висим на люстре и не катаемся, сцепившись, по всем комнатам. Но ведь чтобы доставлять друг другу наслаждение, не обязательно брутально заваливать супруга на кухонный стол или на голый пол. В конце концов, секс на жестких поверхностях, может, и эффектно выглядит на экране, но в реальности приятного мало — травмоопасно, неудобно и неестественно.

«Если не считать того раза, когда мы с Лео у него на работе…»

Я предпринимаю отчаянную попытку изгнать невесть откуда взявшееся воспоминание, впиваясь Энди в губы. Но как обычно бывает, когда пытаешься не думать о чем-то, оно вспоминается более отчетливо, и… И я делаю что-то ужасное: целую мужа и представляю на его месте другого. Его. Я целую Энди с еще большим жаром, изо всех сил стараясь вычеркнуть другое лицо и другие губы. Не получается — я опять целую Лео. Я расстегиваю Энди рубашку и глажу по груди и животу. Потом стаскиваю свой свитер и прижимаюсь к нему голым телом. «Энди, Энди», — твержу я, обнимая его, но в моих объятиях Лео.

Энди издает протяжный стон и гладит меня по спине. Пальцы Лео впиваются в кожу, горячие, алчные.

— Открой глаза, Энди, — прошу я. — Посмотри на меня.

Он послушно открывает глаза.

— Я люблю тебя, — серьезно говорю я, заглядывая в самые зрачки.

— Я тоже тебя люблю… — На родном лице столько нежности и искренности, что сердце замирает.

Зажмуриваюсь и чувствую, как плоть Энди твердеет под моими прикосновениями. Мы еще не разделись до конца, но я ласкаю его через одежду, прижимаюсь бедрами и шепчу его имя снова и снова.

Энди!

У меня не остается сомнений, с кем я сейчас, кого именно я люблю. Энди ласково увлекает меня в спальню. Там жарко, как в тропиках, потому что наш обогреватель не знает компромиссов — он или еле-еле жужжит, или плюется паром. Скинув с постели пуховое одеяло, мы, абсолютно нагие, опускаемся на шелковые простыни. Эта постель — священна. Лео сюда хода нет — и он испаряется.

Но когда Энди уже входит в меня, я вдруг оказываюсь в квартире Лео. Он небрит и слегка пьян — мы праздновали объявление оправдательного приговора. Лео больно стискивает меня своими ручищами и шепчет на ухо: «Не знаю, что в тебе такое есть, Эллен Дэмпси, но оторваться от тебя невозможно».

В ту ночь я отдалась ему по-настоящему. Я знала, что буду принадлежать ему столько, сколько он захочет. Но я не знала, что это не предел.

Глава 6

На следующее утро звонит Марго — спозаранку, или как говорит Энди, когда все нормальные люди еще спят. Невозмутимый Энди выходит из себя лишь в трех случаях: если кто-то лезет без очереди, если на вечеринке кто-нибудь заводит разговор о политике и, наконец, если Марго звонит ни свет ни заря.

Трель телефонного звонка раздается второй раз.

— Что за черт, — хрипло бурчит муж. Голос у него всегда садится после пива.

Вчерашний вечер мы закончили в бистро на Третьей авеню (там замечательно жарят картошку) и опрокинули по паре кружек под бургеры, смеясь как ненормальные. Но ни секс, ни хороший вечер не помогли мне избавиться от Лео.

Он словно сидел с нами третьим в компании, время от времени отпуская комментарии: то про нытика за соседним столом, то про песни Джони Митчелл. Я заканчивала третье пиво, слушала, как Энди увлеченно рассказывает о работе, а сама перенеслась мыслями в то утро, когда Лео сказал мне, что мое лицо — его самое любимое. Вот так просто взял и сказал за утренним кофе, изложил, как сухой факт, без тени сентиментальности. Я, помню, сидела ненакрашенная, с волосами, собранными в хвост, и щурилась от яркого солнца.

Но я поверила ему тут же.

— Спасибо, — сказала я, покраснев. И подумала, что и его лицо — мое любимое. Вот, пожалуй, самый верный признак настоящей любви.

— Мне никогда не надоест на тебя смотреть… — заметил он. — Никогда.

С этим ожившим воспоминанием я и просыпаюсь от настойчивого телефонного звонка. Энди стонет, телефон на секунду умолкает, потом трезвонит опять.

— Не отвечай, пусть запишется на автоответчик, — говорю я, но Энди, перегнувшись через меня, уже взял трубку. Он на всякий случай проверяет по определителю, кто звонит; мог бы этого и не делать — и так ясно. Одно из двух: или объявление чрезвычайного положения, или Марго. Как и следовало ожидать, на дисплее высвечивается «Уэбб Баффингтон, Атланта, Джорджия». Уэбб — муж Марго. После свадьбы они решили переехать в Атланту, что меня не на шутку расстроило. Впрочем, ничего не поделаешь — Марго, хоть и любила Нью-Йорк и свою работу, была девушкой с Юга. В глубине души она мечтала не столько о карьере, сколько о великосветской обеспеченной жизни и обо всех традиционных ее аксессуарах. Да и Уэбб, как говорила Марго, «жизни не мыслил без Атланты». Еще бы: ему же надо было где-то играть в гольф, водить машину на просторе, размещать свои новомодные электронные игрушки.

Мы, конечно, созваниваемся каждый день (вот, например, сегодня), но это не то же самое, что живое общение. Мне жутко не хватает моей лучшей подруги. Хорошо опять, как прежде, пойти куда-нибудь позавтракать в выходные или заглянуть в бар после работы. Хорошо было жить в одном городе и иметь общих друзей. Энди по сестре тоже скучает, но в такие моменты — когда она звонит не вовремя и будит его — это не очень заметно.

Он жмет на кнопку приема и рявкает в трубку:

— Черт возьми, Марго! Ты на часы смотрела?

Из трубки доносится высокий голос Марго:

— Смотрела, смотрела, Энди, извини! На этот раз у меня уважительная причина, обещаю. Дай скорей трубку Эллен.

— Даже семи нет! — продолжает Энди. — Сколько раз просить тебя, чтобы ты нас не будила? Моя работа только тем и хороша, что утром можно выспаться! А если бы Эллен вышла замуж за кого-то другого, ты ей тоже звонила бы в самую рань? По-твоему, родного брата уважать не надо, а любого другого — надо?

Мне становится смешно. Мой муж, кем бы он ни был, уже не «любой другой». На ум опять приходит Лео, и я болезненно морщусь. Он тоже для меня не «любой другой», и никогда им не будет. Однако Энди я понимаю. Марго наверняка тоже, но он не дает ей и слова сказать в свое оправдание. Закончив тираду, муж тут же сует мне трубку, падает на бок и театрально накрывается подушкой.

— Привет, Марго, — невозмутимо говорю я.

— Извини, — говорит она и без всякого перехода продолжает взволнованным голосом: — А у меня новости!

Я безошибочно узнаю звенящие, доверительные нотки: точно таким же голосом она сообщила мне о своей помолвке с Уэббом. Уэбб утверждает, что Марго бросилась со своей новостью ко мне, не успев еще сказать ему «да». Он несколько преувеличивает, но Марго действительно позвонила мне первой, раньше, чем своей маме. Этот факт мне особенно приятен, даже не знаю почему. Может, потому, что сама я долгое время живу без матери и благодаря Марго имею возможность убедиться: друзья — та же семья. Даже если никто у тебя не умер.

— Не может быть, Марго, — произношу я, окончательно просыпаясь и уже не стараясь говорить тише.

Энди высовывает голову из-под подушки и обеспокоенно спрашивает:

— Что у них случилось?

Я киваю — мол, все в порядке, но он твердит: «Что? Что?» Грожу ему пальцем: дескать, не мешай.

Надеюсь, мое первое предположение верно. Таким голосом Марго говорит только о свадьбе и детях. В «Джей Крю» ей одно за другим дали три весьма солидных повышения, и что вы думаете? Она даже не особенно радовалась. Не потому, что она такая скромная, а скорее потому, что карьера ее никогда особенно не волновала. Несмотря на то, что у нее все так здорово получалось с работой, она как будто установила для себя планку: после тридцати наступит новый виток жизни — пора будет обзаводиться мужем и детьми. И переезжать в Атланту, конечно.

— Ты правда?.. — спрашиваю я и представляю Марго с большим животом в гламурном платье для беременных.

— Что «правда»? — спрашивает Энди, и я удивляюсь его бестолковости. Как маленький мальчик, честное слово. «Да, да, Энди, твоя сестренка пошла в магазин за ребеночком, стоит в очереди за самым хорошеньким».

— Да!!! — визжит Марго. — Я беременна! Только что сделала тест!

— Вот это да! — выдыхаю я. Впечатляет, хотя для меня это новость относительная. Я в курсе, что они хотели ребенка. А Марго из тех людей, которые почти всегда получают то, что хотят, — отчасти потому, что она упертая отличница, отчасти потому, что фортуна всегда на ее стороне. Ей неизменно везет — по-крупному и в мелочах. За те пятнадцать лет, что я ее знаю, самое тяжелое, что ей пришлось пережить, — смерть дедушки. Это случилось, когда мы оканчивали университет, и, помнится, она действительно переживала. Но потерять дедушку или бабушку на выпускном курсе — не то же самое, что потерять мать в детстве.

Я все это рассказываю о Марго совершенно без задней мысли. Да, моя мама умерла в сорок один год, да, я все детство носила секонд-хенд, даже когда мы с классом снимались на общую фотографию, но я вовсе не корчу из себя этакую сиротку. Выросла не хуже других, и все у меня нормально, по крайней мере, сейчас. Работа есть, депрессией не страдаю. Даже если бы я была больна и одинока, мне бы и в голову не пришло завидовать своей лучшей подруге. Никогда не могла понять сложной женской дружбы, которая больше похожа на соперничество, — а таких «подруг» немало. Ну, иногда и мне приходится — по-доброму! — завидовать Марго, особенно когда я ее вижу вместе с матерью. Мне также хотелось бы иметь ее вкус, уверенность в себе и штампы других государств в паспорте. Ну и что? Я же не желала бы все это у нее отобрать. Кроме того, мы ведь теперь одна семья. Что ее — то мое.

Так что я сижу с трубкой в руке совершенно счастливая, хотя и ожидала этой новости со дня на день. У меня даже голова закружилась. Кроме того, планировать ребенка — это одно, а получить, наконец, положительный результат теста на беременность — совсем другое. Каково это — знать, что через несколько месяцев станешь кому-то мамой! Или тетей (это я о себе)?

— Поздравляю! — говорю я со слезами на глазах.

— Она беременна? — Энди наконец догадался и смотрит на меня во все глаза.

Я улыбаюсь и киваю:

— Да! Ну, больше не сердишься, дядя Энди?

Он широко улыбается:

— Дай-ка мне ее.

Я передаю ему трубку.

— Марго, что же ты сразу не сказала?!

Я слышу, как она говорит:

— Сначала я должна была сообщить Эллен, ты же знаешь.

— А родному брату?!

— Сначала тому, кто рад меня слышать в любое время, — отвечает Марго.

Энди игнорирует ее подкол.

— Замечательная новость! Как здорово, что мы приедем в Атланту на выходные. Жду не дождусь обнять тебя, сестренка.

Я выхватываю у него трубку и начинаю выспрашивать волнующие детали: она уже высчитала, когда ребенок родится на свет? Кого она хочет, мальчика или девочку? Имя придумали? Вечеринка в честь ребенка будет в Атланте?

Она подробно отвечает: двадцать первого сентября; скорей всего будет девочка; имя пока не придумали; вечеринку можно устроить где угодно.

Тут я вспоминаю, что муж Марго тоже некоторым образом причастен к событию, и спрашиваю:

— А что сказал Уэбб?

— О, он просто счастлив! Никак в себя не придет. Немножко бледный, — смеется она. — Дать тебе его? Он тут, рядом.

— Давай, — соглашаюсь я, хотя с удовольствием поговорила бы с ним в другой раз.

Честно говоря, мне всегда хочется поговорить с Уэббом в другой раз. Хотя он, в отличие от многих предыдущих бойфрендов Марго, весьма ко мне расположен. Марго привлекали нахальные, самоуверенные парни, а уж Уэбб имел множество оснований быть самоуверенным. Во-первых, он сейчас суперуспешный спортивный агент, а в недавнем прошлом — профессиональный теннисист. Его имя стало известным в спортивных кругах после того, как он на юношеском турнире побил Агасси. В добавление к успеху и богатству Уэбб обладает привлекательной внешностью классического образца — в обморок упасть можно. У него прямо-таки пугающе роскошная шевелюра, а смеясь, он демонстрирует такие белые и ровные зубы, что вспоминаешь рекламу зубной пасты. Голос у него звучный, он обладает даром красноречия и умеет польстить дамам, а самый дурацкий анекдот рассказывает так, что мужчины покатываются со смеху. По всем приметам Уэбб просто обязан быть невыносимо самодовольным типом. Однако ничего подобного: он скромен, уважителен и очень, очень доброжелателен.

Тем не менее, мне почему-то не по себе в его присутствии. У нас с Уэббом нет ничего общего, кроме Марго. Слава Богу, у меня хватило ума этого ей не рассказывать, когда они только начали встречаться. Кажется, я с самого начала поняла, что Уэбб для нее — «тот самый». Еще бы не понять — она была просто не в себе. Первый раз на моей памяти парень нравился Марго так же, если не больше, чем она ему. С Энди я тоже тему Уэбба не обсуждала, поскольку, с одной стороны, его трудно было бы переспорить, такой уж он фанат Уэбба, а с другой — я все равно не смогла бы объяснить толком, чем меня не устраивает избранник Марго.

Только своей сестре я рассказала обо всем этом, приехав как-то в Питсбург на выходные, как раз накануне свадьбы Марго и Уэбба. Мы с Сюзанной пошли на ленч в наше любимое со школьных времен кафе. Всякий раз, когда я бываю дома, мы обязательно наносим туда сентиментальный визит — каждый столик там навевает воспоминания. В тот день мы выбрали ближайший к двери: после выпускного бала Сюзанна сидела именно здесь со своим тогдашним приятелем (который потом за что-то в тюрьму попал); за этим же столиком у нашего папы как-то раз пошла носом кровь, а мы подумали сначала, что он облился кетчупом. А еще именно тут я на спор съела пять хот-догов с соусом чили.

Спросив гигантский чизбургер всеми возможными приправами, Сюзанна спросила о свадьбе Марго с тем легким оттенком презрения, который появлялся в ее голосе всякий раз, когда речь заходила о Грэмах. Я считала, что это пренебреженис — напускное и сестра ведет себя так просто из вредности. Несмотря на тон, Сюзанна не переставала интересоваться Марго и обсуждать ее, как будто она не живой реальный человек, а героиня телесериала — как, например, Лора из «Больницы» или Бо и его возлюбленная Хоуп из «Дней нашсй жизни».

— Господи, ну что за дурь, — комментировала Сюзанна, наблюдая парочки в наших любимых «мыльных операх». Она с удовольствием отыскивала всякие несообразности и нестыковки сюжета, но всегда сидела, приклеившись к экрану, и не пропускала ни одной серии.

Точно так же Сюзанна жадно выспрашивала обо всех деталях романа моей подруги, будто выискивая слабые места в сценарии.

— Уж очень быстро они решили пожениться, — сказала она, приподняв брови. — Может, она залетела?

— Да нет, — засмеялась я.

— А почему тогда они так торопятся?

— Они любят друг друга, — сказала я. История их отношений была красива, словно в кино, и пожениться они решили раньше, чем мы с Энди, хотя стаж знакомства у нас больше.

— Ну а какое кольцо? — придирчиво спросила Сюзанна.

— Огромный бриллиант, само совершенство.

Сюзанна некоторое время сидела, переваривая информацию, потом бросила:

— Уэбб… Что это за имя вообще?

— Сокращенное от «Уэбстер».

— Это в его честь комедийный сериал назвали? — засмеялась она и тут же поинтересовалась: — А что он за человек? Тебе нравится?

Принимая во внимание отношение сестры к Марго, я решила соврать, сказав «да». Беда в том, что у меня это никогда не получалось. Поэтому я выложила все как есть: Уэбб идеальный мужчина, но я совершенно не хочу, чтобы Марго за него выходила. Сказав это, я немедленно начала упрекать себя за эгоизм и предательство, тем более что Сюзанна насторожилась:

— А что такое? Она тебя забросила из-за него?

— Нет, что ты, — отмахнулась я. — Она не такая.

— А почему тогда? Ты что, комплексуешь?

— Ничего подобного.

Я очень любила сестру, но так уж у нас складывались отношения с тех пор, как я перебралась в Нью-Йорк: она втихую нападает, я втихую обороняюсь. Сюзанна будто презирала меня за то, что я уехала из родного города. А может, еще того хуже — считала, что я горжусь тем, что теперь живу в Нью-Йорке, а она, Сюзанна, так и осталась в Питсбурге. А я нисколько не зазналась! Я осталась точь-в-точь такой же, как была, просто у меня появилось больше опыта и больше возможностей, а также налет некоторой житейской искушенности и светскости. И все благодаря жизни в большом городе — и благодаря Грэмам.

— Из-за чего это мне комплексовать?

— Ну, не знаю… Из-за внешности, может? Или денег. Да из-за всей его пижонской сущности — теннисиста и бизнесмена.

— Нет, он совсем не пижон, — сказала я, пытаясь припомнить, что именно рассказывала Сюзанне про Уэбба в свои прошлые приезды. У сестры цепкая память, которую она часто использует в стычках со мной. — Он довольно простой.

— Ага, простой такой мультимиллионер, — хмыкнула она.

— Да, именно, если хочешь знать.

Я давно поняла, что нельзя всех обеспеченных людей причислять к одной категории. Они такие же разные, как и те, кого жизнь обделила. Есть среди них лентяи и трудоголики, везунчики и те, кто всего добился сам; скромняги и горлохваты, которые считают себя центром вселенной. Но разве объяснишь это Сюзанне? У нее свои представления о привилегированном классе, почерпнутые в свое время из сериалов «Даллас» и «Династия» (мы с сестрой смотрели в детстве огромное количество «мыльных опер» в отличие от Марго и Энди, которым позволялось проводить перед телевизором не больше получаса в день). Для Сюзанны, в устах которой «богатый» звучит как ругательство, все состоятельные люди одинаковы: мягкотелые эгоисты, которые к тому же чаще всего принадлежат к «этим лживым мордам, республиканцам».

— Ну ладно, — говорит она. — Может, у тебя комплекс неполноценности из-за того, что он принадлежит миру Марго, а ты — нет.

Это было, по-моему, очень бестактное и к тому же нелепое суждение, так я ей и сказала. Все эти подростковые комплексы, продолжала я, у меня позади, я их переросла еще в колледже, когда Марго вступила в женский студенческий клуб и закружилась с компанией таких же белокурых дебютанток, разъезжавших на собственных «БМВ». Я тогда, помнится, боялась, что Марго предпочтет мне новых подружек по клубу и наша дружба растает, как снег весной. Ничуть не бывало. Кроме того, я, конечно же, принадлежу миру Марго: именно я ее лучшая подруга и соседка по квартире и к тому же собираюсь замуж за ее брата!

— Ну ладно, ладно, извини, — сказала Сюзанна. Особого раскаяния у нее в лице не наблюдалось. Она откусила большой кусок бургера, неторопливо прожевала, потянула колу через соломинку и произнесла с едким сарказмом: — Это я чисто теоретически. Ну прости ты меня, ради Бога!

Я, конечно, простила, потому что не могу долго сердиться на сестру, но не забыла об этом разговоре. В следующий раз, когда мы с Энди пошли вместе в ресторан с Марго и Уэббом, я с испугом подумала: вдруг Сюзанна права и я в этой компании лишняя? А если Марго решит, что мы с ней совершенно разные и навсегда уйдет под руку с Уэббом из моей жизни? Может, Уэбб на самом деле сноб, каких свет не видел, просто научился хорошо это скрывать?

Весь вечер я с замиранием сердца ждала подтверждения своим подозрениям, пристально следя за каждым словом и жестом Уэбба. В конце концов, решила, что Сюзанна на сей раз ошиблась. Ничего похожего на снобизм в нем не было — он был очень хорошим парнем. Просто в чем-то мы не совпадали — так иногда бывает. Подобное чувство я испытывала в детстве, когда ночевала у кого-то из подружек и вдруг замечала, что у них в доме странно пахнет или что в кухонном шкафу нет привычных хлопьев. Уэбб не подавлял меня, не оскорблял мои чувства и не собирался отобрать у меня Марго. Нет, он просто будил во мне какую-то глухую ностальгию. Ностальгию по чему? Я сама хотела бы знать.

Вопреки этому всему, я была решительно настроена отбросить всякие предубеждения и наладить с Уэббом контакт. Пусть не дружбу, но достаточно приличные отношения, чтобы не испытывать рядом с ним дискомфорта и не бегать от него по всему дому.

Итак, Марго передает трубку Уэббу и мне в ухо гремит уверенное «Привет!». Я, в свою очередь, «прибавляю громкости» и бодро откликаюсь:

— Поздравляю!!! Я так за вас рада!

— Мы тоже страшно рады… Но эти сорок пять секунд ожидания результатов теста!.. Твоя подружка времени зря не тратит, правда?

Я смеюсь, а сама размышляю, как он относится к нашим с Марго постоянным телефонным разговорам. Раздражает ли его тот факт, что мы поклялись навещать друг дружку, по крайней мере, раз в два месяца? Или он умиляется, глядя на нас?

— Скорей бы увидеться, ребята, на выходные, — говорю я. — Отметим!

— Да уж, повеселимся, — откликается Уэбб. — Нам втроем придется отдуваться за Марго, пить-то ей нельзя!

Я снова поддакиваю, и он передает трубку Марго. Марго говорит, что любит меня. Я говорю ей, что тоже ее люблю. Энди просит сказать ей, что он ее тоже любит. И наконец, мы с Энди говорим вместе, что любим будущего ребенка. Потом я кладу трубку и ложусь на постель рядом с ним. Мы смотрим друг на друга. Наши ноги соприкасаются, рука Энди лежит у меня на бедре под свободной футболкой, в которой я сплю. Мы улыбаемся и ничего не говорим, переваривая новость — новость, которая гораздо значительнее встречи с бывшим на перекрестке.

В первый раз со времени проклятой встречи ко мне приводит теплое чувство уверенности. Этой уверенности не могли дать мне ни секс, ни поход в бистро, ни даже целая ночь рядом с милым мужем, когда я просыпалась и слышала рядом привычный уютный звук его дыхания. Лео чужой человек, думаю я. Он не имеет отношения к семье Энди. К нашей семье.

— Ты тоже хочешь? — спрашивает Энди. Его рука ласково гладит мне спину и массирует поясницу.

— «Хочешь» чего? — Я делаю вид, что не понимаю.

— Не чего, а кого, — поправляет он. — Маленького. Вы же любите с Марго все делать за компанию.

Я не знаю точно, как расценивать его слова — как шутку, предложение или вопрос из разряда теоретических. Поэтому отвечаю расплывчато:

— Ну, когда-нибудь.

Рука Энди движется медленнее и, наконец, застывает — он засыпает. Я смотрю, как вздрагивают его ресницы, и представляю это «когда-нибудь». Рядом с Энди.

Глава 7

За следующую неделю мысли о Лео почти напрочь выветриваются из головы, и все благодаря мужу, новости Марго и, главное, работе. Просто удивительно, как благотворно действует на душу неделя хорошей продуктивной работы. С работой мне страшно повезло; Марго бы сказала, что работа мне «ниспослана свыше», придав несколько мистическую окраску обычной жизненной лотерее. Во всяком случае, работа для меня — надежное убежище. Я читала, если за работой время бежит незаметно, значит, ты нашел свое предназначение. Что касается меня, то, хотя бывает по всякому, мне определенно знакомо это чувство полнейшей погруженности в любимое занятие.

Сейчас у меня свое дело — я фотограф-фрилансер. Заказы для меня находит агентство: то съемку товаров для рекламы за кругленькую сумму, иногда несколько тысяч баксов всего-то за пару дней работы, то небольшие оформительские задания от издательств, что мне гораздо больше нравится — там есть, где творчески развернуться.

Больше всего я люблю, как ни странно, портреты, хотя сама довольно замкнута и с незнакомыми людьми схожусь трудно. Хочется преодолеть в себе эту черту, и работа над фотопортретом здорово помогает. Обычно мы знакомимся за ленчем или кофе, после чего можно приступать к делу. Я обожаю сам процесс проб и ошибок — усадить модель, поэкспериментировать со светом и все такое. И вот, наконец, получается тот самый, идеальный снимок, который представляет мою версию сущности сидящего передо мной человека. Так сказать, его индивидуальность моими глазами. Такое никогда не надоест! А выполнять заказы для издательств — все равно, что писать на разные темы: например, сфотографировать предпринимателя для «Бизнес уик» — совсем не то, что сделать серию фото для странички моды в «Нью-Йорк таймс» или глянцевого разворота в «Таун энд кантри».

Только за последнее время моими моделями стали знаменитый писатель, актеры, снявшиеся в одном арт-хаус фильме, чемпион колледжа по баскетболу и его легендарный тренер, а также модный шеф-повар — восходящая звезда на кулинарном небосклоне. Короче говоря, я прошла длинный-длинный путь с тех пор, как проявляла пленку на Второй авеню. Вспоминая встречу с Лео, я теперь жалею только о том, что не рассказала ему о личной карьере, раз уж судьба свела нас еще раз. С другой стороны, я успела похвастаться Энди, а, как ни крути, муж важнее. В идеале, конечно, хорошо бы упомянуть и то, и другое. А потом, о моих успехах он может узнать из других источников; вполне возможно, он так и сделал, просто виду не подал. Он, наверное, поэтому и не спросил меня о работе — нашел мой сайт в Сети или случайно наткнулся на мое имя в глянцевом журнале. Я-то ведь тайком обмерила всю прессу, отыскивая материалы с его подписью.

Его статьи я читала со странным чувством — смесью жгучего интереса и отстраненности, гордости и скептицизма. Любопытство в этом случае непреодолимо, и если кто-то всерьез утверждает, что ему совершенно неинтересно, как сложились дела у бывшего или бывшей, — я не верю. Такой человек либо врун, либо бесчувственный чурбан. Спорить не буду: маниакальный интерес ко всем бывшим — это не здорово, но интересоваться тем, кого когда-то любила, — вполне нормально.

Если Лео отыскал мою веб-страничку и посмотрел мои работы, то неминуемо должен заподозрить, что наш разрыв сработал как детонатор, подтолкнув меня к действиям и головокружительным переменам. Впрочем, я далека от того, чтобы винить Лео за собственную лень и бездеятельность, которые имели место, пока мы были вместе.

Тут я недовольно морщусь, вспоминая собственное благодушное настроение и отсутствие амбиций в дни нашего романа. Фотографировать я любила, но относилась к делу с прохладцей. Все, даже любимое занятие, отступило на второй план — только наша любовь имела значение. Я думала только о Лео, мечтала только о нем. Он настолько занимал меня, что сил ни на что другое, включая фотографию, просто не оставалось. Никаких планов на будущее, никаких мыслей о карьерном росте — один и тот же автобус каждое утро, та же самая фотомастерская, где Квин уже научила меня всему, что могла. По пути на работу я убеждала себя: «Зачем искать другое место? Деньги не главное. Главное счастье, а оно у меня есть».

После работы я сразу ехала к Лео в Куинс и была в его полном распоряжении, возвращаясь к себе, только если у него были свои планы на вечер или у меня кончалась чистая одежда. В редкие вечера без Лео я ходила куда-нибудь с Марго и нашими общими друзьями, но сидеть дома мне нравилось гораздо больше. Я проводила время в мечтах о Лео, строила планы о том, что мы будем делать вместе, или записывала для него альбомы любимых групп на кассеты. Песни я выбирала самые крутые, интеллектуальные и душевные — чтобы угодить своему крутому, интеллектуальному и душевному Лео. Как мне хотелось произвести на него впечатление, убедить его и себя в том, то он меня любит не меньше, чем я его!

Сначала, кажется, так и было. Лео тоже был по уши влюблен, но без сентиментальности, а на мужской манер. Однако работой он, в отличие от меня, не пренебрегал. К тому же, будучи старше, он успел продвинуться выше по карьерной лестнице — выполнял серьезные задания в сжатые сроки. Сначала он по возможности включал меня в свою профессиональную жизнь — брал с собой на интервью или в офис (но это только в выходные), где я раскладывала папки или смотрела, как он печатает. А еще он соблазнял меня на офисном столе. И главное, с легкостью пренебрегал и друзьями, и родственниками, чтобы иметь лишнюю возможность побыть наедине со мной.

Это блаженство продолжалось несколько месяцев, словно какое-то волшебство. Мы разговаривали с Лео без устали. Мы неизменно оттягивали момент расставания, даже по телефону, и каждый раз прощались словно навсегда. Нам не хотелось тратить время на сон, когда мы были вместе, — лишь для этого мы задавали друг другу бесчисленные вопросы о прошлом. Ни один мало-мальски значительный эпизод из детства не ускользнул от нашего внимания, а это верный признак если не любви, то одержимости. Лео даже повесил у себя над кухонным столом мою детскую фотографию (шесть лет, не хватает двух передних зубов), утверждая, что это «самая прелестная прелесть на свете».

Я ничего от него не утаила, поведала все свои секреты. Я открылась перед ним полностью, отключив все защитные механизмы. Все мои слабости и болевые точки стали ему известны — начиная с глупого комплекса по поводу собственных якобы уродливых коленок и заканчивая более серьезными сомнениями, когда я поневоле сравнивала себя с Марго и ее обеспеченными друзьями. Что еще важнее, я рассказала Лео о своей матери, все, включая детали, которыми прежде ни с кем не делилась. Как она исхудала за время болезни, точно узница концлагеря; как один раз при мне отцу пришлось пальцами прочищать ей горло, потому что она не могла дышать, — мне эта сцена до сих пор снится. Однажды я даже молилась, чтобы конец пришел скорее, чтобы мама избавилась от страданий — и чтобы из дома исчезли все работники хосписа и запах болезни. Я молилась, чтобы папа избавился от тяжелых обязанностей, налагаемых смертью близкого человека, — при моем приближении он прятал записную книжку с телефонами похоронных компаний. После похорон меня придавило ужасное чувство вины, как будто мама прожила бы дольше, если бы не моя молитва. Я рассказала Лео о чувстве стыда за то, что у меня нет матери, словно всеобщая жалость — клеймо, которое не смоешь, как ни старайся.

И всякий раз Лео утешал и поддерживал меня, находя нужные слова. Он говорил, что мама сформировала меня как личность, несмотря на то, что рано ушла; что воспоминания о ней никогда не сотрутся из моей памяти, а хорошие воспоминания со временем полностью вытеснят плохие. Он утверждал, что видит мою мать как живую — так явственно она предстает перед ним в моих рассказах.

Наша откровенность была взаимной. Лео делился со мной секретными переживаниями, которые касались главным образом несчастливой семейной жизни родителей; у него была кроткая, пассивная мать, домохозяйка с низкой самооценкой, и властный недобрый отец, чью похвалу Лео не мог заслужить, как ни старался. Денег на приличный университет у него не было, и ему тоже случалось чувствовать себя неловко рядом с «богатыми детками» Манхэттена, дипломами престижных факультетов журналистики. Трудно было поверить, что мой замечательный Лео мог считать себя ниже кого бы то ни было. Впрочем, уязвимость только добавляла ему привлекательности в моих глазах.

Как ни важна была психология, самым главным в нашем романе оставалось все-таки физическое притяжение. Влечение. Обалденный секс, от которого крышу сносило, именно такой вдохновляет поэтов и продюсеров порнофильмов. У меня раньше никогда ничего похожего не было. Первый раз в жизни я не стеснялась ни себя, ни его; ничего запретного для нас не существовало — с Лео и для Лео я могла сделать все, что угодно. Мы сходились на том, что секс у нас — лучше не бывает. Как оказалось, бывает! С каждым разом нам становилось все лучше и лучше друг с другом.

Одним словом, мы испытывали бешеное взаимное влечение. Такой любви не бывает, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Стоило ли удивляться, когда выяснилось, что так действительно не бывает.

Сейчас сложно вспомнить, как это началось, но примерно через год отношения стали меняться. Нет, никаких особенных, драматических событий не произошло. У нас не было споров по важным вопросам. Мы не бросали друг другу пошлых и жестоких слов в пылу ссоры. Не было ни вероломных измен, ни подлой лжи, ни попыток побега, ни угрожающих ультиматумов.

Все произошло незаметно, лишь едва уловимо изменилось соотношение сил. Какое-то время я думала, что дело во мне. Нельзя превращаться в типичную зависимую плаксу, твердила я себе, — ведь на самом деле я не такая! Тем более нельзя так себя вести с Лео. Однако вскоре я убедилась, что дело вовсе не во мне. Лео по-прежнему говорил, что любит меня; значит, так и было — иначе он не произносил бы этих слов. Однако в наших отношениях произошел сбой. Равновесие нарушилось лишь чуть-чуть, но ведь в любви каждая мелочь становится видна как на ладони, приобретая силу бесспорного доказательства. Например, Лео перезванивал мне через час, вместо того чтобы перезвонить сразу же, или звонил только вечером. Он проводил больше времени с друзьями и регулярно уходил с ними по вечерам. По субботам он играл в хоккей, записавшись в любительскую команду. Вечером мы все чаще смотрели телевизор, а не разговаривали, как раньше. Иногда Лео говорил, что он не в настроении для секса, слишком устал за день — заявление, немыслимое для прежнего Лео (раньше его требовательные ласки будили меня даже среди ночи). Появилось какое-то отчуждение и после любовных объятий — Лео отодвигался от меня с отсутствующим видом, взгляд его был рассеянным, а мысли блуждали в неведомых пространствах, куда он меня не приглашал.

— О чем ты думаешь? — интересовалась я, ведь раньше мы без устали спрашивали так друг друга и давали подробные ответы. Сейчас же этот вопрос действовал на Лео как красная тряпка на быка.

— Ни о чем, — бросал он.

— Как это, ни о чем? — спрашивала я. Это же невозможно — всегда о чем-нибудь да думаешь.

— Вот так, Эллен, ни о чем, — повторял он, а я, похолодев, отмечала, что он опять назвал меня «Эллен», а не ласково — «Элли», как раньше. — Бывает, я просто ни о чем не думаю.

— Ну и ладно, — говорила я по возможности спокойно и решала, что не буду настаивать и приставать, однако по-прежнему прокручивала в мыслях каждый его поступок, каждую фразу, пытаясь разобраться, что случилось. Почему я действую ему на нервы — потому что слишком далека от идеала? Может, он все еще любит свою бывшую девушку — художницу из Израиля? Она на шесть лет старше его (значит, на двенадцать лет старше меня по части опыта) и, наверно, лучше меня в постели. Любит ли он меня так же сильно, как ее когда-то? Или, что важнее, как меня когда-то?

Сначала я задавала эти вопросы себе, потом они начали звучать вслух — чаще, когда мы ссорились или когда я обижалась и разражалась слезами. Я донимала Лео подозрениями, засыпала вопросами, припирала к стенке, затевала беспочвенные споры. Один раз даже обшарила квартиру в отсутствие хозяина, нашла дневник Лео — священную книжечку, под завязку набитую фотографиями и вырезками, — и прочла несколько страниц. Лео обычно не расставался со своим дневником, и каждый раз, когда он что-то записывал туда, я чувствовала прилив нежности. Не следовало мне читать чужой дневник. Нет, ничего криминального я там не обнаружила, но сам поступок оставил по себе сосущую боль и сожаление: я оказалась из «таких» девиц. Мы оказались «такой» парой. Я пыталась выбросить эпизод с дневником из головы, но не смогла. Мысли о том, что я сделала — что он меня вынудил сделать, — были невыносимы, и через несколько дней я сдалась и рассказала об этом Лео. Последовала яростная ссора, в ходе которой он признал, что не готов к серьезным отношениям — ни со мной, ни с кем-либо еще.

— Почему? — убитым голосом спросила я.

— Семья не для меня, — сказал он, небрежно пожимая плечами.

— Но почему, почему? — вопрошала я. Я хотела еще объяснений. Мне всегда было мало.

Со вздохом он пояснил, что женитьба не что иное, как он контракт между двумя сторонами. Люди подписывают контракт, когда не доверяют друг другу.

— Совсем как ты, — ответил он, свалив, таким образом, всю вину на меня.

Я в слезах попросила у него прощения, сказала, что полностью доверяю ему, что не знаю, что на меня нашло. Заявила, что вовсе не нужно на мне жениться. Я просто хочу быть рядом с ним, всегда.

С непроницаемым лицом он отчеканил:

— Мне двадцать девять. Я не хочу даже слышать слово «всегда».

— Хорошо, — безвольно согласилась я, чувствуя подступающую слабость. — Прости меня.

Он кивнул и сказал:

— Ладно, давай просто забудем об этом.

Я кивнула и притворилась успокоенной. Потом мы занялись любовью, и мне удалось убедить себя, что все наладится. Просто в наших отношениях сейчас сложный период и все, что мне нужно, — проявлять терпение и не придираться к Лео по пустякам. Я напомнила себе, что любовь надо беречь и бороться за нее, а это в моих силах. Я так люблю Лео, что моей воли хватит на нас двоих.

А через несколько дней мы окончательно поссорились. На сей раз без драматических деталей, кроме одной: день был особый — новогодняя ночь, канун нового тысячелетия.

— Новогодняя ночь — развлечения для любителей, а я к ним не отношусь, — твердил Лео в ответ на просьбу пойти со мной на вечеринку к Марго.

Разговор повторялся каждую неделю: Марго пригласила меня уже давно, и я обещала быть.

— Ты знаешь, меня раздражает шумиха по поводу миллениума. А уж эти разговоры о грядущем компьютерном сбое — просто идиотизм! Подумаешь, начинается очередной год.

— Пойдем, ну, пожалуйста, — ныла я. — Марго так просила!

— Вот пусть Марго и празднует.

— Я тебя тоже прошу.

— А я тебя прошу — дай мне спокойно посидеть дома.

Я пробовала торговаться:

— Пойдем ненадолго, всего лишь на пару часов. А потом вернемся домой.

— Посмотрим, — сказал он в заключение, что почти всегда означало «нет».

В новогоднюю ночь я продолжала цепляться за соломинку и верить, что Лео придет, решив удивить меня. Представлялся залитый мерцающим светом зал, глаза Лео, расступившаяся толпа и поцелуй ровно в полночь. Точно как в фильме «Когда Гарри встретил Салли». Всю праздничную ночь я не сводила взгляда с часов. Сердце щемило, но надежда не покидала меня вплоть до того момента, когда до наступления нового, 2000 года осталась одна минута. Я стояла в углу одна и слушала ремикс старой песни Принса «1999-й», потом финальный отсчет секунд. Внутри все переворачивалось. Через несколько минут на мне повисла хохочущая Марго с бокалом в руке и восторженно поведала, как она меня любит и как счастливы мы будем в новом тысячелетии. Потом она вернулась к своему парню, а я… Я пошла домой и легла спать, положив телефон рядом, на подушку. Перед сном я, кажется, молилась.

Но Лео не позвонил мне в новогоднюю ночь. Я прождала его звонка все следующее утро и поняла, что не выдержу больше ни одной минуты. Тогда я собралась и поехала к нему на метро. Он был дома — читал газету и смотрел МТВ.

— Ты так и не пришел, — горестно констатировала я свершившийся факт.

— Извини, — сказал он без малейшей вины в голосе, — я хотел пойти, но заснул в половине одиннадцатого.

— Я встретила Новый год совсем одна! — обвиняющим голосом воскликнула я.

— Я тоже, — засмеялся он.

Туг я рассердилась:

— Это не смешно!

Лео ощетинился:

— Я тебе ничего не обещал.

Я сразу же пошла на попятную и села смотреть футбол, прильнув к плечу Лео. Потом он приготовил свое фирменное блюдо — омлет по-гречески, и мы занялись любовью на кушетке. Когда он встал и сказал, что ему надо работать, я опять расстроилась.

— Но ведь сегодня праздник, Новый год, — захныкала я, так что самой стало противно от звука собственного голоса.

— Мне нужно успеть к определенному сроку, — равнодушно сказал он.

Я безнадежно смотрела на него. Голова кружилась — так мне было горько. Наконец я открыла рот и произнесла те самые злосчастные слова.

— У нас с тобой ничего не получается, — бросила я, просто чтобы проверить его реакцию. Эта тактика должна была подстегнуть Лео к действию; по крайней мере, я так считала. — Нам надо расстаться.

Я думала, он возмутится и начнет протестовать или потребует объяснений. Но Лео не раздумывая согласился. Он нежно, почти любовно ответил, что я права, и обнял меня. Облегчение в его голосе чувствовалось безошибочно, и это было гораздо хуже, чем гнев.

Пришлось доигрывать взятую на себя роль до конца. Предложение ведь исходило от меня.

— Пока, Лео! — бодро сказала я.

— Всего тебе хорошего, Эллен. — Лео изобразил печаль.

Я сама отрезала все пути к отступлению. Оглушенная, отвергнутая, я вышла от него и поймала такси, не в силах думать о метро.

Когда я добралась до дому, Марго сидела в общей комнате с журналом на коленях.

— Что с тобой? — встревожилась она.

Я ответила, что не знаю, и, когда она спросила, что случилось, выдавила:

— Мы с Лео расстались.

Можно было бы рассказать обо всем, включая все ужасные подробности, но я против воли ушла в себя, отгородившись от подруги.

— Какой ужас, — сказала она. — Расскажи, как было дело.

Но я только покачала головой:

— Ну, не знаю… Все так сложно.

В тот момент мне все действительно казалось очень сложным и запутанным; наверное, так и бывает при расставаниях. Однако причина расставания бывает очевидна: например, кто-то из двоих разлюбил или просто понял, что любви никогда не испытывал, и тут же пожалел о клятвах и обещаниях. Сейчас мне кажется, что между мной и Лео получилось именно так. Как часто говорила мама, самое простое объяснение — самое правильное. Но тогда я не хотела в это верить.

Как многие девушки в моей ситуации, я надеялась на невозможное: Лео вдруг очнется, увидит, что наделал, и поймет, какое сокровище потерял в моем лице. Он неминуемо обнаружит, что мое место не может занять никто. Я была убеждена, что «никто не сможет любить его так, как я». Я так и твердила сестре и Марго, не понимая, что для мужчин это не аргумент. Да и для женщин тоже.

Хуже того. В голове моей постоянно вертелась дурацкая сентенция: «Если любишь — отпусти». Как-то в старших классах моя сестра написала эти слова на большом листе ваттмана и повесила на видном месте в спальне (после особенно болезненного расставания с очередным бойфрендом). Буквы были огромные, раздражающе-лилового цвета, который почему-то служит для выражения соболезнования, а на заднем плане просматривались заснеженные вершины, и парил орел. Меня плакат откровенно раздражал — какой, интересно, орел добровольно вернется в неволю? «Черт побери, Сюзанна, он твоим никогда и не был», — так и хотелось сказать сестре.

Я отпустила Лео, как орла, и что же? Я свято верила, что он станет исключением из правил. Дикой птицей, которая вернется.

И я ждала, ждала стоически, отчаянно уверяя себя, что мы расстались «только на время». Невероятно, но мои чувства к Лео еще более обострились после разрыва. Если раньше я была им одержима, то теперь я в нем просто тонула. Лео заполнял собой каждую минуту моей жизни. Я превратилась в брошеную женщину: изводила себя, слушая его голос на автоответчике или меланхоличные песни вроде «Наш последний день» Шинед О’Коннор; часами валялась на неубранной кровати; начинала бурно рыдать в самый неподходящий момент и писала Лео длинные письма, которые никогда не отправляла. Но собой я совершенно не занималась, если не считать ритуальных ванн, которые принимала, чтобы поплакать в окружении горящих свечей. Аппетит у меня совершенно пропал; единственное, что я ела, — мороженое, кукурузные чипсы в огромных количествах и донельзя банальные дешевые шоколадки.

Даже во сне я не могла избавиться от Лео. Ни до, ни после мне не снилось таких живых и правдоподобных снов — и всякий раз про Лео, про нас. Сны были плохие и хорошие. В плохих снах Лео ускользал, отворачивался, высокомерно отгораживался от меня стеной непонимания. Но были другие сны — мы с ним коротали время в кафе или страстно занимались сексом; вот эти сны и были хуже всего. После них, проснувшись, я забывала, что мы расстались. Мне казалось, все наоборот: наше расставание — дурной сон; стоит лишь открыть глаза, и я увижу рядом Лео. А потом наваливалась мрачная действительность: у Лео теперь своя жизнь, одна.

Через несколько месяцев в эти мелодраматические страдания вмешалась Марго. Был ранний субботний вечер, я в очередной раз отказалась идти с ней на вечеринку. Марго выглядела ослепительно: необыкновенный свитер цвета индиго, джинсы в обтяжку и остроносые черные ботинки. Своипрямые волосы она эффектно завила, а на зону декольте нанесла ароматизированную мерцающую пудру.

— Классно выглядишь, — сказала я ей. — Куда ты идешь?

— Куда-нибудь посидеть с девочками, — ответила она. — Может, передумаешь и пойдешь с нами?

— Нет, — отказалась я. — Сегодня по телевизору хороший фильм, «Девушка в розовом».

Она скрестила руки на груди и презрительно скривилась.

— Ну и почему ты так киснешь? Ты его никогда по-настоящему не любила, — сказала она спокойно и уверенно, словно напоминала прописную истину типа «Гаррисберг — столица Пенсильвании».

Я посмотрела на нее как на сумасшедшую. Надо же так заблуждаться! Конечно, я любила Лео, и мое великое горе служило тому доказательством.

Марго продолжала:

— Это была физическая страсть, а не любовь. Их часто путают.

— Нет, это была именно любовь, — ответила я и подумала, что физическая страсть входила в нашу любовь как непременный компонент. — Я его все еще люблю, и буду любить всегда.

— Ничего подобного, — сказала она. — Ты любила не его, а саму идею любви. А сейчас ты влюбилась в идею собственного страдания, вот и ведешь себя как невротичная малолетка.

Серьезное обвинение для женщины, которой немного семнадцать.

— Ты ошибаешься, — возразила я, берясь за ведерко с мороженым.

Марго посмотрела на меня свысока, как на маленькую, и со вздохом спросила:

— А тебе никто не говорил, что настоящая любовь возвышает? Делает человека лучше?

— С Лео я стала лучше. — Я вонзила ложечку в мороженое. — Он меня очень возвышал.

Марго тряхнула головой и прочла мне целую лекцию. Когда она кого-то в чем-то горячо убеждала, южный акцент прорезался сильнее обычного.

— Хочешь знать правду? Когда ты была с Лео, ты была невыносима. Он сделал из тебя скучную, безвольную тряпку, зависимую и ограниченную. Я тебя узнать не могла. Ваши отношения с самого начала были… нездоровые.

— Ты просто ревновала, — тихо возразила я. Не знаю, что я имела в виду — то ли, что она завидовала моей любви, то ли, что Лео был для меня важнее, чем она. Обе версии казались мне вполне убедительными, несмотря на то, что у нее был свой парень.

— Ревновала? Отнюдь, Эллен. — В голосе Марго звучала непоколебимая убежденность. Кажется, ее забавляла мысль о том, что наши с Лео отношения достойны зависти.

Я залилась краской и, не найдя что возразить, упрямо заметила:

— Но я стала лучше с Лео.

Мы с Марго никогда не подходили так близко к ссоре. Во мне поднималась ярость, и вместе с тем я не могла смотреть подруге в глаза.

— Да? — скептично спросила она. — Ты сделала хоть одну по-настоящему хорошую фотографию за время этого романа? Докажи мне, что я не права, — продемонстрируй, на что Лео тебя вдохновил.

Я поставила ведерко с мороженым на апрельский номер журнала «Таун энд кантри», который читала Марго, демонстративно прошла к своему столу в гостиной, вытащила из ящика большой конверт с фотографиями и швырнула их веером на кофейный столик.

Она стала невозмутимо перебирать их, словно тасовала колоду, перед тем как разложить пасьянс.

— Эллен, вот что я тебе скажу, — произнесла она, наконец. — Эти фотографии… Они плохие.

— Что это значит «плохие», — растерянно переспросила я, глядя через ее плечо на фотографии. Лео смеется. Лео задумался. Лео спит в обнимку со своей собакой Джаспером (никогда не любила этого ворчливого боксера, но сейчас даже он казался мне родным).

— Вот смотри. — Марго выбрала фотографию, сделанную прошлым летом: Лео в шортах и футболке с надписью «Атари» расположился на скамейке в Центральном парке. Взгляд — прямо в камеру (на меня, отметила я), улыбаются только глаза. — Например, вот эта фотография, — сказала Марго. — Хорошее освещение, хорошая композиция, но… это все. Фотография откровенно скучная. Он, конечно, красавец и всякое такое, ну и что? Здесь ничего не происходит — смазливый парень сидит на скамейке. К тому же он… слишком старается.

Я прямо-таки задохнулась от гнева. Это оскорбление было хуже сравнения с тинейджером.

— Старается?!

Нет, Марго меня окончательно достала.

— Да не ты, а он, — продолжала она. — Посмотри на выражение его лица: он собой любуется. Знает, что его фотографируют, что его боготворят. Весь такой харизматичный, мол, помосмотрите, что я за фрукт. Серьезно, Эллен, фотография ужасная. Любая фотография, которую ты сделала раньше, даст этой сто очков вперед.

Она вернула фотографию на столик. Я всмотрелась в нее лучше и почти поняла, что имела в виду Марго. В душе шевельнулось что-то похожее на стыд, оживив давнее воспоминание. В седьмом классе я написала несколько неумелых стихов, что-то на тему лета в Нью-Джерси, самонадеянно отправила их в какой-то литературный журнал — и искренне удивилпсь, узнав, что их не приняли.

Довольно долго мы с Марго смотрели друг на друга. За все годы нашей дружбы, возможно, не было момента более важного, чем этот. Я одновременно любила и ненавидела Марго. Наконец она нарушила молчание:

— Понимаю, тебе больно, Эллен… Но пора перестать жить прошлым.

Говоря это, она собирала фотографии и складывала в конверт. Как будто больше не считала нужным рвать изображения Лео пополам — он того не стоил.

— А как? Как перестать жить прошлым? — тихо спросила я. Вопрос был не праздный. Я действительно хотела знать, как мне жить и действовать дальше.

Прежде чем ответить мне, Марго помолчала.

— Сегодня вечером, так и быть, сиди дома в растянутой футболке и смотри на свою Молли Рингуолд. Но завтра утром поднимайся и постой под душем подольше. Высуши полосы феном, подкрась ресницы. Потом бери фотоаппарат — и за работу. Он не вернется, Эллен, а тебе надо жить своей жизнью… Пора.

Я смотрела на нее и понимала, что она права. Я, как и раньше, оказалась на жизненном перепутье и знала, что должна последовать совету Марго и вернуться к фотографии.

На следующий день я купила новый фотоаппарат (самый лучший, какой был мне по карману) и поступила в Нью-Йоркский институт фотографии. В течение следующего года я узнала все о фототехнике, начиная от линии фильтров и заканчивая лампами — магниевыми, вольфрамовыми и импульсными. Я педантично изучала диафрагму, выдержку и экспозицию, а также фотопленку и ее международную стандартизацию; овладевала теорией композиции, цвета, рисунка и обрамления, включая знаменитое «правило третей» (вот его-то, как мне кажется, я всегда знала на уровне инстинкта); училась использовать линии для получения более выразительного образа. В области фотопечати я и без того имела немалый опыт, но теперь у меня появилась возможность оттачивать навыки, используя новое, более сложное оборудование. На курсе портретной фотографии мы изучали освещение и композицию. Я проходила фотографирование пищевых и промышленных продуктов, съемку архитектуры, пейзажей и даже спортивных соревнований. Затем углубилась в премудрости цифровой фотографии, учась работать с программой «Фотошоп» и разбираться в языке мегапикселей и размере кристалла (тогда это было совершенно новой областью знания), даже прошла курс «Фотография: бизнес и особенности маркетинга».

Каждая новая неделя, каждый приобретенный навык, каждая снятая фотография приближали мое возрождение. Отчасти это объяснялось тем, что время теперь было до отказа заполнено, а занятость — необходимый элемент эмоционального выздоровления. С другой стороны, мое выздоровление заключалось в медленной, постепенной замене одной страсти другой страстью. Я пережила такое лишь однажды, и поэтому не могу считаться знатоком разбитых сердец, но, по-моему, без этих двух ингредиентов — времени и равновеликого увлечения — не обойтись.

Прошло чуть меньше года после расставания с Лео, и только тогда я почувствовала внутреннюю готовность сменить работу. С этой мыслью я подготовила портфолио и стала искать место ассистента. Через знакомого друзей я узнала, что некоему Фрэнку Брайтмену, коммерческому фотографу, требуется второй ассистент. Фрэнк в основном выполнял заказы для журналов мод и снимал для рекламы, но он делал и что-то более серьезное. У него был удивительный стиль, в духе богемного кинематографа, который сразу же захотелось перенять (с некоторыми изменениями, конечно).

Не дав себе времени передумать, я позвонила и напросилась на интервью в его маленькую студию в Челси. Фрэнк произвел на меня впечатление с первой минуты знакомства. У него была серебряная шевелюра и приятная доброжелательная манера держаться. Одет он был безупречно, а говорил негромко. Легкая женственность, скользящая в движениях, не ускользнула от моего внимания — я подумала, что он, должно быть, гей. Для меня, девушки из рабочего города и выпускницы консервативного южного университета, это было в новинку.

Фрэнк прихлебывал капуччино и, одобрительно хмыкая, рассмагривал мои работы, собранные в папку с переплетом из искусственной кожи. Наконец он закрыл последнюю страницу и посмотрел мне в глаза.

— Можно было бы подсластить пилюлю, но я не стану этого делать. Сразу видно, что вы многообещающий специалист, но у меня уже есть первый ассистент. Нам главным образом нужен помощник — бегать за кофе, в банк и болтаться поблизости, на случай если понадобитесь. Совершенно неинтересно, — закончил он.

— Мне подходит, — серьезно сказала я. — Я работала официанткой, и прекрасно умею болтаться поблизости и бегать по поручениям.

С суровым видом Фрэнк поведал, что до меня сменил четырех ассистентов. У всех было прекрасное образование (лучше, чем у меня), и все без исключения оказались ленивыми и безответственными. После паузы он добавил, что я произвожу совершенно противоположное впечатление.

— В вас есть открытость, — сказал Фрэнк. — И мне нравится, что вы из Питсбурга. Хороший, честный город Питсбург.

Я просияла и поблагодарила его.

Фрэнк тоже улыбнулся:

— Вы приняты. Приходите вовремя каждый день, и мы прекрасно поладим.

Так я и сделала — приходила вовремя каждый день в течение двух лет и с радостью выполняла поручения Фрэнка и Маргерит — первого ассистента Фрэнка, эксцентричной дамы в годах. Они были творческие гении, а я — тихий исполнитель. Я занималась проверкой страховых свидетельств, связанных со съемками, и даже иногда имела дело с полицией. Я брала оборудование напрокат и устанавливала освещение под неусыпным контролем Фрэнка, начиная рабочий день с рассветом. Я заряжала пленку, причем под конец удостоилась высочайшей похвалы Фрэнка — он сказал, что никто никогда не заряжал пленку с подобной скоростью. Я, наконец, сняла буквально тысячи показаний счетчика освещения. Короче говоря, усвоила все хитрости коммерческого фотографа, все больше убеждаясь, что когда-нибудь мне это тоже будет по плечу.

Вот такой у меня был период жизни, когда в ней появвился Энди.

Говорят, всему свое время. Оглядываясь на прошлое, всецело соглашаюсь с подобным мнением. Если бы Энди предложил мне встречаться с ним чуть раньше, я бы приняла это за хитрый маневр с целью отвлечь меня от переживаний и заподозрила бы причастность Марго. Разумеется, я не приняла бы их жалости, а Энди ушел бы в тень, будучи человеком неагрессивным. Так бы все и кончилось, не начавшись. Между тем у меня случались редкие, но весьма необходимые мне свидания со всякими «несерьезными» парнями.

Если бы Энди проявил инициативу позже, боюсь, я успела бы стать слишком циничной. С женщинами до тридцати это редко бывает, но я — другое дело, у меня бы получилось. Или мне бы встретился кто-то другой — человек наподобие Лео, ведь говорят, что женщины все время выбирают мужчин одного типа. Я могла бы слишком увлечься работой и карьерой.

Но ничего такого не произошло. Я была независима, наполнена оптимизма и довольна жизнью, как может быть доволен тот, кто молод, не обременен семьей и живет в большом городе. Я по-прежнему слишком много думала о Лео, ломая голову над вопросом: «Почему у нас ничего не вышло?», — и не желала в этом признаться даже себе. Я по-прежнему замирала, внезапно вспомнив его, и дрожь проходила по сердцу, хотя в целом я научилась контролировать свои чувства. Самое худшее осталось позади — время сгладило мою боль и помогло мне, как оно помогает всем и всегда. Я научилась думать о Лео объективно — как о прошлом, которое никогда не вернется. Потери сделали меня лучше и мудрее. Иначе говоря, я созрела для новых, лучших отношений. Я была готова к Энди.

Глава 8

Прекрасно помню тот момент, когда поняла, что значу для Энди больше, чем просто подруга сестры или даже его подруга. Самое интересное, что это произошло не в Нью-Йорке, где мы постоянно с ним сталкивались — чаще всего в барах или на вечеринках.

Мы тогда прилетели в Атланту, к родителям Энди и Марго, на День благодарения. Подошел к концу праздничный ужин, над которым собственноручно потрудилась Стелла — мама Марго (у Глории, старинной экономки Грэмов, был выходной). Общими усилиями посуду собрали и уложили в посудомоечную машину, а я вызвалась перемыть хрусталь и серебро, отметив с удовольствием, как благосклонно принято мое предложение. Энди тут же сказал, что будет мне помогать; я сочла это особенно милым, учитывая, что традиционно мужчин оберегают от любой домашней работы.

Мы с Энди пошли на кухню, а родители, Марго и ее брат Джеймс направились смотреть «Побег из Шоушенка» по телевизору в гостиной. Впрочем, среди многочисленных комнат особняка имелись еще и библиотека, бильярдная, кабинет, и любое из этих помещений, как мне казалось, могло бы служить гостиной. Огромный дом Грэмов наполняли изящные предметы обстановки, картины, восточные ковры и антикварные безделушки, полученные по наследству или привезенные из заграничных поездок. Интерьер был выдержан в строгом классическом стиле, но атмосфера в доме представлялась удивительно уютной. Я приписывала это выбору правильного, мягкого освещения и обилию мягких кресел, в которых так и хотелось свернуться калачиком. Хозяйка дома, Стелла, имела некоторые стойкие предубеждения, например, против готовых салатных заправок или двойных фамилий. Она считала, что передаривать неудачные подарки нельзя, а сидеть нужно непременно с удобством. «Худшие враги званого обеда — жесткие стулья», — как-то заметила она. Подобные житейские мудрости мне всегда хотелось занести в записную книжку в назидание потомкам.

Больше всех удобных и прекрасных комнат дома мне нравилась чудесная кухня: карамельного цвета стены, солидная кухонная стойка, медные кастрюли и сковороды, развешанные на крючьях. Венецианское окно выходило на заднюю террасу, а у камина собирались все обитатели дома. Именно такие просторные и светлые кухни показывают в кино. По сценарию их населяют большие дружные семьи: всем заправляет волевая, но добрая мать, красавец отец души не чает в домочадцах, дочь скромна и блестяще воспитана. Полагается еще пара добряков братьев, которые мимоходом снимают пробу из кастрюлек и сотейников, попыхивающих на огромной плите, и вовсю нахваливают кулинарное искусство дорогой мамы. Или домработницы — кто уж там у них готовит. Кухня Грэмов была идеальна, так же как и их жизнь.

Вот о чем я думала, погружая руки в мыльную пену и выуживая оттуда серебряные ложечки. Как хорошо, что я здесь, в этом доме, мне легко и комфортно — именно так и должно быть на День благодарения. Если бы еще было не жарко — шестьдесят по Фаренгейту…

В тот год мои родные меня снова разочаровали, что после смерти мамы случалось все чаще и чаще. Папа первое время старался сплотить нас, но с появлением Шэрон это ему редко удавалось. Не то чтобы Шэрон была против, просто у нее имелись собственные дети и свой семейный уклад. В тот год они с моим отцом поехали на День благодарения в Кливленд, к сыну Шэрон, который недавно женился на Лесли, бывшей участнице группы поддержки спортивной команды Университета Огайо, — факт, которым Шэрон так гордилась, что не могла говорить ни о чем другом. Пришлось ним с Сюзанной взять на себя заботу о семейных традициях. Мне казалось, у нас это плохо получится — будучи девушками одинокими, мы не блистали кулинарными способностями, а в День благодарения все вращается вокруг стола. Тем не менее, я готова была рискнуть — в отличие от Сюзанны, которая недвусмысленно дала понять, что «ничего не празднует в этом году». Что именно это означало, так и осталось неясным, но приставать с Днем благодарения я к ней не стала: жизнь научила меня уважать настроения сестры. Так что, когда Марго пригласила меня погостить, я была более чем рада.

Когда Энди спросил о моей семье, я кое-что рассказала ему, стараясь не бросить тень ни на отца, ни на сестру и придерживаясь легкого беспечного тона, чтобы он не вздумал жалеть бедную одинокую подружку Марго. Энди, в голубеньком фартучке с оборками, который он нацепил скорее для смеха, чем из практических соображений, внимательно выслушал меня и сказал:

— Я ужасно рад, что ты приехала. Чем больше народа, тем веселее!

Так часто говорят, но редко думают на самом деле. Грэмы — другое дело. Только за тот день к ним забежали поздороваться человек пять или шесть, включая бывшего парня Марго по имени Тай, с которым она встречалась еще в старших классах. Он принес две дюжины знаменитых печеньиц «от Генри» — из известной в Атланте кондитерской. Хотя Марго и отрицала, Тай явно еще ее любил или, по крайней мере, обожал ее семью. Я его понимала.

— Знаешь, — сказала я Энди, — не все семьи такие, ваша.

— Какие?

— Ну, настоящие, — пояснила я. — Счастливые.

— Мы прикидываемся, — сказал он. — Это только фасад.

На секунду мне стало не по себе. Неужели у этих милых людей есть какой-то страшный секрет, позорная тайна вроде семейного насилия? Финансовое преступление? Или, что хуже всего, окончательный приговор — неизлечимая болезнь, которая разрушила счастье моей семьи? Я растерянно посмотрела на Энди и увидела, что он хитро улыбается. Какое облегчение! Грэмы, обеспеченные и безупречные, остались в моих глазах на высоте.

— Я пошутил, — продолжал он. — Мы все нормальные… кроме Джеймса.

Он говорил о младшем брате, обаятельном шалопае, который в настоящее время жил в домике для гостей на заднем дворе. Джеймс только что в очередной раз остался без работы (никогда не встречала человека, у которого было столько «абсолютно невыносимых» начальников, причем подряд) и разбил уже третью шикарную машину (которая досталась ему даром). Но как ни странно, недостатки Джеймса дополняли достоинства других Грэмов еще больше; любящие родственники только разводили руками в ласковом недоумении.

Мы с Энди некоторое время мыли посуду, изредка задевая друга локтями. Потом он вдруг спросил — ни с того, ни с сего:

— А ты общаешься с тем парнем, с которым раньше встречалась? Лео, кажется?

У меня сжалось сердце. Как раз в то утро я вспоминала Лео, размышляя, где он может быть на День благодарения. Сидит у родителей в Куинсе или отдыхает от праздников, как моя сестра? Он вполне мог затянуть ту же песню, что и Сюзанна, особенно если у него много работы. Что ответить? У меня появилось чувство, словно я делаю официальное заявление. Нужно тщательно выбирать слова — врать я не хочу, но и размазней выглядеть тоже не желаю.

— Нет, — ответила я, наконец. — Мы расстались окончательно.

Это было несколько преждевременное заявление с моей стороны, если учесть, что я все еще страдала. Но ведь Лео порвал со мной окончательно. Кроме того, рассудила я, если с тех пор не было ни встречи, ни попытки как-то связаться, то расставание точно считается окончательным. И не важно, что происходит в душе. Я вспомнила случай, когда чуть было, не позвонила Лео после теракта одиннадцатого сентября. Со времени трагедии прошла почти неделя, но Америка, и тем более Нью-Йорк, все еще находилась в тисках страха и скорби. Офис Лео, как я знала, был далеко от башен Всемирного торгового центра, а сам он почти не бывал в той части города. И все-таки… В то время говорили о невероятных случаях, когда люди по какому-то страшному совпадению оказывались там, где никогда не бывали, так что я помимо воли тоже начала воображать всякие ужасы. Кроме того, мне постоянно звонили не только старые друзья, но и просто знакомые, которые хотели убедиться, что со мной все в порядке. «Ну что такого особенного, если я ему позвоню? — убеждала я Марго, — это лишь естественное беспокойство о ближнем. Да, он причинил мне много боли, но я хочу, чтобы он был жив». Мои доводы, казалось бы, разумные, не возымели действия. Марго не разрешила мне звонить Лео ни при обстоятельствах, разделавшись со мной с помощью простого вопроса: «А почему же он не звонит, чтобы убедиться, что ты жива?»

Я подлила в воду средства для мытья посуды, и в воздухе запахло лимоном. Энди кивнул и сказал:

— Правильно. Расставаться нужно решительно и совсем.

Я согласно забормотала:

— Да. Никогда не могла понять людей, которые «остаются друзьями» со своими бывшими.

— Так бывает, когда кто-то из них все еще неравнодушен, — сказал Энди.

— Как, например, Тай, — со смехом предположила я.

— То-о-очно! Так и хочется ему сказать: хватит реанимировать мечту, она давно умерла.

Я засмеялась, а сама подумала, что мою мечту о Лео уже не реанимируешь. Да и выбора у меня особенного не было, если уж на то пошло.

Энди опять нарушил молчание:

— А сейчас у тебя есть кто-нибудь?

Я покачала головой:

— Нет. Так, свидания время от времени, в основном их устраивает Марго. Мне кажется, она перезнакомила со мной всех незанятых натуралов из мира моды. Но… ничего серьезного. А у тебя как дела на личном фронте?

Я спросила, хотя сама была немного в курсе — Энди только что расстался с малоизвестной актрисой по имени Фелисия и теперь был свободен. Деталей Марго не знала, только то, что они расстались главным образом по инициативе Энди. С Фелисией было слишком хлопотно — она и в жизни вела себя как на сцене.

Энди подтвердил, что он свободен, и взял у меня из рук хрустальный бокал.

Улыбка, которую он адресовал мне, наводила на мысль, что он не просто поддерживает светский разговор и помогает мне мыть посуду. Могу ли я действительно понравиться брату Марго? «Какие глупости!» — такова была моя первая реакция. Энди, конечно, простой, очень приветливый и смешной, но ведь он старший брат Марго, красивый и преуспевающий, и мы с ним совершенно не подходим друг другу, поэтому я выбросила из головы романтические мысли и продолжила мыть посуду. Неожиданно посуда закончилась. И — что еще более неожиданно — мы об этом пожалели.

— Ну вот, кажется, и все, — с печалью сказал Энди, вытирая руки, снимая фартук и аккуратно укладывая его на стол. Я спустила воду из раковины, наблюдая, как сначала медленно, а затем все быстрее крутится мыльный водоворот. Затем вытерла руки и провела по столу полотенцем с монограммой «Г», словно чего-то ждала, но чего именно, сама не знала.

Энди взглянул на меня:

— Эллен?..

— Что? — откликнулась я, почему-то избегая смотреть ему в глаза, и слегка нервничая.

Энди повертел в руках коробок спичек, кашлянул и сказал:

— А если мы куда-нибудь сходим вместе? Пообедаем, к примеру? Когда вернемся в Нью-Йорк…

Ошибки быть не могло — Энди приглашал меня на свидание. Мысли мои заметались. По-моему, встречаться с братом лучшей подруги довольно рискованно. Что, если у нас ничего не получится или, того хуже, получится слишком серьезно и плохо кончится? Марго встанет перед выбором, чью сторону принять. Выдержит ли наша дружба такое испытание? Мне будет неловко возвращаться в нашу общую квартиру после свиданий с Энди. На секунду мне захотелось сказать «нет», придумать какую-нибудь уважительную причину, чтобы избежать возможного конфликта интересов. На Манхэттене столько достойных холостых мужчин, зачем создавать себе сложности?

Я заглянула Энди в глаза — прозрачные и светлые как лед, но при этом более теплые, чем карие, — и смущенно сказала, тщательно подбирая слова:

— Ну что ж, план представляется мне перспективным.

Скрестив руки, Энди откинулся на стойку и с улыбкой посмотрел на меня. Я тоже улыбнулась. А потом, за секунду до того как в кухню вошла Марго, Энди хитро подмигнул мне и прошептал:

— Представь, как здорово все может сложиться… и с родителями тебя знакомить не надо.

Приятное волнение одолевало меня все выходные. Энди и я то и дело обменивались многозначительными взглядами, особенно в тот день, когда Стелла решила осторожно выведать подробности личной жизни сыновей.

— А кто из знакомых девушек вам нравится в особенности? — спросила она.

Мы сидели в игровой комнате за обтянутым кожей столом и играли в «Эрудит».

Джеймс засмеялся:

— Мамочка, мне очень многие девушки нравятся, и каждая в особенности! Ну, вы меня понимаете.

— Джеймс!.. — Стелла укоризненно покачала головой с безупречно уложенными золотистыми волосами, словно осуждая непутевого сына. Из оставшихся букв она, к восторгу Энди, сложила слово «гном».

— Здорово, мам, — сказал он ей и обратился ко мне: — Знаешь, мама никогда не проигрывает в «Эрудит».

Я улыбнулась и подумала, что южане никогда не скажут «моя мама» или «мой папа», только «мама» и «папа».

— Я об этом наслышана, — сказала я, одновременно немного робея и искренне восхищаясь матерью моей близкой подруги. За несколько лет я узнала о многочисленных достоинствах Стеллы, на которых зиждился ее культ в семье, и успех в настольных играх был только одним из них. Умная, сильная, ослепительная Стелла. Она была очаровательна и словно заговорена от бед — уж точно не умрет от рака. Наверняка ее ждет легкая и достойная смерть во сне, на шелковой подушке, в зрелом возрасте девяноста четырех лет, с нежной улыбкой на лице и всегдашней безупречной прической.

— Это потому, что она жульничает, — пробасил Джеймс. Акцент у него был гораздо более ярко выраженный, чем у остальных членов клана. Слова он произносил медленно, растягивая — лень, как видно, просачивалась даже в его речь. Он подмигнул мне и продолжил: — Ты следи за ней как следует, Эллен. Это настоящий шулер.

Мы все засмеялись — так абсурден был образ шельмующей Стеллы Грэм, — а она опять грациозно покачала головой и сложила руки на груди. Браслет соскользнул с запястья ближе к локтю, тяжелые золотые подвески блеснули на фоне благородной серой ткани элегантного платья.

— Ну а ты, Эндрю, что скажешь? — спросила она.

Я слегка покраснела и принялась разглядывать подвеску в виде Эйфелевой башни на браслете Стеллы. Наверняка это подарок ее мужа, мистера Грэма (я до сих пор его так называю). Он один в тот вечер не играл вместе с остальными, а сидел у огня с «Уолл-стрит джорнал» и, кроме того, судил возникающие споры по поводу того или иного слова, заглядывая в словарь.

— А что я? — увильнул Энди от ответа. Ситуация его явно веселила.

— Он бросил Фелисию, — встряла Марго. — Я разве вам не говорила?

Стелла кивнула, не сводя глаз с Энди.

— Может, помиришься с Люси? Такая славная, симпатичная девушка, — грустно сказала она. — Как она мне нравилась!

Джеймс тут же ухмыльнулся и затянул, подражая персонажу комедийного сериала:

— «Лююю-си! Я дома!»

Все опять засмеялись, а Энди украдкой бросил в мою сторону заговорщический взгляд:

— Ни малейшего шанса — с Люси покончено.

Босой ногой он нащупал под столом мою затянутую лайкрой ступню.

— Но на будущей неделе у меня назначено новое свидание!

— Правда?! — в один голос воскликнули Стела и Марго.

— Так точно, — весело ответил Энди.

— Перспективное?.. — спросила Марго.

Энди кивнул. Мистер Грэм отвлекся от газеты и с любопытством взглянул в нашу сторону. Марго как-то говорила, что отец мечтает об одном — чтобы Энди переехал в Атланту и унаследовал семейную юридическую практику. Этой мечте могла помешать только женитьба Энди на северянке.

И точно, мистер Грэм уставился на сына поверх газеты и спросил:

— Она с Юга, по крайней мере?

— Нет, — ответил Энди, — но мне кажется, она вам очень понравится.

Я улыбнулась, покраснела и занялась своими буквами: сложилось слово «судьба» — и это меня обрадовало.

Вот так у нас с Энди все и началось. Поэтому когда надо было навестить семью Марго (еще до нашей свадьбы она для меня стала «семьей Энди»), меня всегда одолевали сентиментальные воспоминания, будто я читала старое любовное письмо или возвращалась на место первого свидания.

Об этом я и думаю сейчас, через неделю после того, как услышала новость Марго по телефону. Мы с Энди летим в Атланту на выходные.

Полет протекает благополучно, в кобальтово-синем февральском небе — ни облачка, но я все равно как на иголках. Я боюсь летать. Может, пошла в маму — она вообще отказывалась сесть в самолет. Да, собственно, родители и не могли себе позволить путешествовать самолетом. Поэтому я довольно болезненно отношусь к тому, что отец и Шэрон каждую зиму летают во Флориду, где пересаживаются на роскошный лайнер и плывут в пошлый круиз по Карибскому морю. Я, конечно, рада за отца, но иногда обидно — теперь, когда пришло время «пожить для себя», все удовольствия достаются Шэрон. Конечно, жизнь вообще несправедлива, но это ничуть не меняет моего отношения к ситуации.

Стюардесса между тем объявляет, что мы приближаемчя к аэропорту Хартфилд-Джексон, и поэтому нужно закрыть столики и привести спинки кресел в вертикальное положение. Энди послушно следует инструкции и, сложив подставку, перекладывает газету с кроссвордом на колени. Постукивая карандашом по газетному листу, он говорит:

— Подскажи слово: «высшая точка», начинается на «а».

— Апекс.

Он качает головой:

— Не подходит — нужно четыре буквы.

— Акме.

Энди кивает.

— Спасибо, — говорит он, явно гордый моими познаниями. Он юрист, а я мастер слова. Теперь я, как Стелла, частенько обыгрываю его в «Эрудит», да и вообще во всех настольных играх. Энди только рад — он совсем не азартный.

Самолет делает плавный поворот, и я одной рукой хватаюсь за подлокотник, а другой — за колено мужа. С закрытыми глазами вспоминаю тот давний разговор на кухне. Может, и не такая романтичная и волнующая завязка, как внезапная вспышка любви к темноволосому соседу в зале судебного заседания, но нисколько не хуже. Даже, лучше во многих отношениях: прочнее, солиднее, надежнее. Для наших отношений имелся фундамент в виде семейной дружбы, а семья и дружба — истинные ценности, основа того, что они не исчезнут. Тут дело было не просто в погоне за тайной, ведь я знала Энди до того, как мы стали парой. Может, знала недостаточно хорошо, и к тому же главным образом через Марго, но зато я знала о нем самое главное. Знала, из какой он семьи. Знала, кого он любил, и кто любил его. Наконец, знала, что он хороший брат и сын, и вообще добрый, веселый спортивный парень. Из тех, что обязательно помогут помыть посуду в День благодарения, причем, не обязательно имея на тебя виды.

Таким образом, уже на первом свидании мы находились на более продвинутой по сравнению с большинством пар стадии отношений. Было такое чувство, что это не первое, а по крайней мере четвертое наше свидание. Мы благополучно проскочили начальную фазу среднестатистического знакомства — обмен биографическими сведениями, — и можно было с легким сердцем расслабиться. Не надо было никого из себя изображать и заботиться о том, как предстать в глазах собеседника, к чему я уже привыкла за последние месяцы романа с Лео, да и на очень и очень многих первых свиданиях, увы, неудачных. А тут — полнейшее чувство комфорта и непринужденности: говори, что думаешь и делай что хочешь. Не приходилось ломать голову, пытаясь отгадать, что думает и чувствует Энди, — он был поистине открытой книгой, всегда счастлив и в отличном настроении; более того, он намеревался сделать счастливой меня. Вежливый, галантный южный джентльмен, преисполненный уважения к женщине и романтик в душе.

Хотя я с самого начала знала, что наши отношения не назовешь бурными, выражение «чего-то не хватает» никак не подходило к ситуации. Наоборот, для меня возможность влюбиться без напряжения стала огромным облегчением, вроде как первый день без температуры после затяжного гриппа.

Я была в эйфории просто потому, что не унижалась и не страдала. По мере нашего сближения я говорила себе: так и должно быть. Вот такой должна быть настоящая любовь. Еще я была уверена, что только такая любовь не исчезнет, исчерпав себя. Энди пришел в мою жизнь надолго, и вместе… вместе мы будем всегда.

Самолет делает завершающий маневр и идет на посадку.

Энди складывает газету, запихивает ее в сумку и стискивает мою руку.

— Ну, ты как?

— Все хорошо, — говорю я, а сама думаю, что с Энди мне всегда хорошо.

Через несколько минут мы благополучно приземляемся в Атланте, несколько раньше расчетного времени. Энди достает наши пальто с багажной полки, а я включаю телефон — проверить, не звонила ли Марго. Накануне вечером мы условились встретиться на выходе из здания аэропорта в половину десятого, но Марго запросто может не уложиться во время или вовсе переиграть планы. И действительно — на дисплее мигает значок голосовой почты. Одно новое сообщение, но оно, как выясняется спустя мгновение, не от Марго. С волнением и страхом я понимаю, что оно от Лео. Лео, который две недели назад намеревался возобновить старую дружбу, и теперь держит слово.

Я в панике оглядываюсь на Энди. Он ни о чем не подозревает, так что можно запросто прослушать сообщение. Честно говоря, я умираю от любопытства. Но чувство вины побеждает, и я обрываю телефонный голос сразу после: «Привет, Эллен, это Лео…». В родном городе Энди, в присутствии Энди — ни слова больше, и точка.

Глава 9

Мы с мужем забираем багаж с рекордной скоростью и запыхавшиеся, появляемся на выходе из аэропорта.

— Просто песня! — заявляет Энди. Он страшно гордится своим умением путешествовать «без проблем». А вот и серебристый «мерседес»-внедорожник Уэбба и Марго.

Кажется, имеет место конфликт интересов Марго и женщины-полицейского. Дюжая служительница порядка восседает на велосипеде, сиденье которого явно мало для ее слоновьих бедер, и наверняка говорит Марго, что стоянка запрещена. У моей подруги фирменное приторно-вежливое выражение лица — явный признак того, что она не намерена уступать. Но спокойный тон не в силах, как видно, усыпить бдительность полицейской, поскольку она пришпоривает велосипед мощными ботинками на рифленой подошве и вопит во весь голос:

— Леди, я вам говорю: только погрузка-разгрузка! А ну отгоняйте машину!

Марго картинно прижимает ладонь к груди и вздыхает: «Боже мой!» — но тут видит нас.

— Вот вам и погрузка! Мои родственники приехали, наконец.

Коп при исполнении вперяет в нас гневный взор, а затем — делать нечего — катит на своем велосипеде искать другую жертву.

Я улыбаюсь: Марго в очередной раз вышла победительницей, и опять не без изящества. Она выскакивает из машины нам навстречу. Длинный верблюжьего цвета кашемировый свитер с поясом, темные джинсы заправлены в шоколадные замшевые ботильоны, большие очки — просто картинка из модного журнала. Надо сказать, она носила такие очки даже в девяностые, когда «писком» были маленькие оправы. В целом Марго выглядит не хуже, а может, даже лучше, чем в Нью-Йорке.

— Как здорово, что вы приехали! — визжит она и обнимает одной рукой Энди, а другой меня, что выходит у нее порывисто и вместе с тем деликатно. Глядя на ее миниатюрную фигурку, трудно предположить, что она беременна, да и срок еще и слишком мал. Вот только грудь… У Марго вообще-то третий размер, но сейчас больше похоже на четвертый… «Мы все друг про друга знаем», — думаю я с улыбкой. Потом показываю глазами на ее грудь и говорю одними губами: «Класс!» Марго со смехом отвечает, что дело не столько в беременности, сколько в хорошем бюстгальтере.

Энди засмущался, засовывая сумку в багажник.

Но вот аэропорт позади. Наш автомобиль мчит по шоссе, мы с Марго устроились на заднем сиденье, мужчины вперсди. Оживленный разговор не прекращается ни на секунду — обсуждаем главным образом ремонт в заднем крыле дома Уэбба и Марго, где предполагается устроить детскую.

— Подрядчики у нас, — возмущается Марго, — форменные вредители! Копаются и копаются, как черепахи. Я их честно предупредила — пусть только попробуют не закончить к появлению ребенка!

— Они никак не успеют, золотко, — говорит Уэбб, почесывая мужественный подбородок. — Они же кофе пьют каждый час.

На нем свитер того же цвета, что у Марго. Интересно, они специально оделись почти одинаково? С них станется. Взять хотя бы их парные оранжевые мокасины, которыми они некогда всех поразили.

Уэбб оглядывается, обходит какой-то замешкавшийся «фольксваген» и спрашивает:

— А Марго вам рассказывала, какие у нас кожаные полы в цокольном этаже?

— Нет, — с удивлением говорю я. Как могла такая новость не просочиться в наши ежедневные телефонные сводки?

Марго тычет пальцем в спину Уэбба, словно говоря: «Идея его», — но заметно, что она гордится нестандартными эстетическими запросами мужа.

— Кожаные полы?! Ничего себе, — комментирует Энди.

— Да. Форменный декаданс, знаешь ли. Вот подожди, сам увидишь, как красиво.

— А кожа разве не потрется? — спрашиваю я и отмечаю, что в очередной раз ухитрилась выставить себя донельзя приземленной и прозаической личностью по сравнению с Уэббом.

— Потертость только придает благородства, — снисходительно возражает Уэбб. — А потом, по коже надо ходить босиком.

— Мы такие полы видели в одном спа-салоне, когда отдыхали в Калифорнии. Ну и загорелись идеей, — рассказывает Марго. — Я в этой комнате занимаюсь йогой и медитирую.

«Все-то она успевает», — с любовью думаю я и спрашиваю, словно удивляюсь:

— Ты занялась йогой?

Марго сроду не любила фитнес. Когда она изредка появлялась в спортивном зале, то чаще всего рассеянно крутила педали велотренажера с журнальчиком в руке.

— С появлением ребенка, — важно поясняет моя подруга, — нужно больше сосредоточиваться на своем теле.

С этими словами она прикладывает ладошку к своему по-прежнему плоскому животу. Спору нет, Марго изменилась. Собственно, это произошло даже до беременности — с тех пор как уехала из Нью-Йорка.

Совершенно неудивительно. Стоит мне, например, уехать из города хотя бы на выходные, я удивительным образом успокаиваюсь. Атланта тоже, конечно, большой город, но несравнимо более роскошный и вальяжный. Даже деловой центр — мы как раз его пересекаем — после сумасшедших небоскребов Большого Яблока кажется уютным, почти игрушечным.

Через минуту мы уже в Бакхеде — фешенебельном районе Атланты, где выросли Грэмы-младшие. Весь район, без исключения, обязан своим названием какой-нибудь древней таверне с оленьей головой над входом. Когда я первый раз это услышала, то вообразила что-то геральдическое, с налетом средневековой простоты, а на самом деле у Бакхеда весьма современный космополитичный вид. Имеются роскошные гостиницы, кондоминиумы, два огромных торговых центра (там Марго закупает туфли «Гуччи» и «Джимми Чу»), ночные клубы и шикарные рестораны. Так что Бакхед не без причины называют южным Беверли-Хиллз.

Но его главное очарование — в жилых кварталах. Плавные и изогнутые улицы утопают в зелени, из которой выглядывают особняки — изящные георгианские или неоклассические, как дом Грэмов-старших. Дома чуть скромнее не менее очаровательны; именно в такой дом красного кирпича мы и направляемся — там живут Уэбб и Марго.

По выложенной булыжником дорожке мы въезжаем в маленький, усаженный белоснежными камелиями дворик, и у меня в голове тут же всплывают эпитеты «чудный» и «дивный», которые вообще-то я использую редко.

Уэбб распахивает дверцу машины. Я выхожу и немедленно во всеуслышание заявляю, что неплохо бы выпить чаю. Сладкий чай со льдом, а еще домашнее печенье и кукурузная каша с сыром — мои любимые «достопримечательности» Юга. Мы с Энди не устаем удивляться, почему популярный напиток, который на Юге подают в каждом доме и в любом кафе, до сих пор не распространился за незримую границу, отделяющую южные штаты от северных.

Марго смеется:

— Повезло тебе, Эллен! Я сегодня как раз кувшинчик приготовила.

Я уверена, что накануне нашего приезда Марго чаем не ограничилась: гостей она принимает по первому разряду, как ее мама.

Гостиная, куда мы входим, напоминает глянцевый разворот журнала по домоводству.

Марго утверждает, что интерьер ее дома «эклектичен с элементами арт-деко». Я в стилях не особенно разбираюсь, но этот мне нравится: с одной стороны, декоративно, с другой — небанально. На первом этаже перегородок нет: гостиная вместе с кухней образуют большое уютное пространство с несколькими «зонами отдыха». Доминирующие цвета в оформлении — шоколадный и светло-зеленый. На окнах — мягкие драпировки, поэтому свет в комнате рассеянный, как под водой. Сразу видно, что в вопросах дизайна тон во всем задает Марго. Все спортивные награды и кубки, некогда заполнявшие холостяцкую квартиру атлета-бизнесмена, теперь перекочевали в обитый темным деревом кабинет хозяина в цокольном этаже.

Энди показывает на элегантную кремовую софу с салатовым покрывалом и симметрично разложенными подушечками:

— Новая?

Марго кивает:

— Правда, прелесть?

— Ага, — отвечает Энди. По его голосу я чувствую — сейчас сострит. И точно: — А какая прелесть будет, когда малыш развесит по ней макароны в томатном соусе!

— А может, малышка, — подыгрывает ему Марго и приглашает нас к столу, где накрыт поздний завтрак: фруктовый салат, пирог со шпинатом и блинчики с сыром.

— Есть хотите, надеюсь?

— Умираем от голода, — отвечает Энди.

— Сейчас перекусим, а ужинать пойдем в «Вакханалию» — у нас там заказан столик.

«Вакханалия» — любимый ресторан Грэмов в Атланте.

— Родители тоже придут, — продолжает Марго. — Я обещала, что мы не будем вас монополизировать.

Я говорю:

— Мама не возражает, что мы остановились у вас? Мы что-то с Энди засомневались.

— Нет, она все понимает, — отвечает Марго, поливая блинчики малиновым сиропом. — Что не помешало ей решительно заявить: «Надеюсь, когда мой сын приедет в Атланту на праздники, он будет жить под моей крышей». Марго мастерски подражает королевскому акценту матери.

Энди со вздохом закатывает глаза. Все-таки хорошо, что он не маменькин сынок, — я таких терпеть не могу. Недавно была на одной свадьбе, так мамашу жениха пришлось насильно отдирать от сыночка, на котором она висла с пронзительным криком: «Не отпущу!» Сцена была непередаваемая. На этот счет у Марго есть теория: так бывает, когда у женщины только сыновья, а дочери ни одной. Тогда мать не имеет никакого понятия о женской солидарности. Да еще этот вечный припев: «Дочь в семье навсегда, а сын — пока не женился». Что-то в этой теории есть, потому что Стелла, иритом, что обожает сыновей, большую часть времени и энергии отдает дочери.

Марго хлопочет у стола и отвергает все мои попытки помочь. Из большого стеклянного кувшина она наливает всем чай, а себе — минеральную воду. Потом просит всех сесть, а Уэбба — прочитать молитву. Ритуал скорее традиционный, чем религиозный, и все-таки странно. Когда они жили в Нью-Йорке, не читали молитв перед едой.

Уэбб заканчивает очень быстро, Марго улыбается и говорит: «Приступим!» — а я ощущаю мимолетный холодок при мысли, что у нас теперь, пожалуй, мало общего. Только прошлое. Но зловредный холодок тает в мгновение ока: мы с Марго говорим взахлеб, перескакивая с одного на другое и все подробно обсуждая. По мнению наших мужей, слишком подробно. Пускай себе так думают. Мы-то знаем, в чем секрет нашей дружбы — нам всегда есть о чем поговорить.

Пока им не удается и слова вставить. Мы обсуждаем одиноких подруг в Нью-Йорке, как они, бедные, никак не могут встретить своего единственного. Потом переключаемчя на незамужних бездельниц Атланты — надо же, у некоторых есть постоянные домработницы! На что же, интересно, у них уходит время? Исключительно на себя, любимых, теннис, шопинг, рестораны.

— Как ты думаешь, кому из них лучше? — спрашиваю я.

Марго пожимает плечами:

— Не завидую ни тем, ни другим.

— А ты не скучаешь по работе? — осторожно спрашиваю я. Мне сложно представить жизнь без любимой работы. Хотя если бы я ждала ребенка, то, возможно, смотрели бы на все иначе.

Марго с сомнением качает головой:

— Знаешь, я и сама не ожидала, но скучать совершенно некогда. Я все время занята!

— Теннисом? — ехидно осведомляется Энди.

Марго невозмутима:

— И теннисом тоже. А еще ремонтом и благотворительностью.

Уэбб вмешивается в разговор, накладывая себе еще блинчиков:

— Марго последнее время слишком увлеклась волонтерством. Просто из сил выбилась.

— Ну, я бы так не сказала. Дело в том, что наша благотворительная организация в Атланте возникла совсем недавно. Мне, как наседке, приходилось возиться с двадцатилетними девчонками, которые едва-едва успели закончить колледж и повыскакивали замуж за своих одноклассников или однокурсников, а ума так и не нажили.

Тут глаза Уэбба насмешливо загораются.

— Кстати! Расскажи им, кого ты пригласила сделать дизайн нашего участка.

— Уэбб! — с упреком восклицает Марго и краснеет, как лилия. Надо же, как они со Стеллой легко смущаются и краснеют, такие эмоциональные. А Стелла даже не может смотреть церемонии награждения — плачет над ответными речами.

Уэбб продолжает ухмыляться:

— Ну же, милая, скажи им!

Марго кусает губы от смеха и молчит. Энди пристает к ней: «Кто? Кто?»

— Братья Портера! — наконец объявляет Уэбб. Портера, как все присутствующие знают, — фамилия бывшего, еще во времена учебы в школе, парня Марго по имени Тай.

Того самого, который каждый День благодарения все еще лично заходит поздравить семью Грэм.

— Вот как?! — с энтузиазмом восклицает Энди. — Какой же это Портера? Уж не тот ли знаменитый Тай Портера «То-что-надо»?

— То, что надо? — не понимает Уэбб.

— Что же ты, Марго, не рассказала, как твой Тай зажигал на концертах в старших классах? — Энди подпрыгивает с воображаемым микрофоном в руке, немузыкально затягивая: — «А-а-а-а, ты то, что надо, детка!»

— Твой приятель пел под фонограмму «Бэкстрит бойз»? — Уэбб счастлив — он получил новый повод подразнить Марго, да еще какой!

— Не-е-ет, Уэбб, — потешается Энди, — это была фонограмма «Нью кидз он зе блок»! А на следующий год они пели под Рики Мартина и «Менудо».

Марго с возмущением хлопает ладонью по столу.

— Неправда! Никогда они не пели под «Менудо».

Мне ужасно хочется невинно поинтересоваться, почему это Энди помнит все песни «Нью кидз», но я молчу.

— «Нью кидз»… — нарочито задумчиво тянет Уэбб. — А знаете, мне полегчало. Парень, верно, теперь голубой. Или поет в каком-нибудь бойз-бэнде. А может, — давится от смеха он, — может, и то и другое!

Уэбб есть Уэбб. У него нет и быть не может голубых друзей. «Не то, что у меня», — думаю я.

— Нет, правда, — говорит он. — Вы считаете нормальным пригласить на работу своего бывшего?

— Ужасный поступок, — серьезно поддакивает Энди. — Как ей в голову такое пришло?

Они шутят. Но я, помимо воли, внутренне сжимаюсь. На моем телефоне записано сообщение, которое я должна была стереть, просто обязана. Я беспокойно перекладываю листик салата с одного края тарелки на другой.

— Эллен, почему они пристали? — жалобно взывает ко мне Марго. — Выручай, подруга!

Она так распереживалась, что поставила локти на стол — небывалое нарушение этикета.

— Ну, они же теперь просто друзья, — неуверенно изрекаю я после минутного молчания.

— Конечно! Слышали мы эту песню, «просто друзья», — ворчит Уэбб.

— Боже праведный, — вздыхает Марго и начинает убирать тарелки.

— Боже праведный, вот и Эллен не одобряет подобные азартные игры, — не отстает ее муж.

— Какие игры?! — поворачивается к нему Марго. — Уже даже не смешно, Уэбб! Мы с Таем расстались еще в старших классах! Он и у родителей на участке работает давным-давно.

— Будто мне легче оттого, что твой приятель обслуживает всех Грэмов! — Уэбб сокрушенно качает головой, а потом, прищурившись, обращается ко мне: — Не верь им, Эллен. Они все страшно вероломные.

— Минуточку! — возражает Энди. — Прошу не путать меня с остальными членами семейства! Я бы сроду этого певца не позвал свою лужайку стричь. Даже если бы она у меня была, — смеется он.

— Прости, старик. Все Грэмы вероломные, кроме тебя. Даже Джеймс.

— У Джеймса тоже нет лужайки, — говорит Энди.

— Зато они с певцом играют в гольф. Предатель!

— Ну при чем здесь предательство?! — возмущается Марго. — Особенно если учесть, что Тай не будет работать на нашем участке лично — у него есть рабочие. Он владелец компании, которая создает лучший в городе ландшафтный дизайн. И это единственная причина, по которой я воспользовась именно их услугами, Уэбстер Баффингтон. Ты прекрасно это знаешь!

Уэбб не унимается:

— Почаще себе это повторяй, тогда и сама поверишь.

— О Господи! Можно подумать, я поставила нашу с Таем школьную фотографию на камин в гостиной.

— Это, судя по всему, не за горами! — Уэбб поворачивается ко мне: — Эллен! Ты вешаешь фото бывших над камином?

Я отрицательно качаю головой.

— А кто-нибудь из них приходит убирать твою квартиру, или занимается налогами, или оказывает тебе юридические услуги? — не отстает Уэбб.

— Нет, — говорю я.

— А ты вообще видишь кого-нибудь из бывших?

Я ошеломленно молчу, словно пойманная на месте преступления. Может, случится чудо, которое избавит меня от необходимости отвечать? Увы. Повисает тишина.

Нерешительно смотрю на Энди, как будто вопрос был адресован ему.

— Что? На меня не смотри. У меня вообще среди друзей женщин нет, тем более бывших подружек.

— А помнишь, Люси тебе открытку прислала на Рождество?

В груди шевелится знакомая ревность — ах, эта милая, красивая, воспитанная Люси…

— Да, — подтверждает Энди, — открытку с фотографией своего ребенка. Мало похоже на призыв «Вернись, я все прощу!». К тому же я ей не ответил.

— Ну и что? Ты вообще на письма не отвечал, пока остепенился.

Я демонстративно встаю и помогаю Марго убирать со стола. Энди пожимает плечами. Он юрист, его не проведешь.

— Это не важно. Главное — я с ней не поддерживаю никаких отношений.

— И я не поддерживаю с бывшими никаких отношений, — говорит Уэбб.

Энди выжидающе смотрит на меня.

— Я тоже не поддерживаю с бывшими никаких отношений, — виновато вторю я.

«Уже не поддерживаю».

— Ну хватит! Успокойтесь, наконец, — просит Марго. Она смахивает в ладонь крошки со стола, обводит нас взглядом и добавляет: — И забудьте о своих бывших.

В тот день о Лео и его сообщении я больше не вспоминаю — мы с Марго отправляемся в специализированный магазин «Мама Кенга» за одеждой для будущего малыша (пока что «унисекс»). Мы то и дело восторженно ахаем при виде крохотных прелестных вещичек и наконец выбираем белую трикотажную рубашечку и подходящий конверт — чтобы забирать младенца из роддома. Вдобавок, оказывается абсолютно необходимо приобрести полдюжины тончайших хлопковых комбинезонов и целую кучу расшитых вручную пинеток, чепчиков и носочков. Во мне, похоже, просыпается материнский инстинкт. Даже жаль, что я не беременна. Разумеется, когда покупаешь детское приданое для первенца лучшей подруги, почти неизбежно хочешь быть на ее месте — точно так же хочется выйти замуж, когда видишь, как невеста надевает платье от Веры Вонг и кружится перед зеркалом. Я прекрасно знаю, что материнство несет с собой массу других обязанностей, не столь приятных, увы. И тем не менее, когда мы с Марго заходим еще в парочку магазинов — «просто так, для развлечения», — я не могу не мечтать. А здорово было бы переехать в Атланту и жить рядом с Марго! Наши дети, двоюродные братья и сестры, без сомнения, стали бы лучшими друзьями и росли в прекрасном счастливом мире, мире белых камелий и сладкого чая.

Мысли о Лео настигают меня, когда мы с Марго переодеваемся к ужину. Сотовый прямо-таки прожигает дыру в моей сумке. Чувство вины настолько сильно, что я всерьез подумываю сознаться во всем Марго. К счастью, вовремя вспоминаю, что она не только моя подруга, но и сестра Энди. К тому же она Лео терпеть не могла, так что ничего хорошего из моего признания не выйдет.

Вместо этого я будто случайно возвращаюсь к теме «Можно ли дружить с бывшим любовником?». Надо же найти решение свалившейся на меня моральной дилеммы!

— Я не поняла, — начинаю я, застегивая молнию на узкой черной юбке, — как Уэбб на самом деле воспринимает всю эту историю с Таем. Он правда ревнует?

Марго смеется и небрежно машет рукой:

— Да ты что? Конечно, нет. У него абсолютно стабильная самооценка. Станет он ревновать к пустому месту — какому-то школьному бойфренду!

— Да, конечно, — соглашаюсь я. Интересно, а у Энди самооценка достаточно стабильная? А главное, есть ли у него причины для ревности?

Марго достает из шкафа черное трикотажное платье и кружевной блузон цвета лаванды.

— Что лучше?

После недолгого колебания я указываю на блузон и говорю:

— Понятно. А если на секунду представить, что ты пригласила на участок Брэда?

— Брэда Тернера?

Как будто я могу говорить о каком-нибудь другом Брэде! Конечно, я имею в виду высокого белокурого биржевика Брэда Тернера в модных очках. С ним Марго встречалась почти два года, пока не познакомилась с Уэббом.

Марго прищуривается:

— Что ж, давай представим! Брэд в шикарном деловом костюме на моей лужайке с газонокосилкой…

— Как бы Уэбб отреагировал?

— Даже не знаю. Разозлился бы, наверное. Но дело не этом — я никогда не пригласила бы Брэда. Мы с ним не разговариваем.

— Почему?

Это и есть главный вопрос. Почему с некоторыми бывшими можно поддерживать отношения как ни в чем не бывало, а с другими — нельзя? Как из бывших любовников получаются добрые друзья? Может, существует какой-нибудь способ вроде психологического теста, позволяющий их «рассортировать»?

Марго задумывается. На мгновение мне даже кажется, что она раскусила настоящую причину моего вопроса. Впрочем, выражение ее лица меняется, по мере того как она надевает черные узкие брюки и лаковые туфли с пикантными вырезами на мыске. Мысль о Лео, по-видимому, не приходит ей в голову. Ах, если бы я могла сказать то же самое о себе…

— А что это ты про Брэда вспомнила? — говорит она.

Я пожимаю плечами:

— Не знаю… Просто подумала — может, существует золотое правило поведения с бывшими? Интересно чисто теоретически.

Марго отвечает не сразу.

— Ну что ж… Если между вами все кончено, абсолютно все, и к тому же ваши отношения с самого начала не были серьезными, простое дружеское «привет» при встрече — в порядке вещей. Или, скажем, какая-нибудь работа по дизайну участка. Но это при условии, что теперешний муж или любимый не имеет серьезных психологических проблем. А с другой стороны, — вздыхает Марго, — если у твоего парня психологические проблемы, то есть о чем переживать и помимо лужайки.

— Здорово сказано, — соглашаюсь я, страшно довольная лазейкой, которую, сама того не подозревая, оставила для меня Марго. — Я быстро, только зубы почищу и макияж подправлю.

С этими словами я скрываюсь в ванной комнате для гостей.

Включаю воду на полную мощность и лезу в сумочку за телефоном. В зеркало я при этом не смотрю.

В чем, собственно, дело? Как совершенно точно сказала Марго, дружеское общение в порядке вещей, если между нами абсолютно все кончено.

Глава 10

«Привет, Эллен, это Лео. Хотел тебя кое о чем спросить. Позвони мне, когда сможешь».

Сообщение Лео: четырнадцать слов, время звучания — всего четыре секунды. Однако, прослушав это послание, я чувствую себя заинтригованной, растерянной и, пожалуй, немного раздраженной. Постояв несколько минут в задумчивости, слушаю сообщение еще раз, желая убедиться, что ничего не пропустила. Потом, не услышав ничего нового, удаляю.

Если Лео думает, что после стольких лет можно позвонить мне как ни в чем не бывало, якобы для того, чтобы о чем-то у меня разузнать, и ожидает, что, получив его сообщение, я сломя голову брошусь перезванивать, пожалуй, ему стоит записаться на курсы понижения самооценки и развития интуиции. С его стороны это как минимум бесцеремонно и как максимум — подло.

Чтобы справиться с возмущением, я хватаю щетку и принимаюсь изо всех сил драить зубы. Потом, успокоившись, аккуратно крашу светло-розовой помадой сначала нижнюю губу, потом верхнюю. При помощи бумажной салфетки корректирую контур и интенсивность цвета, поверх наношу прозрачный блеск. Слегка румяню щеки, пудрю лоб и подбородок, черным карандашом подвожу глаза. Теперь еще нанести немного туши да замаскировать круги под глазами — и макияж готов. Я любуюсь отражением в зеркале, улыбаюсь и думаю, что выгляжу очень даже неплохо — впрочем, свет несколько приглушен, так что выглядеть неплохо не так уж сложно. Марго, как и ее мать, и слышать не желает о люминесцентных лампах.

Открывая дверь в комнату для гостей, я пытаюсь убедить себя, что прослушать оставленное голосовое сообщение — это одно, а перезвонить Лео — совсем другое. И в ближайшем будущем я ни за что не стану набирать его номер, а может, и вообще никогда не стану. Поспешно ищу в дорожной сумке свой клатч из змеиной кожи, который ухитрилась не забыть в последний момент. Это прошлогодний рождественский подарок Стеллы, и ей наверняка будет приятно видеть, что я им пользуюсь. Свекровь умеет и любит делать подарки, хотя часто в них присутствует намек на то, что ей хочется видеть меня несколько иной, чуть более похожей на ее собственную дочь. То есть такой девушкой, которая, отправляясь в гости, ни за что на свете не забудет захватить с собой подходящую дамскую сумочку.

В клатч я кладу блеск для губ, зеркальце и упаковку мятных леденцов. Там остается немного места, так что я беру еще и мобильник — на всякий случай. Что это за случай, я пока не знаю, но хочу быть готовой ко всему. Надеваю черные туфли на невысоком каблуке и спускаюсь вниз, где Марго и наши мужья уже сидят за столом на кухне, пьют вино и поглощают сыр и оливки. При этом Уэбб пародирует какого-то клиента, а Энди и Марго смотрят на него и смеются; они сидят рядом и кажутся, как никогда, похожими друг на друга. У них одинаковый овал лица и одинаковые большие голубые глаза, а кроме того, от них обоих веет счастьем и полным жизненным благополучием.

Энди замечает меня, и его лицо озаряется радостью.

— А вот и ты, дорогая, — говорит он, поднимается навстречу, целует меня в щеку и шепчет на ухо: — Какой шикарный аромат!

От меня пахнет чернично-ванильным лосьоном для тела, тоже подаренным Стеллой.

— Спасибо, дорогой, — шепчу я в ответ, внезапно чувствуя себя виноватой перед мужем и свекровью.

Я убеждаю себя, что не сделала ничего дурного, — во всем виноват Лео. Это он загнал меня в угол, создал завесу обмана между мной и теми, кого я люблю. Я не скрываю от них ничего, но зачем мне вообще от них что-либо скрывать? А ведь наверняка придется делать это и впредь, если перезвонюЛео. Вот почему я не должна с ним больше общаться. Не буду ему перезванивать.

Однако, поддевая шпажкой оливку и вполуха слушая очередную историю неугомонного Уэбба — на этот раз о футболисте, предпринявшем неудачную попытку пронести в самолет марихуану, — я начинаю сомневаться. Теперь я доказываю себе, что если не перезвоню Лео, то так и не узнаю, чего он хотел. И чем дольше буду ломать над этим голову, тем неспокойнее будет у меня на душе, тем сильнее Лео и наше с ним прошлое станут омрачать мое настоящее. Кроме того, если я не перезвоню, у него сложится впечатление, будто он до сих пор что-то для меня значит. А это не так. Совсем не так! Пожалуй, лучше перезвонить, ответить на вопрос, а потом проинформировать его, желательно ограничившись четырнадцатью словами, а можно и короче, что, несмотря на все сказанное мной в кафе, у меня сейчас новая жизнь и я не намерена воскрешать нашу с ним дружбу, если, конечно, это подходящее слово для того, что между нами было. Так я покончу с ним раз и навсегда. Я делаю большой глоток вина и мечтаю поскорее вернуться в Нью-Йорк, чтобы разобраться со всем этим.

Однако, дав себе обещание в понедельник утром навсегда изгнать Лео из своей жизни, я весь вечер не могу отделаться от мыслей о нем, даже в ресторане «Вакханалия», где сегодня в полном составе ужинает семейство Грэм. Мне настолько не по себе, что в какой-то момент, после третьей перемены эксклюзивных блюд в сопровождении вин, когорые Уэбб называет «умопомрачительными», Стелла замечает мою рассеянность:

— Все в порядке, милая? Какая-то ты задумчивая.

Ее голос и взгляд полны заботы, но я достаточно давно знаю эту семью, чтобы распознать в вежливом вопросе скрытый упрек. Стелла любит повторять, что общение с близкими ни в коем случае не должно быть формальным — нужно постоянно «проявлять искреннее участие», даже сейчас, в эпоху мобильных телефонов, коммуникаторов и тому подобного, когда все то и дело отвлекаются на что-нибудь постороннее. Ее установка всегда восхищала меня, как и многое другое, — эта женщина, высоко ценя этикет и всякие формальности, умудрялась никогда не забывать о самом главном.

— Извини, Стелла, — отвечаю я, испытывая угрызения совести.

В то же время странным образом после ее слов я начинаю чувствовать себя частью ее семьи, чуть ли не ее дочерью; вдруг осознаю, что сроднилась с этими людьми. Действительно, Стелла всегда была очень мила со мной, а особенно с тех пор, как мы с Энди поженились. Помню, в Рождество, когда мы объявили о помолвке, Стелла подошла ко мне, обняла и сказала:

— Я не заменю тебе мать, но ты всегда будешь мне дочерью.

Вряд ли кто-нибудь скажет лучше. Уж кто-кто, а Стелла умеет красиво выражать мысли и, что еще важнее, говорит то, что думает.

Теперь она качает головой и улыбается, давая знать, что прощает мне рассеянность. А я кое-как выдавливаю жалкие оправдания:

— Наверно, я просто устала. Утром рано поднялись… А потом… все эти угощения…

— Понимаю, милая, — говорит Стелла, поправляя яркий шелковый шарф, который своей элегантной небрежностью подчеркивает ее изящную шею.

Моя свекровь не из тех, кто обижается всерьез или по пустякам. Жаль, это качество не передалось ее дочери, которая может годами дуться на других из-за любой ерунды, что нередко служит поводом для наших над ней насмешек.

Поразмыслив над этим, я почему-то опять вспоминаю Лео, а потом в сотый раз за день решаю, что пора уже наконец выкинуть его из головы, — для этого я изо всех сил сосредоточиваюсь на очередной теме общей беседы, предложенной мистером Грэмом: от него мы узнаем, что в местном клубе привели в порядок поле для гольфа. Однако после трехминутного разговора о клюшках, ударах и поведении партнеров, весьма захватывающего для всех мужчин и, винимо, небезынтересного для Марго и ее матери, я чувствую, что опять теряю нить, и решаю, что дольше ждать невозможно. Надо срочно выяснить, чего хотел Лео. Прямо сейчас.

С бьющимся сердцем я бормочу извинения, выбираюсь из-за стола и направляюсь к ресторанному магазинчику эксклюзивных сувениров, где также находится дамская комната. Вне себя от волнения и страха, я судорожно сжимаю клатч и напоминаю себе безмозглую дамочку из фильма ужасов, которая, услышав ночью странный звук, вместо того чтобы сразу позвонить в полицию, отправляется в ночной рубашке босиком в темный двор посмотреть, что там происходит. И хотя маньяк с топором мне пока не угрожает, кое-чем в данном случае я все-таки тоже рискую. Марго и Стелла могут в любой момент направиться следом за мной и застать меня с поличным. Или Энди впервые за все время решит в конце месяца взглянуть на мой счет за мобильную связь и заинтересуется, кому это мне нужно было столь срочно позвонить в Куинс во время семейного ужина в Атланте.

Тем не менее, я, запершись в кабинке, обдумываю — звонить Лео или послать сообщение? Цепляясь за остатки моральных принципов, я делаю выбор в пользу эсэмэс и торопливо набираю дрожащими руками: «Привет, получила сообщение. Что случилось?» Потом сразу отправляю, чтобы не было соблазна перечитать написанное или вообще передумать. Зажмуриваюсь, опускаю голову.

От осознания сделанного мне становится легче и в то же время еще страшнее — я чувствую себя как алкоголик после первого глотка водки. Ощущение усиливается, когда через несколько секунд телефон начинает вибрировать, а на экране высвечивается номер Лео. Я выхожу из дамской комнаты, и некоторое время стою перед витриной, как бы любуясь керамикой. Потом делаю глубокий вдох и решаю ответить на звонок.

— Привет, — раздается в трубке голос Лео, — я получил твое сообщение.

— Ну и?.. — Я нетерпеливо жду продолжения и без конца оглядываюсь по сторонам, ведь теперь мой разговор могут услышать не только Марго и ее мать, но и мужчины семейства Грэм, если кто-нибудь из них вдруг решит отправиться в туалет, который тут неподалеку.

— Как дела? — спрашивает Лео.

— Нормально, — сухо отвечаю я. — На самом деле мне сейчас не очень удобно говорить, мы ужинаем. Я позвонила узнать, о чем ты хотел меня спросить.

— Понимаешь, — говорит Лео, словно нарочно делая эффектную паузу, — это долгая история.

Я вздыхаю и думаю, что в кои-то веки у мистера Давай-скорей-к-делу нашлась для меня долгая история. И как не вовремя!

— Если можно, я хотела бы услышать ее в сокращенном варианте, — грублю я, все еще не в силах догадаться, о чем идет речь. Будет ли это очередной пустяковый вопрос со фривольным подтекстом вроде того, насчет фотоаппарата? Или Лео захочет узнать, не от меня ли заразился какой-нибудь болезнью? Или ни то и ни другое? Откашлявшись, Лео наконец продолжает:

— Вообще-то я насчет работы. Твоей работы.

Я невольно расплываюсь в улыбке. Значит, он все-таки видел мои снимки. Так я и знала!

— Слушаю, — говорю я как можно сдержаннее, изо всех сил вцепляясь вспотевшей рукой в сумочку.

— Ну так вот, как я уже сказал, это долгая история…

Я делаю несколько шагов в сторону обеденного зала и судорожно выглядываю из-за угла, желая удостовериться, что все Грэмы по-прежнему за столом. Убедившись, что по крайней мере в ближайшие несколько секунд мне ничто не угрожает, я иду обратно в магазин, улыбаюсь продавцам, мол, спасибо, не беспокойтесь, и продолжаю разговор:

— Может, расскажешь?

Лео продолжает:

— Как насчет заказа на фотопортрет? Ты ведь занимаешься портретной съемкой?

— Да, — отвечаю я, сгорая от любопытства, кого Лео хочет предложить мне в качестве натурщика.

Я спрашиваю об этом, заранее готовясь отказаться от предложения. Так и представляю, как скажу ему, что у меня все время расписано на несколько недель вперед. Что у меня вообще-то есть агент, регистрирующий заказы, а в приработке я не нуждаюсь. В общем, что я кое-чего достигла — может, не слишком многого, но мне этого вполне достаточно. Короче говоря, спасибо, конечно, за предложение, но, увы. «Да, кстати, чуть не забыла сказать… Лео, пожалуйста, не звони мне. Не обижайся, просто нам больше не о чем говорить. Ведь правда? Ну, пока!»

И тут Лео, в очередной раз откашлявшись, наконец, раскрывает карты.

— Нужны фото Дрейка Уоттерса, — говорит он.

— Дрейка Уоттерса? — переспрашиваю я, не веря собственным ушам и надеясь, что речь идет о каком-нибудь другом Дрейке, не о десятикратном лауреате премии «Грэмми», живой легенде всех времен и номинанте на Нобелевскую премию мира.

Хотя, конечно, как раз его Лео и имеет в виду.

— Его самого, — подтверждает Лео.

Такой козырь крыть нечем. В старших классах я по крайней мере раз в неделю надевала в школу футболку с портретом Дрейка, которая отлично смотрелась с потертыми джинсами и модными кедами, украшенными черными вышитыми пацификами. Несмотря на то, что с некоторых пор я перестала увлекаться творчеством мистера Уоттерса, он, безусловно, успел обосноваться в моем неофициальном списке звезд, которых я бы до смерти хотела сфотографировать, соседствуя там с Мадонной, Биллом Клинтоном, Мэрил Стрип, Брюсом Спрингстином, королевой Елизаветой, Стингом да еще, пожалуй, Джорджем Клуни, пусть он и казался неуместным в этой компании.

— Ну так что? — иронизирует Лео. — Примешь заказ?

От досады я принимаюсь мыском туфли ковырять пол.

В этот момент я ненавижу Лео: он предлагает мне то, от чего я не могу отказаться. Я ненавижу себя, потому что вот-вот соглашусь. Я уже, кажется, даже почти ненавижу Дрейка Уоттерса.

— Да, — говорю я, переживая горечь морального поражения.

— Отлично, — отвечает Лео. — Позже созвонимся, обсудим детали?

— Хорошо, — соглашаюсь я.

— Как насчет утра понедельника?

— Договорились, позвоню в понедельник.

Я прощаюсь и даю отбой, а потом возвращаюсь за стол с пониманием того, что теперь у меня появился еще один секрет от Грэмов. Тут как раз подают десерт, и я, чтобы скрыть смущсние, с притворным энтузиазмом принимаюсь за крем с кардамоном и глазированным кумкватом.

Глава 11

Утро понедельника наступает внезапно — так всегда бывает, когда толком не знаешь, как поступить. С субботнего вечсра мой мозг без конца генерировал стратегии в отношении Лео и Дрейка. Может, лучше вообще не перезванивать Лео в понедельник? Или надо немедленно обо всем рассказать Энди — пусть он и решает, быть или не быть этой съемке? Или все-таки встретиться с Лео и обсудить все подробности самого важного заказа на данном этапе моей карьеры?

И вот, поцеловав на прощание мужа и пожелав ему хорошего дня, я стою у дверей, и некоторое время думаю, как быть. В голове при этом почему-то звучит потрясающий хит Дрейка «Перекрестки», тот самый, где лирический герой повествует об ужасных последствиях измены любимому человеку. Наконец я, кажется, понимаю, что делать, и бросаюсь к окну гостиной, чтобы еще раз взглянуть на мужа, такого красивого в коротком темно-синем пальто с красным клетчатым шарфом. Энди выходит из парадного на улицу и, беззаботно помахивая портфелем, сворачивает за угол на Парк-авеню. Его благородный профиль еще некоторое время стоит у меня перед глазами, и это помогает принять окончательное решение.

Я медленно возвращаюсь на кухню и смотрю на часы. Без восемнадцати десять. Вполне приличное время для звонка. Впрочем, прежде все-таки лучше выпить кофе. Наши кофеварка сломалась пару недель назад, а чайника нет, поэтому я ставлю чашку с водой в микроволновку и достаю банку растворимого кофе — такой же раньше каждое утро пила моя мама. Рассматриваю лицо кофейного плантатора на этикетке и удивляюсь, почему прежде он казался мне старым, а сейчас уже не кажется: на этой картинке ему лет сорок от силы, мужчина в самом расцвете сил. Что и говорить, забавно.

Открываю банку и кладу две ложки кофе в горячую воду, коричневые крупинки тают на глазах. Делаю глоток — и же опять вспоминаю маму. Всякие мелочи, вроде растворимого кофе, постоянно напоминают о ней, о моей огромной потере. Когда меня охватывает тоска, я обычно звоню Сюзанне, и иногда это помогает по той простой причине, что сестра чувствует то же самое. И хотя у нас были очень разные отношения с мамой (Сюзанна в полной мере унаследовала ее упрямство, что часто мешало им понять друг друга). Но мы родные сестры, рано оставшиеся без матери, и действительно очень привязаны друг к другу. Но сейчас я решаю не звонить Сюзанне, потому что иногда после разговоров с ней я расстраиваюсь еще сильнее и совсем раскисаю. Сегодня мне это не нужно.

Я открываю «Таймс», нахожу колонку о стиле и читаю там про моду на леггинсы, появление которой Марго предсказала еще год назад. Медленно допиваю безвкусный кофе — и как только мама могла пить его годами? — иду в спальню, заправляю кровать, разбираю дорожную сумку, сортирую постиранные носки, затем чищу зубы, принимаю душ и одеваюсь. Все еще не ощущая в себе достаточно душевных сил для осуществления задуманного, расставляю книги на полках в алфавитном порядке: давно собиралась это сделать, да все как-то руки не доходили. Напоследок провожу рукой по ровной шеренге книжных корешков и радуюсь наведенному в квартире порядку — теперь бы также успешно разобраться в том хаосе, который у меня в голове.

В одиннадцать двадцать пять я наконец собираюсь с духом и звоню Лео. К моему облегчению и в то же время разочарованию, трубку никто не берет. В конце концов, я оставляю голосовое сообщение: на одном дыхании выдаю то, что сочиняла в течение последних тридцати шести часов — и пока мы с Грэмами ходили в церковь, и обедали, и катались по Атланте, рассматривая дома, выставленные на продажу, и пока летели с мужем обратно в Нью-Йорк.

Суть моего сообщения сводится к следующему:

а) впечатлена тем, что Лео лично знаком с Дрейком Уоттерсом (отчего бы не подольститься? — мне все равно, а ему приятно),

б) тронута, что он предложил мне эту работу,

в) с огромным удовольствием взялась бы ее выполнить, однако…

г) немного не по себе от перспективы возобновления наших отношений, и было бы лучше свести общение к минимуму.

В последний момент я решаю добавить:

д) считаю это необходимо сделать хотя бы из уважения к своему мужу.

Главное, чтобы Лео не вообразил, будто он может испортить наши с Энди отношения или будто я собираюсь скрывать от супруга факт работы с бывшим бойфрендом.

Выговорившись, кладу трубку, и впервые за несколько недель, которые прошли с момента нашей встречи с Лео, на душе у меня становится спокойно. Возможно, записанное мной сообщение объективно нельзя рассматривать как классический пример послания об окончательном и бесповоротном разрыве отношений, однако, с моей точки зрения, так оно и есть. Это сообщение как контрольный выстрел. И что самое потрясающее, я смогла ответить Лео отказом! И это притом, что у меня было довольно веское основание (подумать только, сам Дрейк Уоттерс!) увидеться с ним, поболтать о том, о сем, а затем, возможно, обсудить и довольно болезненный вопрос «Что же все-таки тогда между нами произошло?». Нет, я не воспользовалась этим предлогом, я ответила резким отказом, чуть ли не щелчком по носу. И это не потому, что я не смогла бы просто по-дружески общаться с Лео, а потому, что я не хочу с ним общаться. Нет — и точка.

Интересно, как Лео воспримет мое сообщение: будет он огорчен, разочарован или останется равнодушным? В любом случае, думаю, он удивится, осознав, что его чары, некогда столь сильные, больше на меня не действуют. Впрочем, он наверняка найдет кого-нибудь, чтобы выполнить этот потрясающий заказ. А я буду продолжать спокойно жить с мыслью, что могла бы сделать фотопортрет самого Дрейка Уоттерса. Я улыбаюсь, осознавая свою моральную правоту и восхищаясь собственной силой духа, и, несмотря на полное отсутствие голоса, радостно исполняю припев все той же песни «Перекрестки» (уж очень он тут уместен): «Ночь растает без следа — я исчезну навсегда-да-да!»

Незаметно проходят день за днем. Я, как обычно, хожу на работу, и мысли о Лео все реже посещают меня. Иногда даже кажется, что файл с его именем вот-вот сотрется в моей памяти. В один из таких дней я сижу в своей лаборатории на пятом этаже промышленного склада на углу Двадцать четвертой улицы и Десятой авеню. Вместе со мной это помещение арендуют Джулиан и Сабина, фотографы, работающие в тандеме, и Оскар, полиграфист, издающий брошюры по искусству и охране природы. Мы вчетвером проработали в этом довольно скромно обставленном офисе уже два года и успели подружиться.

Худощавая и бледная Сабина, несмотря на анемичную внешность, довольно темпераментна и болтлива. По разговорчивости она здесь уступает разве что радио Би-би-си, которое Оскар всегда включает на такую громкость, что звук слышно, но их слов ни за что не разобрать. Сегодня Сабина рассказывает про последнюю выходку своих детей-тройняшек: они бросили в унитаз коллекцию старинных запонок ее мужа. Запонки застряли в трубе, водой залило лестницу и квартиру внизу. Рассказывая о своих приключениях, Сабина весело хохочет, потому что, по ее словам, «ничего другого ей просто не остается». Лично мне кажется, на самом деле Сабине по душе вся эта история, ведь она то и дело жалуется, что ее муж — редкий скряга. Мне нравится слушать болтовню Сабины, особенно когда я работаю над каким-нибудь несложным и не слишком интересным проектом, вот как сейчас. Если конкретно, то я занимаюсь тем, что затушевываю прыщи на лице подростка скейтбордиста, облагораживая его фото для рекламы студии звукозаписи.

— Ребята, как вы думаете, не подкорректировать ли мне этому малышу подбородок? — обращаюсь я к присутствующим.

Оскар, сдержанный британец с легким намеком на юмор, на миг отвлекается от работы, бросает беглый взгляд на снимок и тут же возвращается к своим ящичкам с сурьминисто-свинцовыми литерами в деревянных рамках. С утра я немного постояла у него за спиной, полюбовалась его работой и выяснила, что сейчас он верстает книгу о каком-то художнике, используя любимый викторианский шрифт. Обожаю смотреть, как трудится Оскар: может, потому, что его занятие совсем не похоже на мое, а может, потому, что оно несколько экзотично и старомодно.

— Оставь ребенка в покое! — требует Оскар.

Сам он в это время готовит бумагу к печати, возится у станка и недовольно бормочет что-то про «псевдопластическую цифровую хирургию».

— Вот именно, Эллен, хватит по пустякам придираться к человеку! — вторит Оскару Джулиан, вернувшийся с очередного перекура, словно это не он буквально вчера занимался цифровым облагораживанием бедер дюжины худосочных моделей.

Я весело отвечаю:

— Так и быть.

Из трех соседей по офису больше всего мне нравится Джулиан — по крайней мере, у нас с ним много общего, почти ровесники, его спутница жизни — энергичная нерадостная девушка по имени Хиллари — тоже юрист, как и мой Энди.

Сабина кричит, чтобы я не слушала Джулиана, и спешит лично составить мнение о снимке. Она сегодня отлично выглядит: в узких синих джинсах, порванных на правом колене, с распущенными длинными волосами, уложенными в стиле шестидесятых. Она извиняется за то, что за обедом ела чеснок, придумывая какие-то нелепые оправдания вроде недостатка острого в организме, и принимается рассматривать фотографию.

— Вот здесь отлично получилась тонировка, — говорит Сабина, указывая на правый верхний угол снимка.

Я всегда считала тонировку одним из своих слабых мест, и потому слышать похвалу вдвойне приятно.

— Спасибо, — отвечаю я. — А как насчет подбородка?

Сабина всматривается в изображение и заявляет:

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но мне кажется с таким подбородком круче… Реклама предусматривает его крутизну?

Я киваю:

— Судя по названию компании — «Чемпионские поп-хиты», — это как раз то, что надо.

Сабина возвращает мне фото и дает еще один совет:

— А вот нос я бы, пожалуй, сделала поменьше. Из-под этого шнобеля скошенного подбородка почти не видать. Кстати, ты замечала, как часто огромные носяры соседствуют со скошенными подбородками? Интересно почему?

Сабина не успевает развить свою теорию на этот счет, потому что у меня звонит телефон.

— Секундочку, — прерываю я коллегу, думая, что, наверное, это Марго, которая пыталась связаться со мной уже трижды за последний час. Однако это Синтия, мой агент.

— Сядь, а то упадешь от радости, — громко, почти истерично кричит она. — У меня для тебя такой заказ! До сих пор не могу поверить!

У меня тут же мелькает мысль о Лео, но я выслушиваю новость целиком.

— Только представь, мне звонили из журнала «Платформа»! — вопит Синтия. — Они хотят, чтобы ты сфотографировала Дрейка Уоттерса для обложки их апрельского выпуска!

— Замечательно, — отвечаю я.

Самые разные чувства переполняют меня. В первую очередь, я не могу поверить, что Лео все-таки провернул это дело, хотя я, конечно, сама виновата — с моей стороны было очень неосторожно сообщить, что у меня есть агент. Но если честно, я не думала, что Лео настолько бескорыстен. Мне казалось — пожалуй, мне даже хотелось верить, — что портрет Дрейка был всего лишь предлогом для возобновления отношений. Теперь его поступок, если не он сам, предстает в ином свете. Ярче, пожалуй, только ослепительно радужная перспектива сфотографировать своего давнего кумира.

— Замечательно? И только-то? — возмущается Синтия.

— Суперпотрясающе! — улыбаюсь я.

Сабина смотрит на меня с любопытством и нетерпеливо шепчет:

— Ну что там? Что?

Я пишу на листке бумаги: «”Платформа”, Дрейк Уоттерс». Сначала у Сабины от удивления округляются глаза, а потом она, дурачась, пускается в пляс от радости и несется к Джулиану поделиться новостью. Он тоже изумленно улыбается и корчит мне рожу. Мы не конкурируем между собой, но, будучи коллегами, ведем счет победам друг друга. Раньше у Джулиана и Сабины было существенное преимущество: они снимали для женского журнала «Редбук» ведущую Кэти Курик в ее загородном поместье в Хэмптоне. Еще до женитьбы на Хиллари Джулиан постоянно работал в Хэмптоне, но семейная жизнь заставила его устроиться в Нью-Йорке.

— Они не сказали, почему выбрали меня? — с деланным спокойствием спрашиваю я Синтию, после того как она рассказывает мне об условиях, а именно: съемка будет проходить в Лос-Анджелесе, мой гонорар составит три тысячи долларов плюс компенсация транспортных расходов и оплата номера в гостинице.

— Нет, — отвечает она. — Да и какая разница? Учись радоваться, не задавая лишних вопросов!

— Ты права, — соглашаюсь я, искренне желая этому научиться.

Я благодарю Синтию, прощаюсь и, принимая поздравления коллег, думаю, что пора отличать принципиальность от глупой упрямой заносчивости. От «псевдопринципиальности», как сказал бы Оскар. И уж конечно, кто угодно, даже Энди, согласится, что не стоит жертвовать Дрейком Уоттерсом ради «псевдопринципиального» нежелания общаться со своим бывшим бойфрендом.

Глава 12

Целую неделю я только и делаю, что принимаю ото всех поздравления в связи с потрясающим заказом. А Энди даже приглашает меня в мой любимый ресторан «Були», чтобы как следует отметить это событие. Мы ценим «Були» не только за отменную еду и приятную атмосферу — для нас обоим он связан с особыми воспоминаниями, ведь именно здесь мы ужинали в тот вечер, когда впервые занялись любовью, это, кстати, произошло ровно через месяц после нашего первого свидания. Наутро я тогда иронично заметила, что только новое французское меню от шеф-повара Дэвида Були могло вдохновить Энди на близость со мной.

— Пожалуй, ты права, — парировал Энди. — Это все из-за оленины. Никогда в жизни не забуду жаркое из оленины, редкостная вкуснотища!

Я веселилась от души. Правда была мне хорошо известна, истинный джентльмен и романтик, Энди не хотел спешить. Он знал, что Марго дорожит дружбой со мной, и воспринимал наши с ним отношения достаточно серьезно. И если, возможно, кто-нибудь скажет, что наш с Энди первый раз был слишком предсказуем, я бы ни за что не согласилась, чтобы все произошло как-нибудь по-другому. Это было просто чудесно.

Поэтому сегодня вдвойне приятно оказаться с Энди в том же зале и даже за тем же столиком, что и в наш первый вечср. Я удивленно приподнимаю брови и спрашиваю:

— Неужели совпадение?

Энди разводит руками.

Разумеется, никакое это не совпадение. Я улыбаюсь, глядя на непроницаемо серьезное лицо супруга. Иногда он действительно слишком хорош, чтобы быть реальным мужчиной.

Мы внимательно изучаем меню и карту вин и в конце концов делаем заказ: фуа-гра и фрикасе с грибами для меня, террин из баклажанов для Энди, а еще бутылку лучшего шампанского для нас обоих. Произнося французские названия блюд, Энди то и дело запинается, несмотря на то, что учил французский в школе и в университете. Официант что-то радостно лепечет в ответ: видимо, он одобряет если не произношение Энди, то, по крайней мере, выбор блюд.

Через несколько минут подают шампанское и закуски, Энди тут же поднимает тост за свою «прекрасную талантливую жену» и начинает расспрашивать меня о подробностях будущей съемки.

— Ты уже придумала, в каких позах собираешься фотографировать Дрейка?

Услышав о позах, я улыбаюсь. Разве можно заставить модель позировать для обложки стильного глянцевого журнала? Постановочные съемки — удел бульварных журнальчиков, которые мы с Сюзанной в детстве читали, лежа на коричневом ковре с жестким ворсом: в этих изданиях фотографы порой не гнушались даже пририсовыванием облачков или какого-нибудь идиллического пейзажа на заднем плане.

Впрочем, я знаю, что Энди, спрашивая о позировании, на самом деле имеет в виду кое-что другое — общую техническую организацию съемки. В последние дни я сама задавалась этим вопросом десятки раз. Отвечаю, что нужно еще обсудить массу вопросов с арт-директором и фоторедактором, выяснить, какова их концепция. Лично у меня уже есть идеи.

— Думаю, фотографии будут в спокойных, сдержанных тонах, — делюсь я мыслями с Энди. — Мне кажется, так будет уместнее, ведь в статье речь пойдет об участии Дрейка в борьбе со СПИДом.

— Ты будешь снимать в помещении или на улице? — интересуется муж.

— Я предпочитаю естественный свет, ты же знаешь. Поэтому съемка будет проходить либо на улице, либо в каком-нибудь просторном зале с множеством окон. Может, я попробую использовать световую фокусировку.

— Световую фокусировку? А что это такое? — спрашивает Энди.

Вот и я так иногда прошу его растолковать мне значение непонятных юридических терминов.

— Ну, это такая техника съемки, когда фотографируемый объект ярко освещен — например, полуденным солнцем, а фон затемнен. Ты наверняка видел что-то подобное, — объясняю я.

Энди кивает и начинает фантазировать:

— А если организовать съемки на террасе отеля? Мне кажется, должно получиться неплохо. Где-нибудь возле бассейна. Или даже в бассейне! Я бы на твоем месте предложил мистеру Уоттерсу поиграть в пляжный волейбол!

Я смеюсь, представляя Дрейка в плавках. Похоже, предстоящая съемка занимает Энди едва ли не больше, чем меня, — возможно, потому, что в отличие от меня мой муж все эти годы не переставал быть поклонником Уоттерса. Но в гораздо большей степени потому, что жизнь знаменитостей всегда привлекала Энди в отличие от большинства жителей Манхэттена, в упор не замечающих никого из звезд и относящихся к ним с безразличием и даже презрением (которое я нахожу забавным, а Марго — просто убийственным). Какой смысл ньюйоркцу восхищаться известными людьми, если он точно знает, что его жизнь не менее интересна, да к тому же в ней нет ненужной суеты и шумихи? Энди, однако, не из таких. Помню, как он обрадовался, когда увидел Спайка Ли у банкомата в Вест-Сайде, потом — Кевина Бэйкона и Киру Седжвик, когда они занимались бегом в парке («две звезды по цене одной!»), а еще Лив Тайлер, покупавшую канцтовары, и (о, чудо!) Дастина Хоффмана, выгуливавшего своего черного лабрадора в Ист-Хэмптоне. Миновав последнего, Энди признался мне, что едва сдержался, чтобы не произнести вслух какую-нибудь популярную фразу из фильма с участием актера. Я представила, что бы могло получиться в результате, и рассмеялась. Возможно, впрочем, Дастина это бы тоже повеселило.

Но случайная встреча с Дастином Хоффманом — это одно, а профессиональная фотосъемка Дрейка Уоттерса — совсем другое. Поэтому, когда Энди почти на полном серьезе просит взять для него автограф звезды, я отвечаю решительным отказом:

— Даже не мечтай.

— Ну пожалуйста, — канючит муж, а сам в это время тянется через стол к моей тарелке, чтобы утащить еще кусочек фуа-гра: это блюдо сегодня воистину бесподобно. — Пусть напишет что-нибудь вроде: «Моему другу и вдохновителю Энди с теплотой и благодарностью. Дрейк Уоттерс». Меня даже устроит, если он просто поставит подпись «Дрейк» или «мистер Уоттерстайн». Я на все согласен.

Я улыбаюсь. В самом деле, с тех времен как я читала подростковые музыкальные журналы, настоящая фамилия Дрейка начисто стерлась из моей памяти. А ведь когда-то мне также нравилось делиться с друзьями деталями жизни звезд: «Знаете, как настоящая фамилия Дрейка? Какую еду предпочитает Роб Лоу? В кого влюблен Рики Шредер? Какой породы новый щенок Ривера Феникса?»

Энди выглядит — или просто притворяется — разочарованным.

— Значит, оставишь меня без автографа? Неужели сможешь так поступить?

— Смогу, — отвечаю я.

— Ну что ж, — в шутку обижается он, — видно, такова моя судьба.

Энди уже в третий раз за вечер называет меня то Энни, то мисс Лейбовиц, намекая на знаменитого американского фотографа, и я опять чувствую болезненный укол совести. Как будто я предаю мужа, скрывая, каким образом получила этот заказ. Не говоря правды, я не только умалчиваю о встрече и разговоре с Лео, но и даю понять всем, включая себя, что, как талантливый профессионал, вполне достойна таких заказов. Пытаюсь убедить себя, что истинные намерения Лео (искупление вины передо мной? простое человеколюбие? признание моего таланта? попытка соблазнить?) не имеют значения. Я получила заказ, смогу выполнить его хорошо. И не стану трепетать перед Дрейком или журналистами «Платформы». И чувствовать себя обязанной Лео тоже не буду, даже если именно этого он и побивался.

В конце концов, я обнадеживаю Энди:

— Ладно, я буду иметь в виду твою просьбу. Если съемка пройдет хорошо и нам с Дрейком удастся пообщаться, я, пожалуй, так и быть, попрошу у него автограф для своего инфантильного мужа. Договорились?

— Договорились, — охотно соглашается Энди, с исключительным спокойствием игнорируя оскорбительный эпитет.

Я улыбаюсь, размышляя над тем, что способность не относиться к себе чересчур серьезно делает мужчину гораздо сексуальнее.

Официант с профессиональной точностью наполняет наши бокалы шампанским: золотистая пена поднимается до самого края, не проливаясь. Энди указывает на почти пустую бутылку, желая узнать у меня, хочу ли я еще шампанского. Я киваю в ответ, наслаждаясь взаимопониманием без слов и предвкушая, как вечером мы с мужем, захмелевшие и счастливые, будем заниматься любовью. Энди заказывает еще бутылку шампанского, и мы продолжаем обсуждать Дрейка и предстоящую съемку.

Перед подачей основного блюда муж неожиданно становится серьезным.

— Знаешь, — произносит он, — я хотел поговорить с тобой еще кое о чем.

На мгновение меня охватывает паника: не иначе Энди видел мой счет за телефон или еще как-нибудь узнал, что я опять общаюсь с Лео.

— Ну же… — тороплю я.

Он в нерешительности теребит салфетку и робко улыбается мне. Будь он женой, а я мужем, можно было бы решить, что мне вот-вот сообщат, что у нас будет ребенок.

Я никогда еще не видела, чтобы у Энди был такой торжественный и взволнованный вид.

— Говори, не томи, — не выдерживаю я, радуясь, по-видимому, что новость никак не связана с моим довольно сомнительным поведением.

Энди склоняется над столом и делает признание:

— Наверное, я скоро уволюсь.

Я жду продолжения, поскольку планы мужа сменить работу для меня давно не новость. С самого первого дня в этой компании Энди собирается уйти оттуда, что, видимо, не такая уж редкость для большинства сотрудников крупных компаний.

— Это и есть новость? — интересуюсь я.

— Я имею в виду, что теперь уже наверняка, — говорит Энди. — Сегодня я написал заявление об уходе.

— Правда? — удивляюсь я.

Энди уже не раз рассказывал мне о заявлении, и вот наконец-то! — написал. Он кивает, крепко стискивает стакан с водой, делает большой глоток и подносит к губам салфетку.

— Я не хочу там больше работать. Честно.

— А чем ты будешь заниматься? — осведомляюсь я, всей душой надеясь, что Энди не пожелает последовать примеру своего братца Джеймса, который только и делает, что спит, играет в гольф и тусуется с друзьями.

— Кроме как пребывать на содержании у своей выдающейся жены? — шутит Энди, подмигивая мне.

— Да, кроме этого, — смеюсь я.

— Ну, — говорит он, — хотелось бы продолжить занятия юриспруденцией, но в несколько других условиях. На пример, семейный бизнес…

Я понимаю, куда клонит Энди, но жду, пока он сам мне это скажет.

— Хочу работать в Атланте, с отцом, — наконец признается он.

От волнения сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди. Я делаю глоток шампанского и осторожно спрашиваю:

— Ты думаешь, это твое?

— Мне кажется, да, — отвечает он. — А уж как отец будет счастлив!

— Могу представить, — замечаю я. — Пока мы были в Атланте, он раз пять об этом заговаривал.

Энди смотрит мне в глаза и интересуется:

— А ты что об этом думаешь? Как тебе такая перепектива?

— Перспектива работать с твоим отцом? — притворно переспрашиваю я, хотя отлично понимаю, о чем речь.

— Нет, перспектива жить в Атланте, — уточняет Энди, внимательно разглядывая нож.

Разумеется, мы уже много раз обсуждали переезд, особенно с тех пор как Марго поселилась в Атланте. Во время последнего визита мы даже посмотрели несколько домов, выставленных на продажу. Но обсуждать — это одно, а переезжать — совсем другое. Переезжать нужно не на словах, а на деле, причем, судя по всему, в самое ближайшее время.

Чтобы сориентироваться в ситуации, я уточняю:

— И скоро ты хочешь туда перебраться?

— До конца года, если ты не против. — Энди опускает глаза и обращается ко мне со взволнованной и проникновенной речью: — Дорогая, я совсем не намерен на тебя давить. Если ты хочешь жить в Нью-Йорке или если наш огьезд повредит твоей карьере, мы можем остаться здесь. Я ведь терпимо отношусь к этому городу, так что… Но в наш последний приезд… после того как мы посмотрели на дома… да еще скоро у нас родится племянница… и родители не молодеют… в общем, ты понимаешь. Все дело в том, что я к этому готов: хочется спокойной жизни. Или по крайней мере каких-то перемен.

Я киваю, изо всех сил пытаясь разобраться в своих мыслях. Ничто из сказанного Энди не ново для меня — не только потому, что мы уже не раз это все обсуждали, но и потому, что многие наши ровесники женятся, рожают детей и уезжают из больших городов: это обычное дело. Я, однако, никак не могу осознать, что мне предстоит покинуть Нью-Йорк, причем так скоро. Перед глазами проносятся любимые виды: Центральный парк в лучах осеннего солнца, каток на Рокфеллер-Плаза, открытые террасы ресторанов, где можно пить вино в жаркий летний полдень. Я уже заранее скучаю по Нью-Йорку. Скучаю по вот этому ресторану, где мы ужинаем вместе. Наверное, я буду долго вспоминать сегодняшний вечер.

— Что скажешь? — обращается ко мне Энди, теребя ухо, как он обычно делает только в минуты крайнего волнения.

Например, он теребил ухо, когда делал мне предложение. В каком-то смысле нынешний разговор сродни тому. Он спрашивает мое мнение по поводу важной перемены нашей жизни. Конечно, это не так волнующе, как женитьба, но, я бы сказала, не менее значимо.

Беру Энди за руку, не желая ни огорчать, ни обманывать.

— В целом мне нравится твой план, — говорю я, стараясь, чтобы это звучало как можно более искренне.

На самом деле я пока понятия не имею, нравится он мне или нет.

Энди кивает:

— Поверь, я не настаиваю на том, чтобы ты согласилась на переезд прямо сейчас. Я просто хотел, чтобы ты знала.

Он высвобождает руку и достает из внутреннего кармана пиджака пачку каких-то бумаг. — Вот взгляни.

На одном бланке изображен большой кирпичный дом с деревянной мансардой, по-видимому, из кедра, и застекленной верандой. Вроде тех коттеджей, объявления о продаже которых мне много раз присылала Марго, указывая и теме сообщения «Мы могли бы быть соседями!» или «Отлично вам подходит!».

Но этот дом не из письма Марго, которая целыми днями, не зная чем заняться, сидит у компьютера. Этот дом мне показывает Энди за бутылкой шампанского в ресторане «Були».

Ну как, нравится? — робко спрашивает он.

Заранее ясно, какого ответа от меня ожидают.

— Разумеется, — отвечаю я, пробегая глазами описание дома под фотографией: пять спален, четыре ванных, огороженый задний двор, бассейн с подогревом, высокие потолки, отапливаемая веранда, цокольный этаж с дневным освещением, гараж на три машины, кладовая для продуктов, винный погреб, автоматический сервис на всех трех этажах.

Придраться абсолютно не к чему. Это мечта, а не дом, — в детстве я такого представить не могла. Даже тогда, когда мама говорила мне, что я, когда вырасту, наверняка буду очень счастлива среди дорогих красивых вещей и умных хороших людей.

«Я спокойна за тебя, Элли, — говорила она, гладя меня по голове. — Ты добьешься всего, чего захочешь».

Она сказала это за неделю до смерти, когда ее в последний раз привезли домой из больницы. Я слушала ее тихий юлос, представляла взрослую жизнь в собственном доме с мужем и детьми и думала, сможет ли все это когда-нибудь заглушить мою боль от потери матери.

Смотрю на Энди и говорю:

— Этот дом прекрасен. Просто прекрасен.

— Интерьер тоже очень неплох, — с воодушевлением рассказывает муж. — Марго случайно зашла туда, когда ходила на показ детской одежды… Она говорит, в цоколе можно устроить отличную студию, и не пришлось бы больше тратиться на аренду. Только представь, будешь работать прямо в пижаме: всего несколько шагов вниз по лестнице, и ты в студии. И что самое замечательное, это совсем неподалеку от дома Марго и Уэбба. Представляешь, как здорово?

Я киваю, осмысливая слова мужа.

— Это так здорово, — уверяет Энди. — Этот дом идеально подойдет нам и нашим будущим детям.

Снова смотрю на рекламный проспект и вижу цену чудого дома.

— Ничего себе! — невольно изумляюсь я.

Мы с Энди редко говорим о деньгах. В этом он похож на Марго. Но в то время как его сестра словно не обращает особого внимания на обеспеченность своей семьи, Энди не афиширует свою состоятельность, стесняясь ее. В результате часто он живет не по средствам, в обратном смысле этого выражения, и, обитая с ним в небольшой съемной квартире, я часто забываю, насколько богат мой муж.

— А ты миллионер, я смотрю, — иронизирую я.

Энди опускает глаза и качает головой, потом снова смотрит на меня.

— Мы с тобой оба богачи. Причем не только в смысле денег.

— Знаю, — отвечаю я, по-настоящему наслаждаясь этим моментом.

Некоторое время мы сидим и смотрим друг другу в глаза. Потом Энди прерывает молчание вопросом:

— И что ты обо всем этом думаешь?

Сначала я не знаю, что сказать.

— Я люблю тебя, Энди, — отвечаю я, наконец. — Вот что я думаю.

От шампанского и всех этих новостей у меня голова идет кругом.

— Ну что ж, уже неплохо, — подмигивает мне Энди, готовясь приступить к только что поданному омару. — Менее впечатляюще, конечно, чем автограф Дрейка, но тоже весьма и весьма неплохо.

Глава 13

— Я так и знала, что этим кончится, — выговаривает мне сестра несколько дней спустя, узнав о нашем возможном переезде в Атланту. В ее голосе звучит лицемерное смирение. — С самого начала знала.

«А я знала, что именно так ты и отреагируешь», — думаю я, но не решаюсь озвучить свои мысли и просто отвечаю:

— Мне кажется, переезд в Атланту — это не самый ужасный вариант развития событий, и вообще мы еще не решили…

— Пообещай мне только, что не подцепишь этот дурацкий южный акцент, — прерывает меня Сюзанна.

— У жителей Атланты акцент очень слабый — Энди, например, говорит почти без акцента.

— И Боже тебя упаси растягивать слова, — предостерегает меня сестра, словно я собираюсь вступить в религиозную секту или выпить смертельный яд. — Никогда не забывай: ты северянка!

— Хорошо. Если мы все же переедем (а пока это только «если»), я буду тщательно следить за произношением и честно выговаривать звуки. Клянусь тебе также никогда не садиться за руль пикапа, не вывешивать флаг Конфедерации и не гнать виски на заднем дворе.

Слова торжественного обещания я произношу, сидя на полу в позе лотоса и сортируя грязное белье.

Я улыбаюсь, хотя знаю, что Сюзанна на самом деле не в восторге от Энди, Марго и всего, что с ними связано. Просто я очень привязана к сестре и мне ужасно приятно слышать ее голос после стольких недель общения с автоответчиком. Поступив в колледж, мы редко говорили по душам: иногда такая возможность зависела от расписания занятий, но гораздо чаще — от настроения Сюзанны. Временами она просто уходила в себя, и даже целый шквал надоедливых звонков не мог заставить ее снять трубку до тех пор, пока она не была готова к общению.

Поэтому, чтобы не забыть рассказать ей о чем-нибудь важном, я стала заносить в ежедневник список тем для разговоров. Разумеется, главное, вроде Атланты и Дрейка, я упомянуть не забуду, но очень хочется делиться с Сюзанной и всякими милыми повседневными мелочамц, — ведь без упоминания о них наши задушевные разговоры превратятся в банальную хронику событий. Быть может, пока это нам и не грозит, но я-то знаю, что в отношениях между сестрами так обычно и бывает. Особенно если они живут порознь или у них не слишком много общего, так что единственное, что их объединяет, — это кровное родство. Мне кажется, что мы обязательно сохраним родство душ, если я стану постоянно посвящать Сюзанну в детали своей жизни — будь то покупка нового крема для век, неожиданное письмо от полузабытого одноклассника или просто вдруг всплывшая в памяти история о том, как в День труда родители водили нас покупать обувь в магазин возле школы. А значит, мы не станем посторонними женщинами, которые лишь изредка перезваниваются да навещают друг друга из чувства долга, как положено сестрам.

И вот я болтаю с Сюзанной, вычеркиваю пункты из списка и слушаю новости сестры, которые, правда, сложно назвать новостями — скорее, это примеры и аргументы, подтверждающие то, что мне давно известно. Ну, в частности. Сюзанна по-прежнему терпеть не может свою профессию стюардессы в компании «Ю-Эс эйруэйз», а Винс, ее бойфренд, по-прежнему не желает делать ей предложение. Вот уже шесть лет как сестра терпит и работу, и Винса, хотя поначалу и то и другое ей замечательным образом подходило. Но сейчас, когда Сюзанне уже тридцать шесть, она до чертиков устала предлагать во время полетов напитки всяким грубиянам, а еще больше ей надоело строгать закуски для Винса и его малахольных дружков, чтобы им было веселее болеть за всякие там «Стилерз», «Пайратс» или «Пингвинз». Сюзанна очень хочет, чтобы ее жизнь изменилась или, по крайней мере, чтобы изменился Винс, но вот как этого добиться — не знает.

Сюзанна слишком горда и не станет просить совета у меня — своей младшей сестры, да и что я могу ей сказать?

Винс — подрядчик, с которым Сюзанна познакомилась и обменялась телефонами в автомобильной пробке, — человек ненадежный и избегающий решительных шагов всеми возможными способами. Раньше он жил со стриптизершей ни прозвищу Сладенькая. При этом Винс добр и остроумен, душа любой компании. К тому же моя сестра его очень любит. В общем, пока развивался роман Сюзанны и Винса, мне оставалось только сочувственно слушать жалобы сестры да иногда посмеиваться, когда это было уместно. Вот и сейчас я прекрасно понимаю, куда клонит Сюзанна, описывая в деталях, как в День святого Валентина Винс сразу после близости вручил ей небольшую бархатную коробочку.

— Неужели там было кольцо? — От удивления я даже отвлекаюсь от грязного белья.

— Я тоже так сперва решила, — подтверждает Сюзанна. — Подумала: вот ведь, и шести лет не прошло, как мне делают предложение. Подумать только — в День святого Валентина! Да еще в постели! Не дай Бог, кольцо окажется в форме сердца! Какой кошмар! Ну да ладно, надо довольствоваться тем, что дают; нам, нищим, не до жиру.

— А что там оказалось? — любопытничаю я.

— Кольцо с гранатом, представляешь? «Это, — говорит, — твой камень по гороскопу».

Я прыскаю: ну не так уж все и плохо. Миленько, ничего не скажешь.

— Да он просто хотел сделать тебе приятное.

Сюзанна пропускает мое замечание мимо ушей:

— Кто, черт побери, старше ясельной группы обращает инимание на идиотские гороскопные камни? Ты вот, например, знаешь, который булыжник твой?

— Турмалин.

— Скажу-ка я об этом Энди, он поймет меня правильно. И ни за что тебе не отвертеться в Атланте от турмалинчика на миленькой бархатной подушечке.

Сюзанна заходится своим фирменным беззаботным смехом, а я думаю, что чувство юмора — это как раз то, что удерживает ее от постоянной депрессии. Ведь, несмотря на напускную грубость, моя сестра очень ранима. Она могла стать желчной и склочной, как множество одиноких женщин, тщетно ожидающих обручального кольца от своих избранников. Но Сюзанна другая. И хотя мне порой кажется, что она немного завидует моей счастливой судьбе, все-таки у меня отличная сестра, которая искренне желает мне самого лучшего.

Еще я заранее знаю, что Сюзанна будет в восторге, когда я расскажу ей о том, что буду снимать Дрейка Уоттерса, мне прямо не терпится ей об этом сообщить. Так же как Энди, Сюзанна без ума от Дрейка, но считает его роль общественного деятеля гораздо более важной, чем успехи в шоу-бизнесе. Моя сестра, пережив в колледже период помешательства на творчестве группы «Грейтфул Дэд», давно перестала курить травку и ходить в сандалиях, так что сейчас совсем не похожа на хиппи. Впрочем, когда заходит речь о вопросах, которые волнуют ее по-настоящему — например проблемы экологии или бедность в странах «третьего мира», — она становится сама не своя.

Когда говорю «сама не своя», я имею в виду вовсе не буйное помешательство и не пустой треп — нет, если речь заходит о глобальных проблемах, Сюзанна начисто слетает с катушек и творит что-то невероятное. Куда только девается обычная вялость и пассивность, отравляющая ее личную жизнь? В колледже, например, она часто прогуливала и училась на тройки — и это при том, что коэффициент ее интеллектуального развития на сорок пунктов выше, чем у меня (мы случайно узнали, роясь в бумагах родителей). В то же время у Сюзанны хватило энергии основать школьное отделение ассоциации «Эмнисти интернэшнл» и организовать распространение петиций, чтобы администрация установила в кафетерии урны для разных видов мусора (неслыханное дело для того времени, а в Питсбурге и подавно).

Сюзанна и сейчас то сажает деревья в парках и на кладбищах, то строчит законодателям красноречивые письма, то организовывает очередной поход волонтеров в Новый Орлеан, пострадавший от урагана Катрина, — она уже была там раньше, помогая восстанавливать разрушенные дома.

Когда Сюзанна рассказывает мне о своих проектах, я ловлю себя на мысли, что тоже хотела бы приносить пользу обществу. Но пока самая большая моя заслуга в том, что я всегда хожу на выборы в ноябре, проявляя при этом даже большую сознательность, чем Энди, — он голосует только на президентских выборах.

Едва я закончила рассказ о Дрейке (не упоминая Лео), как Сюзанна восторженно выпаливает:

— Ого! Да ты везучая!

— Я знаю.

Ужасно хочется рассказать сестре всю историю целиком, ведь не так уж часто мне выпадает удача застать ее в столь благостном настроении. Для разговора по душам я бы наверняка выбрала Сюзанну — не только потому, что она моя сестра, и не потому, что она не расскажет Энди, а потому, что она единственный человек в моей жизни, кто никогда не испытывал неприязни к Лео. Они встретились лишь однажды, и, кажется, перекинулись буквально парой слов, но я сразу поняла: Сюзанна и Лео поладили. Мне всегда казалось, что у них много общего — сходные взгляды на политику, циничное отношение к обыденной жизни, желчный юмор, кажущееся противоречивым поведение — одновременно и эмоциональное, и отстраненное. Когда Лео разбил мне сердце, я была уверена, что Сюзанна изменит свое отношение к нему и встанет на мою сторону. Но сестра не сказала о нем ни одного дурного слова и отнеслась к случившемуся философски, объяснив мне, что каждый хоть раз в жизни должен остаться у разбитого корыта и что, видимо, нам с Лео суждено было расстаться.

— Уж лучше сейчас, чем потом, с тремя детьми.

Хорошо помню, что тогда я с ней не согласилась, и предпочла бы как раз последнее. Мне хотелось иметь с Лео как можно больше общего, даже зная, что за это придется расплачиваться.

Тем не менее, я не спешу рассказывать Сюзанне о Лео, уж очень щекотливая это тема. Не хочется наводить тень на наши отношения с Энди и давать сестре пищу для мрачных рассуждений о том, что хорошее дело браком не назовут. Часто супруги охладевают друг к другу, или кто-то один из них чем-то неудовлетворен, или кто-то изменяет, или, по крайней мере, подумывает об измене. Я не раз слышала об этом от сестры, и все мои возражения, что, к примеру, наши родители были очень счастливы в браке, не очень-то помогали. Сюзанна отвергала все мои аргументы:

— Откуда нам знать, мы ведь тогда были детьми! А если так, что с того? Мама ведь умерла, сама знаешь. Вот и сказке конец!

Марго, которую циничные тирады моей сестры вначале просто ошеломляли, думает, что Сюзанна таким образом просто оправдывает свое неопределенное семейное положение, свой номинальный статус старой девы. Быть может, в этом есть доля правды, но на самом деле установить причинно-следственную связь между отношением моей сестры к браку и ее семейным положением столь же сложно, как найти ответ на вопрос: «Что появилось раньше: курица или яйцо». Ведь если бы Сюзанна была чуть более здравомыслящей и романтичной или попросту выдвинула ультиматум, как делают большинство девушек за двадцать пять в нашем городе, то Винс мигом бы сменил пластинку. Он любит Сюзанну и не желает ее потерять, однако отношение моей сестры к браку дает Винсу повод для отговорок, снимает с него часть вины. Семья и друзья давят на него гораздо сильнее, чем Сюзанна, но она умудряется встревать и в семейные разговоры с репликами вроде: «Вы меня, конечно, извините, тетушка Бетти, но это не ваше дело. Поверьте, мы с Винсом сами как-нибудь разберемся».

Не дав мне даже упомянуть о Лео, Сюзанна внезапно принимает решение и оглушительно восклицает:

— Я еду с тобой!

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Ты что, интересуешься знаменитостями?

В самом деле Сюзанна только притворяется, что жизнь звезд ей до лампочки. В свое время я регулярно заставала ее за кучей таблоидов, среди которых иногда попадался даже «Национал инкуайрер».

— Разумеется, нет. Но ведь Дрейк Уоттерс не обычная звезда. Это же Дрейк! Так что я еду.

— Правда?

— Правда. И вообще я уже целый месяц собираюсь с тобой повидаться, а тут всего и дел-то — сесть на самолет до Лос-Анджелеса.

«Да уж, у Сюзанны с перелетами проблем не бывает, — думаю я. — Наверное, это главное преимущество ее профессии, из-за которого она до сих пор работает в авиакомпании».

— Я буду твоей ассистенткой, даром.

— Журнал «Платформа» предоставит мне внештатного ассистента, — почему-то продолжаю противиться я.

— Ладно, я буду ассистенткой твоего ассистента, подержу эту серебристую круглую штуковину, как уже делала, когда ты тогда фотографировала реку Мононгахелу. Помнишь, в тот отвратительно холодный день. Я тогда еще потеряла перчатку и едва не отморозила руку.

— Помню, — отвечаю я.

Кое-что Сюзанна забыть не позволит.

— А ты-то помнишь, как на следующий день я купила тебе новые перчатки?

— Да-да. Помню, дешевенькие такие.

— Врешь, не дешевенькие, — смеюсь я.

— Сама ты врешь. Ладно, замнем этот вопрос пока и спланируем поездку в Лос-Анджелес.

— Так и быть, приезжай. Только, чур, никаких автографов.

— За кого ты меня принимаешь?

— И впредь никакого нытья об утерянной перчатке!

— Лопни мои глаза, — торжественно клянется Сюзанна.

Через несколько дней Энди уезжает по делам фирмы в Торонто, а я начинаю готовиться к фотосессии: организовываю доставку необходимой аппаратуры, консультируюсь с фоторедактором «Платформы». Арт-директор рассказывает, что в интервью в первую очередь будет обсуждаться общественная деятельность Дрейка, поэтому от меня им нужны «два-три выразительных портрета на естественном фоне».

— У вас будут какие-нибудь особые пожелания? — интересуюсь я, пытаясь скрыть волнение.

— Нет, особых пожеланий нет. Мы ознакомились с вашими работами на сайте, нам очень понравилось. Просто что-то невероятное! В общем, делайте свое дело, все в ваших руках.

Я ощущаю прилив энергии, а тот факт, что кому-то понравились мои фотографии, приводит меня в восторг. Окрыленная похвалой, я интересуюсь, нельзя ли организовать съемки в ресторане, информацию о котором я нашла в Интернете. Судя по всему, заведение находится в двух-трех милях от отеля.

— Это ресторан в стиле ретро, интерьер выдержан в красных тонах, а пол выложен черно-белой шестиугольной плиткой… — Вдруг мне приходит на ум, что дизайн кафе, где мы в последний раз виделись с Лео, был почти такой же. — Красный — официальный цвет движения по борьбе со СПИДом, и фотографии Дрейка на таком фоне будут символизировать его вклад в это движение.

— Отличная идея, — соглашается арт-директор. — Я только договорюсь с агентом Дрейка, и дело в шляпе.

— Вот и славно, — завершаю я разговор, словно не в первый раз обсуждаю подобные вопросы.

Через несколько минут мне вновь звонят из редакции:

— Сообщите, пожалуйста, точный адрес ресторана. Дрейк и его агенты будут там ровно в три. Помните, у него плотный график, так что со съемкой надо поспешить. На все про все максимум полчаса. Успеете?

— Нет проблем. Думаю, все получится, — говорю я как истинный профессионал.

Кладу трубку и перезваниваю Сюзанне — узнать, хочет ли она совершить трансконтинентальный перелет ради двадцати минут присутствия на съемках.

Сестра непоколебима:

— Двадцать минут с великим человеком — это двадцать минут с великим человеком. Ведь, вне всякого сомнения, это самая выдающаяся личность из всех, с кем мне доводилось встречаться.

— Ладно, не говори только об этом старине Винсу.

— Ах, Винс! Он у меня в лучшем случае середнячок, — смеется Сюзанна.

— Ну, по крайней мере он знает свое место.

— Да, в этом мире можно смириться со всем, кроме людей, не знающих своего места.

Я смеюсь и запоминаю очередной блестящий афоризм от Сюзанны, до самого прилета в Лос-Анджелес, не осознавая всей его глубины.

Глава 14

В Лос-Анджелесе полшестого вечера. Я всего час как в городе, но уже успела зарегистрироваться в отеле «Беверли-Уилшир», распаковать вещи и позвонить Сюзанне, которая прилетела чуть раньше.

— Я тут как рыба в воде, гуляю по Родео-драйв, разглядываю витрины — редкостное удовольствие, — говорит сестра саркастически и обещает скоро вернуться. Потом добавляет, что уже изучила окрестные бары, и предлагает мне встретиться в «Бульваре», чтобы что-нибудь выпить.

Отличная идея. Мои таблетки от укачивания явно спасовали перед турбулентностью, в которую попал наш самолет, так что бокал вина оказался бы кстати. В ответ на мои жалобы Сюзанна хихикает и обзывает меня слабачкой. Я кладу трубку и переодеваюсь в то, что, как мне кажется, более уместно в Лос-Анджелесе: темные джинсы, туфли на платформе (они делают меня очень высокой) и довольно простую, но элегантную ярко-зеленую шелковую блузку. Правда, тут я вспоминаю, что забыла захватить лифчик без бретелек, который купила, чтобы носить с этой блузкой. Впрочем, в Калифорнии можно многое себе позволить, да и фигура у меня подходящая, так что я и без бюстгальтера не буду выглядеть дешевкой. Поправляю макияж, накладываю чуть больше теней, чем обычно, и напоследок наношу капельку духов на тыльную сторону ладоней — трюк, которому меня научила Марго еще в колледже.

— Уж если машешь при разговоре руками, как ветряная мельница, так отчего бы не воспользоваться этим — нанеси немного духов на запястья, порадуй собеседников каким-нибудь потрясающим ароматом.

Захожу в лифт, спускаюсь в вестибюль гостиницы и уверенно направляюсь к бару. Интерьер и правда великолепен: современный, элегантный, но довольно уютный, выдержанный в янтарных, золотистых и шоколадных тонах. Разглядываю полки цвета оникса, с многочисленными подсвеченными бутылками, а потом замечаю высокого симпатичного мужчину, одиноко сидящего у стойки бара с бокалом в руке. Этот мужчина очень похож на Лео. Я присматриваюсь внимательнее и с ужасом понимаю, что он не просто похож на Лео, это и есть Лео.

Неужели опять он? Здесь, за три тысячи миль от дома!

Я абсолютно ошарашена, сбита с толку и какое-то время просто отказываюсь поверить, что это он. Неужели опять совпадение? Еще одна случайная встреча? Мелькает идиотская мысль: «А если это судьба?»

Лео оглядывается, замечает меня и приветственно поднимает бокал — тогда я догадываюсь, что он это все подстроил, а я как дурочка попалась.

Я в нерешительности переминаюсь с ноги на ногу, а Лео потягивает свое любимое виски со льдом, смотрит на меня и понимающе улыбается.

Не могу ответить ему улыбкой, просто подхожу на несколько шагов ближе. От уверенности не осталось и следа. По спине бегут мурашки. Я уже отчаянно жалею о том, что решила отправиться на прогулку в блузке без бюстгальтера. Сейчас я бы предпочла быть в водолазке, а то и в скафандре.

— Привет, Лео, — здороваюсь я.

— Привет, Эллен, я рад, что ты здесь.

Это звучит точь-в-точь как реплика из какой-нибудь голливудской мелодрамы, но мне сейчас не до аллюзий. Лео истает и жестом приглашает меня сесть рядом с ним.

«Тоже мне, Кэри Грант выискался!» — думаю я и отрицательно мотаю головой.

Я слишком ошеломлена этой встречей, чтобы разозлиться, и то, что сейчас испытываю, гораздо сильнее и сложнее, чем просто раздражение.

— Ты проделала такой путь и не хочешь присесть?

«Не иначе, еще одна цитата».

Раньше Лео никогда не злоупотреблял эффектными фразами, и я почти разочарована, что он разбрасывается ими сейчас. Разумеется, мне безразлично, каким стал Лео за последние десять лет, но странным образом я не хочу, чтобы его образ подпортили бесконечные киноцитаты.

— Спасибо, — отвечаю я холодно. — Я жду сестру, она должна прийти с минуты на минуту.

— Сюзанну? — В голосе Лео слышны нотки самодовольства.

Я смотрю на него, пытаясь понять, уж не думает ли, что произвел на меня впечатление тем, что вспомнил ее имя. Мне так и хочется отбарабанить: Клара, Том, Джозеф, Пол — имена его сестер и братьев, в порядке старшинства, но стоит ли доставлять Лео такое удовольствие? Поэтому я коротко отвечаю:

— Да, Сюзанну. У меня только одна сестра.

— Верно. Я рад, что она здесь, — еще один приятный сюрприз.

— Еще один? — Я разыгрываю возмущение. — Ну прямо как… две сестры по цене одной?

Лео смеется:

— Нет, ты не так поняла. Я просто рад Сюзанне, она всегда мне нравилась. Мы виделись пару раз…

— Ты видел ее один раз.

— Верно. И в тот единственный раз она мне понравилась. Очень понравилась.

— Уверена, ей было бы приятно услышать это, — легкомысленно добавляю я. — А сейчас — извини…

И прежде чем Лео успевает что-нибудь возразить, я иду к противоположному концу стойки и заговариваю с барменом, седым и краснощеким, — такой вполне мог бы получить роль бармена в каком-нибудь фильме.

— Что леди желает выпить? — спрашивает он скрипучим баритоном.

Сначала я выбираю вино, но потом решаю: пусть лучше будет мартини с оливками. Указываю на свободный диван в дальнем углу бара:

— Я сяду вон там.

— Да, проходите, пожалуйста, — говорит мне бармен слегка сочувственно, как будто понимает, что я предпочла бы очутиться где угодно, только не здесь, не в компании единственного посетителя этого бара.

Сижу на диване, чувствуя на себе пристальный взгляд Лео. Кладу ногу на ногу и рассеянно смотрю в окно на бульвар Уилшир. Голова пухнет от вопросов. Что тут делает Лео? Значит ли это, что он собирается соблазнить меня? Или хочет посмеяться надо мной? Помучить меня? Что подумает Сюзанна, когда придет в бар? Что сказал бы Энди, если бы увидел меня в этом шикарном баре с бокалом мартини и бывшим любовником в придачу, да еще и вызывающе одетой?

Официант приносит заказ, и тут ко мне подходит Лео.

— Ты… расстроена? — спрашивает он, глядя мне в глаза.

— Нет, не расстроена. — Я отвожу взгляд.

Делаю небольшой глоток. Напиток крепкий, но мягкий — то, что надо.

— Нет, мне кажется, ты расстроена, — настаивает Лео.

Моя неприветливость его, похоже, забавляет, но никак не расстраивает. На его лице вот-вот появится довольная улыбка, и тут я не выдерживаю и ставлю вопрос ребром:

— Что все это значит?

— Ты о чем? — недоумевает Лео.

Он присаживается рядом со мной на диван, непрошеный и неприятный, умудряясь при этом оставаться совершенно спокойным.

— Обо всем этом, — отвечаю я, раздраженно размахивая руками, от чего воздух вокруг начинает благоухать. — Что ты тут делаешь, Лео?

— Пишу статью, — невинно отвечает он, — о Дрейке.

Я ошарашено смотрю на него во все глаза и молчу. Почему мне до сих пор не приходила в голову мысль, что именно Лео может писать эту статью? Не иначе я отбросила эту возможность ради собственного спокойствия. А зачем? Может, подсознательно надеялась, что Лео будет здесь? Или, напротив, не хотела чувствовать себя виноватой в том, что приняла предложение выполнить этот потрясающий заказ?

В общем, в моих истинных мотивах разберется только очень хороший психиатр…

— Правда? — только и могу выдавить я.

— Я думал, ты в курсе, — отвечает Лео, и, кажется, кривит душой.

Внутри у меня все холодеет: Лео наконец назвал основную причину, по которой находится здесь. Все-таки это не западня. Но как бы в этом удостовериться? Я все еще не в себе и чувствую себя неловко после недавних смелых предположений насчет того, что Лео прибыл сюда специально, чтобы соблазнить меня.

— А откуда, по-твоему, я узнал об этой фотосессии? — пытается убедить меня Лео.

— Ну, через каких-нибудь общих знакомых, например.

— По-твоему, у меня с Дрейком море общих знакомых? — иронизирует он.

— Но вы ведь с ним знакомы?

— Ага, — охотно подтверждает Лео. — Друзья неразлейвода.

— Ого, — невольно восхищаюсь я.

— Шучу.

Лео прекращает ехидничать и объясняет, что в течение последнего года работал как корреспондент ЮНИСЕФ, освещающий основные общественные акции движения против СПИДа, и именно благодаря этому познакомился с кем-то из агентов Дрейка.

— Короче говоря, все закончилось пивом и разговорами, так что я, по сути, и организовал эту штуку, которую потом разрекламировал журналу «Платформа». Вот такая история.

После объяснений Лео — благотворительные организации и журналистские будни — мне абсолютно нечем крыть; вряд ли можно наворотить такое исключительно ради того, чтобы соблазнить свою бывшую подругу (к тому же замужнюю) в модном баре.

— Так вот, — продолжает Лео, — в тот самый день, когда редактор журнала «Платформа» дал мне зеленый свет, я случайно наткнулся на тебя. Уж не знаю, как так получилось, видимо, счастливый случай. Вот я и подумал: почему бы не пригласить тебя в этот проект как фотографа.

— Но ведь, кажется, мы в тот день не говорили о моей работе? — спрашиваю я, желая узнать, отыскал он информацию обо мне в Интернете, когда вернулся домой, или следил за моей карьерой все эти годы.

Лео глуповато улыбается и подтверждает второй из вариантов:

— Я в курсе того, чем ты занималась.

— В смысле? — Я стараюсь понять, зачем Лео собирал обо мне информацию.

— В смысле, можно не общаться, не видеться с кем-нибудь годами и при этом продолжать думать об этом человеке, следить за тем, чем он занимается.

Я вздрагиваю, руки покрываются мурашками, соски выпирают сквозь блузку.

— Как здесь холодно! — говорю я и нервно скрещиваю руки на груди.

— Да? А мне кажется, тут довольно тепло, — отвечает Лео, наклоняясь ко мне так близко, что я улавливаю аромат его тела и легкий запах виски в его дыхании. — Хочешь мой пиджак?

Я смотрю на его замшевый пиджак кофейного цвета — такие носят журналисты или ковбои — и отрицательно мотаю головой:

— Нет, спасибо.

Как раз в этот момент звучит громкое радостное приветствие Сюзанны.

Я резко вскакиваю, смущенно обнимаю сестру и бормочу несуразные объяснения.

— Все ясно, — радостно и безмятежно отвечает Сюзанна.

Левую руку она засовывает в задний карман джинсов, правую протягивает Лео:

— Привет!

— Привет, Сюзанна, рад тебя видеть. — Лео пожимает ей руку.

— Взаимно, — искренне говорит Сюзанна. — Давненько мы не виделись…

Повисает неловкая пауза — мы стоим втроем, пока Лео, наконец, не отходит в сторону.

— Ну ладно, не буду вам мешать…

Сюзанна улыбается и плюхается на диван рядом со мной. Ей не терпится поболтать. Я, кажется, тоже рада, что сестра появилась так вовремя. Или не очень рада? Сама не знаю, чего хочу. Хочу, чтобы Лео ушел. Хочу, чтобы он остался.

В конце концов, я выдавливаю:

— Спасибо тебе, Лео.

Не знаю, за что именно благодарю его. За предложение поработать с ним? За признание, что он никогда не переставал думать обо мне? За то, что он намерен оставить нас с Сюзанной вдвоем?

— Не за что, — говорит Лео, словно отвечая на все сразу. Он собирается уйти, но вдруг останавливается и смотрит мне в глаза. — Кстати, вечером я собираюсь пойти перекусить в чудесной мексиканской забегаловке, где готовят сногсшибательный гуакамоле и весьма неплохие коктейли «Маргарита». Нет, я, конечно, не навязываюсь, но если захотите присоединиться, дай мне знать.

— Ладно, — отвечаю я.

— Позвони мне на сотовый или в номер. — Лео смотрит на свой электронный ключ. — Я остановился в шестьсот двенадцатом.

— Номер шестьсот двенадцать, — эхом повторяю я. — Это же прямо над нами — мы живем в пятьсот двенадцатом. Я запомню.

— Если не позвонишь, тогда до завтра. Увидимся после обеда.

— Хорошо.

— Я так понял, что буду брать интервью во время фотосессии.

Киваю, мысленно благодаря его за то, что он заранее предупредил меня о своем присутствии во время съемок. Подумать только, Лео и Дрейк в одной и той же комнате!

— Ты же любила вкусно поужинать, — подмигивает Лео и, наконец, уходит.

Едва только Лео скрывается за углом, на непроницаемом лице Сюзанны возникает ухмылка.

— Боже мой, Эллен.

— Что? — Я готовлюсь стоически выдержать все ее издевки.

— Какая страсть! Какое влечение! Такое взаимное притяжение, что любой магнит отдыхает, — восхищенно качает головой Сюзанна.

— Вздор!

— «Номер шестьсот двенадцать. Я запомню», — передразнивает меня сестра ужасно писклявым и томным голосом.

— Я так не говорила! Все не так, Сюзанна, честно!

— Хорошо, тогда как?

— Долгая история, — уклончиво отвечаю я.

— А я никуда не спешу.

— Может, сначала закажем что-нибудь выпить? — Я тяну время.

— Уже. Я заказала фирменный коктейль «Красотка», пока зависла у стойки, любуясь издали на вас, глупых. Знаешь, кажется, здесь снимали одну из сцен этого фильма.

— Правда? — Я надеюсь перевести разговор на какую-нибудь безобидную тему, побеседовать о Голливуде, о моей любимой Джулии Робертс. — Мы ведь, кажется, смотрели «Красотку» вместе? Тебе понравилось?

— Так себе фильмец, неприкрытая пропаганда проституции, — пожимает плечами Сюзанна. — Ну а сейчас вернемся к нашей основной теме — к твоему милому эксу.

— Он не милый.

— Ну ладно, пусть будет «знойный», ты и сама прекрасно это знаешь. Глаза выдают его с головой.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но не могу. Глаза у Лео в самом деле так и горят.

— Давай рассказывай, что между вами происходит, делись переживаниями с сестрой, а?

Я подпираю голову руками и тяжело вздыхаю:

— Хорошо, но обещай не осуждать меня.

— Когда это я тебя осуждала?

— Шутишь? — усмехаюсь я, глядя на сестру. — Лучше скажи, когда ты меня не осуждала.

— Может, ты и права. Ладно, обещаю на этот раз тебя не осуждать.

Я снова вздыхаю и принимаюсь рассказывать Сюзанне всю историю с момента нашей случайной встречи с Лео на перекрестке. Сюзанна молчит. Официантка приносит нам закуски, и сестра заказывает мне еще один бокал. Заканчиваю свою повесть и спрашиваю, не думает ли Сюзанна, что я поступаю аморально.

Сестра поглаживает меня по коленке, как делала в детстве, когда меня укачивало на заднем сиденье нашего «бьюика».

— Вроде бы пока нет.

— Что значит «пока»?

— Значит, что еще не вечер, выпит только один мартини, и все самое интересное, конечно, впереди.

— Сюзанна, — шепчу я, напуганная ее намеком, — я никогда не изменю Энди, никогда.

— Эллен, разве кто-то говорит об измене?

Через два часа, после трех бокалов и долгого разговора, мы с Сюзанной снова оказываемся в нашем номере, счастливые и немного пьяные. Опустошаем мини-бар и смеемся над собой. Когда по-настоящему голоден, шесть долларов за упаковку конфет уже кажутся разумной ценой! Между тем, мои мысли возвращаются к Лео и мексиканской закуске.

— А не позвонить ли нам на стойку регистрации? — размышляю я вслух. — Я бы совсем не прочь съесть какое-нибудь мексиканское блюдо.

— Вполне поддерживаю инициативу, — ухмыляется Сюзанна, снимая трубку. — А может, лучше сразу позвонить в шестьсот двенадцать или даже для надежности пойти туда?

Я качаю головой и говорю, что встречаться с Лео вовсе обязательно.

— Ты правда так думаешь?

— Честное слово.

— Мне-то казалось, это могло быть забавно.

— Забавно видеть мое смущение?

— Нет, просто мне понравилось общаться с Лео.

Я не могу понять, дурачится Сюзанна, проверяя мою стойкость, или просто пытается не осуждать меня. В конце концов, я отбираю у нее телефонную трубку и пакетик конфет.

— Ну же, — подначивает меня сестра, — звони! Неужели не хочешь узнать, чем занимался Лео все эти годы?

— Это я и так прекрасно знаю — он до сих пор берет интервью и пишет статьи. — Сбрасываю туфли и надеваю махровые тапочки с эмблемой отеля, кладу в рот конфету и добавляю: — Собственно, поэтому я и здесь, понимаешь?

— Да, но кроме работы… Ты ведь ничего не знаешь о его жизни, не так ли? Даже не знаешь, женат он или нет.

— Не женат.

— Ты уве-е-е-рена?

— Он не носит кольцо.

— Это еще ничего не значит. Полным-полно женатых мужчин, которые не носят кольца.

— Много ты понимаешь, — бормочу я.

— Но далеко не все они донжуаны.

«Странно, обычно Сюзанна другого мнения о мужчинах», — думаю я, припоминая ее многочисленные рассказы о неокольцованных развратных пилотах и похотливых бизнесменах, развалившихся в салонах первого класса.

— У людей старой закалки так принято. Наш папа никогда не носил кольцо и при этом за юбками не бегал,

— Разве может быть старая закалка у человека, которому еще нет и сорока?

— Еще как может, это ведь состояние души — а Лео таков и есть, — говорит сестра с явным удовольствием, и до меня доходит, что, приписывая Лео «старую закалку», Сюзанна делает ему комплимент.

— Почему ты так думаешь? — спрашиваю я.

— Не знаю, просто все на это указывает. Он не клюнул на все эти материальные блага, на жалкие игрушки, от которых в восторге наше поколение.

— Сюзанна! С чего ты это взяла? Ты же с ним за все время провела от силы часа четыре!

— Он проявляет благородство на деле. — Сестра, видимо, имеет в виду участие Лео в движении против СПИДа.

— Ты называешь его человеком старой закалки только потому, что его волнует судьба больных СПИДом? — усмехаюсь я, но, признаюсь, приятно, что Сюзанна тоже видит в Лео черты, которые всегда мне нравились.

В отличие от многих парней, особенно нью-йоркских, Лео никогда не был ни выскочкой, ни снобом. Он не водил меня по дорогущим ресторанам и барам, рекомендованным журналом «Нью-Йорк» и ресторанным справочником Загата. Он не щеголял в обязательных черных мокасинах от Гуччи. Он не цитировал поминутно классиков, не упоминал просмотренные фильмы и не хвастался, что недавно «открыл для себя» какую-нибудь альтернативную музыкальную группу. Он не рвался обосноваться на вилле в пригороде с красавицей женой и двумя детьми. И всегда предпочитал путешествия и впечатления материальным благам. В общем и целом Лео не пускал пыль в глаза, не старался произвести впечатление и не желал казаться тем, чем не был.

Я рассказываю об этом Сюзанне, скорее даже размышляю вслух, но после мысленно сравниваю Лео и Энди. У Энди несколько пар мокасин от Гуччи; Энди часто и очень внимательно читает популярные журналы, перед тем как определиться с выбором ресторана; Энди мечтает переехать в Атланту, чтобы обосноваться там в особняке, и готов ради этого покинуть лучший город мира — Нью-Йорк. И хотя моего мужа вряд ли можно обвинить в снобизме, в слепом следовании моде относительно выбора музыки, книг и развлечений, я все-таки должна признать: он, пожалуй, больше обращает внимания на свой жизненный статус, чем мой бывший бойфренд.

Как только я задумываюсь над этим, меня захлестывает чувство вины. Хочется тут же оправдать мужа. Что с того, что ему нравятся хорошие вещи, включая некоторые брэнды? Что с того, что он хочет размеренной семейной жизни в уютном доме? Это же не ради того, чтобы быть как все. Просто он самый обычный парень и у него самые обычные желания и вкусы — при этом он сам себе хозяин, как и Лео.

Да и вообще, с чего мне вдруг взбрело в голову сравнивать Лео и Энди? Ведь у них нет ничего общего. Я немного мешкаю и задаю этот вопрос Сюзанне. Наверное, она дипломатично ответит, что мне не следует сравнивать Лео и Энди, и подтвердит, что они в самом деле очень разные.

Но моя сестра вдруг высказывает противоположную точку зрения:

— В этой ситуации их нельзя не сравнивать. Ты стоишь на перепутье и обязана думать, куда ведут две дороги, из которых следует выбрать одну. Ты хочешь знать, какой была бы твоя жизнь, если…

— Пожалуй, — соглашаюсь я. — Однако Лео не мой выбор. Я попробовала жить с ним, и это закончилось для меня весьма паршиво.

Сюзанна приглаживает волосы и продолжает:

— И все же у Лео и Энди есть кое-что общее — обоих любишь, ну или когда-то любила.

Я смущенно смотрю на сестру:

— Неужели этого достаточно?

— На самом деле не имеет значения, насколько мало много общего между теми, кого любишь, и сколько прошло времени с момента вашей последней встречи — один миг или десять лет, ненавидят они друг друга или вообще незнакомы… Все равно они будут каким-то странным образом связаны. Все они — твои мужчины, так же как и ты одна из тех женщин, кого Энди когда-либо любил. Ты одна из них, а значит, ты такая же, как они, хочешь ты этого или нет.

Пока я размышляю над теорией Сюзанны, она рассказывает мне, как на днях играла в боулинг и столкнулась там с бывшей подружкой Винса, стриптизершей. И хотя они были едва знакомы и у них оказалось совсем не много общих приятелей (когда два человека живут в Питсбурге, у них не может не быть общих приятелей), все закончилось долгим разговором по душам, а сам Винс в это время выбивал свою первую в жизни трехсоточковую серию.

— И что на самом деле странно, мы почти не говорили о Винсе — разве что смеялись над его неуклюжей фигурой да дурацкими бруклинскими манерами, — но казалось эта девушка понимает меня лучше, чем кто-либо. Ведь она знает, что это такое — любить Винса, хотя у него полным-полно тараканов в голове. Ты вот, например, моя сестра, и я тебе рассказываю все о моих отношениях с Винсом — по крайней мере, гораздо больше, чем когда-либо поведала бы ей, — и, тем не менее, она уже знала гораздо больше, чем могла бы узнать ты.

— Хотя он ей и безразличен? — уточняю я.

— Ну, судя по тому, какие восхищенные взгляды она бросала на Винса, когда он прохаживался по залу и «давал пять» каждому встречному, я бы в этом усомнилась. И все же, видимо, да, даже и в этом случае.

Укладываюсь на подушку, чувствуя, что голова больше не кружится, зато теперь я очень хочу есть и спать. Спрашиваю Сюзанну, не заказать ли ужин в номер, но тут же вспоминаю, что жизнь моей сестры большей частью состоит из перелетов и отелей в аэропортах, поэтому говорю ей, что в принципе не прочь и прогуляться.

— Чушь, я здесь не для радостей ночной жизни, — отрезает Сюзанна.

— Ах да! — Я целую ее в щечку. — Ты приехала к сестре, так ведь?

— Отстань! — огрызается Сюзанна.

— Ладно уж, признайся! — Я целую ее еще раз в щечку, а потом в лоб.

Надо пользоваться удобным моментом — не так уж часто предоставляется возможность поцеловать сестру. Как и отец, Сюзанна не выносит телячьих нежностей, а я унаследовала от матери любовь к поцелуям и ласкам.

— Ты ведь любишь свою сестричку, потому и прилетела, признавайся!

— Нет, я здесь по двум причинам.

— Неужели? Первая — из-за Дрейка, а какая вторая?

— Чтобы нянчиться с тобой, глупенькая, — сознается Сюзанна и запускает в меня подушкой. — Вот какая!

Она, конечно, дурачится, но по этой самой причине я считаю, что пора переодеться в пижаму, заказать сандвич в номер и позвонить мужу.

— Привет, крошка, — раздается в трубке голос Энди. — Как вы там, девочки?

— Прекрасно! — отвечаю я, и думаю, как мил и нежен его голос.

Энди спрашивает, что я делаю, и я отвечаю: мы только что вернулись в номер и теперь болтаем.

— Вы что же, не пригласили никого из мальчиков?

— Да ну их! — говорю я и тут же чувствую угрызения совести, вспоминаю запах виски, Лео и его пристальный взгляд. А вот сейчас он наверняка пьет «Маргариту» в каком-нибудь ресторане неподалеку.

— Молодец, девочка моя, — зевает Энди. — Я люблю тебя.

Я улыбаюсь и отвечаю, что тоже люблю его.

— Так любишь, что привезешь мне автограф?

— Ну не настолько сильно, — воркую я, а сама думаю: «И все-таки достаточно сильно, чтобы отказаться от гуакамоле и встречи с жильцом номера шестьсот двенадцать».

Глава 15

Посреди ночи меня будит звук моего собственного голоса и сон о Лео, такой яркий, что я поневоле чувствую себя взволнованной и смущенной, — нелегко справиться, когда лежишь в темноте одна. Сюзанна тихонько похрапывает в своей кровати, а я, затаив дыхание, прокручиваю в голове все подробности сна: широкие плечи Лео надо мной, его руки скользят вдоль моих бедер, его губы касаются моей шеи, он медленно входит в меня…

Я закусываю губу. Внутри все холодеет при мысли о том, что сейчас он совсем рядом, в такой же кровати, в номере этажом выше. Возможно, ему снится то же, что и мне. Возможно, он еще не спит, мечтая о том, чтобы это произошло. Так же как и я.

Это было бы так легко, думаю я. Все, что нужно сделать, — это поднять трубку, позвонить в номер шестьсот двенадцать и прошептать:

— Можно, я к тебе зайду?

И он скажет:

— Да, малышка. Приходи скорее.

Я знаю, он позовет меня. Об этом говорит наша поездка и сам факт, что мы оба здесь, в Лос-Анджелесе, в одном отеле. Об этом говорил его взгляд в баре. Взгляд, который с чем не спутаешь, и который поняла даже Сюзанна. Но мне главное — об этом говорит моя память: я отлично помню, как хорошо нам было вместе. Не важно, что я упорно стараюсь игнорировать этот факт или напоминаю себе о бесславном конце нашего романа, — нам было хорошо вместе. Он тоже помнит об этом.

Я закрываю глаза, сердце бьется от чувства, похожего на страх, когда я представляю, как выбираюсь из постели, тихо крадусь по коридорам, нахожу дверь номера Лео и стучу один раз, совсем как он постучал в мою дверь тогда, когда мы были присяжными. Ясно вижу, как Лео ждет меня по ту сторону двери. Небритый, сонный, он ведет меня к постели, медленно раздевая.

Мы не будем говорить о том, почему расстались и как провели эти восемь лет. Не будем говорить ни о чем и ни о ком. Слов не будет. Будет слышно только наше дыхание, поцелуи — звуки нашей любви.

Я говорю себе, что все это ровным счетом ничего не значит. Говорю себе, что это было бы лишь туманное продолжение сна, слишком манящего и слишком реального, перед которым не устоять.

Я просыпаюсь, когда солнце заливает светом номер. Сюзанна уже не спит — тихонько ходит по комнате, разбирая свои и мои вещи под приглушенный звук телевизора.

— Да что ж тут у них так солнечно! — ворчу я и жмурюсь от яркого света.

— Мы сами виноваты, — говорит Сюзанна. — Забыли задернуть шторы.

— А еще мы забыли взять таблетки от головной боли, — вспоминаю я, морщась от покалывания в левом виске и от чувства вины и сожаления. Здорово похоже на утро в колледже, после того как, поддавшись воздействию алкоголя и громкой музыки, под покровом ночи целуешься с кем-нибудь уж совсем сомнительным. Я убеждаю себя, что сейчас все по-другому. Прошлой ночью ничего не произошло, приснился сон, вот и все. Сны обычно абсолютно ничего не значат. Однажды, в юности, когда я переживала мучительный период ношения скоб на зубах, мне приснился чрезвычайно откровенный сон с участием моего стомалога, лысеющего любителя футбола, отца одного из одноклассников. И я могу поклясться, что не испытывала к доктору Поповичу симпатии и влечения ни на каком, даже подсознательном, уровне.

И все же в глубине души я понимаю, что сон не появляется ниоткуда. И что более важно, дело не только в этом сне. Дело в том, как я ощущаю себя после пробуждения. О чем думаю.

Сажусь и потягиваюсь, чувствуя себя лучше уже потому, что приняла вертикальное положение. Затем, выбравшись из постели, я вспоминаю о своем профессиональном долге и принимаю четкий, деловой тон в разговоре с Сюзанной. Нельзя позволить себе погрязнуть в глупых фантазиях, когда предстоит важнейшая съемка в моей фотокарьере. Как говорил мой учитель Фрэнк, «представление начинается».

Я тщательно проверила, заряжены ли батареи, привела оборудование в рабочее состояние, просмотрела записи, позвонила ассистенту, чтобы сверить расписание, и трижды уточнила у менеджера ресторана, что она действительно закроет заведение на два часа, как требуют представители Дрейка. И вот я стою в душе под очень горячей водой и опять мечтаю о Лео. Думаю о том, что надо было взять с собой на съемки одежду понаряднее. Представляю, как ужасно чувствовала бы себя сейчас, если бы пришла к Лео ночью. Пытаюсь понять, стоило ли это делать, и тут же корю себя за эти мысли.

В какой-то момент Сюзанна возвращает меня к действительности, крича мне сквозь густое облако пара:

— Ты там жива?

— Да, — коротко отвечаю я, вспоминая, как она подростком открывала булавкой дверь и врывалась в ванную, когда мне хотелось побыть одной в нашем тесном маленьком доме.

— Ты нервничаешь? — не отстает Сюзанна, вытирая зеркало полотенцем и начиная чистить зубы.

Я выключаю воду, выжимаю волосы и признаю, что да, нервничаю, но умалчиваю о том, что истинная причина моего состояния имеет очень мало общего с фотосессией Дрейка.

Сцена, которая предстает перед нами, абсолютно нереальна: двое мужчин ведут беседу за гамбургером (Лео) и греческим салатом (Дрейк). На какой-то миг я забываю обо всем на свете, впитывая каждую деталь. Их волосы одинакового темно-русого цвета, только у Дрейка стрижка более небрежная и на скулах легкая щетина, в то время как Лео чисто выбрит и в сравнении с Дрейком выглядит почти консервативно. Оба в простых черных футболках, однако, майка Лео, видимо, была куплена в магазине «Гэп», а на Дрейке — более стильная и, похоже, раз в пять дороже. Кроме того, Дрейк щедро дополнил наряд аксессуарами: серебряная серьга, кольца и фирменные очки со стеклами янтарного цвета.

Однако больше, чем их внешний вид, меня интересует спокойная, расслабленная атмосфера за столом. Надо отдать должное Лео: он сумел заинтересовать Дрейка — тот, кажется, совершенно поглощен вопросами, на которые наверняка отвечал уже тысячу раз. Лео тоже чувствует себя совершенно свободно и выглядит ужасно привлекательно.

Он больше не пользуется стандартным желтым блокнотом и заменил его маленьким серебристым диктофоном, который пристроил за солонкой — чтобы не бросался в глаза. И правда, если бы не диктофон и не осознание что Дрейк — это тот самый Дрейк, никогда не поймешь, что в данный момент здесь берут интервью у мировой знаменитости. Даже слегка неряшливый, но при этом ультрамодный парень, который, как я заключаю, является ассистентом Дрейка, держится на почтительном расстоянии, опять же — наверняка благодаря Лео. Я не раз видела, во время интервью, которые брали куда более известные журналисты у куда менее крутых знаменитостей, пиар агенты вились вокруг своих подопечных, ограждая их от неприятных вопросов. Очевидно, ассистент решил, что Лео солидный журналист или, по крайней мере, нормальный парень.

— Черт, — шепчет Сюзанна, не сводя глаз с их столика, — он неотразим.

Я киваю, хотя мы и говорим о разных мужчинах, и снова, на последнюю секундочку, впиваюсь глазами в Лео.

— Пора приступать к делу. — Достаю оборудование и осматриваю помещение в поисках лучшего источника естественного освещения. — Постарайся делать вид, что ты ассистент, ладно?

— Постараюсь, — отвечает Сюзанна.

К нам опять подходит менеджер ресторана, низкорослая дама по имени Роза, и в третий раз спрашивает, не принести ли нам что-нибудь. Похоже, сегодня у нее, как и у меня, звездный момент карьеры, но только у меня на память о нем останутся отличные глянцевые снимки Дрейка, поскольку при мне — потрясающая фотокамера, приведенная в полную боевую готовность.

Я благодарю Розу и говорю, что нам ничего не нужно. Однако она настаивает:

— Неужели не хотите даже кофе или воды?

Я и без кофеина слишком возбуждена, поэтому соглашаюсь на воду, в то время как Сюзанна беззастенчиво высказывается в пользу клубничного молочного коктейля.

— Отлично. Мы славимся нашими молочными коктейлями, — говорит Роза с гордостью и удаляется, чтобы выполнить заказ.

Я одариваю сестру неодобрительным и удивленным взглядом. Она пожимает плечами:

— Ну что такого? От сладкого я, глядишь, взбодрюсь и буду активнее работать. Ты разве не хочешь, чтобы твои ассистенты трудились как можно лучше?

Тут появляется мой настоящий ассистент, румяный юноша по имени Джастин. Я с облегчением вздыхаю: он привез осветительное оборудование, взятое нами напрокат, — оно пшиком громоздкое, в самолете не перевезешь. После взаимных приветствий я показываю ему планы съемки, которые выбрала, потом спрашиваю его мнение; это, похоже, ему льстит. Я, в свою очередь, ощущаю себя опытным профессионалом и приобретаю необходимую уверенность. Джастин одобряет мой выбор фона и освещения, добавляет пару своих идей, и мы начинаем работу: устанавливаем оборудование, замеряем уровень освещения, отщелкиваем пару пробных сетов. Все это время Сюзанна создает видимость, что помогает нам, на самом деле изо всех сил стараясь подслушать интервью.

Пока мы перемещаемся по залу, я тоже иногда слышу то вопросы Лео, то интригующие обрывки ответов Дрейка. Наконец мы с Джастином заканчиваем подготовку к фотосессии. Бросаю взгляд на часы — закончили быстрее, чем запланировано! — и впервые за весь день, а то и за неделю чувствую себя немного спокойнее.

Тут Лео произносит мое имя. Оборачиваюсь и вижу, что они с Дрейком смотрят на меня.

— Подойди к нам, — небрежно просит Лео, как если бы все мы были давними знакомцами, и он только что случайно встретил третьего участника нашего неразлучного трио.

Сердце у меня замирает — по множеству причин, по крайней мере, по двум.

— С ума сойти. Он смотрит прямо на тебя, — бормочет Сюзанна из-за бокала с коктейлем. И добавляет: — Главное, не споткнись о провода.

Я делаю глубокий вздох, приказываю себе успокоиться и, радуясь, что не работаю в туфлях на шпильках, направляюсь к столику. Вокруг него кружат гримеры, визажисты и прочие помощники из свиты Дрейка.

Лео смотрит сквозь них, будто они невидимки, и говорит мне:

— Привет, Эллен.

— Привет, Лео, — говорю я.

— Присаживайся, — приглашает он, и меня охватывает чувство дежа-вю.

Хотя, если подумать, вчерашний обмен репликами был в точности таким же, так что все-таки это не дежа-вю. «Хватит заморачиваться», — думаю я, усаживаясь рядом с Лео. Он чуть сдвигается, но совсем немного, и мы сидим так близко, что могли бы взяться за руки, если бы захотели.

— Эллен, познакомься с Дрейком Уоттерсом. Дрейк это моя хорошая подруга Эллен, — говорит Лео.

Все, что происходит, совершенно нереально. Меня знакомят с Дрейком? И надо же — это делает именно Лео!

Я машинально собираюсь протянуть руку, но потом вспоминаю, как Фрэнк рассказывал мне, что звезды первой величины панически боятся микробов, поэтому уважительно наклоняю голову.

— Здравствуйте, Дрейк, — говорю я, а сердце бешено стучит в груди.

— Приятно познакомиться, Эллен, — отвечает он с мягким южноафриканским акцентом.

Дрейк выглядит так же круто, как я представляла, хотя в нем есть что-то удивительно искреннее и подкупающе простое.

— Мне тоже очень приятно, — отвечаю я, решив на этом закруглиться. В голове звучит еще один совет Фрэнка: для фотографа смерти подобно надоесть знаменитости неуемной болтовней. Да и в любом случае на ум не приходит ничего, кроме: «Было время, я с ума сходила от одной вашей песни».

Надеюсь никогда не докатиться до подобной банальности. Тем не менее, опасность брякнуть нечто подобное существует, и я слежу за собой: желание поболтать с Дрейком сродни необъяснимому порыву броситься вниз с верхней галереи в универмаге.

В этот момент какой-то парень из свиты Дрейка складывает ладошки вместе, давая понять, что разговор со звездой закончен.

— Вы Эллен Дэмпси? — спрашивает он.

У него тоже южноафриканский акцент, но более заметный, чему Дрейка.

— Да, — отвечаю я, смутно сожалея, что не сменила фамилию, после того как мы с Энди поженились.

— У вас пятнадцать минут на съемку, — снисходительно инструктирует меня другой член свиты.

— Нет проблем, — говорю я и поворачиваюсь к Дрейку: — Начнем?

— Конечно. — Он делает фирменный кивок рок-звезды — небрежно и круто. — Где мне сесть?

Я указываю на столик и переключаюсь на автопилот. На этикет нет больше времени.

— Садитесь вот туда, — говорю я Дрейку. — Придвиньте стул поближе к окну. И возьмите чашку, пожалуйста. Я бы хотела, чтобы она оказалась на переднем плане.

— Отлично, — подмигивает Дрейк. — Я как раз не допил чай.

Уоттерс встает из-за стола. Я ловлю на себе взгляд Лео, который можно описать только как «нежный», и улыбаюсь ему искренне, почти нежно.

— Ни пуха, — шепчет он, глядя мне в глаза.

Я на секунду замираю, так меня притягивает его вид.

Потом, быстрее, чем успеваю подумать, спрашиваю:

— Подождешь меня?

Лео улыбается:

— А ты как думала? Ты от меня так легко не отделаешься.

Снова улыбаюсь ему, и тут вдруг до меня доходит: участия Лео во всей этой истории скрыть не удастся. Энди и Марго увидят его имя под статьей в журнале. Все увидят. Наши имена будут напечатаны рядом, на одной странице с именем Дрейка. Однако я поднимаю камеру и говорю себе, что ради такого можно и потерпеть кое-какие неудобства.

Следующие пятнадцать минут проходят в адреналиновом тумане — я отщелкиваю девяносто четыре кадра под поток монотонных указаний Дрейку: «Сядьте здесь, встаньте там, немножко левее, подбородок чуть выше, улыбка, не улыбайтесь, с полуулыбкой, чашка в руке, рука на столе, рука на колене, посмотрите в окно, посмотрите за мое плсчо, посмотрите на меня».

И наконец:

— Все, закончили. Спасибо, Дрейк.

Я довольна. Просто счастлива. Меня охватывает эйфория, оттого что я знаю: сегодняшняя съемка была великолепна. Я всегда чувствую, если съемка удалась, и сегодня у меня нет в этом ни малейшего сомнения. Дрейк позировал в лучах естественного света, создающего эффект легкого нимба. Красные тона интерьера ресторана контрастировали с черной одеждой Дрейка и белой чашкой. Четкие линии стола, окна, фигуры Дрейка создали идеальную картинку.

— Спасибо, Эллен Дэмпси, — улыбается Дрейк. — Мне было совсем не больно.

В ответ я улыбаюсь — нет, сияю — и стараюсь запомнить, как он произносит мое имя, заставляя его звучать как строку из стихотворения одной из его песен. Я нахожусь на вершине абсолютного физического и эмоционального блаженства.

Дрейка уводит его свита, Джастин собирает оборудование. Роза прикрепляет над кассой фотографию Дрейка с автографом, Сюзанна устраивается у стойки с чашкой горячего шоколада, а я остаюсь наедине с Лео… Стою у стены в глубине зала и, не отрываясь, смотрю ему в глаза. Снова.

Глава 16

— Ну что? Ты как? — спрашивает Лео.

Его вопросы озадачивают — наверное, он намеренно задал их таким образом.

— Ты о фотосессии? — уточняю я.

— Конечно, — отвечает он лукаво. — О съемке. Обо всем другом.

Я смотрю на него, боясь признаться, что мне волшебно хорошо. Я никогда еще не испытывала такого наслаждения от работы и очень редко чувствовала к кому-либо такое сильное влечение, какое чувствую сейчас к Лео. Мне ужасно хочется сказать ему, что мы не можем оставаться друзьями, но мысль, что мы больше не увидимся, невыносима. Да, я счастлива замужем, но очень привязана к Лео и хочу, чтобы так было всегда.

Но конечно, я не произношу ничего подобного — по множеству причин. Дарю Лео счастливую улыбку и замечаю, что сделала несколько приличных кадров.

— Так что не беспокойся, мои фотографии не сильно испортят твое интервью.

Он смеется:

— Это хорошо, а то я беспокоился на этот счет. С самого момента, как позвонил твоему агенту, все думал: «Черт, она испоганит мне всю работу».

Я улыбаюсь, может, слишком кокетливо, и он отвечает мне такой же улыбкой. После десяти секунд наэлектризованного молчания я спрашиваю, получилось ли интервью.

Лео кивает, похлопывая по карману, где лежит диктофон.

— Да. Я не до конца представлял, чего следует ожидать. Говорили, что он вполне приятный парень — приветливый, открытый, искренний… Но никогда не знаешь, в каком настроении будет собеседник… Понимаешь меня?

Я киваю:

— Да, если человек не в настроении, работать гораздо труднее. Хотя на фотографиях угрюмые и хмурые иногда выходят лучше, чем можно ожидать.

Лео делает шаг мне навстречу.

— Я думаю, все дело в настрое, — произносит он многозначительно.

— Да, — соглашаюсь я и осознаю, что глупо улыбаюсь. — Настрой — это важно.

После очередной напряженной паузы Лео нарочито небрежно спрашивает о моих дальнейших планах на сегодня. Ответ на этот вопрос я успела прокрутить в голове дюжину раз, подсознательно желая, чтобы у нас была еще одна ночь в «Беверли-Уилшир», и одновременно испытывая облегчение — в номере гостиницы лежит обратный билет, которыт спасет меня от меня самой.

— Я лечу в Нью-Йорк, — говорю я.

— Вот как? — В его глазах сквозит разочарование. — В котором часу твой рейс?

— В девять тридцать.

— Понятно. Очень жаль. — Он смотрит на часы.

Я пытаюсь сообразить, сколько времени еще пробуду в Лос-Анджелесе, и найти уважительную причину, чтобы провести это время с Лео, а не с сестрой, которая скучает у стойки бара.

— Похоже, я не смогу уговорить тебя остаться еще на одну ночь? — спрашивает Лео.

Я на миг задумываюсь, стараюсь найти причину задержаться, но вспоминаю улыбку Энди, ямочки на его щеках, наивные голубые глаза, и не остается ничего другого, кроме как сказать:

— Нет… Мне надо вернуться.

Нельзя заходить в опасные воды.

— Понимаю, — быстро говорит Лео, словно читая между строк.

Он опускает глаза и поправляет ремень сумки. Она зеленого цвета — для Лео, пожалуй, слишком яркого, и это тут же наводит меня на мысль, что кто-то ему ее подарил. Интересно, та женщина красивая? Вместе ли они сейчас?

Лео снова смотрит на меня и лукаво подмигивает:

— Вот что: повеселимся в следующий раз, когда снова приедем в Лос-Анджелес делать материал про Дрейка.

— Точно, — говорю я, стараясь превзойти его в сарказме. — Повеселимся, когда ты в следующий раз бросишь меня, потом мы встретимся годы спустя, ты снова попытаешься втянуть меня в отношения, используя как приманку предложение о работе, от которого невозможно отказаться…

— Что ты такое говоришь? — Лео ошеломлен.

— Какая часть сказанного не ясна? — спрашиваю я, улыбаясь, чтобы смягчить резковатый вопрос.

— Я не бросал тебя, — говорит он.

Я закатываю глаза и смеюсь:

— Ну конечно.

— Все было не так. — Он обижен, или, лучше сказать, удручен.

Внимательно смотрю ему в лицо, пытаясь понять, не старается ли он пощадить мою гордость, притворяясь, будто мы приняли решение расстаться одновременно. В глазах Лео нет ни тени притворства, ничего, кроме искреннего изумления от моей «версии» нашей истории.

— А как это было? — спрашиваю я.

— Мы просто… Я не знаю… Ну да, я вел себя как свинья… что-то о себе мнил. Я помню канун Нового года… но… не могу вспомнить, из-за чего мы разошлись… Мне иногда кажется, что мы разбежались без особой причины.

— Без причины? — переспрашиваю я, чувствуя что-то близкое к отчаянию.

Тут вдруг появляется Сюзанна, замечает выражение его лица, резко останавливается и говорит:

— Ой, извините.

Я выдавливаю улыбку:

— Нет-нет. Все в порядке. Мы просто говорили о Дрейке.

Сюзанна бросает на меня взгляд, полный недоверия, и подыгрывает:

— Ну и что вы о нем думаете? Он и правда так прост, как кажется?

— Абсолютно. Очень искренний человек.

— Очень, — подтверждаю я весело, хотя внутри у меня все кипит.

— Какая часть интервью лучше всего удалась? — спрашивает Сюзанна у Лео. — Или мне следует подождать, пока выйдет журнал?

Лео делает вид, что обдумывает ответ, а потом говорит, что, пожалуй, доверяет ей и поделится секретной информацией. Он рассказывает, чем сейчас занят Дрейк: что-то о долгах стран «третьего мира» и о политике правительства США. Я не слушаю. Борюсь с чувствами, бурлящими в груди, и решаю в следующий же удобный момент покончить со всем этим.

Как только в рассказе Лео наступает пауза, я решительно заявляю:

— Ну ладно, нам пора.

Лицо Лео принимает хорошо знакомое мне бесстрастное выражение.

— Да, конечно, — говорит он.

— Еще раз спасибо за все, — благодарю я.

— Спасибо тебе, — отвечает он, отдаляясь еще сильнее. — Буду с нетерпением ждать твоих фотографий.

— А я буду с нетерпением ждать появления интервью… — приятное возбуждение, которое я испытывала всего несколько минут назад, бесследно исчезает. «Взлеты и падения, — думаю я. — С Лео всегда так».

Сюзанна притворяется, будто рассматривает афишу на стене, как бы давая нам возможность провести еще секунду наедине. Лео произносит несколько ничего не значащих фраз. В какой-то момент мне кажется, что он обнимет меня на прощание, просто по-дружески. Но он не делает этого, а просто желает нам счастливого пути.

Но мне слышится: «Счастливого жизненного пути».

В такси по дороге в отель Сюзанна сочувственно хмурит брови:

— Что-то ты невеселая. Взгрустнулось?

Нет сил врать, поэтому я киваю и признаюсь, что мне грустно, хотя слово «отчаяние» лучше описывает мое состояние.

— Не знаю почему, — говорю я. — Все это так странно… Увидеть его снова…

Сюзанна берет меня за руку:

— Это нормально.

— Нормально? — переспрашиваю я. — Мне совсем не кажется, что это нормально. А уж Энди точно не воспринял бы это как «нормально».

Сюзанна смотрит в окно и вдруг задает ключевой вопрос:

— У тебя все еще чувство к нему, или это просто печаль по тому, что было?

— Больше, чем печаль, — все же выдаю тайну я.

— Я так и думала, — говорит она. — Не знаю, поможет ли тебе мое признание, но я, кажется, понимаю, что ты находишь в нем. Темноволосый, сексапильный, умный.

Я усмехаюсь.

— Как-то не помогает. Совсем. Но все равно — спасибо.

— Извини.

— А знаешь, что еще хуже?

Наше такси подъезжает к отелю, вокруг машины начинают суетиться швейцары. Сюзанна смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Лео сказал мне, что никак не может вспомнить, из-за чего мы расстались.

— Вот это да! — говорит она. — Неужели так и сказал?

— Именно так.

— Да уж, это что-то!

Я киваю, рассчитываясь с водителем.

— Да… Думаешь, он пудрит мне мозги?

Сюзанна секунду молчит.

— А зачем ему это?

— Не знаю.

Мы проходим через вращающиеся двери в холл отеля, забираем багаж.

— Может, чтобы мне было легче? Или наоборот — хочет показать свое превосходство?

— Тебе лучше знать, — усмехается сестра. — Ты сама к какой версии склоняешься?

Пожимаю плечами — не верю ни в один из вариантов. С одной стороны, не в характере Лео великодушничать ради кого бы то ни было, с другой — не такой уж он хитрец.

Мы усаживаемся в жесткие высокие кресла в холле. Сюзанна погружается в размышления.

— Ну, — наконец произносит она, — скорее всего он и впрямь верит в то, что говорит. Действительно не помнит, почему и как все закончилось. А может, просто пытается сказать: «Жаль, что так получилось».

Я поправляю волосы и устало выдыхаю:

— Думаешь?

Сюзанна кивает:

— Конечно. Смотри, как здорово получается. Ведь именно об этом мечтает каждая брошенная девушка: чтобы однажды парень пожалел о том, что ушел, и вернулся, чтобы во всем признаться… А самое прекрасное — у тебя нет никаких сожалений!

Я смотрю на нее.

— Ведь нет? — спрашивает она.

В этом вопросе — бездна смысла. В одном слове — проверка всех моих чувств. К Энди, ко всему на свете.

— Правда, — отвечаю я с чувством. — Абсолютно никаких сожалений.

— Ну вот видишь! — самоуверенно провозглашает Сюзанна.

Три часа спустя, наскоро перекусив в кафе аэропорта, мы с Сюзанной прощаемся у зоны досмотра багажа, и я сажусь в самолет. В груди — ноющее чувство и ощущение незавершенности. Я усаживаюсь на свое место у окна, в предпоследнем ряду салона, и вполуха слушаю инструкции стюарда. В голове проносятся последние события, постоянно возвращая меня к мыслям о встрече с Лео. Жаль, что она тик неожиданно завершилась! Надо было все-таки спровадить Сюзанну, она бы пережила, зато мы с Лео сумели бы поговорить о нашем разрыве. Нам бы хватило часа, даже получаса — и день закончился бы на более определенной ноте.

У меня нет сожалений о том, как сложилась моя жизнь, но все-таки хочется разобраться в своих сложных отношениях с Лео. Надо понять, что происходило со мной в то бурное время между подростковым периодом и взрослой жизнью, когда все казалось новым и немного пугающим. А заодно определить, почему все прежние чувства сейчас возвращаются ко мне.

Звоню Энди, сказать, что самолет вылетает по расписанию, но муж не отвечает. Оставляю сообщение о том, что съемка прошла хорошо, что я люблю его и жду встречи завтра утром. Пассажиры заполняют салон, и я молюсь, чтобы место рядом со мной никто не занял. Пусть по крайней сосед окажется нормальным! И тут же упираюсь глазами в огромного засаленного мужика, от которого несет алкоголем и сигаретами. В руках у него объемная сумка, бумажный пакет из «Бургер кинг» и бутылка из-под воды «Маунтин дью», наполненная подозрительной янтарной жидкостью.

— Приве-е-ет!!! — орет он. — Похоже, я ваш сосед!

Алкогольные пары, исходящие от него, бутылка, налитые кровью глаза и крик, который он обрушивает на окружающих, ясно показывают, что он уже изрядно пьян и намерен не останавливаться на достигнутом. Я понимаю: весь вечер будут заказываться коктейли, которые прольются на меня, за этим будут следовать долгие пьяные извинения, попытки вытереть пролитое, неуклюжие старания начать разговор. Единственный выход — в корне пресечь всякое общение, поэтому я ничего не отвечаю, только выдавливаю вежливейшую из вежливых улыбок. Он плюхается на свое место и тут же наклоняется — снять теннисные туфли и грязные носки. При этом его руки и локти нарушают границы моего личного пространства.

— Да уж, запашок, — комментирует он, освободив свои потные ноги. Потом протягивает мне пакет с чипсами: — Хотите?

Я подавляю рвотный рефлекс, отвечаю «нет, спасибо», быстро надеваю наушники и отворачиваюсь к окну. Ловлю волну классической музыки и увеличиваю громкость. Закрываю глаза и стараюсь отвлечься от мыслей о Лео. Через четверть часа самолет начинает разбег по взлетной полосе, набирает скорость и отрывается от земли. Я вцепляюсь в подлокотники, борясь с возникающими перед мысленным взором картинами пламени и искореженного металла. «Мы не разобьемся», — думаю я. Судьба не настолько жестока, чтобы мои последние минуты прошли в компании вот этого болвана рядом. Но когда я открываю глаза, выясняется, что мой сосед и его ужин из «Бургер кинг» исчезли.

А на его месте как по волшебству оказался не кто иной, как Лео.

Он улыбается мне и говорит:

— Я тоже решил лететь этим рейсом.

— Я догадалась. — Пытаюсь подавить улыбку, но безуспешно.

— А потом я поменялся местами с твоим соседом.

— Это я тоже заметила. — Беззастенчиво улыбаюсь во весь рот. — Какое коварство!

— Коварство? — переспрашивает Лео. — Я ведь спас тебя от клоуна, который сейчас сидит босиком в бизнес-классе. Мне кажется, это скорее благородство, чем коварство.

— Ты отказался от места в бизнес-классе?

Я польщена. Надо же, какая логистическая схема была реализована ради меня.

— Именно. Как тебе это? За место в середине ряда в самом конце салона.

— Ну, тогда это действительно великодушие, — говорю я.

— А как насчет «спасибо»?

— Спасибо… — До меня медленно доходит, что следующие пять часов я проведу в теснейшем общении с Лео. Сердце замирает.

— Пожалуйста, — отвечает он, откидывая сиденье назад и опуская столик, — видно, тоже нервничает.

На секунду мы встречаемся глазами, что не так-то просто, когда вы сидите бок о бок в тесноте салона. Я улыбаюсь, качаю головой и снова поворачиваюсь к окну.

Бортпроводник объявляет, что ремни безопасности все еще должны быть пристегнуты и что командир экипажа сообщит, когда будет разрешено встать. «Ничего себе, — думаю я. — Вот так ловушка».

Несколько напряженных минут проходят в молчании. Я каким-то чудесным образом больше не испытываю страха перед полетом.

— Итак… — начинает Лео. Самолет ложится на курс в ночном калифорнийском небе, и я открываю глаза. — На чем мы остановились?

Глава 17

Не помню, что я ответила на первый вопрос Лео; но помню только, что мы оба изо всех сил старались не говорить о наших прошлых отношениях и о том, как они закончились; вообще на протяжении всего полета пытались не касаться личного. Обсуждали нейтральные темы: кино и музыку, путешествия и работу. Об этом обычно беседуешь человеком, которого не знаешь, но хотел бы узнать поближе, или с приятелем, которого давно не встречал. Такой разговор ни к чему не обязывает, вопросы и ответы рождаются без напряжения, а паузы не угнетают. В паузах можно сидеть в тишине, которая так располагает к откровенному разговору.

Все происходит само собой: я рассказываю Лео про свой предыдущий заказ — фоторепортаж о горах Адирондак.

— Есть что-то удивительное в съемках природы и маленьких городков, там все по-другому и люди особенные, — говорю я. — Так необычно…

Чувствую на себе взгляд Лео и умолкаю. Поворачиваюсь к нему.

— Как ты любишь свою работу, — говорит он.

В его голосе столько восхищения, что мое сердце начинает биться сильнее.

— Да, — тихо говорю я. — Очень.

— Сегодня я это заметил. Мне понравилось наблюдать за тобой.

Я улыбаюсь, едва сдерживаясь, чтобы не сказать ему, что мне тоже понравилось смотреть, как он берет интервью. Между тем Лео продолжает, уже как бы размышляя вслух:

— Забавно, в чем-то ты все та же Эллен, которую я знал когда-то, а в чем-то кажешься… совершенно другим человеком.

Интересно, что он имеет в виду? После нескольких лет разлуки мы не провели вместе и часа. При этом, однако, следует заметить, что и я воспринимаю Лео по-другому. Мне приходит в голову, что восприятие того или иного события не только различно у разных людей, но и часто изменяется. У каждого в отдельности по прошествии определенного времени.

Лео потягивает из пластикового стаканчика газировку со льдом, и вдруг я вижу себя его глазами. Тогда и теперь. Два абсолютно непохожих человека, а сущность одна и та же. Вспоминаю, какой я была раньше — выросшей без матери сироткой, у которой в огромном городе не было ни одной близкой души; бедной девочкой, изо всех сил пытавшейся найти свое место в жизни, понять, кто она, вдали от надоевшего родного города, вне надежных стен университета. Что она собой представляет? Может ли хоть что-нибудь без своего потрясающего парня?

Помню, как впервые влюбилась, как всепоглощающая любовь — любовь к Лео — стала ответом на все мои вопросы. Он был именно таким, какой хотела быть я, — энергичным, эмоциональным, сильным. Находясь рядом с ним, я чувствовала, что в какой-то мере обладаю этими качествами. Однако чем больше я цеплялась за наши отношения, тем неувереннее становилась. Тогда казалось, в этом виноват исключительно Лео, но теперь-то понятно: я тоже виновата. По крайней мере, ясно, почему я ему перестала нравиться.

Кажется, теперь Лео сказал, что он слишком серьезно относился к себе. Возможно, это и так. Я же относилась себе недостаточно серьезно. Именно в этом и скрывалась неизбежная причина нашего разрыва.

— Да, смею надеяться, что я изменилась в лучшую сторону, — говорю я наконец. В памяти мелькают воспоминания о нашем прошлом — разговоры, сцены, события, о которых хочется забыть. Помню, например, как Лео любил поспорить и как злился, если у меня не оказывалось собственного мнения по тому или иному вопросу. Помню, как его огорчала моя несамостоятельность, как раздражало стремление подчиниться обстоятельствам и следовать легким путем, будь то работа или образ мыслей.

— Нам обоим пришлось повзрослеть… Мы многому научились на собственном опыте, многое поняли, — говорит Лео, подтверждая тем самым, что не я одна сейчас думаю о нашем прошлом.

— И как? — интересуюсь я нерешительно. — Что ты понял?

— Пожалуй, одной фразой это не опишешь, — уклончиво отвечает он. — Жизнь — штука длинная. Согласна?

Я киваю, думая о маме. «Это уж как повезет».

Проходит несколько минут, и я впервые со времени нашего знакомства в суде присяжных осознаю, что больше не могу точно сказать, кем был для меня Лео. Он не был мужчиной моей мечты или идеальным парнем, я сама вознесла его на пьедестал; впрочем, негодяем, повинным во всех смертных грехах, каким его представляла Марго, он тоже не был. Его вообще нельзя было охарактеризовать однозначно. Правда в том, что мне в то время требовался другой мужчина. Не больше и не меньше.

— Ты, наверное, устала? — спрашивает Лео после очередной паузы. — Поспи.

— Да нет, все в порядке. Давай еще поболтаем…

Лео вспоминает, улыбаясь:

— Да, именно так ты обычно и говорила…

В голове проносятся десятки мыслей, таких несуразных, что я не могу озвучить и половину из них. Поэтому перевожу разговор на другую тему и задаю вопрос, который, если помню, не терпелось задать с того момента, как судьба вновь свела нас.

— У тебя сейчас кто-нибудь есть?

Пытаюсь сохранять спокойствие и держать себя в руках независимо от того, каким будет ответ. Боюсь набегающей волны ревности, отчаянно пытаюсь подавить ее в себе. Но когда он кивает, я с неожиданным облегчением представлю себе фигуристую красавицу с легким иностранным акцентом, острым умом и интригующей неотразимостью стервы. Настоящую роковую женщину вроде той, о которой поет группа «Вельвет Андеграунд». Наверняка у нее есть лицензия пилота, она с удовольствием хлещет текилу в мужской компании и при этом вяжет Лео свитера и готовит как минимум на трех разных сортах оливкового масла. Она высокая, стройная и выглядит одинаково хорошо как в вечернем наряде, так и в шортах и футболке Лео.

— Здорово! — реагирую я, быть может, даже чересчур восторженно. — Ты… У вас все серьезно?

— Да вроде бы. Мы вместе уже года два, — отвечает Лео.

К моему удивлению, он вынимает из кармана бумажник и достает фотографию. Никогда бы не подумала, что Лео из тех, кто носит снимки девушек в бумажнике и демонстрирует их желающим. Я удивляюсь еще сильнее, когда, включив свет над сиденьем, вижу на снимке совершенно обычную, ничем не примечательную блондинку, позирующую на фоне гигантского, в рост человека, кактуса.

— Как зовут? — спрашиваю я, разглядывая ее сильные загорелые руки, короткую стрижку и широкую улыбку.

— Кэрол.

Я мысленно повторяю ее имя, думая, что она выглядит точь-в-точь, как должна выглядеть девушка по имени Кэрол. Добропорядочная, простая, покладистая.

— Миленькая, — говорю я и отдаю Лео ее фото.

Кажется, больше нечего добавить, это самое подходящее и, пожалуй, единственно возможное слово в данной ситуации.

Лео убирает фото и кивает, как бы соглашаясь с моей оценкой и в то же время давая понять, что не считает ее внешность чем-то чрезвычайно важным для себя.

И все-таки, несмотря на заурядный вид Кэрол я чувствую укол ревности. Возможно, мне было бы легче, окажись на фото сногсшибательная красавица. Ведь одно дело проиграть сопернице с внешностью Анджелины Джоли и совсем другое — когда с твоим бывшим парнем оказывается серая мышка, ничуть не лучше тебя.

Но я напоминаю себе, что о соперничестве речи не идет, выключаю свет и спрашиваю:

— Где вы познакомились?

Лео покашливает, словно обдумывая ответ, потом говорит:

— Да так, обычная история.

Такой ответ, разумеется, меня радует.

— Ну расскажи, — настаиваю я, почти не сомневаясь в том, что их свели общие знакомые, то есть менее романтической ситуации не придумать.

— Так и быть, — говорит он. — Мы познакомились в баре… в самый отвратительный вечер года. В Нью-Йорке, по крайней мере.

— В канун Нового года, что ли? — спрашиваю я, смеясь и притворяясь, что мне совершенно все равно.

— Почти, — подмигивая, отвечает Лео. — В День святого Патрика.

Улыбаюсь при мысли, что и сама вполне разделяю нелюбовь Лео к семнадцатому марта.

— Да брось. Неужели ты хочешь сказать, что тебе не по нраву шумные толпы гуляк, курсирующих по пабам? Крики, шум, свист — это же так весело! А еще веселей — самому хлебнуть зеленого пива, прямо с утра.

— Ну разумеется! — отвечает Лео. — А еще больше мне по душе толпы подвыпивших студентов, штурмующих метро.

Смеюсь.

— А все-таки как тебя угораздило оказаться в пабе в День святого Патрика?

— Ты, пожалуй, сочтешь это невероятным… Я, конечно, по-прежнему не претендую на приз в конкурсе «Душа любой компании», но с некоторых пор перестал быть бирюком, как раньше. Думаю, вполне мог сойтись за кружкой пива с каким-нибудь ирландским корешем.

Еле сдерживаюсь, чтобы не сказать, что, мол, тоже была совершенно асоциальна, так что мы вполне подходили друг другу. Вместо этого спрашиваю:

— А Кэрол ирландка?

Дурацкий вопрос. Но Лео позволяет продолжить разговор на тему его личной жизни.

— Типа того. Англичанка, шотландка, ирландка — каким разница. — И добавляет как бы между прочим: — Из Вермонта.

Через силу улыбаюсь и чувствую отвращение, представляя, как бодрящим осенним утром Кэрол распахивает дверь сарая и с гордостью демонстрирует своему городскому бойфренду умение доить корову… Потом оба покатываются со смеху, оттого что он не справляется с таким плевым делом, молоко брызжет ему в лицо, он пытается сесть на крашеную деревянную табуретку, но падает… разумеется, на сено… Она падает на него, сбрасывает одежду…

Кое-как справляюсь с разыгравшейся фантазией и позволяю себе последнее вторжение в жизнь Кэрол:

— А чем она занимается? Где работает?

— Она научный сотрудник Колумбийского университета Нью-Йорка. Изучает сердечную аритмию.

— Ничего себе! — восклицаю я с восхищением, которое испытывает всякий правополушарный человек по отношению к левополушарному (и наоборот).

— Да, она очень умна.

Смотрю на Лео и жду, что он добавит о Кэрол еще что-нибудь, но он усаживается поудобнее, кладет ногу на ногу и произносит намеренно беззаботным тоном:

— Теперь твоя очередь. Расскажи об Энди.

Говорить об Энди мне непросто с кем угодно, не то что с бывшим парнем.

— Знаю я эту твою профессиональную манеру смело задавать личные вопросы. Может, уточнишь, что именно тебя интересует?

— Хорошо. Хочешь вопрос поконкретнее? — уточни Лео. — Хм… Энди любит играть в настольные игры?

Смеюсь, потому что Лео всегда отказывался играть со мной в настольные игры.

— Да, любит.

— Тебе повезло.

Улыбаюсь, киваю и спрашиваю:

— Еще вопросы будут?

— М-м… Он предпочитает не завтракать или, наоборот, считает, что утром нужно поесть поплотнее?

— Второе.

Лео кивает, как будто мысленно составляет досье на моего мужа.

— Он верит в Бога?

— Да, — говорю я. — Он христианин, как и я.

— Замечательно. А… он… завязывает разговор с попутчиками в самолете?

— Иногда, — отвечаю я, улыбаясь. — Но только не с бывшими подружками, насколько мне известно…

Лео смущенно смотрит на меня, но, похоже, не клюет на мою наживку. Он громко вздыхает и продолжает интервью:

— Ладно, как насчет такого вопроса?.. Твой муж сильно удивится, если откроет колу и обнаружит на крышке, что мол, блин, на сей раз он ничего не выиграл?

— Забавно, но, ты знаешь, — да, удивится! — смеюсь я. — Потому что он действительно ожидает выигрыша. Он у меня неунывающий оптимист.

— Итак, — провозглашает Лео, — похоже, ты обрела надежного спутника жизни: играет в шашки, на завтрак ест овсянку, богобоязненный, один из тех, у кого стакан всегда наполовину полон, а не наполовину пуст.

Смеюсь, но вскоре начинаю волноваться, не дискредитировала ли я Энди в этом блиц-опросе, не рассказала ли о нем лишнего. Поэтому я заканчиваю интервью на уверенной ноте:

— Да, Энди у меня потрясающий. Он очень хороший человек… Мне так повезло!

Лео поворачивается и смотрит на меня. Он вдруг становится неожиданно серьезен.

— Ему тоже повезло.

— Спасибо, — говорю я и чувствую, что начинаю краснеть.

— Это правда, — говорит Лео. — Эллен… я не понимаю, как мог позволить тебе уйти…

Я смущенно улыбаюсь: удивительно — столь простая фраза может одновременно исцелять душу, волновать и выбивать из колеи.

Но что еще хуже — или, может, лучше, — в этот момент Лео опускает спинку сиденья и кладет свою ладонь рядом с моей. Наши руки соприкасаются, от локтя до запястья. Закрываю глаза, стараюсь глубоко дышать и ощущаю такой жар, что перехватывает дыхание. Когда хочешь чего-то очень сильно, желание превращается в потребность — меня буквально захлестывает его сила и напор.

Приказываю себе убрать руку, понимая, насколько важно вести себя правильно. Мой разум кричит: «Я только что вышла замуж! Я люблю своего мужа!» Но это не помогает. Я буквально не могу двинуть рукой. Не мо-гу! Вместо того опускаю сиденье на один уровень с сиденьем Лео и обхватываю пальцами подлокотник, отчаянно надеясь, что нежданный попутчик сделает то же. Лео кладет руку на подлокотник, неуверенно и робко, наши мизинцы соприкасаются, потом перекрещиваются, сплетаются теснее, как будто волна прибивает его к моему берегу, накрывает меня.

Интересно, он смотрит на мое отражение в стекле салона? Я не хочу открывать глаза, надеясь, что темнота спрячет под своим покровом часть моей вины, сделав мои поступки менее реальными. Но происходит прямо противоположное: чувства только обостряются, становятся реальнее и сильнее — так всегда бывает. Когда сосредотачиваешься на себе, другие отходят на второй план.

Проходит какое-то время. Мы оба молчим. РукаЛео. Она тяжелая и теплая, покоится на моей, словно тогда, в кафе у Одиннадцатой и Бродвея, когда это все началось. Однако на сей раз прикосновение наполнено совершенно другим смыслом: оно не просто сопровождает разговор, это и есть разговор. Своего рода приглашение. Приглашение, которое я принимаю неторопливым поворотом руки, открытой ладонью. Наши ладони встречаются, и теперь мы по-настоящему держимся за руки. Я твержу себе, что это самый невинный из жестов. Первоклассники держатся за руки. Родители и дети держатся за руки. Друзья держатся за руки.

Но не так, как мы. Совсем не так.

Слышу дыхание Лео, его лицо совсем рядом, наши пальцы сплетаются, разжимаются, меняют положение. И мы летим на восток, держась за руки и постепенно засыпая. Между небом и землей, между прошлым и будущим — вместе.

Все, что происходит потом, помнится как в тумане: я то засыпаю, то просыпаюсь. Сквозь дремоту слышу объявления стюардессы, но окончательно прихожу в себя, лишь, когда самолет начинает снижаться, готовясь к посадке в аэропорту Кеннеди. Спросонья смотрю в иллюминатор и вижу огни города, потом поворачиваюсь к Лео — он еще спит и держит во сне мою руку. Он слегка склонился ко мне, его лицо освещают лампы салона. Я разглядываю его, стараясь запомнить черты его лица: усы, немного растрепанные баки, длинный прямой нос, тяжелые веки.

Желудок урчит, и я вдруг осознаю, что чувствую себя так, как наутро после первой близости с Лео. Тогда я точно так же проснулась до восхода солнца. Хорошо помню, что ужасно замерзла. Лео спал рядом, его грудь мерно поднималась и опускалась, а я думала: «Что будет дальше?»

Сейчас я задаю себе тот же вопрос, но на сей раз ответ совсем другой. Надежды нет. Это не начало, а конец. Через несколько минут руку Лео придется отпустить. Потом мы простимся.

Вскоре самолет резко идет на посадку и касается земли, Лео открывает глаза, зевает, потягивается в своем сиденье и улыбается мне как-то странно.

— Привет, — говорит он.

— Доброе утро, — тихо отвечаю я.

В горле пересохло: то ли от жажды, то ли от грусти и напряжения. В сумке лежит бутылка с водой, но разве можно разорвать сплетение наших рук ради глотка воды?

— Уже утро? — спрашивает он, глядя в иллюминатор на темную взлетную полосу.

— Почти, — отвечаюя. — Полседьмого… Мы прилетели раньше.

— Черт! — восклицает Лео.

Его лицо выражает те же противоречивые чувства, что испытываю я.

— Что-то не так? — Может, он выразит словами наши общие мысли и чувства и скажет, что не в состоянии поверить, будто мы уже в Нью-Йорке и должны начинать новый день. Врозь. Он смотрит на наши сплетенные руки и говорит:

— Сама знаешь что.

Киваю. Потом в последний раз жму руку Лео и отпускаю.

Мы обреченно идем за остальными пассажирами, надеваем куртки и безмолвно движемся к выходу. Подходим к туалетам, обмениваемся взглядами. Это означает, что подождем друг друга.

И все-таки я немного удивляюсь, когда, почистив зубы и причесавшись, выхожу и вижу, что Лео стоит, прислонившись к серой стене, и ждет меня. Он так красив, что перехватывает дыхание. Едва заметно улыбается мне, потом достает пластинку жвачки и начинает ее разворачивать. Кладет в рот, жует и протягивает мне пачку:

— Угощайся.

— Нет, спасибо.

Он кладет пачку в карман пиджака и спрашивает:

— Готова?

Я киваю, и мы идем забирать вещи.

— В багаж что-нибудь сдавала? — спрашивает он, когда мы спускаемся по эскалатору.

— Только фототехнику. Всего одну сумку. А ты? — интересуюсь я, зная, что ответ будет отрицательным: Лео всегда путешествует налегке.

— Нет, — отвечает он, — но я тебя подожду.

Я не возражаю. Подходим к зоне выдачи багажа, и я ловлю себя на мысли: хорошо бы грузчики забыли разгрузить мою аппаратуру. Но увы, я тут же замечаю среди багажа свою черную сумку.

— Дай-ка я возьму… — Осторожно отстранив меня, Лео поднимает сумку с ленты конвейера. Целую секунду я, страдая от чувства вины, воображаю, что это настоящая жизнь: Лео и я, журналист и фотограф, возвращаемся в Нью-Йорк после выполнения очередного заказа на репортаж о жизни какой-нибудь знаменитости.

Лео кладет свой рюкзак на мою сумку.

— Ты заказала машину? — отрицательно мотаю головой:

— Хотела взять такси в аэропорту.

— Я тоже. Ну что, поедем вместе?

И соглашаюсь, зная, что так мы только оттягиваем неизбежное.

Лео оживляется, и мне это кажется одновременно странным и обнадеживающим.

— Отлично, — радостно говорит он. — Пошли.

На улице ранняя весна, довольно прохладно, дует пронизывающий ветер. Нежно-розовые лучи солнца пронзают безоблачное небо. Судя по всему, день будет замечательный. Вмеете с остальными пассажирами мы идем по узкому тротуару к стоянке такси: Лео впереди, я сзади. Минуту спустя Лео кладет наши сумки в багажник машины.

— Куда едем? — спрашивает таксист, как только мы усаживаемся на заднее сиденье.

Лео говорит:

— Нам нужно в два разных места. Сначала, пожалуйста, в Куинс, точнее, в «Асторию», угол Ньютон-авеню и Двадцать восьмой улицы, а потом…

Тут он вопросительно смотрит на меня и ждет, когда я назову свой адрес.

— Угол Тридцать седьмой улицы и Третьей авеню, — говорю я и представляю свою квартиру: задернутое шторы на окнах, тишина, нарушаемая лишь приглушенным шумом машин на улице; Энди в футболке и пижамных штанах спит в нашей постели. Чувство вины вновь охватывает меня, но я успокаиваю себя тем, что совсем скоро буду дома.

— Это ведь Мюррей-Хилл? — интересуется Лео.

В его взгляде я читаю одобрение. Ему никогда не нравился район, где я жила раньше.

— Да, нас обоих он устраивает, — говорю я. — Вид из окон так себе, зато удобно, близко к центру…

«Нас, — думаю я, — моего мужа и меня».

Лео наверняка понимает, что я хочу сказать, и выражение его лица меняется. Впрочем, он отлично себя контролирует и кивает, почти уважительно. Быть может, он ссйчас задумывается о своей половинке — о Кэрол, которая, в очаровательной пижамке, ждет не дождется его на Ньютон-авеню. Едем по скоростной автостраде Лонг-Айленда, приходит в голову, что я совсем не знаю, живет ли он всесте с Кэрол, собирается ли в ближайшее время на ней жсниться… А может, не на ней, а на ком-нибудь еще? Кто его знает?

Еще мне приходит в голову, что я не упомянула о возможном переезде в Атланту. Хочется верить, что я просто упустила это событие из виду, но на самом деле намереннно утаила от него грядущие перемены, даже не знаю почему Может, боюсь, как бы Лео не подумал, что неженка Эллен опять уступает мужчине и тащится неизвестно куда за мужем? Или опасаюсь, что он совсем обо мне забудет, раз уж так далеко? Или не хочу признаться, что сама против переезда, несмотря на то, что уже пообещала Энди?

В который раз говорю себе, что позже найдется время, чтобы взвесить все «за» и «против». А сейчас единственное чего я хочу, — это наслаждаться настоящим: видом восходящего солнца на горизонте, тихими звуками восточных мелодий по радио, осознанием того, что рядом со мной сидит Лео, а еще думать, что наше путешествие скоро закончится. Через несколько минут мы сворачиваем на бульвар Астория, проезжаем под мостом Трайборо и надземной железной дорогой. Над головой перекрещиваются линии магистралей. Всякий раз, как приезжаю в этот район на метро, меня захлестывают воспоминания. Они становятся еще ярче, когда мы приближаемся к кварталу, где живет Лео: знакомые приземистые дома, выкрашенные в кремовый, красный и розовый цвета, зеленые навесы над входом. Лео указывает на один из домов и говорит таксисту:

— Вот здесь налево, пожалуйста… У белого пикапа.

Таксист паркуется. Лео смотрит на меня, качает головой и почти озвучивает мои мысли:

— Это все ужасно странно.

— И не говори, — соглашаюсь я. — Вот уж никогда не подумала бы, что когда-нибудь снова здесь окажусь.

Лео прикусывает нижнюю губу и вдруг заявляет:

— Знаешь, что бы мне хотелось сейчас сделать?

Мысли, одна непристойнее другой, бешено проносятся у меня в голове, и я нетерпеливо спрашиваю:

— Что?

— Вытащить тебя из машины и привести к себе, — говорит Лео таким вкрадчивым голосом, что его слова действуют на меня как гипноз. — Пожарить яичницу, сварить кофе… а потом сесть на диван и просто… смотреть на тебя… и говорить с тобой весь день.

Сердце начинает биться сильнее, когда я думаю о том, чем еще мы с Лео занимались в его квартире на втором этаже, всего в нескольких шагах от места, где я сейчас сижу. О том, чем мы занимались, когда не говорили. Смотрю Лео в глаза, испытываю слабость и легкую тошноту и изо всех сил пытаюсь убедить себя, что не произойдет ничего особенного, если я сейчас пойду к Лео. Подумаешь, заскочу на пару минут, выпью чашку кофе — что тут такого? Ведь Энди наверняка еще не проснулся. Стало быть, он не будет по мне скучать по крайней мере еще в течение часа или около того. И кто, скажите на милость, от этого пострадает?

Я откашливаюсь и, нервно постукивая пальцами, смотрю на счетчик, на котором, пока мы тянем время, быстро мелькают цифры.

— Ты действительно хочешь… поболтать за чашечкой кофе?

Лео мрачно смотрит на меня.

— Ладно. Ты права. Извини…

Он поправляет волосы, вздыхает и достает из бумажника две двадцатки.

Я мотаю головой, давая понять, что сама заплачу,

— Лео, у меня есть деньги.

— Ну и что?

По крайней мере, в этом Лео и Энди похожи: никогда не позволят девушке платить за себя. Энди всегда платит из рыцарских соображений, а Лео — из гордости. Он сует мне банкноты:

— Возьми!

— Этого много, — спорю я. — На счетчике еще только четырнадцать.

— Эллен, возьми деньги, — настаивает он. — Пожалуйста.

Я не хочу ссориться с ним из-за нескольких долларов, поэтому беру купюры и говорю:

— Ладно. Спасибо.

Он одобрительно кивает:

— Спасибо за все… Спасибо… за прошлую ночь.

Слова звучат сухо, но интонация выдает его. Это не просто слова, Лео и впрямь так думает. Ему было хорошо мной в самолете, так же как и мне с ним.

Таксист скептически смотрит на нас в зеркало заднего вида, потом выходит из машины и закуривает.

— Мы, наверное, производим странное впечатление? — спрашивает Лео.

Я нервно смеюсь:

— Пожалуй.

— Ладно, — продолжает Лео. — Так на чем мы остановились?

— Не помню, — отвечаю я, чувствуя головокружение и невыразимую грусть.

Лео смотрит куда-то вверх, потом на меня.

— Кажется, мы пришли к выводу, что тебе не стоит заходить ко мне?

— Кажется, так, — соглашаюсь я.

— Тогда пора прощаться — говорит Лео, пронзая меня взглядом. — Вот и все.

— Да, пора.

Лео медлит, как и тогда, в ресторане, и мне кажется, что он вот-вот обнимет или даже поцелует меня. Но он лишь улыбается как-то вымученно и грустно, а затем выходит из машины. Дверь захлопывается. Лео перекидывает лямку рюкзака через плечо, переходит улицу, торопливо направляется к своему подъезду и взбегает на крыльцо через две ступеньки сразу. Лео не оборачивается на прощание, просто толкает дверь и скрывается за ней. Когда такси отъезжает от дома Лео, у меня на глаза наворачиваются слезы, и я снова и снова мысленно повторяю его слова: «Вот и все».

Глава 18

Пока мы едем из Куинса в Манхэттен, я успеваю пережить целую гамму чувств: от уныния и одиночества до ностальгии и грусти, оттого что между мной и Лео все уже в прошлом. В то же время это представляется первым шагом на пути к исправлению и раскаянию. А когда я открываю дверь своей квартиры и вижу, как Энди в его любимой зеленой клетчатой пижаме сидит на кухне и тщательно намазывает маслом поджаристый тост, на меня накатывает невыносимое и самое что ни на есть искреннее чувство вины. Странно, но от угрызений совести становится как-то легче. Создается впечатление, что я не успела зайти слишком далеко и, следовательно, по-прежнему остаюсь верной женой.

— Привет, дорогая, — говорит Энди, бросая нож на стол и заключая меня в объятия.

Как же он рад видеть меня! Вдыхаю сладкий юношеский запах его тела, такой не похожий на мускусный запах Лео.

— Привет, Энди! — отвечаю я, чувствуя некоторую официальность обращения к мужу, ведь обычно супруги называют друг друга по имени, только когда ссорятся или зовут свою половину из соседней комнаты.

Я только усугубляю собственное паршивое состояние: вместо того чтобы радоваться объятиям мужа, спрашиваю его обвиняющим тоном, почему он не спит. Если бы не это, я бы легче адаптировалась к обстановке.

— Я скучал по тебе, — признается он, целуя меня в лоб. — Мне без тебя толком не спится…

Улыбаюсь и говорю, что тоже скучала, но подсознательное чувство, что я лгу, и на самом деле ни чуточки не скучала по мужу, заставляет меня не просто испытывать вину, а паниковать. Утешаюсь мыслью, что то же самое могло случиться, даже если бы я не встретила Лео. В конце концов, поездка была короткой и насыщенной, а в свободное от работы время я встречалась с сестрой. В конце концов, и фотографировала самого Дрейка Уоттерса! Да Боже мой! При таких обстоятельствах совершенно нормально не тосковать по мужу, это объяснимо. А тому, кто остается дома один, всегда тяжелее переносить разлуку, чем тому, кто уезжает. До сих пор я всегда по-настоящему тосковала по Энди, когда он был в командировках.

— Проголодалась? — спрашивает Энди.

Киваю, думая, что это тоже вполне закономерно, когда за бессонную ночь съедаешь только упаковку арахиса.

— Вот попробуй, — говорит он, протягивая мне тост.

— Нет, это твой, — твердо говорю я.

Даже у аморальности должны быть границы. Одно дело — всю ночь держаться за руки с бывшим парнем во время романтического перелета, и совсем другое — отнимать тост у голодного мужа.

— Бери, — настаивает Энди, нанося на тост сиропом букву «Э».

Я вспоминаю, как легко согласилась взять деньги за такси у Лео, и понимаю, что, приняв сорок долларов от бывшего бойфренда, нельзя слишком долго отклонять предложение мужа.

— Ладно, спасибо, — говорю я, выбираю вилку из нашего шкафчика для посуды, сажусь за стол и откусываю от тоста. Энди смотрит, как я жую.

— Вкусно? — спрашивает он серьезно, как будто он повар и от моего ответа зависит судьба его нового кулинарного шедевра.

Я успокаиваюсь и улыбаюсь, ощущая, что по-настоящему счастлива, и думая, как здорово Энди удается искренней заботой и настоящей любовью превращать обычное утро в праздник.

— Пальчики оближешь, — выношу я вердикт. — Самый вкусный тост в моей жизни…

Он гордо улыбается, потом принимается жарить тост для себя и наливает нам два больших стакана молока.

— А теперь расскажи мне о съемках, — просит Энди.

Я ем тост и рассказываю о поездке, всячески избегая упоминаний о Лео. Я рассказываю о гостинице, о сестре, о ресторане, о том, как у меня захватило дух, когда я увидела Дрейка, о том, как довольна своей работой.

— Жду не дождусь, когда увижу твои снимки, — говорит Энди.

— Думаю, они тебе понравятся.

«Намного больше, чем статья».

— Когда будут готовы? — спрашивает он.

— К вечеру, — отвечаю я, думая, удастся ли мне продержаться на ногах весь день после бессонной ночи. — Хочу приняться за работу сейчас же…

Энди потирает руки:

— Потрясающе! А автограф? Автограф взяла?

Я виновато смотрю на него и думаю: если бы я знала, что мы полетим обратно вместе с Лео, наверняка попросила бы у Дрейка автограф. Все, что угодно, лишь бы заглушить угрызения совести, которые я сейчас испытываю.

— Извини, милый, — искренне говорю я. — Не было подходящей возможности.

Он вздыхает, как герой мелодрамы, и допивает последний глоток молока, отчего в уголках рта появляются белые усы. Несколько трогательных секунд он стоит вот так, с этими смешными усами, потом берет салфетку и вытирает их.

— Ничего страшного. — Он мне подмигивает. — Я как раз я не ставлю под вопрос твою верность.

Хотя его шутливый тон очевиден, слова кинжалом пронзают мне сердце. Несомненно одно: я лгунья, никудышняя жена. Может, меня пока и не поймали с поличным, но репутацию свою я изрядно подмочила. На секунду представляю, как во всем сознаюсь, до самой последней, предательской, совершенно неоправданной поездки на такси в Асторию. Но такой вариант развития событий перестает казаться возможным, потому что Энди убирает тарелку, щелкает пальцами и расплывается в какой-то уж слишком мечтательной даже для него улыбке.

— А теперь хочешь узнать, чем вчера занимался я?

— Конечно! — говорю я и представляю, как Энди отлынивает от работы в своей конторе, гуляя вместо этого по игрушечным магазинам, какТом Хэнкс в фильме «Большой».

— Я быстренько купил билет на самолет и полетел отдохнуть на денек в полном одиночестве.

Сердце едва не выскакивает у меня из груди. Я чую неладное, на душе становится тревожно.

— Что ты сделал?

— Так вот. — Он делает паузу, и в наступившей тишине у меня в голове стучит барабанная дробь. — Я слетал в Атланту… Решил взглянуть на наш дом.

Я смотрю на Энди, натянуто улыбаюсь и думаю: «Наш дом».

Энди кивает:

— Он потрясающий, Элли! Это то, что надо. И Марго понравился. И моей маме. И тебе понравится, вот увидишь. Дом просто совершенство… даже лучше, чем на картинке.

Вдыхаю побольше воздуха и спрашиваю:

— Ты уже купил… его?

Собираюсь с духом, желая услышать «да» в ответ, чтобы не брать на себя ответственность за принятое решение и, самое главное, чтобы по праву чувствовать себя задетой. Заранее представляю, как глаза наполнятся слезами возмущения, и я обиженно скажу: «Тебе следовало сначала посовещаться со мной! Как можно покупать дом, не посоветовавшись?» Догадывается Энди о моих приключениях или нет, но так он сравняет счет наших оплошностей. Одна супружеская провинность за другую.

Он качает головой и отвечает:

— Нет, не купил. Я не мог поступить так, не поговорив предварительно с тобой… Хотя, — восклицает он взволнованно, — контракт уже оформлен, вот он! Если ты не против, о нашем согласии можно сообщить по факсу. — Энди показывает желтый конверт на столе. — На дом, наверное, уже и другие покупатели имеются. Он намного лучше тех, что мы видели раньше. Красивый, прочный, и в нем есть все, о чем можно мечтать. Абсолютно ни одного изъяна!.. И недалеко от Марго… Давай слетаем туда на этой неделе, ты посмотришь! Или поищем другой вариант?

Он ждет ответа, а я думаю: «Как же, черт возьми, тебе мало надо для счастья!» Восхищаюсь его умением быть счастливым и одновременно негодую. Именно это я так люблю в нем, но в данный момент все бы отдала, чтобы муж изменился. Я не желаю сделать его несчастным, конечно, нет, но не хочу, чтобы он думал, будто все так… просто. Разве он не видит, насколько сложно мне принять это решение? Неужели он и вправду хочет жить рядом с семьей? Работать на отца? Уехать из города, который мы оба так любим?

Меня внезапно переполняет возмущение, и хотя я пытаюсь объяснить себе причину этого возмущения чрезмерным пылом Энди, в душе понимаю, что единственная его причина — это Лео.

Энди ждет ответа. Я напоминаю себе, что, какое бы решение мы ни приняли по поводу этого конкретного дома или переезда в Атланту вообще, в моей жизни нет больше места для Лео. Нужно забыть о нем и начать думать, что хорошо, а что нет для нас с Энди.

Смотрю в глаза мужу, и стена между прошлым и будущим рушится. Между миром, который ожил во время вчерашнего полета, миром нереализованных возможностей и нашим с Энди миром, будущее которого — в нашем новом доме в Атланте, в доме с гаражом на три машины. Золотой ретривер грызет желтый теннисный мячик на ярко-зеленом газоне. На соседней улице Марго всегда готова поделиться новым рецептом или обсудить местные сплетни. Каждое утро Энди, в клетчатой фланелевой пижаме и удобных тапочках, выходит на крыльцо за утренней газетой. Круглолицые голубоглазые веселые детишки в надувных оранжевых жилетах весело плещутся в бассейне за домом. А я с яблоком в руках замерла у кухонного окна, вспоминая, как когда-то летала в Лос-Анджелес фотографировать самого Дрейка Уоттерса. Вспоминая последнее утро с Лео.

Смотрю на конверт с договором и думаю, когда же я, наконец, забуду прикосновение Лео в самолете. Последние минуты на заднем сиденье такси, застывшие в памяти как стоп кадр черно-белого фильма. Страх, что это чувство так и будет преследовать меня всю жизнь, сжимает сердце и заставляет выдавить слова:

— Я согласна.

Это только кажется, что я просто соглашаюсь отправить факс, тем самым принимая решение приобрести недвижимость в Атланте и изменить место жительства. На самом деле все гораздо серьезнее. Я стараюсь загладить свою вину, доказать свою любовь к Энди. Заново учусь выполнять супружеские обеты. Спасаю наш брак. Я делаю выбор в пользу Энди.

— Разве ты не хочешь посмотреть дом? — спрашивает муж и нежно берет меня за локоть.

Для меня это последний шанс отступить. Все, что нужно сделать, — поехать посмотреть дом и найти в нем какой-нибудь недостаток, какой угодно. Это спасет нас от переезда.

Любое несоответствие правилам фэншуй, на которое не обратили внимания Энди и проглядели его сестра и мать, две заминки с безупречным вкусом, позволит остаться в Нью-Йорке. И пусть думают что хотят, пусть считают меня сумасшедшей или неблагодарной, главное — выиграть время. Но для чего? Тщетно проверять голосовую почту в надежде услышать еще одно сообщение? Искать Лео на каждом перекрестке и каждом ресторане и баре? Совершить самую большую ошибку в жизни и взять такси до Ньютон-авеню? Борюсь с моим сиюминутным желанием сделать это и говорю:

— Я полагаюсь на твой выбор.

И разумеется, это правда. Я действительно полагаюсь ни выбор Энди, доверяю ему даже больше, чем самой себе. Во мне кипят и другие чувства: нездоровая пассивная агрессия и стойкое нежелание становиться послушной женой. И чувствую какой-то крен, которого не было в наших отношениях раньше.

«Это пройдет, — думаю я. — Это лишь сигнал радара, который подтверждает правильность курса. Надо только выдерживать этот курс поточнее, пока не рассеется туман».

— Ты уверена, дорогая? — нежно спрашивает Энди.

Положа руку на сердце, я громко и четко, как будто для судебного стенографиста, отвечаю решительным тоном:

— Абсолютно. Мы покупаем этот дом.

Глава 19

Марго, узнав о покупке дома, не может удержаться от слез радости, а моя свекровь говорит даже, что молила об этом Бога, и — о чудо! — ее молитвы услышаны. Все знают, Марго не прочь по любому поводу пустить слезу: еще даже не будучи в положении, она легко могла разрыдаться над какой-нибудь глупой книжкой, сериалом, а то и вообще над рекламным роликом. А Стелла то и дело молится, так почему бы ей и не попросить Господа, чтобы ее ненаглядный сыночек после стольких лет наконец вернулся с Севера? Однако как бы то ни было, после бурной реакции родственников обратного хода нам уже нет — играть чувствами близких людей было бы слишком жестоко.

И вот, как Нью-Йорк с приходом весны, наша жизнь резко меняется в результате моего мгновенного импульсивного решения, принятого за завтраком после бессонной ночи ради успокоения разбушевавшейся совести.

К счастью, Энди, торжественно объявивший в фирме о своем скором уходе в связи с переездом, также испытывает противоречивые чувства, хотя его взгляд на происходящее гораздо оптимистичнее, а ностальгический энтузиазм по поводу увольнения и переезда сродни энтузиазму выпускника школы, перед которым маячит выпускной бал. Муж воодушевленно планирует встречи с друзьями, устраивает прощальные ужины в наших самых любимых ресторанах, покупает билеты на бродвейские шоу, которые мы давно собирались посмотреть. Как-то субботним утром он даже решает прокатиться на пароме до статуи Свободы, хотя я когда-то дала себе слово не глазеть на эту нью-йоркскую допримечательность. И вот, пробравшись сквозь толпы тристов, дождь и туман и выслушав занудного гида, Энди уговаривает меня сделать несколько снимков, которые можно будет повесить в нашем новом доме. Выполняю просьбу, хотя не могу себе представить, как вид нью-йоркской гавани в рамочке, пусть даже самый впечатляющий, сможет утешить меня и заменить непостижимую энергию Нью-Йорка.

До отъезда остается совсем мало времени, и чем его меньше, тем трепетнее я отношусь ко всяким мелочам. Между тем день прощания с Нью-Йорком приближается с неумолимой скоростью, и я осознаю, что именно из этих нью-йоркских мелочей и складывается моя жизнь. То, чего я раньше не замечала, теперь приобретает огромное значение. Я наслаждаюсь даже ежедневным путешествием в офис: меня радует безмолвное братство спешащих на работу пешеходов; ехидство Сабины и Джулиана; резкий запах типографской краски; глубокие морщины на лице служащего химчистки, который заворачивает рубашки Энди в полиэтиленовый пакет и с турецким акцентом неизменно желает нам хорошего дня; бодрый вопрос кореянки-маникюрщицы, какой лак взять, хотя ей давно пора бы запомнить, что я всегда прихожу со своим; мерное покачивание вагона в метро, летящего по рельсам, и редкое счастье поймать такси в пригороде в выходной; гамбургеры у Кларка, пельмени в китайском ресторанчике и рогалики в киоске на углу; ожидание, что, выходя из дома, я снова увижу что-то новое, неизвестное; обилие возможностей, множество людей вокруг, своеобразная красота мегаполиса и бесконечное богатство выбора.

Неизменный символ всего этого — Лео — не выходит из головы. Я с ужасом понимаю, что воспринимаю город в неотрывной связи с ним, а его — в связи с городом. Уехать отсюда для меня равносильно расставанию с Лео, а это невыносимо.

И все же я не пытаюсь связаться с Лео. Ни разу, даже под предлогом каких-то связанных с работой дел. Ни разу, даже когда соблазн позвонить ему столь же пугающе велик, как очередная доза кокаина для наркомана.

Напротив, я постоянно напоминаю себе о морали и нравственности. О том, что хорошо, а что плохо, что черное, а что — белое. О том, что я должна быть верна Энди. Он для меня стопроцентная страховка, за которую надо держаться как за соломинку, всегда и везде. Я пытаюсь проводить с мужем как можно больше времени, когда он свободен. Каждый день он провожает меня до работы или до места съемок. Я тащу его за собой в спортзал и уже не могу представить, чтобы мы не пообедали вместе. Мне постоянно нужно его физическое присутствие — и днем, и ночью. Не устаю повторять, что люблю его, но не на автомате, механически, нет — я тщательно подбираю каждое слово и знаю ему цену. Любовь как действие и состояние. Любовь как преданность.

Постоянно твержу себе, что осталось потерпеть совсем немного. Скоро мои эмоции поутихнут, и жизнь войдет в привычную колею — по крайней мере, все будет как до встречи с Лео. А если я не смогу успокоиться до переезда, то уж точно успокоюсь после него, в совершенно новой для меня обстановке, в Атланте, далеко от Лео.

Но проходят дни, близится время отъезда, а я никак не могу понять, что было правильно в жизни до той встречи, было ли что-то, к чему нужно возвращаться. Любили ли мы с Энди друг друга, когда начали встречаться? Сохранили ли любовь к моменту нашей помолвки? Существует ли она до сих пор? И вообще — забыла ли я Лео? Когда-то я была уверена, что да. Но если одна встреча, одно прикосновение всколыхнуло столько чувств, переставала ли я любить его? По крайней мере, переставала ли я любить его так, как должна любить мужчину, с которым мы теперь вместе? Если нет, то ни время, ни смена места не решат эту проблему. И даже если я сделаю все, чтобы забыть Лео, как ответить на вопрос о моих чувствах к Энди?

Огорчаясь из-за всего этого, я понимаю, что мое эмоциональное расстройство не так уж необычно. Я часто жила на грани срыва, особенно после смерти мамы. Разумеется, тут и сравнивать нечего: никакой трагедии в моем переезде из Нью-Йорка нет, как, впрочем, нет ее и в том, что я напоследок не поговорила с Лео. Но меня тревожит неопределенность — чувства, которые я не могу назвать, но которые определенно владеют мной.

Как-то поздно вечером, когда Энди уходит в бар с друзьями, я решаю позвонить сестре в надежде, что она поможет найти выход из лабиринта, в котором я оказалась, что она произнесет нужные слова, которые помогут мне понять, что я чувствую, не преувеличивая при этом роли Лео в моей жизни и не оскорбляя память нашей мамы.

Сюзанна снимает трубку в хорошем расположении духа. Винс, как и собирался, проводит вечер с друзьями. Мы перекидываемся парой фраз, сестра привычно ворчит на непутевого бойфренда и по поводу всего, что накопилось за неделю, разбавляя беседу забавными байками из жизни стюардессы. Взять, например, ненормальную старушенцию, летящую первым классом, которая опрокинула не один и даже не два, а целых три бокала «Кровавой Мэри» на сидевшео рядом пассажира, а потом начала скандалить, когда ей отказались принести четвертый бокал.

— Да что ты, неужели и впрямь скандалила? — спрашиваю я, живо заинтересовавшись драмой на борту самолета.

— Да, представляешь, назвала меня стервой. Во дала!

Смеюсь в трубку и спрашиваю, что было дальше, прекрасно зная, что сестра не спустит такого никому.

— Да попросила наших из отдела безопасности встретить эту пьяную бабку на выходе.

И мы обе покатываемся со смеху.

— А она права, ты и впрямь стерва, — говорю я.

— Знаю, профессия обязывает.

Мы снова смеемся, а минуту спустя Сюзанна, как всегда, не в бровь, а в глаз, спрашивает, не встречалась ли я случайно с Лео.

Стоит ли говорить сестре о том, что произошло между нами в самолете? Нет, пожалуй, я не готова поделиться своим секретом, и отвечаю, что ничего о Лео не слышала. Многозначительным вздохом провоцирую продолжение разговора.

— Так уж и не слышала? Что там у вас случилось?

Пару секунд взвешиваю ответ, а потом говорю, что скучаю по Лео с тех пор, как мы уехали из Лос-Анджелеса, и ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, мое состояние напоминает кошмар «той зимы» — так мы с сестрой называем время, когда умерла мама. И так же мы называем душевное состояние крайнего отчаяния, грусти и горя.

— Давай по порядку, Эл, — прерывает меня Сюзанна. — Ты что, хочешь сказать, что несостоявшийся разговор для тебя сродни смерти мамы?

Быстро и резко отрицаю это предположение и говорю:

— Может, это все из-за предстоящего расставания с городом… все так резко меняется…

— Так что же? Отъезд из Нью-Йорка для тебя вроде смерти?

— Нет, не совсем, — говорю я и понимаю, что не следовало делиться своими чувствами с кем бы то ни было, даже с родной сестрой.

Сюзанна настаивает на объяснениях. Раздумываю секунду, а потом говорю, что мне кажется, будто определенный жизненный этап завершен и я готовлюсь к чему-то новому, но к чему — не знаю.

— И от этой неопределенности страшно. Как с мамой, помнишь? Мы за несколько недель знали, что ее скоро не станет. Ее смерть не стала для нас неожиданностью. И в то же время… мы не были к ней готовы. Ведь так?

Сюзанна тихо соглашается, и в этот момент я понимаю, что мы обе с болью вспоминаем тот день, когда в класс пришел школьный психолог, забрал нас с уроков, а потом мы с ним ждали во дворе, под медленно падающим снегом, поки приедет отец, чтобы отвезти попрощаться с мамой.

— Нам, — говорю я, стараясь держать себя в руках, чтобы не расплакаться и не вызвать в памяти другие детали того ужасного дня, — ужасно хотелось, чтобы учебный год поскорее закончился, чтобы можно было заняться чем-то новым, убежать куда-нибудь, где ничто не напоминало бы о маме…

— Понимаю, — произносит Сюзанна. — Думаю, летний лагерь и стал тогда для тебя таким местом.

— Да, — отвечаю я и думаю, что выбор университета подальше от Питсбурга как раз и был обусловлен тем, что мама никогда не бывала в тех краях и не говорила о них. Люди, с которыми мне суждено было там познакомиться, не знали, что у меня больше нет мамы. Покашливаю и продолжаю: — Но в то же время, как бы я ни хотела убежать из дома, где все напоминало о маме, от отца и его постоянных слез, даже от тебя, сестричка, я ужасно боялась, что если убегу, или переверну лист календаря, или буду вести себя не так, как мы привыкли вести себя с мамой, то мы еще быстрее потеряем ее. Что так мы скорее сотрем ее… из нашей памяти.

— Как же я тебя понимаю, — говорит Сюзанна. — Как понимаю… Но, Элли…

— Что? — тихо спрашиваю я, подозревая, что сестра сейчас задаст мне вопрос, на который я не смогу ответить. Разумеется, так оно и выходит. Сюзанна спрашивает:

— Элли, ответь, почему ты не хочешь забыть Лео?

Долго думаю, что сказать, — тишина начинает звенеть в телефонных проводах. Но чем старательнее пытаюсь найти объяснение, тем больше понимаю, что разумного ответа на этот вопрос у меня нет. Вернее, у меня вообще нет никакого ответа.

Глава 20

Наступило первое воскресенье июня и наше последнее восересенье в Нью-Йорке. Утром пришли трое коренастых грузчиков, и мы все вместе девять часов как сумасшедшие паковали вещи. Квартира пуста, если не считать чемоданов у входной двери, кусочков скотча, прилипших к кухонному столу, и бесчисленных клубков пыли на деревянном полу. Мы с Энди, потные и уставшие, стоим в центре бывшей гостиной, где приглушенно шумит кондиционер, разгоняющий жару.

— Кажется, нам пора, — говорит Энди, и его голос отражается от белых стен, которые мы так и не собрались перекрасить в более интересный цвет. Он промокает лицо рукавом старой футболки с пятном, одной из тех тридцати, что предназначены «для переезда или ремонта». Я иногда поддразниваю Энди — мол, его вещей достаточно, чтобы переезжать каждый день в течение целого месяца.

— Да, действительно пора, — киваю я, переключившись на мысли о предстоящих делах: мы поедем на такси до отеля, там примем душ и переоденемся, а потом отправимся на прощальную вечеринку, которую устроили для нас два университетских друга Энди. В конце концов, было решено пригласить всех наших нью-йоркских друзей. Даже Марго и Уэбб ради такого события собрались прилететь из Атланты, чтобы наутро вернуться туда с нами и официально приветстствовать нас уже от лица другого города. Я беру Энди за руку и с наигранным оживлением восклицаю:

— В дорогу!

Энди некоторое время молчит, а потом замечает:

— Знаешь, нужно как-то отметить этот момент.

— Как, например? — спрашиваю я.

— Ну, не знаю… Может, сфотографируемся?

Я отрицательно качаю головой, думая, что Энди уже пора было понять, что хоть я и фотограф, но терпеть не могу снимать «знаменательные моменты» наподобие праздников и вечеринок. Намного больше мне нравится фотографировать людей в обычной обстановке, и это часто вызывает недоумение, а иногда и разочарование у родных и друзей.

— Нет. — Я перевожу взгляд на голубя за окном, который неуклюже приземляется на зацементированную площадку напротив.

Какое-то время мы оба молчим, а потом Энди берет меня за руку и спрашивает:

— Ты что?

— Все хорошо, — отвечаю я и с облегчением понимаю, что это правда. — Мне просто немножко грустно.

Он кивает — совершенно естественно грустить, когда с чем-то прощаешься, даже если впереди тебя ждет что-то необыкновенно интересное. А потом мы без всяких церемоний поворачиваемся и покидаем наше первое семейное гнездышко.

Через несколько минут такси привозит нас к отелю «Грамерси-парк», и на меня накатывает волна сожаления и паники, когда я понимаю, что мы с Энди в своем городе внезапно превратились в приезжих — в туристов.

Однако когда мы оказывается в вычурном и эклектичномм вестибюле отеля с мозаичными марокканскими полами, ткаными коврами и люстрами из венецианского стекла вперемежку с картинами Энди Уорхола, Жана-Мишеля Баския и Кита Харинга, я говорю себе, что знакомство с городом с новой стороны имеет определенные преимущества.

— Ух, ты! А здесь правда здорово, — сказала я, разглядывая камин из камня и мрамора и лампу в виде головы рыбы- пилы.

— Здорово — в лучших богемных традициях. В твоем стиле, — улыбается Энди.

Я улыбаюсь в ответ, и мы идем к стойке портье, из-за которой знойная брюнетка — по имени Беата, если верить пейджу, — приветствует нас с ярко выраженным восточно-европейским акцентом.

Энди говорит в ответ «здравствуйте» и, так как он получил приличное воспитание и был хорошим мальчиком, считает нужным объяснить наш непрезентабельный вид и бормочет извиняющимся тоном:

— Мы только что съехали со своей квартиры.

Беата понимающе кивает и вежливо интересуется:

— И куда вы переезжаете?

— Атланта, Джорджия, — отвечаю я за нас обоих с самым величественным видом, какой мне удается изобразить. Я говорю это так, как будто раскрываю самый главный американский секрет: Атланта — настоящая жемчужина среди городов, и Беата непременно должна ее посетить, если до сих пор этого не сделала. Не знаю, зачем мне понадобилось расхваливать Атланту перед совершенно незнакомым человеком — то ли для того, чтобы на душе полегчало, то ли для того, чтобы преодолеть защитную реакцию. Подобная реакция неминуемо возникает, когда я говорю, в какой мы переезжаем, а собеседник всякий раз сочувственно смотрит на меня или напрямую спрашивает: «Но почему именно в Атланту?»

Энди принимает такое близко к сердцу — прямо, как и тогда, когда кто-нибудь плохо отзывается о Питсбурге. Вообще никто не желает оскорбить Атланту — это просто комплекс превосходства, свойственный Нью-Йорку, самодовольное сознание того, что весь остальной мир (или, по крайней мере, страна) бесплодны и однообразны и, так или иначе, проигрывают в сравнении. Сейчас меня задевает подобное отношение, но горькая правда заключается в том, что я сама в глубине души согласна. Когда кто-нибудь из моих друзей уезжал из Нью-Йорка — по работе, или по личным обстоятельствам, или чтобы растить детей в пригороде, — я реагировала также. Думала: хорошо, что не я. Это, кстати, не мешало мне ругать Нью-Йорк каждую минуту. В конце концов, именно бесцеремонность манер и несдержанность в общении — самые неотразимые черты ньюйоркцев, и я буду скучать по ним больше всего.

В любом случае мой упреждающе гордый тон в случае с Беатой, кажется, сработал — она улыбается, кивает и говорит: «О, замечательно!», как будто бы вместо «Атланта» я сказала «Париж, Франция». Потом Беата нас регистрирует и немного рассказывает об отеле, перед тем как вручить Энди ключ от номера и пожелать нам приятного отдыха.

Мы в ответ благодарим ее и по возможности незаметно идем через вестибюль в обратную сторону — к бару, так же богато декорированному, с бильярдным столом, обитым красным бархатом, и с еще одним Уорхолом поистине угрожающих размеров. Я мыслями возвращаюсь к Лео и тому времени, когда я последний раз была в ультрамодном баре, но поспешно отгоняю эти мысли, когда Энди с наигранной церемонностью спрашивает меня:

— Желаете аперитив?

И просматриваю коктейльное меню и говорю, что мохито с ананасом и корицей звучит весьма неплохо. Энди соглашается и заказывает два с собой, и несколько минут спустя мы уже оказываемся в нашем шикарном ярком номере, из которого открывается вид на Грамерси-парк. Это одно из моих самых любимых мест в Нью-Йорке, несмотря на то, что я никогда не была за его закрытыми воротами, — а может, именно потому, что я там никогда не была.

— Здорово, — говорю я, потягивая мохито и рассматривая романтичный, надежно охраняемый частный парк.

— Ну, ты же всегда мечтала взглянуть на него, — говорит Энди, обнимая меня за плечи. — Вот я и подумал, что это отличный способ попрощаться.

— Ты всегда такой внимательный, — говорю я, тронутая до глубины души.

Энди усмехается в ответ, как бы говоря «да ну, пустяки», одним глотком допивает коктейль, а потом раздевается до трусов, и во весь голос вдохновенно заводит песню «Дьявол отправился в Джорджию».

Я смеюсь и качаю головой.

— Иди в душ, — говорю я, обещая себе, что сегодня вечером буду счастлива. Даже, несмотря на то, что ужасно устала. Даже если ненавижу находиться в центре внимания. Даже если не люблю прощаться. И даже если кое-кто с Ньютон-авеню не придет и, более того, не узнает о том, что я уезжаю.

Часом позже наша вечеринка в «Блайнд тайгер», пабе-пивоварне на Бликер-стрит, в самом разгаре. Приглушенный свет, не слишком громкая музыка и мой четвертый бокал за вечер. Мой выбор пал на эль, которому я пока не изменяю, хотя это может привести к опьянению. Во всяком случае, я отодвинула в сторону все свои заботы и провела время еще лучше, чем себе обещала. В немалой степени из-за того, что остальным необыкновенно весело, хотя это редко бывает на столь разношерстных сборищах. У моих друзей-фотографов мало общего с друзьями Энди, юристами, или с представителями индустрии моды Верхнего Ист-Сайда, которые обычно составляли компанию нам с Марго, пока она жила в городе. Моя подруга заслуживает уважения за то, что сумела свести их. Она — связующее звено любой вечеринки. Общительная и грациозная, Марго способна найти общий язык со всеми и привлечь к разговору даже самого стеснительного, почти ни с кем не знакомого гостя. Вот она идет по залу: розовое открытое платье с завышенной талией, серебристого цвета туфли на шпильках, в руке безалкогольный «Дайкири». Необыкновенно хороша, хотя почти на шестом месяце, маленький круглый живот уже заметен, но в остальном она совершенно не изменилась, а волосы, ногти и кожа даже еще красивее, чем раньше. Марго утверждает, что все это витамины для беременных, но, скорее всего, помимо этого, над ней сегодня неплохо поработали в спа-салоне. Короче говоря, беременность ей необычайно идет, и за вечер я слышала эту сентенцию по крайней мере от пяти человек, в том числе и от бывшей коллеги Энди, которая примерно на том же сроке, что и Марго. В отличие от моей подруги выглядит бедняжка так, будто ее, как воздушный шарик, надули гелием — нос, лодыжки и даже мочки ушей.

— Отойди от меня, — в шутку говорит она Марго. — Рядом с тобой я выгляжу ужасно.

— Рядом с ней все так выглядят, даже не беременные, — говорю я.

Марго отмахивается и скромничает, но знает, что это чистая правда. К счастью, она к тому же еще и самая обаятельная из нас, так что никто не держит на нее зла, даже самые что ни на есть непривлекательные беременные.

Мы с ней встречаемся взглядами, и она присоединяется ко мне, Джулиану и его жене Хиллари за расшатанным столиком в задней части бара. Хиллари как раз надумала произнести восторженную речь о том, как она восхищается решением Энди оставить мир больших корпораций. Я уже не первый раз за вечер слышу эти слова от недовольных адвокатов и радуюсь за Энди — все-таки не зря мы уезжаем.

— Семь лет собираюсь уволиться, — говорит Хиллари, смеясь и без конца поправляя светлые, собранные в длинный хвостик волосы. — И все никак не могу собраться.

Джулиан качает головой:

— Если бы каждый раз, когда она это говорит, я получал доллар, мы бы оба давно ушли на заслуженный отдых! А она вместо этого…

— Что? — хором спрашиваем мы с Марго.

Джулиан хлопает жену по плечу и гордо говорит:

— Взяла и стала партнером в своей конторе!

— Не может быть! Почему ты нам не рассказал? — восхищаюсь я, толкая Джулиана в плечо.

— Мы только вчера узнали, — признается он.

Я думаю: а ведь сколько будет обстоятельств в его жизни, мелких и не очень, о которых я ничего не узнаю, потому что мы больше не будем вместе работать. Мы пообещали друг другу оставаться на связи, и, наверное, изредка будем переписываться по электронной почте или созваниваться время от времени, но это совсем не то же самое! Страшно представить, что Джулиан, Сабина и Оскар перейдут в категорию друзей, которым раз в год посылаешь открытку на Рождество.

Однако я дала себе слово не расстраиваться! Поворачиваюсь к Хиллари, поздравляю ее.

— Энди говорит, в большой фирме стать партнером почти невозможно!

— Особенно для женщины… — согласно кивает Марго.

Хиллари смеется:

— Ну, думаю, это ненадолго. По крайней мере, надеюсь… Вот залечу и сразу же возьму отпуск по уходу за ребенком!

Я говорю:

— Что ж, дело решенное!

— А у вас скоро будет свой? — спрашивает меня Джулиан.

Этот вопрос нам с Энди постоянно задают с тех пор, как мы объявили о переезде, поэтому я уже успела придумать и отрепетировать ответ.

— Ну, не прямо сейчас, — неопределенно улыбаюсь я, — хотя вообще-то скоро…

Хиллари и Джулиан улыбаются в ответ. Кажется, в моем ответе друзьям больше всего понравилось, что я сказали «скоро». Больше всех этому радуется Марго, которая прижимается ко мне и берет за руку, обдавая запахом духов. Она объясняет:

— Мы с ней хотим, чтобы наши дети были примерно одного возраста.

Хиллари говорит:

— Ой, в самом деле! Это будет так здорово! Хотела бы иметь кого-нибудь, с кем вместе можно пройти через рождение ребенка и все такое прочее. Но все мои друзья уже обзавелись детьми, так что теперь отправляют их по детским садам, а это совсем другое дело… Вам так повезло, что вы будете жить рядом!

Мы с Марго хором отвечаем, что да, мы знаем, как нам повезло, и в этот момент я с удовлетворением осознаю: это чистая правда. Понятно, невозможно идеально рассчитать время. Может, я не вполне готова уехать из Нью-Йорка и мои дети будут на несколько лет младше ребятишек Марго, но это все мелочи, ведь все в целом получается просто чудесно. Моя дружба с Марго, мой брак с Энди, наш дом в Атланте — все это и в самом деле здорово.

Только я успеваю об этом подумать, как в бар врывается мой агент Синтия. Она окидывает взглядом помещение и несется ко мне. Как бывшая модель и театральная актриса, Синтия обладает невероятно роскошными формами и необычным чувством стиля, и когда она проходит мимо, все оглядываются на нее и гадают, не знаменитость ли это. Как они мне однажды рассказывала, ее часто принимают за Джину Дэвис, и иногда она даже дает за нее автографы и отвечает на вопросы о съемках в «Тельме и Луизе» и в «Битлджусе». Она походя приветствует Энди поцелуем в обе щеки и покровительственно ерошит ему волосы, а потом целенаправленно движется ко мне, увлекая его на буксире.

— Только взгляни, что у меня есть! — начинает рассказынать Синтия. Спустя мгновение они подходят ко мне.

— Спасибо, что пришла, — говорю я, и тут у меня падает сердце. В приступе нарастающей паники я понимаю, что она сейчас раскроет мой секрет прямо на прощальной вечеринке.

И точно — ее полные, пурпурного цвета губы изгибаются в торжествующей улыбке, из своей белой с бахромой сумки она вытаскивает большой журнал и раскатисто заявляет собравшейся толпе:

— «Платформа»! Только что из типографии!

— Я думала, он выйдет не раньше чем через месяц, — говорю я, ощущая полную растерянность, потому что перед глазами у меня стоят не фотографии Дрейка, на которые я потратила столько времени и сил, а строка с именем автора статьи.

— Ну да, ты права, он не появится в киосках еще пару недель, — говорит Синтия. — Но я поколдовала и заполучила сигнальный экземпляр для тебя… Ведь это идеальный прощальный подарок, солнышко. — Она наклоняется ко мне и в шутку щелкает меня по носу.

— Вот круто! — Энди потирает руки и зовет к нашему столику своих друзей, в том числе Уэбба.

— Ты же уже видел снимки, — взволнованно шепчу я, как будто этим можно остановить напор Синтии, которая вознамерилась привлечь как можно больше внимания.

— Видел, но не на глянцевой обложке, — говорит он, стоя позади меня и массируя мне плечи.

Проходит еще одна долгая и мучительная минута. Синтия подогревает всеобщий интерес, прижимая журнал к своему впечатляющему декольте и вдохновенно продолжая шекспировский монолог о моей гениальности, о том, как она гордится тем, что представляет мои интересы, и что мне суждено стать великой независимо от того, где я буду жить.

Тем временем я не отрываю взгляд от задней стороны обложки, черно-белой фотографии Кейт Мосс, которую всегда считала лучшей моделью и мечтала сфотографировать. На фото ее губы полуоткрыты, разметавшиеся по лицу волосы частично закрывают правый глаз, и выражение лица одновременно безмятежное и вызывающее. Я смотрю в ее подведенные глаза, и меня охватывает чувство, что на этой обложке она появилась не для рекламы часов от Дэвида Юрмана, а специально для того, чтобы меня изводить. «Тебе нужно было раньше им все рассказать, — словно говорит она со своим английским акцентом. — Ты еще несколько недель назад могла это сделать, но лишь ждала последнего вечера в Нью-Йорке, когда все вещи уже упакуют. Отлично сработано».

— Давай же, Синтия! — Возглас Энди прерывает мои бредовые мысли. — Показывай свой журнал!

— Ладно-ладно! — говорит Синтия со смехом. Она разворачивает Кейт Мосс лицом к себе, поднимает журнал высоко над головой и, медленно поворачиваясь, демонстрирует всем Дрейка во всем его великолепии. Несколько секунд небольшая, но восторженная аудитория выражает свое одобрение свистом, криками и апплодисментами, а я переживаю сюрреалистическое чувство удовлетворения, что это все-таки моя обложка. Моя фотография Дрейка Уоттерса.

Но страх возвращается с удвоенной силой, когда Синтия вручает журнал Энди и говорит:

— Страница семьдесят восемь, лапочка.

Я задерживаю дыхание и замираю. Энди садится рядом Джулианом и в нетерпении листает страницы в поисках статьи о Дрейке. Тем временем все столпились вокруг него, охая и ахая над фотографиями, над которыми я столько работала, которые я помню в мельчайших деталях, но сейчас не могу заставить себя даже посмотреть на них. Я не свожу глаз с Энди и чувствую огромное облегчение, как только понимаю, что он немного пьянее меня и не способен сейчас ни читать статью, ни тем более искать на странице какие-то слова. Муж расплывается в улыбке, наслаждаясь одобрительными комментариями моих друзей-фотографов, которые добродушно обсуждают художественные достоинства снимков. Остальные наперебой задают вопросы о том, какой Дрейк в реальной жизни, а Марго в типичной для нее манере просит окружающих быть осторожнее и не помять и не пролить что-нибудь на журнал. Некоторое время продолжается болтовня, журнал передается из рук в руки вокруг стола и, наконец, оказывается перед нами с Марго, раскрытый на последней странице статьи.

— Поразительно, — шепчет она. — Я так тобой горжусь!

— Спасибо, — говорю я, наблюдая, как она пролистывает пять страниц обратно к началу.

— Думаю, эта мне нравится больше всего, — говорит Марго, указывая на самое первое фото Дрейка, обрамленное текстом Лео, с именем Лео наверху, в центре страницы. Я так и уставилась на черные буковки. Оказывается, размер шрифта не такой большой, как я боялась, да и сам шрифт не слишком черный и жирный. Так что пока Марго рассуждает о том, какой Дрейк сексуальный и как здорово мне удалось передать его характер, я заключаю, что сегодня мне, пожалуй, удастся избежать разоблачения. А может, и не только сегодня. Ощущаю прилив адреналина, и радостное облегчение вытесняет стыд, более уместный в этой ситуации. Точь-в-точь магазинная воровка, которая говорит «до свидания» охраннику и при этом ощущает вес украденных вещей в своих карманах.

Но мгновение спустя удача мне изменяет, и Марго удивленно отшатывается. Мы смотрим друг на друга. Я точно знаю, что она увидела имя Лео и просекла ситуацию. Понятно, она не знает наверняка, что я сделала и чего не делала, но она уверена, что я обманула ее и, что более важно, ее брата. Если бы это был кто-нибудь другой, не Марго, на меня бы обрушилась волна гнева или поток вопросов и обвинений. Но я знаю Марго. Я знаю, как она сдержанна, как тщательно выбирает слова. Она не выносит сцен. Ни за что жизни Марго не испортит эту вечеринку, любую вечеринку. Меня ждет наказание похуже. Она замолкает, с непроницаемым лицом закрывает журнал и отворачивается от меня на весь оставшийся вечер.

Глава 21

— Ты уверена, что она злится на тебя за то, что ты согласилась на эту работу? — спрашивает Сюзанна на следующее утро, когда я звоню ей из сувенирной лавки аэропорта Ла Гуардиа и вкратце рассказываю о том, что случилось накануне. Прошу сестру посоветовать, как вести себя с Марго, с которой мне предстоит встретиться через несколько минут. — Может, у тебя просто приступ паранойи?

Я нервно прикидываю, скоро ли Энди вернется из «Старбакса», и говорю:

— Никакая не паранойя. Она ни слова не сказала мне за весь оставшийся вечер, только быстро попрощалась перед уходом. Представляешь, ни единого слова.

Сюзанна откашливается и говорит:

— Обычное дело для большой вечеринки. Там же была целая толпа ваших друзей, ведь так? Вы же, в конце концов, не сиамские близнецы!

Я не тороплюсь с ответом, подозревая, что язвительные реплики Сюзанны ведут к одному — она явно имеет в виду нашу с Марго «зависимость» друг от друга, как однажды назвала наши отношения. И хотя обычно я уклоняюсь от подобных расспросов и защищаю нашу дружбу, у меня сейчас просто нет времени говорить намеками. И я просто повторяю:

— Слушай, Сюзанна. Марго совершенно точно не понравилось то, что она увидела… И по справедливости, я не могу ее в этом винить. Я замужем за ее братом, помнишь?.. А теперь скажи мне, что делать!

По телефону доносится звук бегущей воды и как гремят в раковине тарелки, оставшиеся после завтрака или, скорее, после вчерашнего ужина — я Сюзанну знаю.

— Что тебе следует делать или что бы сделала на твоем месте я? — уточняет она.

— Не знаю. Какая разница! Говори быстрее… Энди может вернуться в любой момент.

— Ладно. — Сюзанна закрывает кран. — Я бы перешла в наступление, велела бы ей поменьше воображать. А то она думает, ей все можно.

Я улыбаюсь и думаю про себя: «Кто-кто, а ты бы именно так и сделала».

Сюзанна продолжает тираду:

— Я и говорю, что тут такого? Твой бывший предложил тебе работу — сделать фотографии звезды первой величины. Такой шанс выпадает раз в жизни, ты ж не дура его упускать! Это для карьеры, а не для того, чтобы возобновить отношения!

Я молчу, и Сюзанна настойчиво спрашивает:

— Ведь так?

— Да, конечно, — говорю я.

— Ну вот! А потом ты летишь в Лос-Анджелес, не зная, что Лео там тоже будет. Ты же этого не планировала, верно?

— Да, верно, — приободряюсь я, слушая облагороженную, но пока абсолютно правдивую версию событий.

— Потом ты отказалась от его приглашения на ужин — другими словами, ты его отшила — и провела весь вечер со мной!

Я слушаю, киваю и думаю, что следовало позвонить Сюзанне еще вчера, из паба, — можно было бы сберечь нервы.

Сюзанна продолжает:

— А что до съемки на следующий день, ты провела с не больше десяти минут, и обсуждали вы исключительно рабочие моменты. Правильно?

С формальной точки зрения все это правда, но я медлю, вспоминая свои непристойные фантазии ночью перед съемкой, пристальные взгляды Лео в закусочной и, конечно, наш долгий интимный полет, когда мы держались за руки, и наши сердца стучали в унисон. Я откашливаюсь и уже менее уверенно говорю:

— Правильно.

— И ты не разговаривала с ним с тех пор, как вернулась в Нью-Йорк?

— Нет. — По крайней мере, это правда и настоящий подвиг к тому же, если учитывать, сколько раз мне хотелось ему позвонить. — Не разговаривала.

— Итак, скажи мне, — требует Сюзанна, — что тут обидного для семьи Грэм?

Я беру с полки стеклянный шар с надписью «Я люблю Нью-Йорк» и кучей пластиковых снежинок внутри и осторожно его встряхиваю. Смотрю, как они опускаются на Эмпайр-стейт-билдинг, и отвечаю Сюзанне:

— Ничего обидного.

— Сама подумай, — говорит Сюзанна, которую выводит из себя неуверенность в моем голосе. — Марго вообще знает, что вы с Лео виделись?

— Нет, — говорю я. — Она, вероятно, просто сделала свои выводы и решила, что мы встречались… мы ведь и правда встречались.

— Только по работе, — напоминает Сюзанна.

— Хорошо, я поняла. Значит, ты считаешь, я должна все ей рассказать?

— Вообще-то нет, — говорит Сюзанна. — В такие игры нужно играть вдвоем. Думаю, ты не должна что-то объяснять!.. Подожди, пока она сама тебя спросит.

— А если не спросит? — говорю я, вспоминая Кортни Финнамор, одну из ближайших подруг Марго по колледжу, вторая подверглась отлучению после того, как напилась на собрании женского клуба, и ее стошнило в новом «саабе» Марго. Кортни должным образом выразила свое раскаяние и сожаление, но не предложила помыть машину или как-то возместить ущерб. Марго уверяла, причем вполне искренне, что дело не в деньгах, а в легкомыслии и невоспитанности. К тому же Кортни явно считала, что у Марго есть деньги, и она сама заплатит и за чистку машины. Моя подруга никак не могла забыть об этом случае, находя все больше доказательств того, какая Кортни скупая и эгоистичная. Однако, несмотря на свое отношение, Марго никогда в открытую не ссорилась с Кортни. Вместо этого она просто перестала с ней дружить — так незаметно, что Кортни, по-моему, даже и не поняла, что отношение к ней изменилось, и попросила Марго стать подружкой невесты на ее свадьбе. После недолгого размышления Марго решила, что она не настолько лицемерна, и вежливо отклонила приглашение. На свадьбу она все-таки пришла, но, очевидно, их дружба не вынесла подобного удара. Сейчас Марго с Кортни вообще не разговаривают.

Я не могу представить, чтобы подобное отчуждение возникло между мной и Марго, и впадаю в панику.

— Марго не из тех, кто в открытую выясняет отношения с кем бы то ни было!

— Но ты не «кто-то». Ты так называемая лучшая подруга. Думаешь, она не станет обсуждать с тобой подобные вещи? — Сюзанна присвистнула для пущего эффекта.

— Не знаю. Может, и станет, — говорю я, разозлившись на «так называемую подругу», и пытаюсь вспомнить пример откровенной беседы с Марго. По иронии судьбы, тот единственный раз речь шла о Лео. — Она говорила со мной в открытую, когда мы расстались с Лео, и я превратилась в зареванную неудачницу…

Сюзанна уверенно прерывает меня:

— Ты не была зареванной неудачницей. Ты страдала из-за разрыва отношений. Это не одно и то же.

Такой поворот, само собой, подкупает, ведь никто не хочет, чтобы его считали плаксой или неудачником — и, уж конечно, зареванным неудачником. Но сейчас у меня нет времени: Энди несет нам кофе.

— Муж возвращается, — говорю я. — Посоветуй мне что-нибудь, в конце концов.

— Мой последний совет: все это касается только тебя и Энди… а не тебя и твоей золовки, или «лучшей подруги», — саркастически замечает Сюзанна.

— Ясно.

— Что бы ты ни решила, главное — не веди себя как перепуганный кролик! И ради Бога, не унижайся и не пресмыкайся перед ней… Поняла?

— Поняла, — отвечаю я, забирая кофе у Энди и посылая ему благодарную улыбку. Не помню, когда мне так нужен был кофеин.

— А знаешь почему, Элли? — с жаром спрашивает Сюзанна.

— Почему?

— Если будешь унижаться, создашь очень нехороший прецедент для вашей будущей жизни на Юге.

«Не унижаться и не пресмыкаться», — повторяю я мысленно, гадая, уж не это ли я делала вчера вечером. Нет, точно не унижалась, потому что мы даже не разговаривали. Но что, если я пресмыкалась? Вдруг я избегала Марго еще больше, чем она меня? Если так, я только ухудшила свое положение, превратив легкое беспокойство подруги в утвердившееся подозрение. Уверена, что она видела имя Лео, но, возможно, я преувеличила ее реакцию из-за нечистой совести, взвинченных нервов и, по крайней мере, одного лишнего бокала спиртного, исказившего мое восприятие реальности. Утром все выглядит по-другому — мама всегда так говорила. И вот, пока мы идем к Марго и Уэббу, которые уже ждут нас у входа, я скрещиваю пальцы, чтобы сегодняшний день не стал исключением из правила.

Делаю глубокий вздох и на всякий случай громко здороваюсь первой. Надеюсь, всем остальным мой тон не показался таким же неестественным, как мне.

Уэбб, как обычно, встает и целует меня в щеку:

— Доброе утро, дорогая!

Марго, как обычно, в безукоризненном наряде — темно-синий свитер, белые брюки и туфли вишневого цвета, в тон помаде, — отрывает взгляд от страниц романа Николаса Спаркса и улыбается:

— Привет! Доброе утро! Как прошел остаток вечера?

Она переводит взгляд голубых глаз с меня на Энди, потом обратно на меня, и ничто в ее тоне или поведении не указывает на раздражение или расстройство. Напротив, она ведет себя в своей обычной теплой и общительной манере.

Я с облегчением усаживаюсь в соседнее кресло и выдаю ни к чему не обязывающий ответ:

— Было весело.

— Пожалуй, даже слишком весело, — поддерживает Энди, садясь по другую сторону от меня и ставя к ногам сумки с ручной кладью. — Последний бокал в два часа ночи явно оказался лишним.

Марго аккуратно загибает уголок страницы, закрывает книгу и сует ее в большую черную сумку.

— Когда вы вернулись в отель? — спрашивает она.

Мы с Энди переглядываемся и пожимаем плечами.

— Около трех? — предполагаю я, чувствуя себя уже совсем непринужденно.

— Примерно так, — говорит Энди, потирая виски.

Марго делает сочувственное лицо.

— Вот один из плюсов беременности — никакого похмелья целых девять месяцев.

— Детка, у тебя не было похмелья девять лет, — говорит Уэбб.

Я смеюсь — в этом он прав. В самом деле, начиная с колледжа, я на пальцах одной руки могу пересчитать случаи, когда Марго напивалась и теряла над собой контроль. Выражение «терять над собой контроль» в случае моей подруги отнюдь не означает танцы топлесс на какой-нибудь вечеринке. Однажды, хватив лишку, она вынула и забросили в кусты пару совершенно нормальных контактных линз, другой раз умяла целый пакет чипсов со вкусом барбекю.

После нескольких минут обычной пустой болтовни Уэбб говорит, что он хочет купить газету, чтобы почитать в самолете. Энди предлагает составить ему компанию, и мы с Марго неожиданно остаемся наедине. Вот, кажется, и настал момент истины.

— Ну, Элли, — говорит Марго, — мне просто не терпится с тобой поговорить.

«Вот уж никогда бы не подумала», — думаю я, смотрю на нее искоса и решаю, что выражение ее лица скорее любопытствующее, чем обвиняющее.

— Знаю, — нерешительно произношу я.

— Лео? — спрашивает она, не сводя с меня широко открытых, немигающих глаз.

Мое сердце подпрыгивает при звуке этого имени, и неожиданно для себя я желаю, чтобы у Лео было совершенно обычное имя — например, Скотт или Марк. Имя, которое носят много других моих знакомых. Но в моей жизни есть только один Лео.

— Ну, — снова начинаю я и прерываюсь, чтобы сделать глоток кофе, — надо было рассказать тебе раньше… я даже собиралась — но переезд, твоя беременность… Вот и не могла выбрать момент…

Я осознаю, что запинаюсь, и что Сюзанна назвала бы мою попытку оправдаться метаниями испуганного кролика. Беру себя в руки.

— На самом деле все не так, как кажется… Я… столкнулась с ним на улице, мы обменялись парой фраз и разошлись… Через пару дней он позвонил моему агенту и предложил поработать с Дрейком. Вот, в общем-то, и все…

Я рассказала достаточно правды, чтобы не чувствовать угрызений совести за то, что скрыла остальное — то, что мы с Лео встречались в Лос-Анджелесе и что вместе летели домой.

Марго на глазах успокаивается.

— Так и знала, что ничего серьезного между вами не ныло, — говорит она. — Просто… Почему ты мне не рассказала? — осторожно выбирая слова, спрашивает она — скорее разочарованно, чем осуждающе.

— Я действительно собиралась… Хотела рассказать тебе до того, как выйдет журнал, — говорю я, не до конца уверенная в том, что это правда, но истолковывая сомнения в спою пользу. — Извини.

Я снова вспоминаю, что мне говорила Сюзанна, но убеждаю себя, что простое «извини» — это ни в коей мере не унижение.

— Тебе не за что извиняться, — роняет Марго. — Все в порядке.

Несколько мгновений мы непринужденно молчим, и только я начинаю думать, что выпуталась из ситуации, как Марго теребит в ухе бриллиантовую сережку и спрашивает прямо:

— Энди знает?

Такого вопроса я почему-то не предвидела, и он разом обостряет и притихшее, было, чувство вины, и похмелье. Я отрицательно качаю головой, полностью уверенная в том, что это определенно не тот ответ, который она надеялась получить.

Марго бросает на меня сострадательный взгляд и спрашивает:

— Ты ему расскажешь?

— Я… Думаешь, надо? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Марго проводит руками по животу.

— Не знаю. Может, и не стоит.

— Серьезно? — спрашиваю я.

— Может, и не стоит, — повторяет она уже более решительно.

— А подпись под статьей?

Тут мне приходит в голову, что за все то время, что Энди были вместе, нам не приходилось решать, как вести себя в подобной ситуации, и думать, как это может отразиться на наших отношениях. Но ведь и повода не было. Если не считать нескольких глупых споров во время подготовки к свадьбе, мы с Энди ни разу по-настоящему не ссорились. По крайней мере, не было ничего требующего вмешательства или даже тайного сговора с подругой.

— Может, он не заметит, — говорит Марго. — Он же мужчина… Да он хотя бы знает фамилию Лео?

Я отвечаю ей, что не уверена. Когда-то знал, но мог забыть.

— В конце концов, — говорит Марго, скрещивая лодыжки, — какая разница?

Я смотрю на нее, на девять десятых обрадованная тем оборотом, который принял разговор, и на одну десятую обеспокоенная, что верная сестра устроила мне ловушку ради любимого брата.

«Кровь не водица», — вспоминаю я слова Сюзанны, неопределенно киваю и жду, когда Марго выразит свою мысль более ясно.

— Ведь Лео не был любовью всей твоей жизни, — в конце концов говорит она.

Когда я не отвечаю сразу же, она еще выше поднимает свои брови, явно ожидая немедленного подтверждения.

И я отвечаю как можно решительнее:

— Нет, не был.

На этот раз я знаю, что солгала, но разве у меня есть выбор?

— Он просто один из бывших… дело прошлое, — говорит Марго и замолкает.

— Верно, — говорю я, вспоминая полет из Лос-Анджелеса.

Марго улыбается.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ.

Потом, когда работник аэропорта объявляет посадку и наши мужья с запасом газет, журналов и бутылок воды приближаются к нам, Марго наклоняется ко мне и доверительно шепчет:

— Давай оставим это между нами, и все будет как раньше?

Я согласно киваю и представляю, как мы вдвоем сметаем осколки под дорогой восточный ковер, напевая песенку из «Золотых девочек», одного из самых любимых наших сериалов времен учебы в колледже.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — говорит Марго, и ее слова, как ни странно, одновременно и успокаивают меня, и рождают какое-то дурное предчувствие. Они эхом отдаются в моей голове, пока мы вчетвером собираем вещи и не торопясь, идем по переходу из зала ожидания в салон самолета; идем навстречу моей новой жизни, новой попытке все начать сначала, которая чем-то напоминает искупление грехов.

Глава 22

Пока мы с Энди обустраиваемся в новом доме, я изо всех сил стараюсь не сворачивать с избранного пути. Проходит несколько недель, и каждое утро я пытаюсь себя приободрить, повторяя вслух известные истины, пока принимаю душ, — что-то вроде «Дом там, где твое сердце» и «Счастье — это состояние души». Я говорю Энди, Марго и стеле, да вообще всем и каждому, включая продавца в магазине здорового питания и женщину, с которой мы стояли в очереди в отделе регистрации транспортных средств, что мне нравится в Атланте, и что я совершенно не скучаю по Нью-Йорку. Твержу себе: стоит пожелать — и я покончу с прошлым, начну жизнь с чистого листа и навсегда забуду Лео.

Несмотря на все мои старания и благие намерения, ничего не выходит. Я занимаюсь делами, связанными с переездом: расставляю наши фотографии на полках по обе стороны камина, брожу по магазину кухонных принадлежностей, сосредоточенно изучаю образцы драпировочной ткани: дизайнера интерьеров мне нашла Марго. Еще я высаживаю белые каладиумы в бронзовые горшки у парадного входа, но, чем бы я ни занималась, все время чувствую себя здесь лишней.

Хуже того, меня не покидает тревожное, тошнотворное чувство, что я не была собой с того самого ночного рейса. Наверное, я совершила ошибку, уехав из Нью-Йорка. Большую ошибку. Такую ошибку, которая порождает обиды и разногласия. Такую ошибку, от которой тяжесть на сердце. Такую ошибку, которая заставляет пожалеть о сделанном выборе, о прошлом или о чем-то еще.

А вот Энди полностью счастлив и не стесняется демонстрировать это, из-за чего я ощущаю еще большее отчуждение. Не столько потому, что несчастные люди предпочитают компанию себе подобных, хотя в этом есть доля правды, но потому, что радость Энди означает, что наш переезд — это навсегда и я останусь в этом мире навечно. В его мире. Я приговорена пожизненно ездить куда-то на машине, даже если мне захочется выпить чашечку кофе или обновить маникюр. Приговорена к безликим торговым центрам вдоль автотрасс и к невозможности заказать домой поздний ужин по своему выбору. К бессмысленному собиранию сверкающих и абсолютно ненужных вещей, чтобы заполнить наш просторный дом. Я буду засыпать в полной тишине, а не под успокаивающий шум города за окном. В тихие и знойные летние дни, в выходные, Энди будет играть в теннис и в гольф, и никаких шансов на белое Рождество. У меня появятся сладкие, как сахарин, светловолосые, голубоглазые, стильно прикинутые соседи, с которыми я не найду совершенно ничего общего.

Одним августовским утром, когда Энди только ушел на работу, я стою посреди кухни, держа в руках его тарелку из-под хлопьев, оставленную на столе, и понимаю: это больше не смутная тревога. Это настоящее чувство удушья. Я почти бегу к раковине, бросаю туда тарелку и в панике звоню Сюзанне.

— Больше не могу! — говорю я ей, едва сдерживая слезы. То, что я произнесла это вслух, подкрепило мою убежденность и утвердило мои чувства.

Сюзанна говорит:

— Ну-ну, успокойся. Переезд всегда тяжело переносится. Помнишь, ты ненавидела Нью-Йорк, когда туда переехала?

— Нет, — возражаю я, стоя над раковиной и упиваясь своим отчаянием, как подавленная домохозяйка, которую ни во что не ставят. — То была адаптация. Вначале я была ошеломлена… но ненависти к нему я никогда не испытывала. Никогда.

— Что с тобой происходит? — спрашивает она, и на секунду я верю в ее искреннее участие. Потом она продолжает: — Это по поводу любящего мужа? Или из-за огромного дома? Или бассейна? Твоего нового «ауди»? Или нет, подожди — я знаю, это все из-за того, что тебе больше не нужно рано вставать и идти на работу, правильно?

— Эй, погоди минутку! — Я чувствую себя избалованной и неблагодарной, как какая-нибудь знаменитость, которая жалуется на то, что ее никак не оставят в покое и что у нее такая сложная жизнь. Но я продолжаю. Мои чувства все же оправданы!

— Меня сводит с ума то, что мой агент ни разу не позвонил, и я провожу дни, фотографируя магнолии на заднем дворе, и что Энди слоняется вокруг дома с ящиком инструментов, изображая мастера на все руки… и что дети продают лимонад на углу, а их няни так смотрят на меня, как будто я растлительница малолетних… И я хочу работать!..

— Но тебе не нужно работать, — обрывает меня Сюзанна. — Поверь мне, разница есть.

— Я знаю. Знаю, что мне повезло. Знаю, что должна быть в восторге — или хотя бы довольна всем… этим. — Я окидываю взглядом просторную кухню: мраморные столешницы, новенькая блестящая плита, пол из широких кедровых досок. — Мне здесь не нравится… Это сложно объяснить.

— А ты попробуй, — предлагает сестра.

В голове проносится перечень обычных жалоб, однако я останавливаюсь на банальном, но весьма символическом происшествии, имевшем место прошлым вечером. Энди разговаривал с какой-то девочкой из отряда герлскаутов, я злилась, наблюдая, как он сосредоточенно выбирает печенье с таким видом, будто от этого решения зависит его жизнь. Я передразниваю его, нарочно усиливая акцент: «Три пачки арахисового и две пачки мятного… или две арахисового и три мятного?»

— Что ж, это важное решение, — невозмутимо говорит Сюзанна.

Я продолжаю:

— А потом Энди и мама той девочки минут двадцать разговаривали о знакомых их знакомых — что для этого города немаловажно — и обо всех общих знакомых из Вестминстера…

— Того, что в Лондоне? — спрашивает Сюзанна.

— Нет. Этот Вестминстер гораздо важнее, чем какое-то старое аббатство в Англии. Это самая привилегированная частная школа в Атланте… на всем юго-востоке, моя дорогая.

Сюзанна хихикает, и мне внезапно приходит в голову, что даже если она желает мне счастья, все равно в каком-то смысле испытывает удовлетворение от ситуации. В конце концов, она же предупреждала меня: «Ты им чужая. Ты никогда не станешь одной из них».

Я завершаю рассказ:

— Наконец-то, думаю, они закончили разговоры, и мы можем продолжать тупо смотреть телевизор — занятие как занятие; кстати говоря, ничуть не хуже других. Не тут-то было — мама велит дочке поблагодарить «мистера и миссис Грэм», и я, представляешь, начинаю озираться в поисках родителей Энди. Пока не понимаю, что это я миссис Грэм.

— Так ты не хочешь быть миссис Грэм? — вежливо спрашивает Сюзанна.

Я вздыхаю:

— Не хочу, чтобы самое запоминающееся событие дня было связано с мятным печеньем.

— Зря ты так, мятное — очень даже ничего, — говорит Сюзанна, — особенно если подержать его в морозилке.

— Перестань!

— Прости, — говорит она, — продолжай.

— В общем, я чувствую себя как в ловушке. Я совсем одна!

— А как же Марго? — спрашивает сестра.

Я обдумываю ответ, разрываясь между верностью подруге и горькой правдой. Несмотря на то, что я разговариваю с Марго несколько раз в день, в наших отношениях появился холодок. Охлаждение впервые возникло после ее укоризненного взгляда на прощальной вечеринке и так никуда и не исчезло, несмотря на наш разговор в аэропорту.

Я так была благодарна ей за то, что она меня простила и снова приняла под свое крыло, несмотря на мой проступок! Но это было тогда, а сейчас я испытываю раздражение и досаду — она как будто считает, что я обязана и ей, и Энди, и всей их семье! Что мне повезло жить в этом городе, принадлежать к клану Грэмов. По ее логике, я просто не могу тосковать по Нью-Йорку. Будто я во всем и всегда обязана придерживаться их представлений о приличиях и семейных ценностях!

«Именно то, что тебе больше всего нравится, потом будет сводить тебя с ума, — думаю я, — и это правда». Раньше мне нравился совершенный мирок Грэмов — они словно сошли с картинки. Я восхищалась их богатством, успехом, сплоченностью — даже бунтарь Джеймс (который в конце концов поселился в родительском домике для гостей), показывается вместе с остальными в церкви почти каждое воскресное утро, несмотря на красные глаза и стойкий запах сигаретного дыма от мятой одежды. Мне нравилось, что они советуются друг с другом по любому поводу, гордятся своим именем и семейными традициями, возвели Стеллу на пьедестал. Мне нравилось, что в их семье никто не умирает, не разводится и просто не разочаровывает своих родных.

Но только не сейчас. Сейчас я как будто в ловушке. Меня поймали. Они меня поймали.

Я почти готова выложить все это Сюзанне, но в следующее мгновение понимаю, что таким образом закрою себе все пути к отступлению. Я не смогу взять эти слова назад или как-то их смягчить, и в какой-то момент, когда все успокоится, сестра бросит эти слова мне в лицо. Она может.

Так что я просто произношу:

— С Марго все отлично. Мы постоянно общаемся… Но у нас сейчас разные заботы… Она полностью поглощена беременностью, и это можно понять…

— А ты пока не собираешься? — спрашивает Сюзанна, явно имея в виду детей.

— Может быть. Даже если рожу, ничего не изменится. Мы и так живем, будто у нас уже есть дети. Я вчера ночью думала об этом… В Нью-Йорке смотрела на друзей, у которых были дети, и мне казалось, что родители — это здорово. Они оставались все такими же — не вполне повзрослевшими, но хорошо воспитанными. Молодые горожане, не заботящиеся об условностях. Такие же, как все остальные. Они так же ходят слушать хорошую музыку и обедать — в модные рестораны.

Я вздыхаю. Сабина, к примеру, возит своих тройняшек не только на игрища в песочнице и дурацкие уроки музыки, но и в Музей современного искусства, водит на спектакли и кинофестивали. И вместо того чтобы покупать им разные комбинезончики, одевает их в джинсы и черные футболки из чистого хлопка, превращая в маленькие копии самой себя, размывая границы между поколениями.

— Но здесь все совершенно по-другому, — говорю я, начиная заводиться. — Они тут все взрослые, в полном смысле этого слова, причем еще до того, как заведут детей. Как будто снова наступили пятидесятые годы, когда дети превращались в своих родителей, прежде чем им исполнялся двадцать один год… И с нами, со мной и Энди, происходит то же самое… Больше не осталось никакой тайны, никакой новизны, никакой страсти, никаких безумств. Это просто… как всегда, ты понимаешь? Вот так мы и проживем жизнь, только это жизнь Энди. Не моя.

— Так он рад, что вы переехали? — говорит Сюзанна. — Он не раскаивается в своем выборе?

— Нисколько. Он в полном восторге… Насвистывает еще чаще, чем обычно… Прямо герой из телесериала: насвистывает в доме, насвистывает во дворе и в гараже, насвистывает, когда уходит на работу с папочкой и когда идет играть в гольф со старыми приятелями.

— Со старыми приятелями? И много у него в Атланте?

— Да сколько хочешь. Юноши из приличных семей, студенческое братство и все такое…

Сюзанна смеется.

Я выливаю в раковину остатки молока и стряхиваю последние хлопья сухого завтрака, прилипшие к тарелке. Если когда-то я и умилялась гастрономическим предпочтениям Энди, сейчас только удивляюсь, как может взрослый мужчина, у которого еще нет детей, есть на завтрак хлопья пастельных цветов с мультяшным кроликом на коробке.

— Ты с Энди об этом говорила? — спрашивает Сюзанна.

— Нет, — отвечаю я. — Это бессмысленно.

— Бессмысленно говорить правду? — осторожно интересуется она.

Такие же советы я давала ей, когда у них с Винсом возникали проблемы: «Откройся ему. Расскажи о своих чувствах. Выговорись». Похоже, мы с Сюзанной поменялись ролями. И потом, советы оказались из тех, которые легче давать, чем им следовать. Такое решение только кажется легким, поскольку проблемы в отношениях бывают разные. Вот, например, мои теперешние проблемы вряд ли можно решить таким образом. Очень уж они серьезные.

— Я не хочу, чтобы Энди принял это на свой счет, — говорю я.

На самом деле все еще сложнее, но суть такова.

— Ну, может, ему стоило бы почувствовать себя виноватым, — роняет Сюзанна. — Это же он заставил тебя переехать.

— Он меня не заставлял, — говорю я, стремясь разубедить ее и защитить Энди. — Я тысячу раз могла отказаться. Сама виновата… со всем соглашалась.

— Значит, вела себя как дура.

Я отворачиваюсь от раковины и отвечаю ей, как ответ ла бы десять лет назад:

— Сама такая.

Глава 23

Спустя несколько дней я как примерная хозяйка принимаюсь за наклейки для кухонных шкафчиков (дань синдрому навязчивых состояний) под ток-шоу Опры Уинфри по телевизору. Красивым шрифтом вывожу «Кулинарные лопатки», когда раздается стук в дверь. За стеклянными панелями — Марго.

Не успеваю ответить, как она уже в комнате:

— Привет, это я.

Приглушая голос Опры, и откладывая в сторону маркер, испытываю смешанные чувства: с одной стороны, ужасно, что кто-то пришел и оторвал меня от нудного занятия, с другой — поведение Марго кажется чересчур самоуверенным. «Могла бы и не так бесцеремонно заявиться», — думаю, к тому же мне стыдно, что я смотрю телевизор днем — в Нью-Йорке меня никто не заставал за столь позорным занятием.

— Здорово, — устало говорит она, что на нее вообще-то не похоже. На ней свободный топ без рукавов, черные леггинсы и «вьетнамки». В первый раз за все время у Марго по настоящему «беременный» вид, тяжеловесный и неуклюжий — по крайней мере, по ее стандартам. Кажется, даже ноги отекли.

— Ну что, вы на ужин к нам сегодня приходите? — спрашивает она.

— Конечно. Я как раз собиралась позвонить. А где ты была? — спрашиваю я. Вообще-то я обычно знаю, где находится Марго в каждый конкретный момент суток.

— Йога для беременных. — Марго со вздохом опускает ноги на диван. — А ты чем занималась?

Я молча пишу «Половники» и показываю ей:

— Навожу порядок на кухне.

Марго рассеянно кивает и внезапно осведомляется:

— А Джозефина?

Я не сразу понимаю, о чем она. Ах, она ведь имя выбирает! Опять, Боже мой. Мы вот уже неделю ни о чем другом не говорим. Конечно, каждый знает, как важно правильно назвать ребенка, ведь очень часто человек оправдывает данное ему имя. Да и в слова поиграть я люблю, но не до такой же степени! Если Марго хотя бы знала пол младенца, всем было бы вдвое меньше работы.

— Джозефина. — Я словно пробую имя на вкус. — Мне нравится. Необычно, красиво…

— А Хейзел?

— Гм, не слишком ли претенциозно? К тому же, если не ошибаюсь, так зовут дочь Джулии Робертс. Обязательно скажут, что ты копируешь знаменитостей.

— Да, действительно, я не подумала, — бормочет она в задумчивости. — А как тебе Тиффани?

Тиффани, по правде говоря, мне совсем не нравится. Оно совсем не к месту. Тем не менее, отговаривать не буду. Мало ли в жизни бывает — ляпнешь, что тебе имя не нравится, а друзья именно так и назовут дочь. Примерно так же можно заявить, что тебе не нравится парень подруги, а они возьмут и поженятся.

— Не уверена, — осторожно говорю я. — Хорошенькое, но такое легкомысленное имя… А потом, я думала, вы за традиционные фамильные имена.

— Это и есть фамильное — так звали двоюродную сестру Уэбба, которая умерла от рака груди… Но маме не нравится. Оно, говорит, как-то уж очень опростилось. Да и сам брэнд обесценился!

— Да, у меня в Питсбурге были знакомые Тиффани, — иронизирую я, — так что Стелла, пожалуй, права насчет опрощения.

Марго иронии не улавливает и весело продолжает:

— А я вспоминаю «Завтрак у Тиффани», Одри Хепберн. О! Как насчет Одри?

— Одри лучше, чем Тиффани. Но ассоциируется со смертным одром.

Марго буквально заливается смехом — она обожает, когда я склоняю имена на разные лады, подвергая их испытаниям.

— Ну какой, скажи на милость, ребенок знает слово «одр»? — сквозь смех спрашивает она.

— Они сейчас еще и не то знают.

— Ты ненормальная, — хохочет Марго.

— А что случилось с Луизой? — говорю я.

Луиза, совсем недавно лидер соревнования в номинации «Имя для девочки», тоже освящено традицией семейного употребления. Марго даже купила на распродаже в детском магазине милый детский купальничек и вышила на нем это имя «на всякий случай», как она объяснила. Становится ясно, что она мечтает о девочке. Я уже начинаю волноваться, а вдруг родится мальчик?! Как воспримет это молодая мать? Я на днях говорила Энди, что Марго напоминает актрису, номинированную на «Оскар». Вот-вот прочтут имя победителя, и ей предстоит либо подпрыгивать от радости, либо изображать равноценную радость за более удачливую конкурентку.

— Луиза мне по-прежнему нравится. Я просто еще не до конца выбрала.

— Так выбери уже что-нибудь, — говорю я. — У тебя на раздумья меньше месяца осталось!

— Знаю, знаю, — кивает она. — Кстати! Надо поторопиться с «беременной» фотосессией. В понедельник я иду к парикмахеру, а Уэбб обещает, что сможет освободиться раньше, когда надо будет. Так что выбирай день, Эллен.

Ох уж эта «беременная» фотосессия. Несколько месяцев назад Марго попросила меня сделать серию «таких, знаешь, стильных черно-белых фото» ее самой и ее живота. Я соласилась — в то время мне это казалось интересным. Теперь же, принимая во внимание мое настроение и тот факт, что придется снимать еще и Уэбба, идея потеряла всякую привлекательность (если не сказать больше). Представляю: будущий отец перед камерой смотрит на жену «любящим взглядом», ласково поглаживает ее живот, а может, даже целует торчащий пупок… Меня заранее тошнит от всего этого сюсюканья. Как низко я пала… Того гляди забуду, как фотографировала для журнала «Платформа», стану вытирать детям носы и трясти погремушками.

Ничего удивительного — решаю удостовериться еще раз, нет ли возможности улизнуть.

— А тебе не кажется, что это как-то слишком сентиментально, что ли?

Я очень стараюсь смягчить нелестное замечание и, наверное, скрыть свою неохоту выполнять обещанное.

На лице Марго мелькает обида, но только на секунду.

— Нет, не кажется. В холле я такие фотографии, конечно, не повешу, а вот в спальне — другое дело. Или вставлю в альбом. У Крейга и Джинни полно таких фотографий и знаешь, потрясающе смотрятся.

Я бы на ее месте не стала подражать этой парочке. Джинни и Крейг возглавляют мой личный список первейших зануд Атланты.

Джинни — самая давнишняя подружка Марго (получается, что я лишила ее трона лучшей подруги). Я миллион раз слышала историю их знакомства — главным образом от самой Джинни. Когда девочки были маленькие, их матери и еще несколько молодых мам решили организовать домашний детский сад. К сожалению, Марго и Джинни ходили туда недолго, поскольку не все родители разделили здравомыслие их матерей. «Союз» разрушили… хлопья, принесенные одной из мам в качестве лакомства; более того, бестолковая мамаша предложила их не только детям, но и присутствующим взрослым. «В большой пластиковой миске, наивная душа», — как неизменно комментирует этот эпизод Джинни. Замечание столь же характерное для южан, сколь и неискреннее, и расшифровывается как «дура несчастная».

После такого оставаться в детсаду не было никакой возможности. Мамы Джинни и Марго отделились и образовали собственную группу, с собственными правилами. Дальнейшее хорошо известно. Девочки стали буквально неразлейвода, что доказывает обилие совместных фотографий в альбоме Марго. Вот они выступают в группе поддержки, встали в пирамиду (Джинни, кстати, всегда поддерживает левую пятку Марго — красноречивый символ их дружбы); вот они у бортика бассейна в одинаковых желтых бикини; вот они вместе на балу дебютанток. Всегда с широкими улыбками, загорелые, неизменно окруженные не столь эффектными, но преданными ровесницами. Как не похожи эти фотографии на мои — где мы с лучшей подружкой Кимми в парке на роликах. Взъерошенные по моде волосы с разноцветными «перьями», неоновых расцветок майки, причудливые фенечки.

После выпускного наши с Кимми пути разошлись. Она пошла учиться на парикмахера, и теперь штампует точно такие же «взъерошенные» прически в своем салоне красоты в Питсбурге. У Марго и Джинни были очень похожие годы студенчества — Джинни (как и по меньшей мере половина их класса) выбрала Университет Джорджии и тоже поступила в женский клуб. И все-таки это были годы, прожитые врозь, — именно они чаще всего превращают лучшую подругу в просто подругу. Джинни вращалась в одном и том же обществе в Атланте, а Марго вела новую жизнь в Уэйк-Форесте. Эта ее жизнь включала, помимо прочего, дружбу с янки, которая разительно не вписывалась в традиционную систему ценностей Атланты. Сейчас мне иногда кажется, что Марго подружилась со мной именно поэтому — хотела быть оригинальной, отстоять свое право самостоятельно выбирать друзей. Я, кареглазая темноволосая католичка с северным акцентом, довольно резко контрастировала с исконным окружением Марго. И еще, подозреваю, в глубине души Марго нравилось, что я умная — чуть ли не умнее ее. В отличие от Джинни — у той школьные оценки весьма приличные, но интеллектуального любопытства она начисто лишена. Когда они учились в разных колледжах, я невольно оказывалась свидетельницей их редких телефонных переговоров и в итоге заключила, что, кроме вечеринок, нарядов и парней, Джинни ничто на свете не интересует. Марго, которая тоже живо интересовалась всем перечисленным, все-таки не была такой поверхностной.

Так что отношение Джинни ко мне было вполне предсказуемо — ревность и плохо скрываемое соперничество по мере того, как менялась расстановка сил. Она, впрочем, никогда не демонстрировала враждебность открыто — только легкую холодность и пристрастие к историям, имеющим место «до меня», и только им двоим понятным шуткам. Может, у меня паранойя? Но почему-то в моем присутствии Джинни с редкостным упорством вспоминала все, к чему я не могла иметь отношения, — например, их серебряные медальоны: когда Марго и Джинни родились, их крестные выбрали подарки в одном и том же ювелирном магазине Бакхеда. Или последние сплетни местного автомобильного клуба — я-то машину не вожу. Или, еще лучше, идеальный пример бриллиантовых сережек. Сами посудите: бриллианты меньше одного карата — это для школьниц, а больше двух с половиной — уже вульгарно, только для нуворишей.

Со временем стало ясно, что Джинни могла претендовать только на прошлое Марго, в то время как у нас общее настоящее в виде университета и Нью-Йорка. Потом я стали встречаться с Энди, и Джинни поняла, куда все клонится. Сколько бы лет они ни дружили, это было не в счет, поскольку я становилась членом семьи. Не было никакого сомнения, кто станет свидетельницей на свадьбе Марго, — конечно, я. Быть свидетельницей — все равно, что получить официальное звание «Лучшая подруга». Джинни, несмотря ни на что, держалась непринужденно, посещала все предсвадебные вечеринки и беспечно щебетала. Но я не могла отделаться от впечатления, что она недоумевает, что нашла во мне Марго и уж тем более Энди.

Меня все эти девчачьи страсти не особенно занимали, пока Марго не переехала в Атланту, и ей самой поначалу не нравилось, что приходится окунаться в прежнюю атмосферу. К Джинни Марго всегда была лояльна — большое достоинство, — но время от времени роняла о ней нелестные замечания. Как, например, Джинни ездит в отпуск только в Си-Айленд и никогда не читает газет. И как «забавно», что Джинни никогда в жизни не работала. (Это правда. «Никогда» это значит никогда. У Джинни никогда не было ни общественых обязанностей в школе, ни простенькой работы в офисе после окончания университета. Она сразу же вышла замуж и родила — мальчика, разумеется, а спустя два года — девочку. Она не проработала ни дня, ни разу не получила зарплаты. Для меня, трудившейся с пятнадцати лет, подобный индивид — примерно такая же экзотика, как цирковой акробат или сиамские близнецы. И для меня это не «забавно», а по меньшей мере странно и немного печально.)

Но теперь, когда мы с Энди живем в Атланте, Марго изменила свое отношение к Джинни. Она больше не замечает ее ограниченности, а приветствует как верную закадычную подругу после долгой разлуки. По моему мнению, у взрослых, вполне состоявшихся людей, есть более важные дела, чем выяснять, кто чей лучший друг, однако здесь, в гламурном мире Бакхеда, я неизменно ощущаю дискомфорт в компании своей белокурой «соперницы».

Марго говорит:

— Да! Забыла тебе сказать: я Джинни и Крейга тоже пригласила. Ты не против?

Лучезарно улыбаюсь и отвечаю:

— Да ты что! Это изумительно.

Вот самое подходящее слово для жизни в штате Джорджия.

Вечером я умудряюсь собраться на обед к Марго с опозданием. Любопытно, как не хватает времени, когда весь день нечего делать. Отжимаю только что вымытые волосы, наношу на лицо крем и вдруг слышу, как Энди взбегает по ступенькам и зовет меня безмятежным голосом.

— Милая! — кричит он. — Я дома!

На ум приходят выдержки из допотопной книги по домоводству, которая курсирует по Интернету. Особая важность уделяется тому, как жена должна встречать мужа с работы вечером трудового дня. «Посвятите вечер ему, приведите себя в порядок, красиво уложите волосы… Помогите ему снять ботинки… Говорите ласковым голосом».

Я целую Энди в губы и выпаливаю:

— Грандиозные новости. Джинни и Крейг тоже идут на обед к Марго.

— Да ладно тебе! — говорит мой добрый муж, улыбаясь. — Потерпи. Не так уж они плохи.

— Правильно, — говорю, — они ужасны.

— Ну, потерпи, — повторяет он, — ругать друзей не прилично.

Кажется, это тоже было в той книжке: «Никогда не говорите правды — это неприлично».

— Ну что ж, хорошо. Буду соблюдать приличия до пятого раза. Как только она скажет «суперско» в пятый раз я становлюсь сама собой, идет?

Энди смеется, когда я изображаю Джинни, передразнивая ее манерный голосок:

— «Платье суперское. Коляска суперская. Джессика Симсон и Ник Лаки та-а-ак суперско смотрелись вместе! Мне ужасно жаль, что дела на Ближнем Востоке неважные, и все такое. Но ведь такая суперская пара рассталась — быть не может ничего печальнее!»

Энди продолжает веселиться, а я иду к громадному шкафу-купе, который заполнен едва на треть, и выбираю джинсы, кожаные «вьетнамки» и ярко-оранжевую винтажную футболку.

— Нормально для обеда? — спрашиваю я, натягивая футболку через голову и почти надеясь, что он раскритикует мой выбор.

Но он лишь целует меня в нос:

— Конечно. Ты выглядишь суперско.

Как и следовало ожидать, Джинни разодета в пух и прах — шелковое платье, босоножки на каблуках, нитка жемчужных бус. На Марго очень симпатичное голубое платье для беременных и тоже жемчуг, хоть и не столь чопорный. У нее бусы несколько карнавальные — жемчужины крупные, как шары, и на шее завязываются большим шелковым бантом.

Энди наклоняется погладить китайскую хохлатую собачку Джинни (хорошо, что он не видит, каким взглядом я его наградила). Лысое создание зовут Делорес. Джинни никуда без нее не выходит, и — клянусь — наносит ей солнцезащитный лосьон. Собачонку она любит больше собственных детей. Особенно достается сыну — у мальчика такой тяжелый случай гиперактивности, что мать всерьез рассуждает, не следует ли давать ему бенадрил перед автомобильными поездками и походами в гости.

— Все такие нарядные… — Я вручаю Марго бутылку вина, которую мы захватили из дома. — Ты же, помнится, ничего не говорила о парадной форме.

Джинни торжествует. Ей, бедняжке, и невдомек, что я чувствую себя в своих джинсах прекрасно, а вот она чересчур расфуфырена. Она вежливо наклоняется ко мне в ритуальном объятии, и мы соприкасаемся ключицами. Марго благодарит за вино и говорит:

— Все правильно, не говорила. Ты прекрасно выглядишь. — Наливая всем коктейли в огромные стеклянные фужеры ручной работы, она задумчиво добавляет: — Мне бы твой рост, Эллен. Особенно по нынешним временам. Посмотри, Джинни, какие ноги — загляденье, правда?

Джинни неопределенно мычит, грустно меряя меня взглядом. После родов она так и не обрела прежнюю форму, несмотря на личного тренера и липосакцию, — она не знает, что мне об этом известно. Она бы наградила меня другими комплиментами, будь ее воля, как тогда, несколько дней назад, когда мы покупали открытки для вечеринки в честь будущего ребенка Марго (это событие, кстати, заранее наводит на меня ужас). Мы тщательно обсудили текст приглашения, выбрали бледно-розовую, с каймой, бумагу и чудный рисунок — старинную коляску с изогнутой ручкой.

Условились, что текст будет написан угольно-черной тушью. Я уже, было, вздохнула с облегчением и взяла сумочку, собираясь уходить. В этот момент Джинни осторожно дотронулась до моей руки, снисходительно улыбнулась и сказала: «А шрифт, дорогая? Нам еще нужно выбрать шрифт».

Я усмехнулась и вспомнила свою мастерскую в Нью-Йорке. Я уже тогда знала о различных типах шрифта больше, чем эта дуреха узнает за всю жизнь, сочиняя приглашения на свадьбы и крестины. Но я не смогла отказать себе в удовольствии.

— А что, «Таймс нью роман» не подойдет? — наивно спросила я.

Джинни сначала попыталась объяснить хорошенькой рыжеволосой продавщице весь ужас ситуации, а потом в изнеможении обратилась ко мне:

— Эллен, как у тебя получается оставаться беспечной Я та-а-ак восхищаюсь этим твоим качеством! У меня вот никогда не выходит…

«Наивная я душа».

А теперь я сижу в гостиной Марго. Оранжевая футболка выделяется на фоне окружающей пастели, будто я ненароком забрела на школьный выпускной. Как выясняется, я единственная из присутствующих — не в курсе очень важного события, а именно: Касс Филипс обнаружила, что ее муж Морли купил для своей любовницы арфу за три тысячи долларов. Девица едва достигла совершеннолетия и приходится крестной дочерью близкой подруги Касс. Можете себе представить, какой фурор произвела эта новость в «Чероки» — местном клубе, куда входят все присутствующие. Опять же кроме меня.

— Надо же, арфа, — говорю я. — Почему не нижнее белье?

Джинни с жалостью смотрит на меня. Кажется, я пропустила самое важное.

— Потому, Эллен, что любовница — арфистка, — сообщает она.

Я объясняю, что вообще-то догадалась, но кто захочет получить в подарок такой громоздкий предмет?..

— Элизабет Смарт, — говорит Энди и подмигивает, — та, которую похитили…

И припоминаю: действительно, когда похищенную разыскивала полиция, в новостях показывали фотографии Элизабет за арфой. У Энди поразительная способность приводить подходящие примеры на все случаи жизни. До Джинни это, конечно, не доходит — с потрясающей серьезностью она сообщает мне, что на генеральной репетиции их с Крейгом свадьбы играл струнный квартет, и в состав его входила арфа.

— А кто это — Элизабет Смарт? — Крейг с напряженным лицом поворачивается к Энди. Напряжение сменяется недоумением: среди его бакхедских знакомых Элизабет Смарт, по-видимому, не числится.

— Ну, помните, пару лет назад, — поясняю я, — пропала пятнадцатилетняя девушка. Целый год о ней ни слуху, ни духу не было, а потом ее обнаружили в Солт-Лейк-Сити вместе с бородатым похитителем.

— Понятно.

Крейг отворачивается, отрезает кусок бри и укладывает между двумя крекерами, намереваясь отправить в рот. «А ведь они с Уэббом похожи», — приходит мне в голову. Оба румяные, спортивные, оба любят похохмить и посмеяться, впрочем, Уэбб поделикатнее будет. А Крейг, тот, кажется, меня в упор не видит, будто меня и нет. Вот он смахивает крошки с шортов и изрекает:

— Не знаю, как эта самая Элизабет, а арфисточка, как слышал, очень даже!..

— Крейг! — восклицает Джинни с притворным ужасом, будто только что застала его за нехорошим занятием в ванной комнате в компании журнала «Плейбой».

— Прости, детка. — Крейг буквально прилипает к Джинни с поцелуем, словно они только что начали встречаться. Между тем они вместе с первого дня колледжа.

Уэбб с ухмылкой интересуется, каким же образом Касс удалось застукать Морли.

Джинни поясняет, что покупка была сделана с помощью «Американ экспресс», общей кредитной карты супругов Филипс.

— Касс заподозрила неладное и перезвонила в магазин, потом сопоставила с тем фактом, что Морли в последнее время как-то неожиданно увлекся симфонической музыкой, — с горящими глазами смакует она подробности скандала.

— Как же он не догадался, что она проверит их общую карту, при его-то репутации сердцееда?

Крейг подмигивает и говорит:

— Обычно это надежно, как в танке.

Джинни опять укоряюще восклицает: «Крейг!», и подталкивает мужа локтем.

— Только бы ты меня и видел! Я бы сразу ушла от тебя.

«Черта с два ты уйдешь», — думаю я. Джинни из тех жен, которые в состоянии простить мужу буквально все, включая постоянные измены, только бы сохранить видимость идеальной семьи. И не лишиться содержания, конечно.

Все присутствующие увлеченно муссируют сагу с арфой, а я уношусь мыслями к Лео. Меня терзает один и тот же вопрос: считается ли то, что было с Лео ночью в самолете, изменой? Интересно, что ответили бы сто корреспондентов, выбранных наугад на Таймс-сквер? Вплоть до сегодняшнего вечера я страстно хотела получить отрицательный ответ — так было бы лучше Энди, так было бы лучше мне. Но сейчас вдруг замечаю, что вовсе не прочь попасть в категорию изменниц — все, что угодно, только бы не сидеть в этом болоте верных женушек! И как я здесь очутилась? Так и слышу голос Джинни, которая могла бы сказать: «Я просто теряюсь в догадках — что Марго нашла в этой янки? Какие-то футболки дурацкие, волосы не прокрашены, даже шрифта приличного выбрать не умеет!»

Дальше все идет без приключений — джентльмены говорят о гольфе и бизнесе, дамы — о детях, пока Джинни не решает обратить внимание на свой бокал. Она отхлебывает кино, морщится и спрашивает:

— Марго, дорогая, что ты нам налила?

— Мерло, — быстро отвечает Марго. Тон у нее какой-то тревожный, и я настораживаюсь. Бросив взгляд на бутылку, я понимаю, что это наше вино. А нам, в свою очередь, эту бугылку подарили мой папа и Шэрон, когда мы только поселились в Нью-Йорке.

— Ужасная гадость, — с ужимками комментирует Джинни. Она бог весть по какой причине, разговаривает с английским акцентом, что у нее плохо получается.

Марго бросает ей взгляд-предупреждение. Предполагается, что они понимают друг дружку без слов практически с детского сада, но тут система условных знаков дает сбой. Джинни не понимает (или не желает понимать), что происходит, и продолжает:

— Где ты взяла эту кислятину? В забегаловке за углом?

Марго, без сомнения, спасла бы положение, но вмешивается Крейг. Он хватает бутылку за горлышко, изучает этикетку и фыркает:

— Разлито в Пенсильвании. Ясно. Филадельфия известна всему миру своими виноградниками! — Крейг зычно хохочет, весьма довольный своей шуткой, да и всем прочим. Ему удалось показать, как здорово он разбирается в виноделии, а стало быть, во всех удовольствиях красивой жизни. — Да-да, не смейтесь, — говорит он в ожидании по меньшей мере бури веселья.

Энди умоляюще смотрит на меня. «Пускай его», — словно говорит он. Подобно матери и сестре он избегает любых явных конфликтов. С точки зрения здравого смысла мне надо последовать их примеру. В глубине души я знаю, что никто и не думал меня оскорбить. Простодушные Крейг и Джинни понятия не имеют, что это я принесла вино. Все сказанное не более чем дружеское подначивание, которое неизменно присутствует в любой компании.

Однако шутка исходит от Крейга и Джинни. А я не люблю Крейга и Джинни, так же как и они меня. Мало того, я желала бы очутиться где угодно, лишь бы не за одним столом с этими надутыми болванами, да еще в Атланте — своем новом доме… К черту, я не собираюсь сдерживатьсн

— Питсбург, — тихо говорю я.

— Питсбург? — переспрашивает Крейг, сбитый с толку.

— Питсбург, а не Филадельфия — центр виноделия, по твоему выражению. — Я делаю красноречивую гримасу. — Это мерло из Питсбурга.

Крейг понятия не имеет, откуда я родом, а узнавать специально ему и в голову не пришло. Поэтому он только хлопает глазами, а Марго с Уэббом переглядываются.

— Я из Питсбурга, — извиняющимся тоном говорю я, вот и принесла это вино. — Перевожу взгляд на Джинни и легким жестом повожу бокалом в ее сторону. — Так что извините, если у него букет не очень… Вам не по вкусу.

Крейг заметно скисает, Джинни начинает путано объяснять, что она вовсе не это имела в виду, Марго нервно хихикает, Уэбб торопливо начинает новую тему, а Энди не делает ничего. Я подношу бокал к губам и делаю большущий глоток дешевого вина из Питсбурга.

Глава 24

Всю дорогу домой я жду, что Энди начнет меня утешать — по крайней мере, попытается обсудить эпизод с мерло. Мы бы вдоволь посмеялись над этой парочкой — над тем, какой Крейг самоуверенный и как мало на самом деле у него оснований гордиться собой; какую чушь несет Джинни; какую невыносимо скучную, карикатурную пару снобов они собой представляют.

Однако Энди, против ожиданий, не упоминает о злосчастном вине. Он вообще почти ничего не говорит, да и держится как-то странно — отстраненно, почти враждебно.

Уж не сердится ли он на меня за то, что я затеяла ссору на званом ужине (как здесь говорят, «барбекю») его сестры? Мне ужасно хочется прямо спросить его об этом, но, пожалуй, если я так сделаю, это будет слишком смахивать на попытку оправдаться. А я абсолютно ни в чем не виновата.

Поэтому я упрямо обхожу больную тему и вместо этого поддерживаю ни к чему не обязывающий разговор.

— Замечательное было филе-миньон, ты не находишь?

— Да, очень вкусно, — сухо соглашается он и кивает какому-то знакомому, который трусцой пробегает мимо в светоотражающем спортивном костюме.

— Да, в такой светофор не врежешься, даже сослепу, — шучу я.

Энди игнорирует мою натужную остроту.

— Кукурузный салат тоже был очень хороший, — серьезно замечает он.

— Угу. Да. Я обязательно возьму у Марго рецепт… — Голос меня не слушается, из-за чего все звучит неестественно.

Энди бросает на меня взгляд, который я не могу с уверенностью расшифровать — угрюмый и испуганный одновременно. Потом выпускает мою руку, достает ключи и шагает, опережая меня, к центральному входу. Муж отпирает дверь и пропускает меня вперед. Он так делает все время, но сегодня у него это получается чересчур официально, почти враждебно.

— Спасибо, — говорю я. Мне ужасно не по себе в такой ситуации — мы, близкие, нежно любящие друг друга люди, затаили зло.

Энди огибает меня, как будто я пара забытых в холле старых кроссовок, и направляется в спальню.

Я неохотно плетусь следом, смотрю, как он начинает раздеваться. Как бы сгладить все? Не хочется начинать первой.

— Уже ложишься? — спрашиваю я, взглянув на каминные часы.

— Да, — отвечает он. — Устал ужасно.

— Но ведь еще только десять! Может, телевизор посмотрим?

Он отрицательно качает головой:

— У меня была тяжелая неделя.

Потом Энди на секунду застывает, будто забыв, что собирался сделать, и достает из верхнего ящика комода свою любимую пижаму — из египетского хлопка. Удивленно смотрит на нее:

— Ты что, погладила?

Я скромно киваю. Вчера полвечера угрохала на пижаму, которая никак не хотела разглаживаться. Как настоящая мученица, я гладила с крахмалом, отпариванием и бесконечными вздохами.

— Не стоило беспокоиться, — мрачно говорит Энди, расстегивая рубашку и избегая встречаться со мной глазами.

— Но мне хотелось, — возражаю я. Смотрю, какая у него красивая шея. Он упорно занимается пуговицами. Теперь будет думать, что мне больше нечего делать в Атланте, только гладить.

— Это вовсе не обязательно, — настаивает он. — Мне морщинки не мешают.

— На одежде или у меня на лице? — игриво вопрошаю я. Надо во что бы то ни стало разбить лед, а уж потом сцепиться с ним в полную силу.

— Ни на одежде, ни на лице, — скованно произносит муж.

— Хорошо, — ерничаю я, — а то ботокс не для меня, знаешь ли.

— Да-да, — кивает Энди.

— Ботокс — это для Джинни.

Мне немного стыдно за явную попытку навести разговор на то, что действительно меня волнует. Энди не заглатывает наживку, и это лишь усиливает мое раздражение.

— В самом деле? — безразлично реагирует он.

— Да. Раз в пару месяцев она делает инъекции… — Я буквально цепляюсь за соломинку. Будто тот факт, что Джинни так часто навещает пластического хирурга, способен перетянуть Энди через невидимую границу и склонить на мою трону.

— Ну, это ее личное дело. — Он пожимает плечами.

Я набираю в грудь воздуха с твердым намерением втянуть его в открытый конфликт, пусть даже с помощью провокации. Но не успеваю сказать ни слова, как он поворачивается и скрывается в ванной. А я остаюсь сидеть на супружеской кровати — будто оплеванная.

Энди, оказавшись в постели, моментально засыпает — самое оскорбительное, что может сделать супруг после ссоры или, как в нашем теперешнем случае, тлеющего конфликта. Никаких тебе разгоряченных метаний с боку на бок, никаких тяжелых вздохов — ложится и безмятежно засыпает, предварительно пожелав мне спокойной ночи. После такого я, естественно, не могу заснуть и начинаю сердито перебирать в памяти события последнего вечера, последней недели и последних месяцев. Ничто, знаете ли, не способствует переоценке ценностей лучше небольшой бессонницы после супружеской ссоры.

Старинные часы в холле бьют три. Я ненавижу эти часы — они жутко громоздкие и вдобавок натужно тикают, — но их на новоселье подарила Стелла, поэтому отказаться было нельзя. Так вот, к тому времени как этот монстр бьет три, сна по-прежнему ни в одном глазу, а нервы превращаются в туго натянутые струны. Решаю перебраться на диван и спускаюсь на первый этаж. Вспоминаю нашу свадьбу — тот единственный раз, когда мне пришлось отстаивать право на свое собственное, хоть и пролетарское, происхождение.

Если объективно (хоть у меня сейчас и нет ни малейшего желания быть объективной), подготовка к свадьбе проходила без сучка, без задоринки. Отчасти потому, что я, по выражению Джинни, личность беспечная. Меня главным образом заботило качество свадебных фотографий, клятва у алтаря и почему-то торт (Сюзанна говорит, я просто хотела беспрепятственно пробовать образцы). Отчасти это оказалось легко, поскольку совсем недавно выходила замуж Марго, и мы совершенно не стеснялись во всем следовать ее примеру — мы поженились в той же церкви и воспользовались услугами того же флориста и тех же музыкантов, но все-таки успех предсвадебной подготовки объяснялся главным образом тем, что всем заправляла только мать жениха.

Сюзанна моей позиции не разделяла. Она никак не могла взять в толк, почему я позволяю Стелле верховодить во всем, что касается моей собственной свадьбы.

Как-то раз, когда мы вдвоем пытались найти подходящее сопровождение для нашего с Энди свадебного танца, Сюзанна начала атаку на Грэмов:

— Розовые бутоны — это совершенно не твое.

Я пожала плечами:

— Ничего не имею против розовых бутонов.

— Ну хорошо, пусть так. А все прочее? — завелась Сюзанна.

— Что, например?

— Да все! Они хотят, чтобы ты стала одной из них, — возмущалась она.

— Именно так, — спокойно подтвердила я. — Я становлюсь одной из Грэмов. Для того и свадьбы играют.

— Объединяться должны две семьи. А здесь все выглядит так, будто это не твоя свадьба, а исключительно их! Словно они перетягивают тебя на свою сторону, а твою семью игнорируют.

— С чего ты взяла? — спросила я.

— Сейчас объясню. Во-первых, ты на их территории. С какой стати ты вообще выходишь замуж в Атланте? Ведь положено играть свадьбу в родном городе невесты!

— Ну, обычно так и делают, просто в нашем случае Атланта удобнее, поскольку все делает Стелла.

(Ш— Скажи уж лучше: все чеки подписывает, — сказала Сюзанна, и тут я наконец обозлилась и начала защищать Грэмов, сейчас я думаю, что ведь она, пожалуй, была права относительно финансовой подоплеки событий. Могу без колебаний утверждать, что вышла замуж за Энди не из-за денег, и все намеки Сюзанны, что меня просто купили, совершенно безосновательны. Но я определенно чувствовала себя обязанной Грэмам, и поэтому была весьма сговорчива, особенно в мелочах.

Кроме материальной стороны вопроса было еще кое-что, о чем я пыталась не думать, пока не оказалась здесь, на диване. Это был застарелый комплекс неполноценности, беспокойство, что я, возможно, недостаточно хороша для Энди и его аристократической семьи. Я никогда не стыдилась ни родного города, ни окружения, ни своих близких, и все же чем больше я погружалась в жизнь Грэмов, узнавала их устои и традиции, тем больше менялась моя точка зрения на собственное прошлое. Я будто начала на все смотреть их глазами. Именно поэтому, когда Стелла предложила помощь в подготовке к свадьбе, я испытала радость и облегчение.

Мне довольно быстро удалось себя убедить. Я ведь не просто так уехала из Питсбурга, а потому, что хотела другой жизни. «Не лучшей, а просто другой», — говорила я себе. И свадьбу я хотела другую. Я не желала венчаться в нашей старой, пронизанной сквозняками церкви, потом есть тушеную капусту из одноразовых тарелок и танцевать буги-вуги под «Танцующих утят». Я не хотела, чтобы меня в шутку перемазали кремом, чтобы жениху надо было снимать зубами мою подвязку, и чтобы мой букет поймала девятилетняя девчонка, поскольку все гости женского пола давным-давно имеют детей примерно такого возраста. Я не хотела, чтобы меня закидывали рисом друзья жениха — те, которые еще смогут держаться на ногах. Мне не улыбалось садиться в черный лимузин с привязанными к заднему бамперу пустыми жестянками и греметь ими всю дорогу до второсортной гостиницы, где мы переночуем, чтобы на следующее утро поехать по туристической путевке в Мексику. Не то чтобы я задирала нос, просто у меня всегвд другое представление об идеальной свадьбе.

Теперь-то я понимаю, что дело было даже не в том, чего мне хотелось, а чего — нет. Я беспокоилась, что Грэмы и их окружение обо мне подумают. Я никогда не скрывала своего прошлого, но и выставлять напоказ не собиралась. Я дрожала при мысли, что кто-то придет к выводу, будто я недостойна Энди. Именно этот страх и проявился на полную, когда мы покупали свадебное платье.

Все началось с того, что Энди попросил моей руки у папы. Он специально полетел с этой целью в Питсбург и пригласил отца в «Браво Франко» — его любимый ресторан — и очень церемонно попросил благословения. Этим он заслужил безусловное расположение будущего тестя, который потом с гордостью рассказывал всем о случившемся. Я даже шутила по этому поводу — отец, мол, и не чаял, что когда-нибудь сбудет меня с рук. Шутка прожила еще какое-то время, пока не стало ясно, что нашу Сюзанну может постигнуть именно такая судьба.

Во всяком случае, во время обеда, после того как папа с радостью дал свое согласие на наш брак, он перешел к серьезным темам и рассказал Энди про так называемые свадебные деньги. У меня и Сюзанны имелось по семь тысяч долларов на банковском счете, и мы могли распоряжаться ими по своему усмотрению. Папа также изъявил желание купить мне свадебное платье и настаивал на этом, поскольку таким было желание мамы, которое она неоднократно выражала и когда была здорова, и незадолго до смерти.

После обручения Энди передал мне этот разговор, всячески подчеркивая, как ему понравился мой старик, какой он добрый и щедрый и как жаль, что больше нет моей мамы. Между тем мы оба понимали, что семь тысяч для нашей роскошной свадьбы совершенно не сделают погоды и практически все оплатит семья Грэм. Я не испытывала ни малейшей неловкости в сложившейся ситуации. Мне не трудно было играть роль благодарной невестки. Я не собиралась говорить папе, что его семи тысяч едва хватит на необходимое количество розовых бутонов.

Сложнее всего оказалось с платьем. Папа настаивал, чтобы я выбрала наряд и послала счет ему. Мне предстоял нелегкий выбор — купить дешевое платье или вынудить бедного отца во много раз превысить свои возможности. Злосчастная дилемма не давала мне покоя, буквально отравляя существование. В таком состоянии мы и отправились выбирать платье: я, Стелла, Марго и Сюзанна. Я первым делом смотрела на ярлык с ценой и пыталась найти что-нибудь подходящее в пределах пяти тысяч. А надо сказать, таких цен просто не существует в той части Манхэттена — между Мэдисон и Пятой авеню, — куда нас привела Марго. Сейчас я знаю, что надо было сделать: следовало рассказать обо всем Марго, и она бы устроила все как надо — выбрала другой маршрут, нашла недорогой бутик где-нибудь в Бруклине.

И надо же мне было наткнуться на это платье и тут же влюбиться в него! Это было платье моей мечты — от эксклюзивного дизайнера, баснословно дорогое. Я и не знала, что хотела именно такое, пока его не увидела: простой, но умопомрачительный чехол из крепа цвета слоновой кости, и сверху сеть из сверкающего бисера. Когда я закружилась перед огромным зеркалом, Марго и Стелла, прижав руки к груди, стали твердить в унисон, что я просто обязана остановить выбор именно на нем. Даже бесстрастная Сюзанна дрогнула и, кажется, смахнула слезу.

Когда надо было платить, Стелла выхватила кредитку и стала с пылом уговаривать меня не упрямиться. Я недолго раздумывала — приняла ее щедрое предложение, а мысль о папе и, что еще хуже, маме отодвинула на задворки сознания, отгородившись от них следующими умозаключениями: «Папа не знает — получается, не переживает. Нет мамы, так хоть платье будет. Она бы за меня только порадовалась».

На следующий день я с горя состряпала план, который помог бы мне замести следы и не обидеть отца. Я вернулась в тот магазин и купила свадебную фату за пятьсот долларов. Администратору я сказала, что заплатит мой отец — он позвонит и сообщит номер кредитной карты. Я также довольно прямо дала понять, что хотела бы, чтобы у отца создалось впечатление, будто в сумму покупки входит не только фата, но и платье. Администратор — худая тонкогубая особи имени Бонни — понимающе подмигнула и заверила с выдающимся нью-йоркским акцентом (до сих пор в ушах звучит, что сделает все как надо, «никаких проблем, голубушка»).

Конечно, Бонни все перепутала и послала папе не только чек, но и фату, идиотка. Он и словом не обмолвился, но выражение лица, когда он вручил мне фату в день свадьбы, было красноречивее всяких слов. Я знала, как сильно обидела его. Никогда в жизни мне не было так стыдно.

Я не рассказывала историю своего свадебного платья ни Энди, ни кому-либо другому — так велико было мое желание забыть ее. Но я думаю, отголоски прежних эмоций опять зазвучали в моей душе на вечеринке у Марго, и сейчас, среди ночи, меня гложет прежний стыд. Если б можно было повернуть время вспять и надеть другое, папино платье, стереть с его лица обиду и уязвленную гордость! Но это не моих силах.

В моих силах, однако, противостоять Джинни — всем Джинни мира, если потребуется. Я могу доказать им — да и не только им, — что горжусь своей семьей и собой. И уж конечно, у меня хватит сил поспать ночку-другую на диване, раз уж я не встречаю понимания у собственного мужа!

Глава 25

Просыпаюсь утром, а возле дивана стоит Энди. Он уже принял душ, побрился и облачился в ядовито-зеленую рубашку-поло и полосатые шорты с плетеным кожаным поясом.

— Доброе утро, — говорю я хриплым спросонья голосом, отметив при этом, что полосатые шорты смотрятся нелепо на любом человеке старше пяти лет от роду.

— Доброе, — неприветливо бросает он, и сразу становится очевидно, что мы по-прежнему в ссоре.

— Куда ты собрался? — спрашиваю я, заметив ключи от машины у него в руке и очертания бумажника в кармане шорт.

— Так, по делам, — отвечает Энди.

— Ну и ладно. — Я чувствую, как во мне снова поднимается обида. Он даже не захотел ничего выяснять прошлым исчером — например, почему я постелила себе на диване. Его не интересует, нравится ли мне жизнь в Атланте.

Он крутит ключи на пальце — привычка, которая в последнее время действует мне на нервы, — и бросает:

— Ну что, до скорого?

— Да уж как выйдет, — угрюмо цежу я.

Он беззаботно направляется к двери, и я не выдерживаю.

— Эй! — окликаю я его на северный манер.

Энди оборачивается и холодно смотрит на меня.

— У тебя проблемы? — спрашиваю я враждебным тоном.

— У меня? — Его губы кривятся в иронической ухмылке.

— Ну да. У тебя, — повторяюя, чувствуя, что нашей ссоре явно чего-то не хватает. Может, опыта ругаться? На самом деле я не припомню никаких сколь-нибудь серьезных разногласий за все время нашего брака — похвастаться нечем.

— Это же ты решила спать на диване, — говорит Энди, топчась перед камином и все еще поигрывая ключами. — Хотя мы договаривались, что до этого никогда не дойдет…

Я отбрасываю легкое одеяло, сажусь и наконец-то выкладываю главное:

— Почему ты не заступился за меня вчера?

Энди молчит, словно тщательно обдумывая вопрос, затем говорит:

— Интересно, с каких пор тебе нужно заступничество кого бы то ни было? Ты вроде вела себя вполне независимо в последнее время.

— Ты про что это? — огрызаюсь я.

— Сама знаешь, — бурчит он, и это бесит меня еще больше.

Что он, черт возьми, имеет в виду? То, что я остаюсь дома в то время, пока он играет в гольф? Или что у меня нет ничего общего с соседками? Или что мы почти не занимаемся любовью, а когда занимаемся, то потом нам и поговорить не о чем?

— Понятия не имею, к чему ты клонишь. Одно я думаю, мне было бы приятнее, если бы мой муж нашел что сказать этой стерве и ее тупому краснорожему муженьку, когда она…

— Когда она что? — переспрашивает Энди. — Пошутила насчет вина?

— Хороши шуточки, — фыркаю я.

— Да брось ты, — говорит Энди. — Она просто подумала, что это вино Марго. И из-за этого называть ее стервой?

— Самая что ни на есть стерва. Да еще с таким гонором. И было бы чем гордиться!

Это и есть самое отвратительное в Джинни и Крейге. Снобы вообще отвратительны, но с ними еще можно как-то примириться, если в них есть хоть что-нибудь забавное. Да только в Джинни и Крейге ничего забавного нет: невыносимые зануды, для которых человеческое достоинство измеряется вещами — шикарными машинами, дорогими винами, солидными ювелирными украшениями.

— Согласен, они снобы, — пожимает плечами Энди. — Но ты ведь всегда потешалась над такими людьми! А теперь… теперь вдруг возненавидела из-за этого Атланту и воспринимаешь любую мелочь как оскорбление.

— А что же это было, как не оскорбление? — упрямо возражаю я.

— Я бы мог доказать тебе, что это не так, — заявляет он тоном невозмутимого адвоката, — но допустим, что так.

— Вот именно. Допустим… — Я ослепительно улыбаюсь.

Не обращая внимания на мой сарказм, он продолжает:

— Стоило ли из-за этого огорчать мою сестру и Уэбба?

— «Мою сестру», — холодно отмечаю я. Энди никогда раньше не называл так Марго в разговоре со мной, и теперь это выдает настрой его мыслей — абсолютно такой же, как мой, словно отраженный в зеркале. В голове раздается голос Сюзанны: «Ты и они. Ты к ним не принадлежишь».

— Во всяком случае, я поняла все именно так, — заявляю я, размышляя о цене, которую приходится платить за выходки так называемых приятелей.

— А я понял все иначе, — парирует Энди.

Я беспомощно смотрю на него и ощущаю полное одиночество. Невозможно спорить с уверенным в себе, непогрешимым супругом, который только что на все лады втолковывал тебе, что его гораздо больше волнуют чувства других людей — всех, кроме тебя.

— Разумеется, ты гораздо лучше меня. Все ясно, — говорю я.

— Перестань, Эллен. Не придирайся ко всякой ерунде, сколько можно высказывать претензии?

Мне приходит в голову, что он абсолютно прав — претензий у меня накопилось множество. Однако мысль о том, что он прав, отнюдь не смягчает меня. Наоборот, еще больше раздражает — заставляет решительнее настаивать на своем.

— Ступай уж лучше по своим делам. Я займусь глажением, это на целый день.

Он закатывает глаза и вздыхает:

— Ладно, Эллен, мученица ты наша. Как тебе угодно. Пока.

Он отворачивается и направляется к дверям.

Я строю гримасу и показываю у него за спиной неприличный жест. В гараже поднимается дверь, гудит мотор «БМВ», Энди выезжает, и воцаряется оглушительная тишина. Я еще недолгое время сижу, изнывая от жалости к самой себе. Удивительно, как мы с Энди докатились до такого штата, как Джорджия, и до такого кризиса в семейной жизни. А ведь мы еще и года не прожили вместе! Видимо, не зря говорят, что первый год — самый трудный. Притом неизвестно, когда — если вообще когда-нибудь — станет легче. Именно в эти тихие минуты я и решаю сделать то, о чем размышляю с самого переезда в Атланту.

Я поднимаюсь в кабинет, роюсь в ящике комода и с самого дна достаю запретный номер журнала «Платформа», к которому не прикасалась со дня прощальной вечеринки в Нью-Йорке. Даже когда заметила его на стенде у кассы в супермаркете. Даже когда Энди купил заветный номер и с гордостью демонстрировал родителям.

Какое-то время я разглядываю фото Дрейка на обложке. Потом что-то в моей душе шевелится, я глубоко вздыхаю, усаживаюсь и открываю журнал на том самом очерке. Сердце бьется быстрее: набранное жирным шрифтом имя автора, колонки текста Лео и мои фотографии — фотографии, которые так живо напоминают о переживаниях того дня, о волнениях, предчувствиях, желаниях. Как все не похоже на то, что я испытываю теперь!

На мгновение зажмуриваюсь, потом открываю глаза и жадно принимаюсь за чтение. Дойдя до конца, я ещедважды перечитываю статью, медленно и методично, словно в поисках потаенного смысла, скрытого в абзацах, предложениях, словах, — и отыскиваю его снова и снова, пока не начинает кружиться голова, и я уже не могу думать ни о чем, кроме настоятельной потребности поговорить с Лео.

И я поддаюсь этому желанию.

Сажусь за компьютер, набираю известный мне адрес электронной почты и пишу письмо:

Лео!

Я только что прочитала твой очерк. Он превосходен. Все замечательно. Еще раз благодарю тебя за все. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Эллен.

Отправляю письмо торопливо, чтобы не передумать. Снова нажав клавишу, чувствую, как вся обида, негодование и гнев куда-то улетучиваются, начисто пропадают. Я поступаю плохо. Уж не намеренно ли я довела дело до ссоры с Энди, чтобы добиться своего? Да, я хитрю сама с собой и осложняю себе жизнь. Но мне хорошо! Так хорошо, как не было уже давным-давно.

Глава 26

Ровно четыре минуты спустя письмо от Лео появляется в моем почтовом ящике. Я изумленно пялюсь на экран, пораженная чудесами новых технологий, словно древняя старушка: «Откуда бы ему здесь взяться?» Начинаю жалеть, что вообще затеяла все это, подумываю о том, чтобы стереть письмо не читая или, по крайней мере, на несколько часов отойти от компьютера.

Но искушение пересиливает. Вместо того, чтобы удержаться, я принимаюсь оправдывать себя, убеждая, что решилась на это не по легкомыслию. Что не по глупой прихоти паписала Лео. Что не просто послала ему записку после нелепой семейной ссоры. Что меня привели к этому недели одиночества, депрессии и тоски, близкой к отчаянию. Что мой муж оставил меня одну вчера вечером и сегодня утром. И вообще, это лишь электронная почта. Что в этом плохого?

Перевожу дыхание и открываю ответ Лео. Сердце бьется сильнее обычного. Читаю письмо, написанное строчными буквами, почти не обремененное знаками препинания, что выглядит весьма интимно:

спасибо, рад, что тебе понравилось, день удался.

лео.

рs а что так долго?

Я чувствую, что краснею и быстро отстукиваю ответ:

Долго читала или долго не писала?

Он тут же отвечает:

то и другое.

Напряжение отпускает меня, я невольно улыбаюсь и принимаюсь обдумывать какой-нибудь достойный, но правдивый ответ. Осторожный ответ, который позволил бы оставаться на приятно кокетливой, но не опасно игривой почве. Наконец пишу:

Лучше поздно, чем никогда?

Отправляю сообщение и жду ответа. Ловлю себя на том, что даже не снимаю пальцы с клавиатуры — они так и застыли в позиции, заученной еще на школьных уроках информатики. Кроме того, я буквально утыкаюсь носом в экран. Наконец приходит ответ:

вот и я о том же.

Нечего сказать, в точку — я даже рот раскрываю от удивления. Сколько лет мы не общались, и вдруг… Со времени того полета прошло много дней. Я изо всех сил старалась — и сейчас все еще пытаюсь — сопротивляться опасному притяжению, которое возникло между нами. Я пытаюсь понять, какой в этом смысл, — должен же в этом вообще быть хоть какой-то смысл. Однако это вызывает во мне мысль о грехе, словно у католической школьницы.

Но потом я представляю Энди: как он сидел с поджатыми губами вчера за столом, как застегивал пижаму на ночь, как стоял утром у дивана с видом, выражающим явное осуждение. А теперь он разгуливает по городу, здоровается одинаково любезно со знакомыми и незнакомыми, болтает со всеми подряд. Болтает на поле для гольфа, болтает в церкви, болтает на автозаправке. Необременительная, пустая болтовня.

И я быстро пишу:

Не с кем было поговорить по душам.

Смотрю на это откровенное признание и немедленно стираю его, следя за тем, как исчезают буквы. Но даже после того, как они исчезли, я продолжаю видеть их на экране. Продолжаю ощущать, как сжимается сердце. Ведь это чистая правда, именно это я чувствую, именно это пытаюсь выразить. Мне не хватает общения с Лео. Мне не хватало его годами, а особенно — после того полета. И я снова набираю те же слова, закрываю глаза и нажимаю кнопку «Отправить», испытывая смущение и облегчение одновременно. Открыв глаза, вижу ответ Лео:

мне тоже не хватает тебя, эллен.

Я вздрагиваю. В том, как он употребил мое имя, есть что-то необычное. Впрочем, он сам необычный: будто знает наверняка, что мне не хватает не только общения, но и его самого. Необычно выглядят его слова на экране — прямые, дерзкие и открытые, как будто нет ничего особенного в том, чтобы сказать их, поскольку это очевидно и естественно. Не знаю, как мне быть, а тем временем появляется очередное письмо.

Я открываю его и читаю:

ты на месте?

Киваю, обращаясь к экрану и воображая его лицо, пока он ждет ответа. Мне кажется, если даже Энди сейчас вернется, включит плиту на кухне и примется читать переписку у меня из-за спины, я не двинусь с места, и буду по-прежнему сидеть, уставившись на эти слова.

Да.

Я оправляю свой ответ, жду и открываю новое сообщение:

здорово.

Несколько мгновений спустя, приходит продолжение:

по телефону было бы удобнее, можно тебе позвонить

«Вот оно», — думаю я. Что «оно»? Вот эта переписки? Это признание? Эти шаги к измене? Я колеблюсь, сознавая, что переписка гораздо безопаснее, что общение по телефону — это еще один сожженный мост. Но что-то заставляет меня напечатать:

Да.

Сразу же раздается приглушенный сигнал мобильника — телефон в сумке, которую я оставила в шкафу вчера ночью. Я со всех ног бросаюсь туда, чтобы не допустить записи в голосовой почте.

— Привет. — Я стараюсь овладеть дыханием и говорить небрежно, чтобы он не догадался — меня лихорадит от одного звука его голоса.

Я не сомневаюсь, что Лео улыбается, когда отвечает:

— Привет, Элли.

Сердце взволнованно бьется, и я улыбаюсь в ответ.

— Ну, — говорит он, — ты правда только что прочитала мой очерк?

— Ага, — отвечаю я, поглядывая на подъездную дорожку к нашему дому.

— Разве твоя агентша не передала тебе экземпляр, который я послал? — спрашивает он.

— Передала, — признаюсь я, испытывая нечто вроде угрызений совести за свой безразличный тон. Но вряд ли его обманет мой тон. Вряд ли Лео не понимает, как много значит для меня этот день — почему я так долго откладывала прочтение его очерка. И все же пытаюсь оправдаться: — Она передала. Но я была… страшно занята все это время.

— Да ну? — спрашивает он. — Много работала?

— Не то, чтобы работала, — отвечаю я, улавливая голос Боба Дилана у него в трубке.

— Чем же ты была занята?

«Клеила этикетки на кухонные шкафчики, пялилась в телевизор и гладила», — думаю я, но вслух говорю:

— Ну, во-первых, я переехала в Атланту. — Тут я замолкаю, ошеломленная чувством вины за это «я». Но не исправляюсь. В конце концов, последнее время «я» отражает действительность.

— Атланта, значит? — вопрошает Лео.

— Да.

— Тебе там нравится?

— Ни капельки! — отчеканиваю я ироническим тоном.

Лео смеется и говорит:

— Правда? У меня в Атланте живет приятель… Где-то в пригороде — в Декатуре, кажется. Говорит, там неплохо. Есть чем заняться… Музыкальный мир очень даже ничего.

Наверное, это не та Атланта, с которой у меня возникли проблемы. Да еще такие серьезные.

— А что тебе там не нравится? — спрашивает Лео.

Я отвечаю не сразу, намереваясь отделаться общими, туманными фразами, но почему-то принимаюсь перечислять все свои невзгоды в пресловутой неплохой Атланте, щедро уснащая их эпитетами вроде «снобистский», «надутый», «претенциозный» и «удушающий».

Лео присвистывает:

— Ну и ну! Не сдавайся.

После обличительной речи мне полегчало. Однако большее облегчение приносят слова Лео, в которых надежда:

— А может, вернешься в Нью-Йорк?

Я нервно хихикаю и заставляю себя выговорить имя мужа.

— Энди вряд ли это понравится.

Лео откашливается:

— А, да, конечно. Он ведь… Он родом из тех мест,

— Да, — отвечаю я, и думаю: «Ага, он здесь как рыба в воде».

— А ты объяснила ему, что тебе там душно? — спрашивает Лео. — Что жить где-нибудь за пределами Нью-Йорка это все равно, что пить теплую минералку, в которой весь газ выдохся?

— Ну, не совсем так, — небрежно замечаю я, испытывая комплекс верной жены. Мне всегда казалось, что предательство супружеских интересов в каком-то смысле хуже, чем физическая неверность. Я бы скорее стерпела, если бы Энди потискал другую женщину, но не стерпела бы, если бы он заявил ей, что я, скажем, плоха в постели. Вот и теперь, не смотря на нашу недавнюю ссору, я меняю тон и стараюсь судить как можно объективнее:

— Он здесь по-настоящему счастлив. Работает с отцом — у них семейный бизнес. И к тому же мы купили дом.

— Ну-ка, ну-ка! Поправь меня, если что не так, — начинает Лео. — У вас огромный дом со всякими суперскими наворотами?

— В общем, да, — соглашаюсь я, слегка смущенная намеком на богатство. В конце концов, я согласилась на «суперские навороты». Я сама вполне сознательно выбрала эту жизнь и этого мужчину — Энди.

— М-да, — говорит Лео, словно погружаясь в раздумья.

Я продолжаю оправдываться:

— Его родители и семья не переживут, если мы вернемся в Нью-Йорк.

— Значит, и Марго тоже там? — спрашивает Лео с нотками неудовольствия.

Задетая за живое, я подтверждаю:

— Да. Она перебралась сюда с год назад. У нее скоро будет ребенок, так что поздновато думать о возвращении.

Лео издает какой-то неопределенный звук — нечто среде между смешком и тяжелым вздохом.

— Что? — переспрашиваю я.

— Нет, ничего, — отвечает он.

— Нет, говори, — почти шепчу я.

— Ну разве мы только что не обсуждали это?.. Вернуться ведь никогда не поздно?

Я ощущаю внутри холодок, качаю головой и чувствую себя так, словно меня поимели. И это чувство еще усиливается, когда Лео добавляет:

— Может, тебе полегчает, если ты приедешь и еще пощелкаешь?

— В Нью-Йорк?

— Ну да.

— С тобой?

— Ну да, — повторяет Лео, — со мной.

Затаив дыхание, я кусаю нижнюю губу.

— По-моему, не самый лучший выход… — Голос прерывается, и повисает тяжелая, напряженная пауза.

— Почему? — спрашивает он.

Но он ведь прекрасно знает почему!

— Дай-ка мне подумать. — Я прикрываюсь щитом саркастического лукавства. — Дай подумать… А не потому ли, что я замужем, а ты мой бывший любовник? — И тут благие намерения забыты, и я, не удержавшись, добавляю: — Мой бывший любовник, который исчез в неизвестном направлении много лет назад, и ни слуху, ни духу? Так бы он и не объявился, не столкнись мы с ним на переходе в один прекрасный день!

Жду ответа и переживаю, что сказала слишком много.

Кажется, проходит целая вечность, пока он не произносит мое имя — Элли — так, как произносил когда-то, в самом начале.

— Что? — шепчу я в ответ.

— Мне надо спросить тебя кое о чем…

Я холодею в предчувствии вопроса и спрашиваю сама.

— О чем?

Он откашливается и говорит:

— Марго говорила тебе… что я возвращался?

Мой разум мечется, пытаясь понять, о чем это Лео, и опасаясь самого худшего — оно же самое лучшее.

— Ты возвращался? — еле выдавливаю я — так у меня кружится голова. Я отворачиваюсь от окна. — Когда ты возвращался?

— Примерно года через два после того, — говорит Лео.

— После чего? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Именно так он и отвечает:

— После того, как мы расстались…

— И когда ты приходил? — Я лихорадочно пытаюсь восстановить в памяти последовательность событий: значит, это было месяц спустя после того, как мы стали встречаться с Энди; может, даже в тот день, когда мы с ним первый раз переспали — двадцать девятого декабря.

— Не помню точно. Пожалуй, сразу после Рождества.

Я перевариваю невозможное, дикое совпадение и спрашиваю:

— В нашу квартиру?

— Да. Я оказался по соседству и решил… повидать тебя. Марго тебе не сказала?

— Нет, — признаюсь я, едва дыша. — Не сказала. Ни слова.

— Вот как… Я и не подумал.

Молчу, у меня кружится голова, подташнивает, и я чувствую себя еще хуже, чем тогда, на перекрестке.

— Что ты ей говорил? Чего ты хотел?

— Точно не помню, — говорит Лео.

— Не помнишь, что сказал или чего хотел?

— Чего хотел, конечно, помню, — говорит Лео.

— Ну и?..

— Я хотел попросить прощения. Хотел сказать, что мне тебя не хватает.

Голова кружится, закрываю глаза и спрашиваю:

— И ты сказал об этом Марго?

— Не успел.

— Почему? Что произошло? Расскажи мне все, — требую я.

— Она не впустила меня. Вышла сама. Мы разговаривали в вестибюле. Она ясно дала понять, что обо мне думает.

— И что же? — спрашиваю я.

— Что она меня ненавидит, — говорит он. — Потом сообщила, что у тебя новый роман — и что ты счастлива. Посоветовала оставить тебя в покое, потому что ты не хочешь со мной и знаться. Все в этом роде…

Я пытаюсь осмыслить слова Лео, а он между тем спрашивает:

— У тебя уже действительно был новый роман?

— Начинался, — говорю я.

— С Энди?

— Да.

Я качаю головой, и во мне закипает гнев — тот самый, оставшийся еще со вчерашнего вечера; гнев на дурацкое стечение обстоятельств; гнев на себя за то, что чувствую себя такой беспомощной и слабой. А больше всего — ярость на Марго за то, что она не сказала мне ни слова о таком важном событии. Молчала все эти годы.

— Как она могла от меня это скрыть?! — говорю я со слезами на глазах и не понимаю, почему же Лео не позвонил, не послал письма? Неужели рассчитывал на Марго?

— Да уж, — говорит он. — Хотя… Думаю, что это ничего не изменило бы.

И снова тишина в трубке, и я не знаю, как ответить. Я, наверное, должна сказать, что, конечно, это ничего бы не изменило. Я должна сказать ему, что он объявился слишком поздно, и что я приняла бы то же решение, даже если Марго не решила за меня. Я должна сказать ему, что она сделала это ради моего блага, что Энди и есть это благо.

Но я не могу заставить себя сказать ничего подобного. Не могу отделаться от мысли, что меня предали. Прежде всего, меня предали, лишив права выбора — выбора, который могла и должна была сделать я сама. На худой конец предали, лишив важного знания — знания, которое позволило бы мне легче пережить едва ли не самое большое горе в жизни, за исключением разве смерти мамы, а также лишили возможности помириться с Лео, особенно, после того как мы плохо расстались. Да, мы разошлись. Да, именно Лео бросил меня. Но он раскаялся! Он так любил меня, что вернулся! Я заслуживала, чтобы он вернулся. Может, это ничего не изменило бы в моей жизни, но многое изменило бы в моей душе. Я зажмуриваюсь, борясь с обидой, негодованием и гневом.

— Как бы то ни было… — говорит Лео, и его голос слегка подрагивает, выдавая напряжение.

— Как бы то ни было, — эхом откликаюсь я.

В это мгновение открываются ворота гаража: возвращается Энди. И я выпаливаю то, что все это время таила в глубине души:

— Ну что там с этим заказом?

— Так ты приедешь? — обрадованно спрашивает Лео.

— Да, приеду.

Глава 27

Выслушиваю от Лео беглое описание заказа — очерк о Кони-Айленде — и молюсь, чтобы, не дай Бог, Энди не застал меня врасплох, взъерошенную и раскрасневшуюся. Потом все равно придется сообщить мужу, что я еду в Нью-Йорк, но не так сразу, после ссоры. Я еду не из-за ссоры.

— Мне нужно несколько общих планов пляжа, снимки набережной, аттракционов, — перечисляет Лео.

— Да-да, конечно, — отвечаю я рассеянно.

Взять и повесить трубку не могу, но и удачу испытывать лишком долго тоже не годится.

— Не так заманчиво, как последний фоторепортаж, а? — улыбается Лео, как будто я нацелена только на сессии.

— Ну и ладно, — говорю я, торопясь расспросить о подробностях. — Для кого публикация?

— Для журнала «Таймаут».

Я киваю и спрашиваю:

— Когда нужны снимки?

— Через пару недель. Сумеешь?

— Вроде бы. — Притворяюсь равнодушной, хотя на самом деле готова плясать от радости. — Хотелось бы узнать побольше, но…

— Тебе пора? — В голосе Лео звучит разочарование, и мне ужасно приятно.

— Да, — отвечаю я, и тут же поясняю: — Энди приехал.

— Понял. — Лео отвечает так, словно мы участвуем в заговоре.

Если Дрейка я фотографировала одна, то репортаж делаем вместе. С самого начала.

— В общем, я свяжусь с тобой… — неопределенно говорю я и уже собираюсь положить трубку.

— Когда? — спрашивает он ровным, но явно нетерпеливым тоном.

Невольно улыбаюсь, припоминая, как в былые времена я сама приставала к нему, выясняя, когда он снова позвонит, когда мы снова встретимся. И я пользуюсь его же старой обтекаемой формулировкой:

— При первой возможности.

Интересно, помнит ли он эту фразу? А в разговорах со своей новой подружкой употребляет?

Лео довольно смеется. Конечно же, он помнит. Он все прекрасно помнит, не хуже меня.

— Замечательно, — говорит он. — Я жду.

— Хорошо. — Дрожь пробирает при мысли о том, как долго я его ждала и как долго не хотела себе в этом признаться.

— Ну, тогда… Пока, Эллен, — говорит Лео и, судя по голосу, улыбается. — Надеюсь, до скорого.

— Пока, Лео. — Я быстро отключаюсь и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Потом стираю запись вызова и иду в ванную. «Это ради работы, — убеждаю себя, смотрясь в зеркало. — Это все ради душевного равновесия».

Чищу зубы, споласкиваю лицо холодной водой, натягиваю чистую майку и белые шорты. Потом направляюсь и с удивлением осознаю: несмотря на то, что гнев все еще владеет мной, после разговора с Лео он несколько приутих, сменившись возбуждением и терпимостью, отчасти продиктованной чувством вины. Скорее всего, Энди пришел с Джинни, и они теперь играют во дворе в крокет. И я сумею взять себя в руки и принесу им по мятному коктейлю!

Но вместо Джинни там оказывается Стелла; вместо крокета я обнаруживаю ворох глянцевых пакетов из универмага «Нейман Маркус», сваленных на кухонном столе. Освобождая от оберточной бумаги большую серебряную рамку, Энди косится на меня, не то извиняясь, не то призывая держать семейные проблемы в секрете — возможно, то и другое вместе. Я покровительственно и вместе с тем отстраненно улыбаюсь ему и на автопилоте разыгрываю добропорядочную невестку.

— Привет, — бодро говорю я, распрямляя спину, чтобы соответствовать гордой осанке свекрови. В присутствии Стеллы я даже говорить начинаю медленнее и отчетливее.

— Привет, дорогуша! — Она обнимает меня, обдавая ароматом своих летних духов (смесь запахов флердоранжа и сандала), и продолжает: — Надеюсь, ты не возражаешь… Я купила вам рамочки.

На столе красуется по меньшей мере дюжина серебряных рамок и рамочек, солидных, роскошных и, несомненно, очень дорогих.

— Какие красивые… Право же, не стоило… — говорю я совершенно искренне, потому что рамки, хоть и действительно красивые, абсолютно не в моем стиле. В моем стиле простые черные деревянные рамки.

— О, ничего особенного. — Стелла развернула раму, украшенную стразами, и вставила в нее семейный портрет времен ее детства. Типичные состоятельные англосаксы, все в белом, с радостными улыбками сидят в прогулочном ялике. Небрежно элегантная, крайне приличная летняя фотография. Стелла сдувает пылинки со стекла и мизинцем удаляет пятнышко в углу.

— Маленький подарок на новоселье.

— Ты нам и так столько всего надарила… — Я вспоминаю старомодные часы, льняные полотенца, подержанную, но все еще пристойную мебель в итальянском стиле для веранды, живописный портрет Энди в детстве — дары, предназначенные для поддержания семейного очага, от которых нельзя отказаться. С их помощью Стелла благожелательно, но настойчиво вмешивается в нашу жизнь. Она такая добрая, такая внимательная, такая щедрая, что невольно чувствуешь себя обязанной во всем поступать согласно ее вкусам. Так и поступаешь.

Она машет рукой и отвечает:

— Это такой пустяк!

— И все же большое спасибо, — произношу я, припоминая, что в свое время благодаря Марго я выработала правило: вначале протестую, но никогда не отвергаю ни даров, ни комплиментов.

— Не стоит благодарности, дорогая, — говорит Стелла, рассеянно похлопывая меня по руке. Ярко-красный лак на ногтях выглядит идеально и гармонирует с плиссированной юбкой и модной сумочкой, придавая массивному сапфиру на безымянном пальце правой руки патриотический оттенок.

— Ну ладно. Элли, — с озабоченным видом вмешивается Энди, — давай вставим в эти рамки наши свадебные фотографии и снимки, сделанные в медовый месяц? А что в прихожей?

Стелла расплывается в улыбке, ожидая моего одобрения — печати хозяйки дома.

— Разумеется, — улыбаюсь я. Выбор совершенно правильный, учитывая, что венчание тоже проходило в полном согласии со вкусом Стеллы.

Энди сгребает несколько рамочек и направляется к прихожей.

— Пойдем, прикинем, как будет выглядеть.

«Ну, уходим».

Стелла, напевая, принимается аккуратно собирать пакеты, а я закатываю глаза и следую за Энди в прихожую на нашу рамочную рекогносцировку.

— Прости меня, — шепчет он, опираясь на полированый столик красного дерева (еще один родительский «дар», где стоят наши фотографии). Муж выглядит и держится совершенно искренне, но меня занимает мысль о том, на сколько эта тяга к покаянию обусловлена присутствием матери в доме. Похоже, в семье Грэм все делают с оглядкой друг на друга.

— Прости, пожалуйста, — говорит он.

— Нет, это ты меня прости… — На душе неспокойно, и я отвожу глаза. С одной стороны, я жажду помириться и снова сблизиться с Энди, а с другой — хочу оставить все как есть, чтобы оправдать свое поведение. Каким бы оно ни было.

Скрестив руки на груди, слушаю бормотание Энди:

— Мне надо было вмешаться вчера… насчет вина…

Я смотрю ему в глаза, ощущая странную обреченность при мысли о том, что он искренне считает жалкий виноградник под Питсбургом причиной нашей ссоры. Да нет же, наверняка он сознает, что есть причины гораздо серьезнее, чем вчерашнее событие. Вроде того, счастлива ли я в Атланте, подходим ли мы друг другу, почему наш едва окрепший брак уже зашатался.

— Да ладно, — говорю я. Не знаю, проявила ли бы я такую уступчивость до разговора с Лео. — Наверное, я тоже не во всем была права.

Энди кивает, словно соглашаясь, и мое негодование вновь распаляется до такого градуса, что удержаться от мелкого выпада выше моих сил.

— Только вот Джинни и Крейга я и в самом деле не переношу.

Энди вздыхает:

— Знаю… Но от встреч с ними не отвертишься.

— А хотя бы попробовать можно? — нажимаю я, на этот раз еле сдерживая улыбку.

— Разумеется. — Энди тихо смеется. — Попробуем.

Я улыбаюсь, а он предлагает:

— Насчет возможных ссор в будущем — давай всегда мириться перед сном. Мои предки никогда не отправлялись в постель, обижаясь друг на друга. Может, поэтому они и прожили вместе так долго…

«Еще одно очко в пользу безупречных Грэмов», — думаю я, а вслух произношу:

— Между прочим, будучи обиженной, я отправилась не в постель, а на диван.

Энди улыбается.

— Давай и на диван тоже не отправляться.

— Ладно. — Я пожимаю плечами.

— Ну, теперь у нас все хорошо? — Озабоченные складки на лбу Энди разгладились.

Чувствую укол обиды при мысли о том, как он легко отмахивается от всего — от наших проблем, от моих чувств.

— Да, — неохотно говорю я, — у нас все в порядке.

— Только в порядке? — настаивает муж.

Я смотрю ему в глаза и на мгновение испытываю позыв все выложить, излить душу, сказать Энди, что наша семья в глубоком кризисе. В глубине души чувствую, что единственно верный путь спасти наш брак, вновь соединить нас, — однако я не вполне готова к такому воссоединению.

— Где-то между «в порядке» и «хорошо», — отвечаю с неискренней улыбкой.

— Ну что ж, для начала сойдет. — Энди обнимает меня. — Я так тебя люблю, — шепчет он мне на ухо.

Закрываю глаза, обняв его, расслабляюсь и пытаюсь забыть про ссору, про свое недовольство нашим образом жизни и прежде всего про то, как Марго распорядилась моей судьбой — не важно, из благих намерений или из корыстных побуждений.

— Я тоже тебя люблю… — Чувствую нежность и влечение. На душе становится легче оттого, что я все еще способна испытывать к Энди подобные чувства.

За миг до того, как мы размыкаем объятия, там, возле столика с нашими свадебными фотографиями, я, закрывая глаза, представляю Лео в прихожей нашей с Марго квартиры… Вижу, как сейчас он сидит у себя в Куинсе, слушая Боби Дилана и ожидая моего звонка.

Глава 28

Ужасно хочется позвонить Лео, но я держусь — не звоню, не пишу эсэмэски, не связываюсь с ним по Интернету. Занимаюсь исключительно полезными делами: вставляю наши свадебные фотографии в новые рамочки и, почти не напрягаясь, пишу Стелле благодарственное письмо. Иду в церковь, а потом обедаю со всем семейным кланом. Делаю сотню стильных черно-белых фотографий Уэбба, Марго и ее живота. Все это время подавляю рвущийся наружу гнев, изо всех сил уговаривая себя: «Не хочу никому мстить, не хочу возвращать прошлое, приняла предложение Лео вовсе не для этого! Я еду в Нью-Йорк работать. Ну и провести какое-то время с ним… Имею я право работать? Имею. Так же как имею право дружить с Лео. Ни то. ни другое не мешает мне быть примерной женой, подругой Марго и счастливой жительницей Атланты».

Без особых угрызений совести в воскресенье вечером я усиживаюсь за компьютер и заказываю не подлежащий возврату билет до Нью-Йорка. Мои намерения чисты. Ну, скажем, достаточно чисты. Знакомое чувство вины настигает меня, когда я подхожу к сидящему перед телевизором Энди и небрежно говорю:

— А у меня съемка на Кони-Айленде для «Таймаут».

Энди смотрит гольф.

— Здорово, — вяло реагирует он, не отводя глаз от Тайгера Вудса.

— Так что где-то через недельку полечу в Нью-Йорк… Пофотографирую… Переночую в гостинице… Может, пересекусь с кем-нибудь из друзей…

Я будто бы мыслю вслух. На самом деле сердце у меня беспокойно колотится. Скрещиваю пальцы на удачу, чтобы Энди не стал задавать вопросы, и мне не пришлось сочинять, каким образом я получила предложение поработать в Нью-Йорке.

— Круто, — бормочет он.

Вместо того чтобы радоваться, я недоуменно застываю. И это все? А разве мы то и дело не обсуждаем его дела, его работу? Все его судебные дела, все пертурбации в офисе, все нюансы отношений секретарей и коллег между собой. Свои вступительные и заключительные выступления Энди всегда репетирует передо мной! А на прошлой неделе я ходила в суд и сидела в первом ряду ради того, чтобы подбодрить мужа. Дело было о страховом возмещении. Истец, на редкость дюжий малый, в гипсе с ног до головы, настаивал, что получил тяжкие физические повреждения, а Энди мастерски запутал его и в заключение продемонстрировал видео, где мнимый инвалид лихо играет в бандминтон в парке. По дороге домой мы смеялись в машине, хлопали друг друга по плечу и как заведенные повторяли: «Правду не спрячешь» (это наша любимая фраза из фильма «Порядочные люди»).

А теперь, когда я ему рассказываю о своей работе, отвлеченное «круто» — самое большее, что он способен выдавить!

— Да, — наконец говорю я. — Наверное, будет здорово.

При этом я представляю работу бок о бок с Лео.

Энди неопределенно хмыкает. На экране Тайгер делает длинный бросок. Мяч летит прямиком в лунку, а затем отскакивает обратно.

— Черт! — орет Энди и лупит по кофейному столику. — Ну почему?! Ведь попал же!

— Что, счет не в его пользу?

— Да, отстает на одно очко, — огорченно говорит Энди и натягивает на брови козырек старой зеленой бейсболки. Он всегда ее надевает, как талисман, когда болеет за своего идола. — А как ему нужен был этот мяч, как нужен!!!

— Да не волнуйся ты, Тайгер всегда выигрывает.

— Не всегда, — бросает Энди.

Оператор показывает красавицу блондинку — жену Тайгера, которая не сводит с мужа влюбленного взгляда. Интересно, их семья действительно так крепка, как кажется?

— Что-то не припомню, чтобы он проигрывал. Ни у кого другого нет ни малейшего шанса.

— Да-да. Точно, — рассеянно отвечает Энди. Кажется, он меня не слушает.

Я внимательно изучаю его сбоку. Изумительная светлая щетина, очень сексуальная, окаймляет подбородок, уши слегка оттопыриваются (из-за бейсболки), безмятежно-голубые глаза смотрятся бесподобно в сочетании с бирюзовыми полосками рубашки-поло. Я пересаживаюсь поближе, прижимаюсь к его груди, обнимаю. Наши колени соприкасаются, пальцы переплетены. Закрываю глаза. «А ну прекрати нервничать», — командую я себе. Нехорошо вот так, молча, его критиковать. Да еще когда он, бедный, понятия не имеет, что каждое его слово и жест подвергаются безжалостному разбору.

Так мы и сидим, уютно обнявшись. Слышно лишь ненавязчивое бормотание телекомментатора, да время от времени аплодисменты нарушают благоговейную тишину, с которой зрители следят за своим кумиром. Говорю себе снова и снова: «Я счастлива».

Но вот уТайгера опять что-то не заладилось, и Энди буквально взвивается с дивана. Он размахивает руками и взволнованно кричит в телевизор:

— Ну же, ну, старик! Ты никогда не мажешь! Ты сможешь, ты сделаешь!!!

Вот это я понимаю: вот она, моральная поддержка — в последнее время о такой мне и мечтать не приходится. Где уж там!

Возвращается знакомое раздражение.

«При подобном отношении как не быть проблемам в семье?» Отныне это моя официальная позиция. И дело тут не во мне одной. Пора признать: муж гораздо больше озабочен гольфом — по телевизору! — чем климатом в семье.

Некоторое время хладнокровно наблюдаю за Энди. Чтобы вынести семейную сцену «муж у телевизора», нужно поистине стоическое терпение, зато мое чувство вины за намеченную поездку в Нью-Йорк растаяло, словно его и не было. Ну, хватит. Я решительно поднимаюсь с места и иду наверх. Затем беру сотовый и набираю Лео.

Он отвечает после четвертого звонка. Голос слегка загнанный, словно он бежал, чтобы взять трубку.

— Только не говори, что передумала! — предупреждает он, не дожидаясь приветствия.

— Не рассчитывай на это, — отвечаю я с улыбкой.

— Значит, едешь?

— Еду.

— Точно?

— Да, точно.

— Когда?

— В понедельник.

— Круто! — выдыхает Лео напоследок. Точно так Энди закончил наш с ним разговор накануне.

Я внимательно изучаю потолок. Странно — даже слово «круто» в исполнении Лео звучит по-другому. С Лео все по-другому.

На следующее утро звоню Сюзане, и пока она едет в аэропорт, ввожу ее в курс последних событий — перескиваю, так сказать, очередную главу нескончаемой «саги о Лео». Как только я дохожу до роли Марго в минувших перипетиях, Сюзанна, как и следовало ожидать, взрывается

— С какой стати, черт возьми, она так много на себя берет?!

Я так и знала, что она особенно обозлится на Марго, поэтому с готовностью защищаю подругу:

— Марго, конечно, должна была мне сказать… Конечно… Но я уверена — она хотела как лучше.

— Она, ясное дело, хотела как лучше — да только лучше не тебе, а ее брату! — презрительно говорит Сюзанна.

— Это одно и то же, — утверждаю я. Когда все хорошо, конфликта интересов не возникает: что хорошо одному, то хорошо и другому. Хочется думать, что, несмотря на все проблемы, нас с Энди по-прежнему связывают эти приятные узы.

— Это не одно и то же. Так не бывает, — говорит сестра непререкаемым тоном.

В очередной раз разогреваю кофе в микроволновке и перевариваю это утверждение. Кто из нас прав? Я — чрезмерная идеалистка, или она — прожженный скептик?

— По какому праву твоя Марго возомнила себя Господом Богом?

— Ну, дело ведь не в гуманных соображениях. Просто она меня спасала…

— Спасала? От кого? — перебивает сестра.

— От Лео. От меня самой…

— Значит, если бы не она, ты выбрала бы Лео? — спрашивает Сюзанна с оттенком некоторого торжества.

Ну почему она такая? Мне становится тоскливо. Неужели нельзя быть более беспристрастной в подобных ситуациях, как, например, наша мама? Мама всегда стремилась видеть лучшее в людях. Хотя, может быть, именно мамина смерть сделала Сюзанну такой, как она есть. Может, именно и из-за этого сестра и подозревает окружающих во всех смертных грехах и не верит в хэппи-энд? Но я отбрасываю бесплодные размышления — хватит уже винить мамину смерть во всех трудностях. Мама будто имеет свойство менять освещение, обыденный взгляд на проблему, даже в свое отсутствие. Вернее, именно благодаря своему отсутствию.

— Я верю, что нашла бы в себе силы сказать ему то же самое, — с усилием говорю я, решив быть честной с Сюзанной — и с собой. — Впрочем… Не знаю. Может, выдержка и подвела бы меня. Старое чувство взяло бы верх, все закрутилось бы по новой… Я могла бы совершить ужасную ошибку.

— Ты уверена, что ошибку? — спрашивает она.

— Уверена, — подтверждаю я. На ум приходит строчка из моего дневника (недавно перечитывала), датированная началом романа с Энди. После некоторого колебания пересказываю ее Сюзанне: «Как замечательно иметь здоровые, стабильные, зрелые отношения!»

— Ого! — реагирует она. — Прямо так и написала?

— Ну да, типа того, — смущаюсь я.

— Здоровые и стабильные, говоришь? Судя по описанию — нормальные.

В голосе сестры звучит плохо скрытое недоумение. По ее мнению, нормальные отношения никому не нужны. Они должны быть страстные, безумные — какие угодно, только не «нормальные»!

— Нормальные отношения сильно недооценивают, — говорю я.

Какого черта, в самом деле? Пол-Америки удавятся за нормальные отношения! Мне, во всяком случае, отныне других не надо.

— Тебе виднее, — отвечает моя неуемная сестрица. Я вздыхаю.

— Это лучше, чем то, что было с Лео.

— А что было с Лео?

— С Лео была катастрофа, — отвечаю я. — Нервотрепка. Сплошная неизвестность. Одним словом, совсем не то, что сейчас.

— А в чем разница-то? — продолжает допрос Сюзанна.

Осторожно беру чашку, открываю дверь и усаживаюсь с кофе на верхнюю ступеньку ведущей в сад лестницы. Прижимая трубку к уху, обдумываю ответ. Каждый раз, когда я пытаюсь подобным образом проанализировать свои чувства, возникает неприятное ощущение, будто я невольно поощряю сравнение не в пользу Энди. Неизменно выходит, будто я сравниваю страсть и платоническую любовь. На деле же — ничего подобного! Например, вчера вечером мы с Энди занимались любовью — и как занимались! — причем по моей инициативе. Чувство вины или пресловутая супружеской обязанность тут ни при чем, просто Энди был абсолютно неотразим — он растянулся на кровати в одних боксерах. Я целовала и целовала его рельефный, поджарый, как у подростка, живот, вдоль той линии, где на коже кончается загар, — пока Энди и сам не включился в игру. На ум приходили постоянные женские жалобы — дескать, мужья вечно пренебрегают прелюдией. Но не таков мой Энди!

— Эй, Эллен, — возвращает меня к действительности голос Сюзанны.

— Я здесь, — откликаюсь я, вглядываясь в глубину сада. Еще и девяти нет, а солнце уже так и печет. Слишком жарко для кофе. Мне хватает одного глотка — остальное я медленно выливаю на взрыхленную грядку.

— Так в чем все-таки разница? — вопрошает Сюзанна. Как будто сама не догадывается, в чем. Все женщины знают разницу между тем, за кого выходишь замуж, и тем, за кого не сумела выйти.

Я пытаюсь подыскать подходящую аналогию.

— Это как… горы и морское побережье, — в отчаянии рыдаю я.

— Ну и кто же мистер Побережье? — ехидно спрашивает Сюзанна. В трубке слышны сигналы автопогрузчиков и объявления о посадке на какой-то неведомый рейс.

Я испытываю внезапное желание оказаться на ее месте — в аэропорту, на пути куда угодно, все равно куда. Первый раз в жизни я завидую работе Сюзанны — ее физической свободе, постоянному движению. Должно быть, из-за этого она и не желает расставаться с работой, которую частенько поругивает, называя себя официанткой, только без чаевых.

— Энди, — отвечаю я, глядя на обезображенное жарой небо. Голубизна словно начисто вылиняла, оставив одну бесцветную пустоту. — Энди — мой солнечный день, лазурная гладь и бокал вина.

Я улыбаюсь. На душе немедленно стало весело, как только я представила, как мы с Энди загораем где-нибудь на пляже. Может, все, что нам нужно, — отпуск на двоих где-нибудь подальше от суеты? Может, вместо того чтобы улетать от Энди, мне следует улететь вместе с Энди? Но в глубине души я знаю — наши проблемы не испарятся под ласковым солнцем и не улетят с прибрежным бризом.

— Хорошо, а Лео? — спрашивает Сюзанна.

— Лео… — задумчиво тяну я, и сердце начинает биться помимо воли. — Лео — это когда горная тропа под ногами все круче и круче, моросит холодный дождь, сгущаются зловещие сумерки. Вдобавок хочется есть и хотя бы приблизительно знать, где находишься.

Мы дружно хохочем.

— Спору нет, пляж лучше, — говорит она, отсмеявшись.

— Еще как лучше, — вздыхаю я.

— Тогда какие проблемы?

— Дело в том, что мне там нравится — там, где сумрачно и тихо, таинственно шепчутся деревья, а когда смотришь с дикой высоты вниз в долину…

— …можно сдохнуть от восторга, — заканчивает за меня Сюзанна.

— Да.

Перед глазами стоят мускулистые руки Лео, его мощные плечи, его характерная походка, когда он в своих вечных потертых джинсах уверенно идет впереди, как будто решает все за тебя.

— Сдохнуть определенно можно, — заключаю я.

— Ну так лезь в горы и любуйся видами, — говорит она.

— Ты думаешь? — нерешительно переспрашиваю я. Пусть по крайней мере объяснит, что можно, а что нельзя.

Вместо подробных инструкций Сюзанна дает следующий совет:

— Только не подходи близко к пропасти.

Я нервно хихикаю — она шутит, но мне не особенно смешно.

— В крайнем случае — прыгай, — говорит она.

Ничего не помогает — ни предупреждения Сюзанны, ни собственные благие намерения держать Лео на расстоянии вытянутой руки. По мере того, как приближается дата поездки, я оказываюсь все ближе и ближе к краю пропасти. И вот я уже втянута в орбиту: электронные письма «по делу» постепенно сменяются письмами «просто так», а они, в свою очередь, сменяются флиртом по телефону — бесчисленными сообщениями и звонками. Кончается тем, что я, как в старые (недобрые) времена, совершенно одержима Лео и при этом изо всех сил стараюсь убедить себя, что нисколько не одержима, что сейчас не старые недобрые времена.

И вот до отъезда остается всего день. На этот день Марго назначила вечеринку в честь своего будущего младенца, а этого события я ждала с некоторым напряжением, если не сказать — страхом. У меня и раньше были основания опасаться, что эта дура Джинни захватит подготовку вечеринки в свои руки и превратит ее из дружеских посиделок в некое важное и торжественное мероприятие. А теперь, накануне отъезда, мне и подавно не терпится разделаться с этим нудным делом побыстрее и улететь в Нью-Йорк. Там мы с Лео возобновим, наконец начатый во время ночного перелета разговор и докопаемся до сути. Какой бы эта суть ни оказалась.

Энди только что ушел играть в гольф, я чмокнула его на прощание и сладко потягиваюсь в постели. Звонит сотовый, он вибрирует так сильно, что рискует свалиться с ночного столика. Надеюсь, это Лео — я уже успела впасть в зависимость, и теперь каждое утро мне нужна новая доза. К моей радости, на дисплее высвечивается его имя.

— Алло, — откликаюсь я счастливым сонным голосом. Нескольких миллисекунд предвосхищения его ответа оказывается достаточно, чтобы заставить кровь быстрее бежать по жилам.

— Привет. Одна?

Голос Лео тоже еще хрипловат спросонья. Интересно, в сотый раз пытаюсь вычислить я, у него есть кто-нибудь? Судя по тому, что он несколько раз без предупреждения бросал трубку, Лео живет с подружкой. При мысли об этом собственница во мне впадает в ревнивую ярость; с другой стороны, теперь мы на равных — Лео есть что терять. Сознание того, что он тоже рискует, несколько успокаивает.

— Чем занимаешься? — спрашивает он.

— Да так, ничем. Валяюсь в постели и думаю.

— О чем?

Правдивый ответ будет слишком смахивать на признание, ну да ладно, скажу.

— О завтрашнем дне. О тебе… — Душу переполняет смесь радостного волнения и страха.

— Надо же, какое совпадение! — Голос хитрый, но я чувствую, что Лео не лукавит. — Жду не дождусь, когда тебя увижу, Эллен.

— Я тоже.

По коже бегут мурашки: мне представляется, как мы с Лео на Кони-Айленде бредем вдоль кромки воды, вот-вот спустится мгла, а пока мы фотографируем предзакатное золотое небо. Смеемся и разговариваем, разговариваем. Мы вместе.

— Что делать собираешься? — спрашивает меня нереальный голос.

— Сейчас?

Лео издает свой знаменитый хрипловатый смешок:

— Нет, не сейчас. Завтра. После съемок.

— Пока не знаю. А ты? — говорю я и тут же жалею о сказанном: снова я оказалась в роли зависимой дурочки, которая и шагу не может ступить без своего всезнающего парня.

— Можно пригласить тебя на ужин? — спрашивает он.

— Конечно, — отвечаю я. — Здорово!

Скорей бы завтра.

— Какой у тебя голос красивый, — говорит Лео, — такой хрипловатый, класс. Воспоминания всякие навевает…

Я улыбаюсь и откатываюсь на свою сторону кровати, подальше от подушки Энди, которая все еще хранит его запах. Закрываю глаза и на целую бесконечно долгую минуту погружаюсь в волнующую телефонную тишину — и в наше Лео прошлое. В то время, когда я еще могла быть самой собой, безоглядно отдаваться своим порывам без сожалений и угрызений совести… Когда существовало только чистое, сиюминутное удовольствие… Я окончательно поддаюсь чувству физического желания, которое накапливается во мне уже несколько дней.

«Но он же не знает, что я сделала, — убеждаю я себя потом. — Тем более он не занимался тем же самым!» Мне просто необходимо было избавиться от напряжения, а завтра все будет по-другому. Завтра мы станем коллегами по бизнесу или по крайней мере друзьями, у которых был общий романтический эпизод в жизни. «Самое главное, — настойчиво повторяю я себе, — самое главное, что я все равно люблю Энди. И буду любить всегда, что бы ни случилось!»

Глава 29

Вечеринка у Марго закончилась несколько часов назад, и толпа гостей уже рассосалась. Я рассеянно передвигаюсь по грандиозной гостиной Джинни, собирая в пластиковый пакет обрывки ленточек и нарядной упаковочной бумаги.

Гостиная больше похожа на приемный зал дворца, чем на нормальную комнату: на драпированных занавесях — тяжелые шелковые кисти, на стенах — живописные портреты собак Джинни и шитый шелками семейный герб Крейга. В центре комнаты расположился кабинетный рояль. На нем, насколько я знаю, никто из хозяев играть не умеет — видимо, поэтому трогать рояль запрещено. Меня раздирают противоречивые чувства. Последнее время я то постоянно раздражена, то раздражаю других, а тут еще и поездка предстоит… В результате нервничаю я страшно.

С одной стороны, трудно отвлечься от мыслей о Лео, о том, что взять с собой, как мы встретимся, как (и надолго ли?) простимся и так далее. С другой стороны, я наслаждаюсь моментом. Против ожиданий, я вполне неплохо провела время на вечеринке. Кто бы мог подумать, что будет весело! Нет, я по-прежнему считаю, что, в общем и целом, нравы в Бакхеде царят самые мещанские — мне по крайней мере все эти суетные чаяния невыносимо скучны. Но каждая в отдельности обитательница самого престижного района Атланты вполне мила. И они гораздо более интересные личности, чем можно предположить, видя их за рулем «рейнджровера» с мобильником в руке и модно прикинутыми детишками на заднем сиденье.

Но это еще не все. По мере того как я составляла опись подарков — да, на меня была возложена эта почетная обязанность! — в душу снизошло чувство семейной гордости, принадлежности к славному клану Грэмов. Я тоже Грэм. Жена Энди. Золовка Марго. Невестка Стеллы.

В какой-то момент один из гостей спросил, где живут мои родители, и тут кристаллизовалась моя вечная моральная дилемма. На долю секунды я застыла — что теперь? Рассказывать, что папа живет в Питсбурге, а мама покинула этот мир? На помощь пришла Стелла — королева такта (и оперативности). Она нежно пожала мою руку и сказала, да так весело и естественно, будто и не думала отвечать за меня:

— Папа Эллен живет в Питсбурге, в том самом доме, где выросла его дочь! У них с Марго это общее.

Бриллиантовое колечко на пальце Стеллы сверкнуло, отражая свет хрустальной люстры. Я с благодарностью взглянула на свекровь. Ненавижу объяснять про мамину смерть. Одно из двух — или невольно нагоняешь на людей тоску, и сама неминуемо думаешь о том, что ты сирота, или избавляешь аудиторию от слезливых откровений, легко отмахиваясь ручкой: не беспокойтесь, мол, это уже давно было.

Это, спору нет, произошло давно. Да только от этого легко не отмахнешься.

Вот, например, сейчас: вроде мы все вместе пьем шампанское после ухода гостей, весело болтаем о том, о сем, но Марго и Джинни — обе со своими мамами, а я одна. Скорее бы уж Энди за мной приехал… и когда он наиграется в свой гольф! Обсуждение «результатов вскрытия» — в самом разгаре. Подробно перечисляются достоинства и недостатки полученных даров. Итак, самый лучший подарок — симтичная ярко-зеленая коляска от подруг по теннисному клубу; самый позорный подарок — одеяльце, на котором, прежде чем передарить, прозевали вышитое имя прежнего владельца; самый красивый наряд — винтажная «Шанель»; самый безвкусный наряд — ажурный розовый блузон поверх черного бюстгальтера. И наконец, все теряются в догадках, кто так неудачно залил красным вином один из парадный стульев Джинни.

— Жаль, я не включила видеокамеру! Ну, ту, что для наблюдения за няней, — хихикает Джинни. Ее слегка пошатывает на высоченных каблуках, и она едва успевает плюхнуться на стул, на сей раз не парадный.

Когда она выпьет, ее можно терпеть. Она даже ничего, когда не умничает, не кривляется и не пытается доказать, кто здесь самый лучший друг Марго. По-прежнему оставаясь стервой с поразительным самомнением, в такие моменты она, по крайней мере, становится веселой стервой с поразительным самомнением.

— У вас правда есть камера наблюдения? — Изумленная Стелла обводит глазами потолок.

— Не зря же они называются скрытыми камерами, — учу я, вертя в пальцах прелестную упаковочную тесьму. В другое время я, пожалуй, забрала бы мешок с ненужной упаковкой домой — уж очень она красивая, да и Марго разворачивала подарки чрезвычайно аккуратно, — но сейчас мне не до того — в себе бы разобраться…

— Конечно, есть, Стелла! — Пэм, мать Джинни, показывает на розетку искусственных цветов над встроенным книжным шкафом. — Марго тоже следует об этом подумать! Особенно сейчас, в ожидании новорожденного. Весь этот поток нянь и прочих помощников…

Меня передергивает от словечка «помощники». Этим эвфемизмом обозначаются все: садовники, медсестры, экономки, парни, которые чистят бассейны, и шоферы. Да-да, шоферы — Пэм уже четверть века не садилась за руль автомобили! Чем тут гордиться — для меня загадка. Когда обитатели мира Марго начинают на все лады обсуждать «помощников», меня просто трясет от этой ярмарки тщеславия. Особенно если учесть, в какие дорогущие частные школы они возят своих детишек, и какие великосветские приемы устраивают (часто для преподавателей этих самых школ и родителей учеников).

Стелла продолжает с широко раскрытыми от удивления глазами:

— А вы видели, чтобы помощники делали что-нибудь ну… предосудительное?

Странно наблюдать, как эта решительная и вполне уверенная в себе женщина стихает в обществе своей шумной и бесцеремонной подруги и, кажется, целиком полагается на ее авторитетное мнение. «Интересно, — думаю я, — а я тоже меняюсь в присутствии Марго?»

Джинни отрицательно качает головой и задумчиво берет пирожное в сиреневой глазури с блестящего как зеркало фамильного серебряного подноса — который, я уверена, сегодня утром отдраила «помощница».

— Нет, пока нет. Но когда дело касается детей, предусмотрительность не помешает!

Мы глубокомысленно замолкаем, как бы раздумывая над этой вековой мудростью и соглашаясь с ней. Джинни изрекает вековые мудрости торжественно и благоговейно, будто она первая, кому они приходят в голову. Мой любимый «джиннизм» прозвучал однажды, когда гости обсуждали, кто родится у Марго — мальчик или девочка. Похоже было, что мальчик — живот был покатый. И тут Джинни изрекла: какие они молодцы — ждут родов, чтобы узнать пол младенца. Ведь это единственный сюрприз, который остался в современной жизни!»

Тонко подмечено, Джинни, детка. Действительно, откуда взяться сюрпризам? Законспирированные до поры до времени вечеринки, анонимная доставка цветов и подарков — это так несовременно! Я, конечно, не судья Марго и Уэббу — они, кажется, весьма серьезно относятся к своему решению ни за что не ходить на ультразвуковое обследование, — но, Господи, с каких пор это считается сюрпризом! А ведь они наверняка не единственные, кто так думает, понимаю.

Допив шампанское, поворачиваюсь к Джинни и во всеуслышание заявляю:

— А я знаю, кто пролил вино!

— Кто? — раздается дружный хор голосов. К нему присоединяется даже Марго. Уж она-то могла бы раскусить, какой сюрприз я затеваю!

— Да эта уродина… — Я еле сдерживаю улыбку.

— Да кто, кто? — опять спрашивают все, а по лицу Джинни заметно, что она перебирает в уме имена не самых красивых гостей.

Я торжественно говорю:

— Люси.

Та самая Люси, которая была девушкой Энди в старших классах и на первом курсе. Марго страшно суетилась по ее поводу и включила в список приглашенных только после того, как я дала на это «добро». Марго раз тысячу повторила: «Если тебе неприятно, я не приглашу ее», — но снова и снова начинала подробно перечислять заслуги Люси, многочисленных общих знакомых и важность их родственных уз. (Люси замужем за троюродным братом Уэбба).

Мне пришлось долго убеждать подругу, что я ничего не имею против бывшей девушки моего мужа. Наоборот, мне будет ужасно интересно посмотреть на школьную любовь Энди. К тому же эта встреча будет запланированной — я по крайней мере буду при макияже! Но на самом деле, думаю, мной руководили соображения несколько другого характера. Если мы с Люси пересекаемся на вечеринках, то это служит еще одним звеном в цепи следующих аргументов: «Бывший парень Марго занимается дизайном ее сада; бывшая девушка Энди приходит на вечеринку к его сестре. Значит, и мне можно встречаться со своим бывшим по работе».

А сейчас я откровенно веселюсь. Кому же в голову придет называть Люси уродиной? С ее-то кукольным личиком, белоснежной кожей и рыжими колечками кудрей? Она очень хорошенькая, а фигура — просто загляденье; даже трудно поверить, что такое бывает. Ее удивительные пропорции, несколько даже преувеличенно женственные, проступали даже через ее — тоже преувеличенно консервативную — одежду.

Марго и Стелла вполне разделяют мое веселье — беспечно смеются. А Джинни с матерью насторожились, почуяв, как им кажется, пикантный скандал, и обмениваются многозначительными довольными взглядами.

Я гримасничаю.

— Шучу, шучу! Она просто красотка.

Какое разочарование для некоторых из присутствующих! Джинни смешалась, но не подает виду, а Пэм делает попытку рассмеяться и натужно принимается хвалить Люси: «Ох, она чудная, правда?»

— Правда, — чистосердечно подтверждаю я.

Люси была со мной вежлива, почти застенчива. Она сказала, что ужасно рада познакомиться со мной, и я ей ответила тем же. Причем говорила чистую правду. Я решительно отказалась от мысли представить девятнадцатилетнюю Люси, льнущую к моему Энди, и сказала:

— Я столько о вас слышала хорошего.

Должно быть, Люси тоже боролась со своим воображением, потому что покраснела, улыбнулась, а затем засмеялась. Рассказывая об Энди, она безошибочно выбрала еднственно верный тон — рассказывала больше о старых добрых временах, чем собственно об их отношениях.

— Надеюсь, он выбросил эти ужасные фотографии с выпускного. У меня там такая ужасная прическа! Мне казалось, что начес — очень круто. А вы, Эллен, тоже носили гривы в стиле восьмидесятых?

— А как вы думаете? Я же из Питсбурга! У меня не только начес был, но и полосатые гетры!

Вдоволь посмеявшись над прошлым, мы с удовольствием вернулись к настоящему и обсудили пятилетнего сына Люси. Его зовут Лиам, и у него аутизм в мягкой форме, но последнее время наблюдаются признаки улучшения, и знаете, благодаря чему? Верховой езде! Мы также обсудили наш переезд в Атланту и мою работу: Марго, оказывается, рассказала не только Люси, но и многим другим общим знакомым, что я фотографировала самого Дрейка. Поболтав таким образом с полчаса, мы спокойно разошлись по своим делам, но на протяжении всего вечера я время от времени ловила на себе любопытный взгляд Люси, и мне стало ясно, что Энди ей до сих пор не совсем безразличен. Что, в свою очередь, служило причиной самых различных чувств — то вины, то благодарности.

Вот и сейчас чувства опять овладевают мной, потому что Стелла прямодушно говорит:

— Люси очень хорошенькая, но ты, Эллен, гораздо красивее!

— И гораздо умнее, — добавляет Марго, поправляя драпировку на своем бледно-желтом платье с запахом.

— Энди так повезло с тобой, — продолжает Стелла.

Я только собираюсь поблагодарить их за теплые слова — но Джинни перебивает, инстинктивно чувствуя, как испортить теплую семейную минуту:

— Ну, где эти мужчины? Уже почти три… Крейг обещал посидеть с ребенком, пока я просплюсь от шампанского!

Я осматриваюсь в поисках сумочки. По-моему, нельзя скидывать друг на друга заботу о собственном ребенке, словно какую-нибудь тяжкую трудовую повинность.

— Проверю, нет ли пропущенных звонков от Энди. — Выуживаю из сумки телефон, и в этот самый момент он звонит у меня в руках, а на дисплее загорается «Лео». В животе ухает от счастья. Надо немедленно положить телефон обратно в сумочку.

Торопливо говорю:

— Ох, простите, я на минуту — это насчет завтрашней съемки.

Все кивают, а я бегу в кухню — там уже наведена чистота, и все благодаря невидимой экономке и другим «помощникам».

— Алло?

— Не передумала насчет завтра? — спрашивает Лео.

— Да ты что? — шепчу я. Самочувствие — как после инъекции адреналина.

— Я на всякий случай проверяю.

Из гостиной доносится взрыв смеха.

— Ты где? — спрашивает он.

— На вечеринке в честь будущего ребенка, — вполголоса отвечаю я.

— Ты что, беременна? — хохмит мой собеседник.

Я подыгрываю:

— А то как же.

К счастью, это только шутка. Черт, нехорошо испытывать такое облегчение, что я не жду ребенка.

— Насчет завтра, — продолжает Лео. — Может, остановишься у меня? Оттуда и поедем.

— Идет, — шепчу я.

— Прекрасно. Ну, тогда пока? Не стану тебя задерживать, — говорит он, но по тону ясно: он готов меня задерживать еще и еще.

— Пока! — Мне тоже неохота расставаться.

— До завтра, Эллен, — говорит он.

— До завтра, Лео.

Хлопает крышка телефона, со счастливой улыбкой на лице я поворачиваюсь и лицом к лицу сталкиваюсь с Марго. Она во все глаза смотрит на меня. Моя радость мгновенно испаряется.

— С кем ты разговариваешь? — еле слышно спрашивает она. Глаза впиваются в меня, и обвиняют, и не хотят верить.

— Это насчет съемки… — Я пытаюсь сообразить, что именно она успела услышать, но мысли плохо слушаются

Пустые хлопоты — Марго определенно слышала имя Лео, и главное, слышала, каким тоном я разговаривала.

— Что ты творишь? — вопрошает она.

— А что? — Я все еще пытаюсь отвертеться, несмотря ни краску стыда, заливающую щеки.

Брови Марго нахмурены, губы крепко сжаты в безжалостной гримасе.

— Ты едешь в Нью-Йорк на свидание с ним!

— Нет! Я еду в Нью-Йорк по работе…

Что в общем-то правда.

— Ах, по работе? Неужели? — Трудно сказать, чего в голосе Марго больше — обиды или гнева.

— Да, по работе, представь себе, — говорю я самым твердокаменным тоном, цепляясь за эту полуправду как за соломинку. — Вполне официальная работа — съемки на Кони-Айленде!

— Понятно, понятно. Кони-Айленд, значит.

Я судорожно вспоминаю, что именно она спрашивала о предстоящих съемках и что я ей рассказала, прежде чем перевести разговор на какую-нибудь более безопасную тему.

— Но это работа с ним? Вы ведь увидитесь?

Я киваю. Мне нужно совсем немного понимания, немного снисходительности. Ведь я же всегда оправдывала ее, даже когда она была не права!

— А Энди знает?

Марго опять задает этот вопрос, как тогда, в аэропорту, но теперь она того и гляди взорвется.

Я виновато смотрю на нее. Молчу. Понятно, что это «нет».

— Почему, Эллен?! Почему ты так поступаешь?

— Я… я не могу по-другому, — печально, но решительно говорю я.

— Не можешь? Что значит — не можешь?

Марго упирается в округлившийся бок, изящно переступает с ноги на ногу. Даже во время разборки она грациозна.

— Марго… — начинаю я, — попытайся понять, пожалуйста…

— Нет! — перебивает она. — Нет, Эллен, я не понимаю и никогда не пойму! Как можно понять такое безответственное поведение? Чем можно его оправдать? Одно дело — фотографировать Дрейка, и совсем другое…

— Да все не так, как ты думаешь, — пытаюсь объяснить я.

— Я все слышала, Эллен. Я слышала, как ты с ним разговаривала… Неужели тебе не стыдно! Ведь все было так хорошо, а ты испортила!

Я понимаю, о чем она: о своей вечеринке, о нашей дружбе, о моем браке. Наконец, о своей семье.

— Прости, пожалуйста, — говорю я.

Как только я произношу эти слова, мной постепенно начинает овладевать новое чувство. Этого тяжелого для нас разговора могло вообще не быть, если бы Марго была честна со мной много лет назад. Если она по-настоящему дорожила нашей дружбой, то должна была помнить — мы с ней дружили гораздо раньше, чем начался мой роман с Энди. Сказать ей об этом или не сказать? Решаю намекнуть:

— Мне просто надо кое-что для себя решить. Обдумать кое-что, хоть и с опозданием.

Марго явно не принимает выпад на свой счет.

— Нет, — возмущается она, — этому нет, и не может быть никакого оправдания!

— Ах, вот как? — У меня кончается терпение. — Любопытно услышать твое оправдание, Марго.

— Какое оправдание? — Марго сбита с толку. Я не знала, насколько хорошо она помнит тот эпизод и помнит ли вообще. Может, она начисто переписала свою (и заодно мою) историю и за ненужностью стерла фрагмент прошлого.

— Почему ты не сказала мне, что Лео приходил?

Говорю спокойно, но сердце оглушительно бухает:

Марго, было, теряется, но быстро приходит в себя:

— Потому что ты была с Энди. У вас было все хорошо.

— Ну и что?

— Как это «ну и что»? — с ужасом спрашивает оня. — Как «ну и что»?

— «Ну и что» не значит «ну и что, что я была с Энди», — с трудом объясняю я. — «Ну и что» значит… то есть что изменилось бы, если бы ты рассказала?

— Разве не понятно? Мы только что видели, что изменилось бы! — презрительно смеется она, складывая руки на груди.

Я не свожу с нее настойчивого взгляда. Где же справедливость?!

— Ты обязана была сказать мне. — Я повышаю голос. — Я имела право знать! Я имела полное право решать сама! И если ты допускала хоть малейшую возможность, что я выберу не Энди… Что ж, тем более надо было сказать!

Я нисколько не убеждаю Марго. Она качает головой в знак абсолютного, бесповоротного несогласия, и я вдруг понимаю, что она никогда не признает свои ошибки. На моей памяти — ни разу. Вот и сейчас она полностью игнорирует мою точку зрения.

— Во всяком случае, — заявляет Марго, — Энди имеет право знать о твоем телефонном разговоре. Он должен знать, чем занимается его жена! — После тягостной паузы она распрамляется, поднимает подбородок и медленно цедит ледяным от ненависти голосом: — Имей в виду, сама не скажешь — я это сделаю.

Глава 30

Через секунду в кухню вваливаются Крейг, Уэбб, Энди и Джеймс, все четверо — потные, загорелые и счастливые. Мы с Марго спешно меняем выражение лиц и пытаемся восстановить утраченное душевное равновесие. На мгновение я пугаюсь — вдруг Марго вразрез с обыкновением устроит сцену и тут же, на месте публично выложит все, что ей известно? Но Марго верна себе — скандала, да еще такого, который дискредитирует брата, она себе не позволит. Она подбегает к Уэббу и трогательно приникает к его груди, будто ищет спасения в своем идеальном браке.

Я наблюдаю за ними со смешанными чувствами: надо же, всего несколько месяцев назад я тоже чувствовала себя защищенной, Энди был моей каменной стеной. А теперь мы стоим как чужие.

— Кто выиграл? — спрашивает Марго и бросает на Энди полный сочувствия взгляд. Будто желает победы одному только брату: если уж жена оказалась предательницей, пусть ему хоть в гольфе повезет.

Энди широко улыбается и подмигивает:

— А ты как думаешь, Марго?

— Этому остолопу нереально везет, — ворчит Джеймс.

Джинни, Стелла и Пэм входят в кухню и радостно приветствуют мужчин.

— Энди всех обыграл! — с деланным весельем объявляет Марго.

Парни начинают увлеченно рассказывать нам про игру. Особая потеха была, когда Крейг, осерчав на собственный промах, размахнулся и врезал пару раз по стволу ближайшей магнолии новенькой клюшкой для гольфа. Все смеемся, кроме нас с Марго, а Крейг с гордостью ставит всех присутствующих в известность, сколько стоила загубленная клюшка. Потом он достает из холодильника четыре бутылки «Хайнекена» и быстро открывает их, словно из пулемета строчит. Совсем как бармен в час пик; только я уверена, он никогда не работал барменом. Крейг раздает бутылки друзьям и запрокидывает голову, прикладываясь к своей. Между глотками он остужает лоб о запотевшее стекло.

— Ну, как чествовали малыша? — спрашивает Энди. Только он один и помнит (не исключая будущего отца), что настоящая причина, по которой все собрались, вовсе не гольф. «Молодец, — думаю я. — Хороший муж». Хотя особых причин сомневаться в этом у меня вроде бы не было.

— Замечательно, — отвечает Марго со сдержанной улыбкой.

— Та-а-ак прелестно! — в один голос затягивают Пэм и Стелла. Заметив, что слово в слово повторяют друг друга — даже интонация одинаковая, — они весело переглядываются. Сможем ли мы с Марго перебрасываться заговорщическими взглядами, как бывало?

— Много подарков надарили, сестренка? — интересуется Джеймс с северным акцентом. Козырек он повернул вбок, как гангстер.

— Да, много, — говорит Марго. — Прекрасные подарки!

Джинни радостно выпаливает, не в силах сдержаться:

— А Эллен познакомилась с Люси!

Мне становится дурно при мысли, что, если Марго доведет до сведения приятельницы всю иронию сложившейся ситуации, Джинни обрадуется гораздо больше.

— Да? — На лице Энди брезжит интерес. В других обстоятельствах я бы долго не мучилась от ревности.

— Ну и как? — ухмыляется Джеймс, всегда готовый нарушить благостную атмосферу.

— Она очень хорошая, — спокойно констатирую я, а Джеймс, верный себе, бормочет что-то о «неплохих буферах».

— Джеймс! — привычно упрекает Стелла.

— Ничего себе, мамочка, ты знаешь, что такое «буфера»? — парирует Джеймс.

— Более или менее, — укоризненно качая головой, говорит Стелла.

Энди удается очень натурально изображать скуку при упоминании Люси. Марго, видимо, расстраивается за него еще больше. Такое впечатление, что она не в силах вынести больше ни одной минуты рядом со мной.

— Я устала, — раздраженно говорит она и жалобно смотрит на Уэбба: — Давай поедем домой, а то у меня опять начнутся ложные схватки…

Уэбб нежно массирует ей шею.

— Конечно, детка. Сейчас поедем.

— Да, пора, — соглашается Энди, допивая пиво. — У Эллен завтра большой день — она едет в Нью-Йорк на съемки.

— Я знаю, — бесстрастно говорит Марго.

Голос ее абсолютно спокоен, лицо лишено всякого выражения, но ясно (по крайней мере, мне), что она глубоко задумалась. Я отчаянно ловлю ее взор, сама не зная, чего хочу. Попросить снисхождения? Что-то еще объяснить? Умолять о прощении? Когда она, наконец, смотрит на меня, я посылаю ей один умоляющий взгляд, в котором слились все мои просьбы. Марго непреклонно и незаметно для окружающих качает головой, опустив глаза. Губы ее беззвучно шевелятся, как будто она репетирует, что скажет брату, когда настанет время.

Вечер воскресенья мы с Энди проводим как образцовая среднестатистическая пара. По крайней мере, так это выглядит со стороны. Сначала мы готовим салат на ужин (пиццу мы купили по дороге) и смотрим телевизор, любезно передавая друг другу пульт. Потом я помогаю мужу приготовить мусорный бак и вытащить его на тротуар перед домом, для уборщика. Потом я выписываю чеки в оплату счетов, а Энди сидит рядом. Все это время я сама не своя: подпрыгиваю от каждого телефонного звонка и пытаюсь найти подходящие слова — и моральные силы — для признаний.

Потом пора спать. Мы ложимся в постель и выключаем свет. У меня последний шанс сказать хоть что-нибудь, прежде чем ему это скажет Марго.

Энди наклоняется ко мне поцеловать на ночь. Я его целую, и медлю чуть больше обычного. На душе тревожно и грустно. Сотни фраз проносятся в голове — все неподходящие.

— Ты знаешь, мне понравилась Люси, — подаю я несмелую реплику. Мне противна неловкая попытка начать душевный разговор на тему «Можно ли дружить с бывшим».

— Ага. Она хорошая, — сонно говорит Энди. — Жаль, что вышла за козла.

— Да? Ей с мужем не повезло?

— Еще как! Он, болван, пропустил рождение сына.

— Ну, мало ли… Может, у него причины были? — Надеюсь, Энди возьмет с меня пример и тоже будет терпимым.

— Я знаю, бывают всякие случаи. Ребенок, например, рождается преждевременно… Но этот придурок уехал в командировку, зная, что у жены скоро срок. А потом — сюрприз, сюрприз! — сын родился без него.

— Кто тебе рассказал?

— Лю.

Помимо воли меня передергивает от этого уменьшительно-ласкательного откровения. Энди, должно быть, тоже понял и поправился:

— Люси сказала.

— Когда? — Я с пристрастием ищу вину за мужем, чтобы оказаться с ним на равных. — Ты же сказал, вы не общаетесь?

— Не общаемся, — быстро говорит он. — Она мне давно говорила.

— Подожди, ее сыну — пять. Мы с тобой уже дольше.

— Сыну почти шесть. — Энди поплотнее заворачивается в простыню.

— Ты что, его день рождения помнишь? — пристаю я, причем шучу лишь отчасти.

— Спокойно, детектив, — со смехом отвечает Энди. — Мы с Люси правда не говорили много лет. А про мужа она вспоминала в последний раз — ну, знаешь, прощальный разговор и всякое такое…

— Когда рассказывают, как стало плохо, а новые отношения никак не сравнить с первой любовью?

Энди смеется.

— Вовсе нет; не скажу, чтобы она жаловалась. А про рождение ребенка рассказала мимоходом. Она вообще не особенно по этому поводу расстроилась — ее дети заботят больше, чем муж.

— Она сама тебе позвонила? Или ты ей? — Я все больше завожусь.

— О Господи, Эл, ну не помню я! Какая разница? Просто хотели убедиться, что все хорошо, без обид…

— А они были, обиды? — не отстаю я.

Да, а вот у нас с Лео не было прощального разговора. Так и обошлись без него, если не считать ночного перелета. Который, пожалуй, ясности не внес, скорее наоборот.

— Нет, — говорит Энди. Потом садится в постели и мягко спрашивает: — А к чему ты это?

— Ни к чему… Просто чтобы ты не думал, что я ревную. Вы можете с ней общаться… Быть друзьями…

— Перестань, Эл. Ты же знаешь, у меня нет ни малейшего желания общаться с Люси.

— Почему?

— Ну не хочу, и все. Во-первых, у меня нет друзей женского пола. Во-вторых, мы с ней чужие.

Я обдумываю его слова. Примеряю их мысленно. Но у меня никогда не возникало подобного чувства к Лео, несмотря на то, что мы расстались «по-плохому» и долгие годы не поддерживали отношений. Я не знаю подробностей его повседневной жизни, но он чужим мне так и не стал.

— Как печально, — говорю я. На самом деле еще вопрос, какой сценарий печальнее. Первый раз задумываюсь: доведись нам с Энди расстаться, в какую категорию попали бы мы? Впрочем, что это за мысли? Такого не может случиться никогда. Или может?

— А что тут такого печального? — невозмутимо спрашивает Энди.

— Ну, не знаю…

Энди поворачивается ко мне. Приходится напрячь зрение, чтобы разглядеть его в темноте.

— Что у тебя на уме, Эл? — тихо спрашивает он. — Ты что, расстроена из-за Люси?

— Нет, — быстро говорю я. — Правда, нет. Она мне понравилась, честно.

— Ну, тогда хорошо.

Закрываю глаза и собираюсь с духом. Настало время сказать правду. В горле пересохло, приходится облизнуть губы. Затем, после долгой секунды, говорю дрогнувшим голосом:

— Энди, мне надо кое-что тебе сказать.

— Что? — Голос Энди спокоен.

Вдыхаю и выдыхаю.

— Это насчет завтрашних съемок.

— Ну? — Энди дотрагивается до моей руки.

— Эти съемки… Они с Лео. — я испытываю одновременно дурноту и облегчение.

— С Лео? — переспрашивает Энди. — Твоим бывшим?

Я буквально силой заставляю себя сказать «да».

— А что значит «с Лео»?

— Ну, он пишет текст… — я с трудом подбираю слова, — а я делаю фотографии.

— Понятно. — Энди включает лампу у изголовья и смотрит мне в глаза. Ни тени беспокойства или подозрения нет на его лице, и я всерьез думаю — не отменить ли мне съемки. — А как это вообще получилось?

— Мы случайно столкнулись в Нью-Йорке, и он предложил мне работу… — Я говорю слишком мало и делаю это слишком поздно, и, что самое плохое, сама понимаю это.

— Когда? — спрашивает он. По голосу понятно, что он пока еще на моей стороне, но уже включился в роль обвинителя. — Когда именно ты с ним столкнулась?

— Несколько месяцев назад… Да ты не волнуйся, ничего серьезного…

— Тогда почему ты мне не сказала сразу? — Логичный вопрос, не в бровь, а в глаз.

Это было, было серьезно, и началось все это ветренным зимним днем на перекрестке. А продолжилось, когда я пришла домой и утаила все от мужа. Если бы можно было вернуться назад и поступить иначе!

В некотором замешательстве говорю:

— Я просто не хотела тебя беспокоить.

Это правда, хотя и не вся. Но правда же!

— Серьезно то, что ты мне не сказала.

В широко раскрытых глазах Энди — обида.

— Понимаю, — говорю я. — Извини. Прости, но я… я так хотела получить эту работу. Вообще такую работу, — сбивчиво продолжаю я, нащупав верный путь.

Клянусь, работа — истинная причина моей поездки, хотя бы частично. Мне недостаточно сидеть в красивом просторном доме и дожидаться мужа с работы! Хочу, как раньше, заниматься своим собственным делом. Я воодушевляюсь надеждой — должен же Энди понять меня.

— Я скучаю. Я очень скучаю по Нью-Йорку.

Энди теребит себя за мочку уха. Лицо немного светлеет.

— Ну, если так, то давай съездим туда… Пообедаем, в театр сходим…

— Я вовсе не по этому скучаю, пойми! Я хочу там работать. Жить. Быть частью города, ощущать энергию…

— Ну, поезжай, поработай.

— Именно это я и хочу сделать.

— Но почему обязательно Лео? Что, без Лео нельзя обойтись? Тебя приглашают в «Платформу» снимать Дрейка Уоттерса, и вдруг ты не можешь найти работу без бывшего бойфренда?

Энди даже не подозревает, в какую ловушку загнал меня. Я даже засомневалась — может, он увидел-таки имя Лео под статьей с интервью? Или Марго ему рассказала? Таких совпадений просто не бывает, даже с везунчикпм Энди.

— Вообще-то, — говорю я, тщательно рассматривая маникюр, — с тем заказом, на Дрейка, мне тоже помог Лео.

— Стоп. С этого места поподробнее, — просит муж, который только теперь начинает злиться. По мере того, как он сводит одно с другим, выражение его лица все больше меняется. — Что ты хочешь сказать? Как он мог предложить тебе работу?

Собираюсь с силами — мне предстоит самое сложное.

— Он брал у Дрейка интервью. И позвонил моему агенту с предложением сделать фотографии.

— Может, он и в Лос-Анджелесе был? — повышает голос Энди. — Вы виделись?

Я киваю как можно более небрежно.

— Но честное слово, я не знала, что он там будет… Да мы и не общались особенно, не ходили никуда… И вообще, я все время была с Сюзанной. Все… сугубо по работе.

— А сейчас?

Вопрос бросает меня в пот.

— А сейчас… у нас еще одни съемки, — говорю я.

— И что, вы теперь так и будете работать в тандеме? — Энди вскакивает с кровати и буквально ест меня глазами.

— Да нет, все не так, — трясу я головой.

— А как?! Объясни, как? — Муж тяжело дышит, его душит гнев.

— Мы просто друзья, — говорю я, — которые иногда работают вместе. Два раза — даже не иногда.

— Ты знаешь, мне это совершенно не нравится.

— Почему? — спрашиваю я, будто непонятно.

— Потому что я ничего хорошего про него не слышал, а ты вдруг решила возобновить с ним дружбу!

— Марго всегда была несправедлива к нему.

— Ты тоже отзывалась о нем ужасно.

— Ну, потому что обижалась на него тогда.

— О да! — Энди издевательски закатывает глаза.

— Он хороший человек, — настаиваю я.

— Он урод!

— Он не урод… И не надо так о нем говорить… Он…

— Что?

— Он много значит для меня.

— Вот это сильно сказано, Эллен. Вот это замечательно! — Энди разъярен. — Твой бывший для тебя много значит! Любой муж мечтает услышать такое.

— Люси ходила на вечеринку к твоей сестре, — возвращаюсь я к первоначальным аргументам. — А ландшафтный дизайн на участке Марго выполняет Тай…

— Да! — признает Энди, вышагивая по комнате. — Но не забывай, что они оба поблизости именно по той причине, что они для нас ничего не значат. Это люди из прошлого, с которыми мы когда-то встречались. И все! А про Лео, похоже, ты так сказать не можешь.

Совершенно ясно, что это вопрос. Энди ждет, что я вскинусь и начну горячо опровергать последнее утверждение.

Но я не могу этого сделать. Просто не могу в довершение всего солгать Энди.

— Ты что, мне не веришь? — спрашиваю я.

От вопроса становится немного легче: самой-то себе я пока верю.

— Всегда верил, — отвечает муж, намекая, что теперь это в прошлом.

— Я никогда тебе не изменю.

Напрасно я так сказала. Об этом не говорят, потому что это само собой разумеется. Вот и Энди это почувствовал.

— Ура! Ура, Эллен! Можешь смело баллотироваться на звание «Лучшая жена», и не забудь включить это заявление в предвыборную кампанию.

— Энди, не надо так! — умоляю я.

— Да нет, серьезно — спасибо, Эллен. Спасибо тебе большое, что не изменишь мне с бывшим бойфрендом, котрый так много для тебя значит, — почти кричит он, а я ловлю себя на мысли, что первый раз вижу Энди в такой ярости.

Приходится прибегать к последнему оружию — переходить в нападение.

— Ладно. Я никуда не поеду. Завтра отменю съемку, останусь дома. Пофотографирую лучше живот твоей сестры еще для пары альбомов — или лоток с лимонадом, а ты играй себе в гольф… целыми днями…

— Это ты к чему? — непонимающе прищуривается Энди.

— Это я к тому, что у тебя все прекрасно. А моя жизнь полное дерьмо.

Я совсем перестала сдерживаться, и ненавижу себя за это, но говорю правду.

— Вот как, — протягивает Энди. — Правильно ли я тебя понял? Ты летишь в Нью-Йорк тусоваться со своим бывшим, потому что я люблю гольф? Это, стало быть, месть за гольф?

— Перестань упрощать, — говорю я, а сама думаю: «Как примитивно!»

— Выходит, это я во всем виноват?

— Ты не виноват, Энди… Виноватых нет, пойми.

— Виноватые всегда есть, — утверждает он.

— Я… Мне плохо, — сознаюсь я, и глаза наполняются слезами. Я старательно пытаюсь не плакать.

— Что ты имеешь в виду? — вопрошает Энди. — Наш брак? Атланту?

— В твоей Атланте… Я так устала притворяться!

— В чем именно, позволь тебя спросить, ты притворяешься? Не в том ли, что хочешь быть со мной?

— Нет. Притворяться, что я не такая, какая есть на самом деле.

— А кто просит тебя притворяться?! — Его выводят из себя мои жалобы, и я больше не могу сдержать слез. — Я когда-нибудь просил тебя притворяться не такой, какая ты есть?

— Я здесь чужая, — говорю я и вытираю слезы уголком простыни. — Разве ты сам не видишь?

— Создается впечатление, что я силой заставил тебя переехать! — Лицо Энди искажается страданием. — Ты же сама говорила, что хочешь этого!

— Я хотела, чтобы ты был счастлив.

Энди смеется — горько и неестественно.

— Ясно. Это твое жизненное призвание, Эллен, — делать меня счастливым.

— Прости, пожалуйста, — говорю я, — но я не могу иначе.

Он смотрит на меня, не отрываясь, будто ждет продолжения — какого-нибудь объяснения, уверения, что мне никто не нужен, кроме него. Но я все медлю — не могу найти подходящих слов, да и вообще слова не идут на ум, и тогда он опускает глаза.

— Почему ты не можешь иначе? — Он опять заглядывает мне в глаза, и тогда я говорю, что не знаю. — Не знаешь? — недоверчиво повторяет он.

— Я вообще уже ничего не знаю наверняка…

— В этом, Эллен… — Он успел одеться и обуться, и теперь хватает ключи и бумажник с ночного столика. — В этом я с тобой солидарен.

— Куда ты? — спрашиваю я сквозь слезы.

— Не важно, — говорит он и проводит по волосам ладонью как гребенкой. — Здесь я сегодня не останусь — хватит делать из меня дурака.

Меня охватывает отчаяние.

— Энди, — торопливо бормочу я, — подожди! Пойми… Ты не виноват… Это все я! Просто надо было…

Не обращая на меня внимания, он идет к двери.

Я выскакиваю из постели и бегу за ним. Горло перехватывает.

— Энди! Давай все обсудим! Ведь мы же решили, что будем обязательно мириться перед сном…

Энди поворачивается и смотрит прямо на меня, по-моему, сквозь меня:

— Мы уже все обсудили…

Глава 31

И вот в следующий миг, кажущийся не столько трагическим, сколько нереальным, я стою у окна и наблюдаю, как Энди садится в машину, разворачивается, включает сигнал поворота и выезжает на дорогу. Мне даже кажется, слышу тихий писк поворотника, раздающийся в пахнущем кожей салоне новехонького автомобиля. Тут же убеждаю себя, что мужчина, который не забывает включить поворотник, находится еще не на последней стадии бешенства. Не знаю, может быть, и впрямь мы с Энди вместе только потому, что так сложились обстоятельства, или потому, что нам так удобно. Пожалуй, Сюзанна права: нашим отношениям действительно не хватает страсти, и брак с некоторых пор превратился в приятный и взаимовыгодный союз, который ко всему прочему не приносит участвующим в нем сторонам былой радости.

Отхожу от окна, повторяя, что не намерена разбираться, кто из нас прав, кто виноват. Возможно, я не права, но единственное, чего мне сейчас хочется, — это сесть утром на самолет и оказаться в Нью-Йорке, вернуться к работе, снова увидеть Лео и постараться смотреть на все позитивно: на прошлое, на свой брак, на дружбу с Марго, на работу и на себя. Я не уверена, что смогу быстро вернуть себе позитивный взгляд на жизнь, но точно знаю, что, если останусь здесь, в этом доме, этого не произойдет вообще никогда.

Я выключаю свет и забираюсь обратно в постель. Спрашиваю себя, почему не плачу, — я ведь должна плакать. Со смешанным чувством страха и облегчения понимаю, что все мои нынешние эмоции — лишь жалкое подобие тех, что я переживала всего несколько минут назад, когда Энди еще был здесь. Более того, я настолько спокойно и отстраненно воспринимаю все происходящее, что порой начинает казаться, будто я смотрю финальные кадры какой-нибудь мелодрамы, со стороны наблюдая события чужой жизни и ожидая продолжения: «Интересно, останется она или уйдет?»

Закрываю глаза и ощущаю полное опустошение. Точно знаю, что могла бы заснуть, если бы только захотела, но не позволяю себе этого. Я уверена, что в чем-то права и если сейчас засну, то вся моя правота улетучится — ведь только уж совсем никудышная жена вот так запросто заваливается спать, в то время как безутешный муж колесит по ночным пустынным улицам.

Вместо того, чтобы спать, стараюсь дозвониться Энди на мобильник, заранее готовясь услышать его автоответчик: радостный голос мужа с таким знакомым гудком такси на заднем плане. «Никогда не меняй это приветствие в ящике голосовой почты», — попросила я Энди не так давно. Не уверена, что больше нравится мне в этом сообщении: веселый голос супруга или шум улиц Нью-Йорка. Как бы там ни было, Энди трубку не берет — и это уже моя третья попытка. Совершенно очевидно, что муж не хочет со мной разговаривать, а я, если честно, не знаю, что ему сказать, поэтому просто отключаюсь, не оставив сообщения. Марго я решаю не звонить. Разумеется, в конце концов, Энди прибежит именно к ней. Пусть себе радуются, пусть осуждают меня! Наверняка сообщат обо всем Стелле, потом все вместе откроют бутылочку хорошего вина и будут пить его, преисполнившись чувством морального превосходства. Пусть себе тешатся, а я буду делать то, что должна. Смотрю в темноту и чувствую себя ужасно одинокой, но в то же время очень счастливой от того, что меня наконец оставили в покое.

Через некоторое время, не находя себе места, спускаюсь вниз: здесь темно и чисто, здесь все так, как мы с Энди оставили вечером. Подхожу к бару, наливаю себе водки в стакан для сока. Разумеется, распитие спиртного в одиночку — депрессивная банальность, а быть банальной не слишком приятно. Однако сейчас водка — как раз то, что мне нужно, а «желание Эллен — закон». По крайней мере, так наверняка сказал бы мой муж, если бы сейчас был здесь и не злился на меня.

Стою посреди кухни и вдруг ощущаю нехватку свежего воздуха. Иду к черному входу, отмечая, что Энди перед уходом не забыл переустановить сигнализацию. Может, он меня и ненавидит, но по-прежнему беспокоится о моей безопасности. «Это уже что-то», — думаю я, присев на верхнюю ступеньку крыльца. Здесь, на крыльце, мне нравится больше, чем где бы то ни было в Атланте. Медленно потягиваю водку и слушаю стрекотание кузнечиков в вязкой, глухой тишине.

Проходит немало времени, прежде чем я нахожу оставленную мне записку. К тому моменту я успеваю допить водку, еще раз набрать номер Энди, вернуться в дом, закрыть дверь и даже поставить стакан в раковину. И тут вижу эту самую записку. Не знаю, почему я не заметила ее раньше. Она лежит на самом видном месте, прямо на кухонном столе, написана на желтом стикере, которые мы обычно оставляем друг другу с короткими записками вроде: «Я тебя люблю», «Хорошего тебе настроения!» или «Нужны сменные лезвия».

Подношу блокнот к свету и читаю слова, написанные твердым почерком: «Если уйдешь — не возвращайся!»

Внутри все словно оборвалось.

Аккуратно беру листок и, вместо того чтобы задуматься над своим будущим, решаю, что делать с запиской. Написать ответ прямо здесь? Скомкать и бросить тут же? Разорвать? Или вложить в дневник и сохранить на память о трагическом периоде моей жизни? Так и не придумав ничего толкового, в конце концов, вкладываю вырванный лист обратно в блокнот, стараясь сделать это как можно аккуратнее, так, будто эту записку вообще никто не трогал и не читал. В последний раз смотрю на дурацкий желтый листок, переживая чувство вины и глубокого сожаления. До чего мы с Энди докатились — стали устраивать ночные скандалы, выдвигать друг другу ультиматумы в записках и оставлять их на кухонном столе.

Этак скоро мы, пожалуй, превратимся в самую печально известную супружескую пару во всей округе, и на всех местных вечеринках только и разговоров будет, что о нас: «Слыхали об Эллен и Энди? Представляешь, что она выкинула? Он сам виноват — разве можно было вести себя так не по-джентльменски?»

Представляю голоса соседских кумушек, хором вопрошающих:

«— А что дальше?

— Она его бросила.

— Нет, это он ее бросил».

Я все еще стою на кухне у стола, вспоминаю давнее и недавнее прошлое, думаю об отношениях с мужем и не знаю, верить или не верить его ультиматуму. Понимаю, что Энди не кривил душой, когда писал эти строки. Может, он когда-нибудь и изменит свое отношение к происшедшему, но только не сейчас.

Несмотря на все случившееся, после обнаружения записки от гнетущего страха и мучений совести не остается и следа. Теперь я чувствую себя более спокойной, решительной и даже оскорбленной. Поднимаюсь наверх и забираюсь под одеяло. Как посмел он вот так расставить все точки над «и», даже не попытавшись разобраться в моих чувствах? Как он мог загнать меня в угол своим глупым ультиматумом? Стараюсь поставить Энди на свое место, представляю себе его, уставшего от одиночества, жалеющего о том, что не может вернуть себе что-то или кого-то. А потом вдруг понимаю, что, собственно, ради этого человека я и переехала в Атланту — ради него, для него. Только по этой причине я, собственно, здесь и нахожусь.

Я засыпаю. Пестрые картинки быстро сменяют одна другую: то я заказываю обивку для кресла в спальне, то проливаю сладкий чай на клавиатуру компьютера, то впопыхах дошиваю костюм цыганки для вечеринки в Хеллоуин. Такие сны, хоть толкуй их, хоть нет, совершенно бессмысленны. И без того ясно, что у меня сейчас сложный период жизни: я стою на перепутье и пытаюсь принять единственно правильное решение.

Просыпаюсь ровно в четыре часа пятьдесят девять минут. Через минуту прозвонит будильник. Встаю, принимаю душ, одеваюсь — словом делаю все, что нужно сделать, собираясь в путешествие. Укладываю фотоаппаратуру, проверяю, все ли взяла, смотрю посадочный талон, даже не забываю проверить в Интернете, какая погода будет в Нью-Йорке: переменная облачность, временами дождь. Как ни странно, не могу представить, холодно будет или нет, — видимо, оттого, что я уже привыкла к постоянной жаре. Подумав о дожде, беру с собой зонт и плащ.

Записка Энди никак не идет из головы, и я все думаю, что в любой момент могу повернуть назад, даже в самую последнюю минуту. Еще не поздно передумать и остаться. Можно даже доехать до аэропорта, пройти на посадку и, тем не менее, вернуться назад.

Но в глубине души я знаю: этого не случится. Я уверена, что буду далеко, когда Энди вернется домой и увидит нетронутую записку все там же, на кухонном столе.

Спустя пять часов, которые помню весьма смутно, стою на остановке такси в нью-йоркском аэропорту. Звуки, запахи, здания — все кажется таким родным. «Дома! Наконец-то! Я дома!» — думаю я. Больше, чем Питсбург, больше, чем Атланту, больше, чем любое другое место в мире, я люблю этот город. Люблю даже эту очередь на стоянке такси.

— Куда едете? — спрашивает меня стоящая позади девушка, отвлекая меня своим вопросом от тягостных размышлений. Потертые джинсы, хвостик, рюкзак — сразу видно, студентка. Наверняка у нее почти не осталось денег, поэтому она старается найти кого-нибудь в попутчики доехать до центра.

Откашливаюсь и понимаю, что еще ни с кем не говорила сегодня.

— Куинс, — отвечаю я, надеясь, что ей в Манхэттен. У меня совсем нет настроения общаться с незнакомыми людьми, но прямо отказать ей я не решаюсь.

— Черт, вот не повезло! Я-то думала, мы вместе поедем. Я бы и на автобусе доехала, но мне надо побыстрее.

— А тебе куда? — спрашиваю я не потому, что мне интересно, а потому, что, судя по выражению лица собеседницы, ей смерть как хочется рассказать мне, зачем она приехала в Нью-Йорк. Уверена на все сто — тут дело в парне. Дело всегда в парне.

Ответ оправдывает ожидания:

— Я приехала к своему парню. Он живет в Трайбеке.

Девушка произносит это название с такой гордостью, словно прожила там всю жизнь. Наверняка недавно узнала, где это. Хорошо помню, как мне самой когда-то объяснили, что такое Трайбека. А еще в свое время я называла Хаустон-стрит «Хьюстон-стрит», по названию города в Техасе, пока меня не поправила Марго, признавшись, что сама узнала об этом буквально накануне.

— Да-а, отличное местечко! — мямлю я.

— Ага, — соглашается собеседница.

Я различаю легкий акцент: девушка или из Канады, или из Миннесоты.

— Он нашел такой классный лофт… — Она смакует слова так же, как это наверняка делает ее парень, чтобы произвести впечатление. Не удивлюсь, если она еще не видела этого «классного лофта». Скорее всего, это темное и тесное чердачное помещение, и все же, быть может, не так уж плохо. В конце концов, каждому свое.

Я улыбаюсь и киваю:

— А сама ты откуда?

Она достает из джинсового рюкзака помятую джинсовую куртку. «Да, — думаю я, — джинса к джинсе — это совсем никуда не годится».

Она застегивает куртку доверху, отчего выглядит ужасно смешно, и нараспев отвечает:

— Из Торонто. Мой парень — художник.

Что за парадоксальный ответ! Видимо, это еще одно доказательство ее любви к нему, знак того, что вся ее жизнь крутится вокруг него.

«Небезопасно», — думаю я, но улыбаюсь.

— Это просто здорово! — говорю, а сама между тем пытаюсь представить себе, как они познакомились, как давно вместе, переедет ли она к нему в Нью-Йорк, как закончится их роман, если вообще закончится.

Очередь медленно движется, постепенно приближая мою встречу с Лео.

— А… ты домой? — спрашивает она.

Я бросаю на нее непонимающий взгляд, и она переспрашивает:

— Ты из Куинса?

— А, вот ты о чем. Да нет, мне надо кое с кем увидеться, по работе.

— Ты фотограф?

На долю секунды я поражаюсь ее интуиции, но быстро вспоминаю про свои сумки с фотоаппаратурой.

— Да, — просто отвечаю я, чувствуя, что с каждым словом становлюсь все более похожей на саму себя…

«Я фотограф. Я в Нью-Йорке. Я увижусь с Лео».

Она улыбается и говорит:

— Класс!

Неожиданно подходит моя очередь, я прощаюсь с новой знакомой.

— Пока! — весело щебечет она и машет мне рукой, что уж совсем странно, учитывая, что мы стоим совсем рядом.

— Удачи!

Девушка благодарит меня, но смотрит удивленно, не понимая, какое отношение имеет удача к ее обстоятельствам. Бедняжка еще не знает, что на самом деле удача имеет прямое отношение ко всему. Я улыбаюсь, подхожу к такси и отдаю багаж водителю.

— Вам куда? — спрашивает он меня, когда мы уже сидим в машине.

Я называю адрес, который давно вызубрила наизусть, нервно смотрюсь в карманное зеркальце, проверяя, не смазалась ли тушь или блеск для губ. Я нарочно не стала делать полный макияж, и теперь с трудом удерживаюсь от того, чтобы не подкраситься. Волосы я забрала в конский хвост, а одежду выбрала самую простую — джинсы, белую блузку с рукавами до локтей и черные туфли без каблуков.

Достаю из сумки телефон и тут же получаю сообщение от Лео: «Ты уже прилетела?»

Сердце бешено стучит в груди. Представляю себе, как Лео, только что из душа, смотрит на часы и отсчитывает минуты до нашей встречи.

Пишу ответ: «Я в такси. Скоро буду».

Через секунду получаю от него смайлик. Мне становится легче, и в то же время я удивлена. Лео никогда не пользовался смайликами, не считая тех редких случаев, когда добавлял рожицу с перекошенным ртом (вот такую —) в конце сообщений, подтрунивая над легкой ассимметрией моих губ. Энди на эту особенность моей внешности никогда не обращал внимания — по крайней мере, мне он в связи с этим ничего не говорил.

Я улыбаюсь, хотя на сердце у меня неспокойно. Впрочем, настроение у меня не такое уж плохое, хотя и радостным его вряд ли назовешь. Я надеваю наушники, включаю плейер и слушаю одну из моих любимых песен Райана Адамса, от которой всегда чувствую себя или очень счастливой, или очень несчастной, в зависимости от обстоятельств. Сейчас меня охватывают оба эти чувства сразу, мне кажется, что каждая фраза этой песни — обо мне.

«В каждом сне я вижу тебя, ты и радость, и боль моя».

Я включаю звук на максимум и тут же слышу мамин голос: «Элли, так ведь и оглохнуть можно». Потом закрываю глаза, представляю себе Лео, Энди и снова Лео.

В конце концов, все дело и правда в парне. Всегда с этим не поспоришь.

Глава 32

Такси поворачивает на Ньютон-авеню. Вспоминаю, как мы в последний раз были здесь с Лео, и не могу понять, вчера это было или невесть как давно. Мы тогда прилетели из Калифорнии, и мне казалось, у наших отношений нет будущего. В памяти возникает то утро, мои переживания, предчувствие неминуемого. До сих пор не верится, что я и впрямь думала, что больше никогда не увижу Лео. Пытаюсь понять, почему же я все-таки решила возобновить наши отношения. Связано ли это с моим переездом в Атланту и всем, что за этим последовало? Или все потому, что я узнала о попытке Лео вернуться ко мне в тот далекий декабрьский вечер? Или дело в том глубоком необъяснимом чувстве, которое навсегда связало меня с Лео? Мы подъезжаем к дому, я расплачиваюсь. Сегодня я надеюсь услышать ответы на вопросы. Сегодня все решится.

— Вам чек нужен? — спрашивает водитель, вылезая из машины и открывая багажник.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, хотя и понимаю, что вообще-то следовало бы сохранять все чеки и записывать расходы, я ведь как-никак в командировке.

Выбираясь из такси, я краем глаза замечаю Лео. Он стоит босиком на крыльце, опершись на чугунные перила, и прищурившись, смотрит на небо, словно пытается понять, пойдет дождь или нет. На нем джинсы и темно-серый джемпер. У меня сердце уходит в пятки, но я стараюсь успокоиться и делаю вид, что поглощена осмотром своего багажа. Поверить не могу, что стою здесь, у дома Лео. Наконец, набравшись храбрости, встречаюсь с ним взглядом. Он приветливо машет рукой и одаривает меня улыбкой абсолютно уверенного в себе мужчины.

— Привет! — Мой голос тонет в порыве ветра и шуме отъезжающего автомобиля. Я на секунду замираю, глядя ислед удаляющемуся такси. Что называется, вот и приехала.

Через мгновение Лео уже рядом со мной.

— Ты все-таки смогла выбраться! — говорит он, явно давая понять, что имеет в виду совсем не сложности с покупкой авиабилетов.

«Да уж, смогла», — думаю я, и вспоминаю оставленную на кухонном столе записку мужа. Утром Энди вернется и найдет ее на прежнем месте, нетронутую. А потом поймет, что жена все-таки от него уехала.

— Да, спасибо. — Меня захлестывает волна раскаяния.

— Давай я тебе помогу, — говорит он, окидывая взглядом мои сумки.

— Спасибо, — киваю я, а потом, чтобы заполнить неловкую паузу, добавляю: — Ты не волнуйся, я тебя не стесню. У меня забронирована комната в отеле.

— Я и не думал волноваться из-за этого, — говорит Лео так, что можно подумать, будто он все-таки волновался, но совсем по другому поводу.

Он поднимает мой чемодан, хотя мог бы катить, а потом закидывает на плечо сумку с фотоаппаратурой. Подавляю все возникшие чувства и поднимаюсь вслед за ним на крыльцо. В квартире витает аромат кофе и до боли знакомый запах старого-престарого дома. В гостиной меня буквально накрывает волной воспоминаний, в основном приятных. Переживания столь сильны, что я невольно снова чувствую себя слабой, сентиментальной, двадцатитрехлетней.

— Ну, как тебе? — спрашивает Лео.

Я не совсем понимаю, о чем именно он спрашивает, поэтому решаю держаться нейтральных тем и на всякий случай избегать любых разговоров о прошлом.

— Новая мебель? — замечаю я.

— Ну да, — говорит он, жестом указывая на кожаный диван цвета корицы, над которым висит какое-то абстрактное произведение искусства в черно-синих тонах. — Я кое-что поменял. Нравится?

Лео смотрит на меня теплым и радостным взглядом.

— Очень, — отвечаю я, и стараюсь расслабиться.

Еще я изо всех сил стараюсь не смотреть в сторону спальни, чтобы отогнать воспоминания, которыми все здесь дышит. Нельзя сдаваться. По крайней мере, вот так сразу.

— Все течет, все изменяется, — шутит Лео. — Ты вышла замуж и переехала в Джорджию, а я вот решил хотя бы диван сменить.

— Знаешь, мне кажется, ты успел куда больше, — иронизирую я, намекая, конечно, в большей степени на его работу, ну и немножко на Кэрол.

Еще раз внимательно оглядываю комнату, на этот раз в поисках артефактов семейной жизни. И ничего не нахожу. Ни снимков Кэрол, ни цветов. Никаких фотографий.

— Что-то потеряла? — ехидно спрашивает Лео, словно знает, что творится в моей голове.

— Да, свой портрет.

Он картинно всплескивает руками, роется в папках на старой этажерке и торжественно извлекает оттуда мой детский снимок с бантом и без зубов.

— Этот портрет имеешь в виду?

— Иди ты!

Он самодовольно и в то же время как-то смущенно пожимает плечами.

— Ты сохранил мое детское фото! — восклицаю я, радуясь по этому поводу гораздо больше, чем следовало бы.

— Так ведь отличный снимок, — говорит Лео, ставя портрет на полку, между стопками каких-то бумаг. Как и раньше, в квартире царит минимализм, исключение делается только для печатной продукции. Книги, журналы, газеты, записные книжки лежат буквально всюду, аккуратными стопками и в художественном беспорядке, на кофейном столике, на стульях, на полках и даже на полу.

— Ты есть хочешь? Что-нибудь приготовить? — предлагает он, направляясь в кухню, единственную комнату, интерьер которой совершенно не изменился: все тот же зеленый линолеум, положенный еще в семидесятых…

— Нет, спасибо, ничего не хочется, — отвечаю я.

Сейчас я при всем желании не смогла бы ничего в себя впихнуть.

— Может, кофе? — спрашивает он, беря розовую кружку.

«А-а, — думаю я, — вот и привет от Кэрол».

— Ну давай, только полчашки, если можно.

— Полчашки? Ты в мои бабушки, что ли, записалась?

— Как сказать, — говорю я и тут же вспоминаю его взбалмошную бабулю.

Я видела ее всего лишь раз, на дне рождения племянника Лео, но вряд ли когда-либо забуду эту яркую, эксцентричную даму, которой все прощается в силу ее возраста и которая всегда режет правду-матку.

— Кстати, как бабушка? — спрашиваю я, осознавая, что мы вообще не говорили о наших родных во время того бессонного перелета.

— В порядке, даже в боулинг все еще играет, — говорит он, доставая для меня белую кружку, на которой что-то написано, но что именно, я не могу разглядеть.

— Здорово! — радуюсь я и тут же вспоминаю маму — как обычно, когда речь заходит о престарелых здравствующих родственниках.

Гоню грустные мысли прочь, и без них голова вот-вот лопнет.

— Тебе точно полчашки, бабуля?

— Ладно, так и быть, наливай полную, — соглашаюсь я с улыбкой. — Просто мне кажется…

— Что тебе кажется?

— Нам пора.

— Нас что, кто-то гонит?

— А вдруг начнется дождь?

— Ну и что?

— Я же приехала фотографировать.

— Знаю.

— Ну и?.. — спрашиваю я, словно из всего сказанного он должен сам сделать выводы.

— А что, в дождь фотографировать нельзя?

— Можно!

— Ну и?.. — передразнивает меня Лео.

Мы оба явно слегка не в себе, что в принципе довольно рискованно, особенно если учесть, что по дороге сюда я решила не делать того, о чем потом придется сожалеть.

— Просто мне подумалось… — Это выражение у меня одно из излюбленных в сложных ситуациях. Еще со школы я использую его, когда мне нужно потянуть время и подумать.

— А мне подумалось, что в дождь Кони-Айленд будет выглядеть не так уж плохо.

— Да, наверно, — мямлю я, точно зная, что в пасмурную погоду фотографии этого места, скорее всего, получатся даже лучше. А уж побродить с Лео под дождем я и подавно не прочь.

— Садись, пожалуйста.

Приглашение Лео нарушает ход моих сумбурных размышлений.

Он показывает на диван, смотрит мне в глаза и говорит:

— Побудь со мной немного.

Я выдерживаю этот взгляд, со страхом и надеждой ожидая, чем обернется для нас это «немного». Сажусь на краешек дивана, кладу руку на подлокотник и жду кофе. А еще я жду Лео. Он наполняет мою кружку почти до самого верха, добавляет немного молока и две ложки сахара.

— Некрепкий и сладкий?

— Откуда ты знаешь, что я до сих пор пью именно такой кофе? — интересуюсь смущенно.

— Знаю, и все тут, — заявляет Лео многозначительно.

— И все-таки? — не отстаю я.

— Помнишь, мы виделись в кафе, в январе? Тогда ты пила именно такой кофе, — говорит он, передавая мне кружку и усаживаясь на диван на достаточном расстоянии от меня.

— Ты обратил внимание на мой кофе?

— Я обратил внимание на все.

— На что именно? — расспрашиваю я, погружаясь в то знакомое состояние полунеги, которое всегда накатывает на меня в присутствии Лео.

— Ты была в синем свитере. Когда я вошел, помню, ты слегка повернула голову. И еще помню твое выражение лица, когда ты сообщила мне, что вышла замуж.

— И что это было за выражение? — перебиваю я, мысленно желая, чтобы он не упоминал о моем замужестве.

— Ну, такое…

— Какое «такое»?

— Дескать, терпеть-тебя-ненавижу.

— Я никогда тебя не ненавидела.

— Врешь.

— Ну да, было дело, но недолго и совсем чуть-чуть.

— Допустим.

— А сейчас? Думаешь, я тебя все еще ненавижу? — спрашиваю я, осмелев, и смотрю в его карие глаза.

Лео, прищурившись, смотрит на меня, словно пытается найти ответ на вопрос в выражении моего лица, затем говорит:

— Нет, вроде нет. Ненависти не было и тогда, когда мы с тобой летели из Лос-Анджелеса. Помнишь, я спас тебя от того придурка?

— Кошмарный тип, — посмеиваюсь я, притворно вздрагивая.

— Да уж. Иначе, думаю, ты не была бы тогда так рада меня видеть.

Я киваю — не то что бы соглашаюсь с ним, просто предпочитаю воздержаться от комментариев.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Да просто странно все это, — говорю я и замолкаю.

Прошло всего десять минут моего так называемого делового визита, а у меня уже почва уходит из-под ног.

— Что именно? Расскажи.

— Нет уж, лучше ты расскажи мне о себе, — прошу, отхлебнув кофе — пожалуй, немного более горячий, чем нужно, но в целом то, что надо.

— Ну… что тебе сказать… Я рад, что ты приехала… рад снова видеть тебя… очень рад, — говорит Лео, задумчиво уставившись в потолок, что дает мне возможность любоваться его ухоженной оливкового цвета кожей и аккуратно подстриженными баками.

— Я тоже рада тебя видеть, — отвечаю смущенно.

— Значит, хорошо, что мы встретились — говорит Лео, потягивая кофе, потом откидывается на спинку дивана и кладет ноги на столик.

— Да, хорошо, — признаю я.

Некоторое время мы сидим, уставившись в пол.

Через несколько секунд наши взгляды встречаются, улыбки сходят с лиц, и я точно знаю, что в этот момент его сердце бьется так же сильно, как и мое, хотя откуда во мне эта уверенность, объяснить не могу. И тут я вспоминаю про Энди. От осознания того, что волна моего раскаяния и вины так быстро схлынула, уступив место странному и очень сильному чувству к Лео, меня тут же накрывает новой, еще большей волной. Как раз в этот миг Лео вслух произносит имя моего мужа.

— Энди знает, что ты здесь?

Вопрос, с одной стороны, очевидный, с другой — довольно прямой. Задавая его, Лео явно хочет понять, нахожусь ли я в его доме исключительно в силу профессиональных интересов.

— Да, — говорю я, понимая, что мой ответ ничего особенно не проясняет.

Мое «да» может означать, что для меня эта поездка — сугубо деловая, так что я мужу рассказала только о работе. Или что я все рассказала Энди. Или что я рассказала только то, что считала нужным, и мы поскандалили, и Энди оставил мне глупую записку на самоклеящейся бумажке.

— И? Как он к этому относится? — интересуется Лео довольно взволнованным тоном.

Я смотрю на чашку и молчу, надеясь, что это предотвратит дальнейшие расспросы.

Должно быть, выражение лица меня выдает, потому что Лео вдруг говорит:

— Извини.

Киваю в ответ, удивляясь, как легко мы понимаем друг друга без слов — и всегда понимали. Мы читаем друг друга как книгу, с ходу интерпретируя самый сложный подтекст.

— А как твоя девушка? — спрашиваю я, переводя стрелки на Лео.

Он пожимает плечами, поднимает руку и щелкает пальцами.

— Мы расстались.

— В смысле, навсегда?

— Да.

— Когда? — спрашиваю я, хотя на самом деле хочу знать, почему и кто от кого ушел.

— Несколько недель назад, — неопределенно отвечает он.

— Ты хочешь… поговорить об этом?

— А ты разве не хочешь?

— Только если тебе не слишком больно, — осторожно отвечаю я.

Лео вздрагивает, а потом начинает говорить короткими рублеными фразами:

— Я рассказал ей, что звонил тебе. Она вышла из себя. Я хотел ей объяснить, что это не то, что она думает. Ну, что ты замужняя женщина и все такое. Она спросила меня, зачем мне тогда все это. Я ответил, что не вижу в этом ничего особенного. А она обвинила меня в том, что я по-прежнему не равнодушен к тебе.

Лео многозначительно смотрит на меня. Я тут же опускаю взгляд — смотрю не в глаза, а куда-то на подбородок, на его губы.

— И что было потом?

— Потом я не смог сказать ей то, что она хотела от меня услышать. И тогда она ушла.

Я представляю себе этот ужасный, тяжелый разговор, и у меня начинает сосать под ложечкой. Мне искренне жаль девушку Лео.

— И ты отпустил ее? Позволил ей просто так уйти? — спрашиваю я, отчасти восхищаясь прямолинейностью Лео, которая, однако, иногда сродни жестокости. Это самая прекрасная и самая ужасная черта его характера.

Лео медленно кивает, потом отставляет в сторону кружку и, глядя мне прямо в глаза, говорит:

— А что мне оставалось делать? Видишь ли, Элли, проблема в том, что она права. Я все еще неравнодушен к тебе.

У меня в горле застревает огромный ком, а сердце того и гляди выскочит из груди прямо на кофейный столик. Слова Лео эхом отдаются где-то внутри. Вопреки здравому смыслу я все-таки спрашиваю:

— Неравнодушен? Что ты имеешь в виду?

— То, о чем давно должен был тебе сказать. — Лео ловит мой взгляд, а потом отводит глаза в сторону. — О тех чувствах, которые я снова испытал, когда увидел тебя… о тех чувствах, которые нельзя испытывать… к замужней женщине.

Вот опять.

Ну да, я замужем.

Не нахожу, что сказать. В голову не приходит ничего, что можно было бы произнести вслух.

— Такие дела, — говорит Лео, решив на этот раз обойтись без иронии. Своим любимым жестом он разминает руки, слегка потрескивая суставами, а потом произносит свой коронный, слегка бессмысленный афоризм: — Такова жизнь.

Я киваю в ответ.

— А ты что будешь дальше делать? — спрашивает Лео.

Это вопрос пока риторический, но я решаю все-таки ответить на него, причем абсолютно искренне:

— Просто не представляю.

Лео смотрит на меня, удивленно приподняв брови, словно понимает, что я сейчас переживаю, что именно хочу этим сказать. Ведь, в конце концов, мы с ним оба сейчас находимся почти в одинаковой ситуации.

Глава 33

Через час, поболтав еще немного о пустяках и допив кофе, мы с Лео садимся в абсолютно пустой вагон метро и едем на самую южную оконечность Бруклина. Оба делаем вид, что настроены на работу. Несмотря на это, я постоянно ощущаю легкое напряжение в общении. Мы явно больше, чем просто коллеги, мы понимаем друг друга с полуслова, и чем меньше говорим, тем сильнее чувствуем друг друга.

Я сосредоточенно считаю, сколько еще остановок до станции «Стиллуэлл-авеню». Похоже, нам еще, по меньшей мере, час трястись в метро. Некоторое время Лео перешнуровывает кроссовки, потом выпрямляется, с сомнением смотрит на меня и спрашивает:

— Неужели ты и вправду никогда не была на Кони-Айленде?

— Нет. Но место настолько знакомо по фильмам и фотографиям, что мне кажется, я его хорошо знаю…

— Ну, таких мест сколько угодно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, как всегда заинтригованная разговором с Лео, сколь бы отдаленное отношение он не имел к миру наших чувств.

— Вот, скажем, Стонхендж… Кому вообще придет в голову поехать туда после стольких виденных фотографий? Что там делать? Подумаешь, каменные глыбы стоят в чистом поле, ничего особенного.

Такая аналогия меня веселит, но я решаю перейти к делу.

— Кстати, а твоя статья еще не готова?

— Почти, осталось только немного откорректировать.

— А о чем она?

— Если вкратце, то это репортаж о старом и новом облике Кони-Айленда. О конфликте между ними. О тех неизбежных процессах, которые там происходят.

Я бросаю на него полный изумления взгляд, вдруг осознав, что для человека, который постарался убедить всех — и в том числе себя — в исключительно рабочем характере этой поездки, я подозрительно мало знаю о статье, которую будут иллюстрировать мои снимки.

— Какие процессы?

Лео достает из сумки флайер с изображением пляжа Кони-Айленда.

— Суть в том, что крупный застройщик выкупил десять акров территории парка аттракционов и собирается вбухать два миллиарда долларов в развитие инфраструктуры — построить отели-небоскребы, жилые многоэтажки и все такое. Некоторые считают, что это как раз то, что нужно. Ну, знаешь, все эти разговоры про новую жизнь старых районов…

— А остальные?

— Остальные смотрят на происходящее философски. Они обеспокоены тем, что такое грандиозное строительство может в конце концов привести к трагедии Кони-Айленда: местные жители больше не смогут здесь оставаться; стереотипный образ этого места будет разрушен; малый бизнес постепенно будет вытеснен. Словом, наступит крах знаменитой пятицентовой империи со всем ее старомодным китчем.

— Пятицентовой империи? — переспрашиваю я.

Между тем наш поезд останавливается на станции «Куинсборо-Плаза». Двери вагона открываются, пассажиры заходят, смотрят на нас, но рядом с нами никто почему-то не садится.

— Когда-то добраться до Кони-Айленда на метро можно было всего за пять центов. Катание на аттракционах тоже стоило пять центов. Даже хот-доги, и те обходились в пять центов. Это поначалу Кони-Айленд считался дорогим курортом, а потом очень быстро превратился в место отдыха простых работяг. Всего за пять центов можно было сбежать от реальности, расслабиться, забыть о трудностях. Думаю, в этом отношении остров до сих пор мало изменился, — объясняет Лео, пока мы проезжаем под Ист-Ривер в направлении пересечения Пятьдесят девятой улицы и Лексингтон-авеню.

— Ты брал интервью у местных жителей?

— Да, я провел там несколько дней: гулял по пляжу и парку развлечений, прошел всю Мермейд-авеню от начала до конца, поговорил с «морскими волками», как они себя называют. Наслушался всякого: и рассказов о прогулочной набережной, и полную историю аттракционов. А уж сколько легенд связано со знаменитым аттракционом «Циклон»!

— Это ведь что-то вроде «русских горок»?

— Да-да.

— Кататься не пробовал?

— Да, в детстве… а волосы до сих пор дыбом. Знаешь, этой штуковине уже за семьдесят, она целиком из дерева, но работает как зверь! Никогда не забуду разговор с менеджером «Циклона». Настоящий морской волк, весь в татуировках, вот уже тридцать лет как работает на этих самых «горках», а сам ни разу в жизни не катался.

— Быть того не может!

— Честное слово.

— Он что, с высотой не дружит?

— Не-а; говорит, что раз сто залезал на самый верх. Просто боится, что аттракцион ему не понравится, вот и не хочет пробовать.

Я улыбаюсь, вспоминая, как часто во время нашего с Лео романа у меня возникало ощущение, будто я катаюсь на «русских горках» — сперва внутри словно что-то обрывалось, а потом сжималось и холодело.

— В общем, Кони-Айленд накануне больших перемен: прошлое против будущего, — резюмирует Лео.

— А ты на чьей стороне? За прошлое или за будущее?

Лео задумывается, потом озадаченно смотрит на меня:

— Если честно, понятия не имею. Иногда изменения идут на пользу, — философствует он, — однако прощание с прошлым всегда довольно мучительно.

Быть может, я не вполне понимаю, что именно он имеет в виду, но все же бормочу что-то одобрительное. Поезд останавливается, и вместо шума колес вдруг наступает звенящая тишина.

На улице пасмурно и совсем непонятно, какое сейчас время года. Мы выходим из метро на Стиллуэлл-авеню. Над нами нависают темные тучи. Кажется, они вот-вот обрушатся на землю проливным дождем. Не то чтобы слишком холодно, но все-таки я застегиваю плащ и потуже затягиваю пояс. Осматриваюсь и жду, какое впечатление произведет на меня пятицентовая империя, достопримечательность Нью-Йорка и всей Америки. Все здесь выглядит так, как я себе и представляла. В общем-то, почти так же выглядит любой курорт не в сезон: грязно, пустынно, безлико и все же волшебно и неповторимо. Материал для потрясающих снимков. Простор для сильных впечатлений.

— Ну вот мы и на месте, — бодро заявляет Лео.

— Ага.

— Пойдем сначала к воде? — предлагает он.

Я киваю, и мы идем по дорожке к пляжу, садимся на скамейку, наблюдая, как темные волны набегают на желтоватый песок. У меня мурашки бегут по коже — от ветра, от безлюдного пейзажа, а еще оттого, что рядом — Лео.

— А здесь красиво, — говорю я, кое-как приходя в себя.

Лео улыбается и смотрит на все вокруг с видом хозяина, ни дать ни взять морской волк, которому есть что поведать о своей полной приключений жизни. И вдруг я представляю Лео ребенком: вот в самый разгар лета на этом пляже он строит замки из песка. А вот подростком прогуливается здесь с симпатичной девочкой, смеется и угощает подружку сладкой ватой, а потом ведет в тир и старательно целится, надеясь выиграть для нее розового слоненка.

Очередным вопросом Лео не дает мне дофантазировать до конца:

— Как тебе Кони-Айленд?

— Знаешь, есть в нем что-то неповторимое.

— Я рад, что ты так думаешь. Очень рад, — говорит Лео и проводит рукой по волосам.

Мы долго сидим на скамейке, любуемся пейзажем и наблюдаем за бедолагами, которые рискнули выбраться на пляж в такую погоду. Наконец я достаю фотоаппарат, выбираюсь на песок и направляюсь к океану. Делаю несколько снимков всего подряд, чувствую, что прихожу в себя, — работа всегда действует на меня отрезвляюще. Фотографирую небо, песок, океан. В объективе оказывается женщина средних лет. На ней теплое коричневое пальто, длинные волосы спадают на плечи. Кажется, она чем-то расстроена, но на бродяжку не похожа. Фотографирую заколоченные и захиревшие магазины на набережной, стайку чаек, гомонящую над бело-красным пакетом из-под попкорна, видимо, в надежде на скромное угощение.

А потом, неожиданно для себя, фотографирую Лео, откинувшегося на спинку скамейки. Он заложил руки за голову и выжидающе за мной наблюдает.

Заметив, что я снимаю, Лео машет мне рукой, потом самодовольно и загадочно улыбается, блестя глазами.

— Не забудь послать мне этот снимок, — говорит он.

Вспоминаю, как Марго раскритиковала мои фотографии Лео в Центральном парке: «Смазливый парень… слишком старается».

Я переосмысливаю прошлое и теперь думаю, что она была не права по поводу тех фотографий. Вообще она во многом была не права.

Перекидываю лямку фотоаппарата через плечо и, вздыхая, усаживаюсь на скамейку. Вздох получается несколько несчастнее, чем планировался.

Лео смотрит на меня укоризненно.

— Забыла, что я тебе говорил? Сюда приходят, чтобы расстаться со своими проблемами.

«Расстаться с проблемами иногда сложнее, чем кажется», — думаю я и смотрю на свою левую руку с обручальным кольцом. Кое-как выдавливаю улыбку и отвечаю:

— Уже рассталась.

Волны медленно набегают на берег, потом катятся от берега. Поразмыслив несколько минут, спрашиваю Лео, прилив сейчас или отлив.

— Отлив, — тут же отвечает Лео.

Я порой диву даюсь, как некоторые люди — как правило, мужчины — умеют быстро, будто на подсознательном уровне, определять прилив и отлив, стороны света, направление и все такое.

— Откуда знаешь? — спрашиваю я.

— Посмотри, песок сухой. В отлив он был бы мокрый.

— Логично, — соглашаюсь я и добавляю: — Знаешь, что я хочу тебе сказать?

— Что? — спрашивает Лео, и его лицо при этом преображается, словно он ожидает от меня искреннего признания. Не дождется!

— Кажется, я проголодалась.

— Я тоже, — говорит он, прищурившись. — Хот-дог будешь?

— Конечно, ведь здесь родина хот-дога, — говорю я, словно цитирую путеводитель по Кони-Айленду. На самом деле это почти единственный факт, который мне откуда-то известен. Может быть, сам Лео рассказал мне об этом когда-то.

— Верно, — говорит Лео улыбаясь.

Мы встаем и медленно возвращаемся на Стиллуэлл-авеню, к закусочной «У Натана», которая, как сообщает Лео, открылась в 1916 году. Заходим внутрь: народу здесь для двух часов дня в межсезонье не так уж мало. Даже для самой известной в мире закусочной, подающей хот-доги, очередь весьма приличная. Делаю несколько фотографий ресторана, посетителей, вспотевших поваров, занятых обжариванием сосисок на филе. Лео интересуется, что я буду есть.

— Хот-дог, — уверенно отвечаю я.

— А точнее? Тебе какой? Простой? Острый, с соусом чили? С гарниром? С картошкой фри?

Мне совсем не хочется ничего выбирать.

— Я буду то же, что и ты.

— Нам, пожалуйста, два хот-дога с сыром, картошку фри и темное пиво.

— То, что доктор прописал, — говорю я, вспоминая, как любит Лео такое пиво.

Лео расплачивается, берет салфетки, горчицу и кетчуп. Мы садимся за столик у окна, и на улице тут же начинается дождь.

— Как мы вовремя, — замечает Лео.

Я смотрю на него и думаю об Энди: муж всегда за своим письменным столом, в строгом пиджаке, при галстуке. Удивительно, до какой степени различны эти два мира — забегаловка в Бруклине и роскошный офис юридической фирмы в Бакхеде. Еще больше поражает контраст между Энди и Лео — я так по-разному чувствую себя с каждым из них.

— Да нет, не вовремя, — говорю я, выдерживая его взгляд.

Лео удивленно смотрит на меня, оторвавшись от хрустящей картошки. Потом берет картофельную соломку и тычет в меня.

— А все ты.

— Нет, ты, — говорю я.

— И ты, — повторяет он, на этот раз более серьезно.

Раньше мы с Лео часто перекидывались такими вот короткими, неполными фразами, бессмысленными, с точки зрения окружающих, но вполне понятными для нас. Я никогда не могла так общаться с Энди, который всегда подробно описывает все свои чувства и мысли. И вот уже в тысячный раз, я прихожу к выводу, что не могу выбрать, кто из этих двоих лучше, а кто хуже. Просто они совсем разные.

Мы дожевываем хот-доги и не долго думая, выходим под дождь, гуляем по пустынным улицам. Лео держит надо мной зонт, а я фотографирую все вокруг: неработающие аттракционы — знаменитый «Циклон» и легендарное колесо обозрения, карусели и горки, — а еще баскетбольную площадку, кучи мусора, всевозможные магазинчики…

— Мясник, аптекарь, портной, пекарь… Прямо как в детской считалке, — замечаю я.

— Да уж, сюда бы еще свечника и печника, — добавляет Лео.

Я посмеиваюсь и замечаю двух девочек-подростков, внимательно рассматривающих прайс-лист салона тату.

— Ах, мне эта орхидея так нравится, я просто тащу-у-усь!

— А мне — вон та бабочка, хочу такую на плече, но чтобы была не черная, а фиолетовая.

Я фотографирую и их тоже, а в голове постоянно крутится одна и та же мысль: «Не надо, не надо… Ни в коем случае не надо делать то, о чем потом пожалеешь».

На Кони-Айленд опускается серый вечер — сеанс съемки можно считать законченным и вполне состоявшимся. Небо проясняется — должно быть, ночь будет безоблачной, по-осеннему прохладной и свежей. Мы с Лео — промокшие, усталые, продрогшие до костей — садимся на скамейку, совсем рядышком. Лео словно невзначай обнимает меня за плечи, как бы по-дружески и в то же время очень нежно. Я с трудом преодолеваю соблазн положить голову ему на плечо. Закрываю глаза и думаю, что решительно не в силах разобраться в собственных чувствах. Если бы только я могла выбрать между Лео и Энди! Но все слишком непросто и запутанно — наверное, в сердечных делах всегда так.

— О чем задумалась? — спрашивает Лео.

Я чувствую его теплое дыхание на своих волосах.

— Да так, подумала вдруг о том, что ты все-таки хотел ко мне вернуться, — говорю я, надеясь, что вместе нам будет легче разобраться в наших отношениях.

Лео снова вздыхает. На этот раз его вздох согревает мне шею. По телу пробегает легкая дрожь.

— Жаль, я не знала.

— Да, жаль… Я и не догадывался, что все могло сложиться по-другому.

— Все сложилось бы совсем по-другому, — заявляю я и чувствую, как меня накрывает волной раскаяния и грусти, вины и желания.

— Все еще может сложиться по-другому. — Лео нежно гладит меня по щеке и смотрит мне в глаза.

— Лео, я замужем, — говорю я и отстраняюсь, думая об Энди, о наших брачных обетах. Я ведь действительно люблю его, даже несмотря на то, что мне не все нравится в нашей семейной жизни. И несмотря на то, что сейчас я сижу на этой скамейке с Лео.

Лео ослабляет объятия и говорит:

— Я все понимаю, но…

— Что «но»? — спрашиваю я, устав от всех этих недоговоренностей и загадок.

— Но я ничего не могу с собой поделать, я хочу быть с тобой.

— Сегодня? Этой ночью? — растерянно спрашиваю я.

— И сегодня, и завтра, и послезавтра.

Вдыхаю аромат его кожи и произношу его имя, сама не понимая, сопротивляюсь ли я еще или уже сдалась.

Лео смотрит мне в глаза, касается моих губ и тихо говорит:

— Я люблю тебя.

Его слова, такие простые, звучат как клятва. Мое сердце разрывается от счастья. Я больше не могу сдерживаться — закрываю глаза и эхом повторяю слова любви.

Глава 34

По дороге в Куинс окружающий мир словно перестает для нас существовать. Мы, тихонько перешептываясь, стоим в переполненном вагоне метро, который мчится через Манхэттен с головокружительной скоростью — обратная дорога всегда кажется быстрее, тем более, когда испытываешь страх и желание.

Я отдаю себе отчет в том, что совершаю нечто недостойное и малодушное, но упрямо не сворачиваю с выбранного пути. Глушу сомнения, разжигая негодование мыслями о том, что Энди меня не понимает. Хуже того — не пытается понять. Это ведь он ушел от меня вчера, а не наоборот. Ни одного звонка, ни одной попытки примирения! Это он сжигает мосты, а не я. Его волнуют не мои чувства, а родители, родственники и любимая Атланта. Но самое главное — он не Лео. Никогда у меня так не переворачивалось сердце, когда я смотрела на него.

И вот мы с Лео, словно продолжая разговор в самолете, крепко держимся за руки. Сердце щемит от неизвестности, но в любом случае я буду честна с собой. На сегодня это мой единственный долг по отношению к себе. И к другим.

Поезд подходит к остановке. Не сговариваясь, мы идем к выходу. Я в странном состоянии — одновременно лихорадочном и спокойном. На знакомой бетонной площадке нас охватывает ясная ночь. В такую погоду только звезды рассматривать — но для этого надо уехать из города. Сколько воспоминаний о таких же ночах теснится в памяти! Лео, кажется, тоже погрузился в воспоминания. Он решительно берет меня за руку и увлекает за собой. Мы словно боимся нарушить молчание. Потом Лео спрашивает:

— Замерзла?

— Нет, — говорю я и только теперь понимаю, что дрожу. Но вовсе не от холода.

Лео бросает на меня внимательный взгляд, но тут в кармане моего пальто приглушенно звонит мобильный — первый раз за весь день. Мы делаем вид, что не слышим, только прибавляем шаг, будто убегая. Звонок замолкает, но лишь на несколько секунд, а затем раздается опять — кажется, еще громче. Достаю телефон из кармана со смешанным чувством надежды и страха.

Я словно слышу слова Энди: «Если уйдешь — не возвращайся». Затаив дыхание, смотрю на дисплей — Сюзанна. Вздыхаю с облегчением и разочарованием, решаю не отвечать и засовываю телефон обратно в карман. Лео на меня не смотрит.

До двери квартиры остается несколько шагов, но я вдруг останавливаюсь, внезапно придавленная чувством вины. Лео обеспокоенно заглядывает мне в лицо:

— Что случилось?

Я неопределенно пожимаю плечами и виновато улыбаюсь. Жаль, нельзя остановить это мгновение, отдалить момент выбора — как бы я хотела вечно балансировать между двумя мирами, двумя мужчинами.

Мы вместе поднимаемся по ступенькам. Лео отпирает дверь, и мы заходим. Знакомый запах тут же пробуждает такую бурю воспоминаний, что я вздрагиваю. Словно вернулась ночь заключительного судебного заседания — наша первая ночь вместе. Желание пьянит сильнее алкоголя. Может случиться все, что угодно; что-то обязательно случится. Мы одновременно опускаем сумки на пол в прихожей и медленно идем к дивану. Лео швыряет ключи на низкий столик и зажигает маленькую лампу с красным абажуром. Взглянув на часы, он сообщает:

— Через двадцать минут надо идти в ресторан, столик заказан.

— Где это? — спрашиваю я, хотя мне совершенно неинтересно.

— Совсем недалеко маленький итальянский ресторанчик, — говорит Лео осторожно, почти робко. — Так что придется поторапливаться. Или позвонить им, перенести время?

Не знаю почему, но его робость успокаивает меня. Снимаю пальто, вешаю на ручку кресла и говорю то, что Лео, по-видимому, хочет от меня услышать:

— Мне не хочется никуда идти.

— Мне тоже, — говорит он и протягивает мне ладонь.

Я подаю ему руку и внезапно оказываюсь у него в объятиях, обхватывая его за талию. Теплые объятия Лео — мускулистые руки, спина, грудь — восхитительны, даже лучше, чем я помню. Он обнимает меня крепче, я закрываю глаза, и мы начинаем медленно покачиваться под воображаемую музыку — это какая-то чудесно-печальная баллада, от которой хочется плакать, даже если совершенно счастлив.

Лео шепотом произносит мое имя, а я — его.

— Как я давно о тебе мечтал, Элли, — тихо говорит он. В другой ситуации эти слова показались бы банальными, но не сейчас. Сейчас это просто строка баллады, идущая из глубины души.

Мне это не снится?

Через секунду я задаю этот вопрос вслух.

— Нет, — шепчет Лео.

Я думаю об Энди — конечно, я думаю об Энди. И с этой мыслью поднимаю лицо навстречу склоненному лицу Лео. Наши лица движутся навстречу друг другу, мягко соприкасаются щеками, затем носами. Мы близко, так близко, что все звуки отступают, остается только наше дыхание. Кажется, проходит вечность, и вот его губы мягко соприкасаются с моими, и мы, наконец, сливаемся в долгом поцелуе. Сознание мое уплывает, и вокруг исчезает все, кроме поглотившего меня осознания чего-то невероятного и неизбежного, чему нет названия.

Опять звонит телефон. Звук потрясает, почти как человеческий голос — голос Энди. Против ожидания я снова вижу имя Сюзанны, а сообщение помечено как «Очень важное». Почему-то представляется, что случилось что-нибудь неладное с папой, и меня охватывает настоящая паника, едва я представляю на дисплее слова: «Папа умер». Но Сюзанна пишет: «Позвони мне немедленно». Может, ниже есть продолжение?

Нет, больше ничего.

— Что случилось? — Лео смотрит на телефон, но быстро отводит глаза, будто говоря, что не имеет права читать мои сообщения, по крайней мере, пока.

— Не знаю, — мнусь я, захлопывая телефон.

— Энди?

Я чувствую острый укол вины при имени мужа.

— Нет. Это сестра. Знаешь… Мне нужно ей перезвонить… Извини…

— Без проблем, — отвечает Энди, потирая подбородок. — Я тут, недалеко, — добавляет он и машет рукой в сторону спальни.

До чего же мне хочется пойти за ним, присесть на кровать и не сводить с него глаз…

Перевожу дыхание, опускаюсь на диван и звоню Сюзанне. Нас прервали, понимаю я, но настроение нужно сохранить.

После первого же звонка сестра откликается вопросом, который, как я знала, она обязательно задаст:

— Где ты?

— В Нью-Йорке, — уклончиво отвечаю я. Еще минуту назад я не стала бы ничего скрывать от нее.

— Где именно?

— В Куинсе, — виновато отвечаю я.

— Эллен, — настойчиво спрашивает она, — где ты?

— У Лео дома… Мы только что вернулись со съемок. Ну, на Кони-Айленде, помнишь, я говорила? — тараторю я и сама не понимаю, зачем мне юлить перед сестрой — ведь она всегда была на моей стороне. Даже прежде, чем эта самая сторона образовалась.

— Что происходит? — Сюзанна, кажется, потеряла терпение.

— Ничего, — отвечаю я. Мой тон, видимо, так красноречив, что сестра понимает все сразу же.

— Вы целовались? — Вопрос слишком прямолинеен даже для Сюзанны.

Я молчу. Пусть проявит интуицию. И она проявляет:

— Ты что, спала с ним?

— Нет, — отвечаю я. В голосе недостает возмущения, ведь такая перспектива была мне близка в последние дни, часы, минуты.

— Но ты с ним целовалась! — Сестра не спрашивает, а утверждает, и это все ставит на свои места: и влечение к Лео, и неверность по отношению к Энди.

Мой брак висит на волоске.

— Тебе нужно по-быстрому уходить оттуда, — говорит Сюзанна настойчиво и серьезно. — Уходи немедленно, слышишь?

— Сюзанна, почему? Нет, — говорю я.

— Ты пожалеешь.

— Откуда тебе знать?

— Обязательно пожалеешь, Эллен… О Господи, я не хочу, чтоб ты страдала, раскаивалась!

Я думаю: «Единственное, в чем раскаиваюсь, так это в том, что позвонила тебе». Надо было вообще отключить мобильный.

— Мы страшно поссорились с Энди. Все так плохо… — неохотно говорю я.

— Я знаю, как это тяжело, — терпеливо поддакивает Сюзанна. — Но, Эллен, ты не представляешь, во что можешь влипнуть!

С этим не поспоришь, я и сама знаю, однако упрямо перехожу к глупой самозащите:

— Он ведь бросил меня, вчера вечером. Пошел, наверное, к своей сестре, и…

— Нет, он не пошел к Марго. Он пошел в гостиницу… И позвонил твоей сестре.

Я мигаю в растерянности и смотрю на красный абажур до крапинок в глазах.

— Он что же, позвонил тебе? — наконец говорю я.

— Да, сразу же, из «Ритца», а потом еще раз, полчаса назад… — Она умолкает, а я в уме заканчиваю ее предложение: «…когда ты целовалась с Лео».

— Что он сказал? — онемевшими губами говорю я.

— Он очень расстроен, Эллен… боится за тебя и хочет поговорить.

В голосе сестры нет осуждения, только искреннее беспокойство и печаль.

— Ничего он не хочет, — неуверенно возражаю я. — Он ни разу не позвонил.

— Он обиделся, Эл, очень обиделся. И беспокоится.

— Так и сказал?

— Ну, приблизительно.

— А ты?

Я не знаю, что хочу услышать в ответ.

— Посоветовала не волноваться. Сказала, что ты поехала в Нью-Йорк по работе, а не из-за Лео. И сказала, что нужно доверять жене.

Разглядываю носки своих туфель, все еще мокрые после дождя. А если бы Энди не ушел из дома, не оставил на столе дурацкую записку? Как бы тогда развивались события?

— Слушай, Эл, Энди не идеален, вовсе нет. И тебе прекрасно известно мое отношение к этой выскочке Марго, которая все знает, видите ли, лучше всех! Простить ей не могу, что она не сказала тебе, что Лео приходил. Но…

— Что «но»?

— Они — твоя семья. Знаешь, как хорошо иметь семью…

Да, верно, папа теперь погружен в дела Шэрон и ее детей; Винс никак не определится, все тянет, не делает Сюзанне предложения. А мама… Что ж, я всегда думаю о маме.

— У меня и так есть семья… — говорю я. — Вы.

Мне становится неожиданно больно за них.

— Конечно, у тебя есть мы, — продолжает Сюзанна, — но ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Они ни в чем не делают различия между собой и тобой. Они считают тебя своей. Ты и правда одна из них.

Я закрываю глаза и вспоминаю, как мистер Грэм говорил тост на нашей свадьбе и растрогал всех до слез; как Стелла всегда обращается со мной как с родной дочерью, а Марго считала меня сестрой даже до того, как мы породнились.

— Ты хочешь от всего отказаться? — спрашивает Сюзанна. — Даже от Энди?

— Не знаю, — шепчу я. Реальность вдруг выступает во всей своей пугающей неизвестности. А я не хочу принимать решения под влиянием страха.

После долгой паузы Сюзанна говорит:

— Послушай, ты его любишь?

Трудно понять, кого она имеет в виду — Энди или Лео, — но я все равно отвечаю «да».

— Тогда не делай этого, — советует она.

Определенно она про Энди.

— Сюзанна, — умоляюще говорю я, бросив взгляд в сторону Лео, — все так непросто!

— Ошибаешься, — обрывает меня сестра. — Все очень просто, Эл.

Глава 35

После звонка Сюзанны вся чудовищность ситуации обрушивается на меня в полную силу. Растерянная и опустошенная, я сижу на диване, обхватив руками бесполезную голову, в которой все перепуталось. Лео только что вышел из спальни и стоит надо мной, не зная, что делать. Ясно одно — что бы я сейчас ни предприняла, доводы Сюзанны совершенно ошеломили меня, и возврата к волшебному мигу нет. О том, чтобы начать с того места, где мы закончили, и речи быть не может. Лео безошибочно угадывает смену настроения и несмело опускается на диван рядом со мной.

— Что случилось? — спрашивает он с озабоченным видом и легонько касается моего колена.

— Не знаю, — говорю я. В ушах звучат настойчивые наставления сестры, но я не спешу им следовать. — Я сама не знаю, что делаю…

— Да, все непросто, — вздыхает Лео. — Эллен, знаешь, жаль, что…

Я испытующе смотрю на него — почему ему «жаль»? — и прихожу к выводу, что он не прощения просит, а выражает сочувствие, как принято в ситуациях, например, смерти, развода или болезни. Другими словами, он догадывается, что в моей жизни случилось несчастье, но не видит своей вины — ни в том, что мы целовались, ни в том, что продолжает испытывать ко мне влечение. О себе я пока не могу сказать того же — еще не разобралась, — но киваю Лео в знак признательности.

«А ведь Сюзанна ничего не спросила про Лео, ни словом не обмолвилась», — думаю я, и вдруг, неожиданно для меня самой, с языка слетает вопрос:

— Как ты думаешь — у нас с тобой получилось бы?

Лео смотрит удивленно и немного обиженно, заметив это «бы».

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, если бы мы опять… сошлись, мы так и были бы вместе?

— Навсегда?

Его интонация говорит сама за себя: он не хочет думать о «навсегда». Как и раньше не хотел.

А вот я — хочу.

— Да.

Мне по-прежнему хочется стабильности: семьи, детей — всего того, что — навсегда.

— Кто знает? — рассеянно отвечает Лео, будто решает отвлеченный философский вопрос.

Вспоминаю, как мы расстались. Потом мысли перескакивают к совсем недавнему разрыву с Лео — неужели сценарий тот же?

Самым небрежным тоном, на какой способна, я говорю:

— Почему вы с Кэрол расстались?

— Я же тебе говорил утром, — отвечает он.

— Нет, — продолжаю я, чувствуя дурноту, — ты так и не объяснил.

Лео разводит руками, словно демонстрируя собственное бессилие и непонимание. Точно так же он притворялся в Лос-Анджелесе, делая вид, что не понимает, почему мы с ним разошлись.

— По многим причинам…

Лео уходит, внутренне отдаляется. Взгляд становится отсутствующим, непроницаемым.

— Например?

— Например… Не знаю… Она хорошая, замечательная… Просто я еще не готов.

— Откуда ты знаешь, что не готов? — настаиваю я. Мне нужно выяснить кое-что дня себя — есть ли магическая лакмусовая бумажка, которая определяет истинную любовь? Есть ли способ наверняка распознать свою вторую половину?

— Знаю, и все, — говорит он, потирая лоб. — Это всегда знаешь.

— Мы с тобой по той же причине расстались? — В вопросе проскакивают истеричные нотки.

— Ну перестань, Эллен…

Усталость и раздражение в его голосе будят давние — весьма неприятные — воспоминания. Но я твердо настроена выяснить всю правду.

— Скажи мне, пожалуйста. Я должна понять.

— Ну хорошо. Послушай, мы же все уже выяснили. Мы расстались, потому что для серьезных отношений тогда было рано. Мы были слишком молоды.

— Не так уж и молоды.

— Достаточно молоды. Я не был готов к этому.

Лео беспокойно ерзает, вынужденный, наконец, признать, что дело все-таки в нем, а не во мне, — это он меня бросил.

Я киваю, делая вид, что соглашаюсь с такой оценкой событий, хотя на самом деле думаю иначе. Конечно, мы были молоды — но ведь в молодости любовь энергичнее, безрассуднее и меньше обращает внимания на обыденные проблемы. А Лео сдался, даже не сделав попытки спасти наши отношения, — не потому ли, что не хотел спасать? Может, не верил в нас, может, недостаточно сильно любил?

— Ты испугался ответственности? Боялся остепениться? — спрашиваю я.

Слово «остепениться» эхом отдается в голове и наполняет меня трепетом. До сей поры мне удавалось избегать его даже в мыслях, но теперь, кажется, от него не спрячешься. В этом пугающем слове, как я понимаю сейчас, и заключается самая суть конфликта. Я остепенилась, когда сказала Энди «да», и тем самым словно отказалась от прошлой любви. Возможно, я не должна была столь малодушно сдаваться. Может, следовало чуть сильнее верить, что Лео вернется?

— Да что ты, Эллен, нет! Это не так, ты сама знаешь, — горячо отрицает Лео, но я продолжаю допрос, и он вынужден отвечать. — Послушай, Элли. Ты была той самой, единственной любовью, — говорит он. — Если она действительно существует…

Я заглядываю в его глаза — такие темные, что трудно различить зрачок. Голова начинает кружиться, и я быстро отвожу взгляд. Ни в коем случае нельзя терять контроль над своими чувствами — слишком многое поставлено на карту.

— Да, — выдыхаю я.

Ответ, конечно, не соответствует накалу чувств, но я просто не рискую сказать больше.

— А ты? — спрашивает Лео. — Что думаешь ты?

Я закрываю глаза — до того нереальным предстает настоящее мгновение. Будто я проснулась в незнакомом месте и силюсь понять, куда попала. Смотрю на Лео и вдруг понимаю, что настало время окончательного выбора. На этот раз за меня никто не будет решать, как когда-то, — ни Лео, ни Марго. Мне предстоит сделать это самой — я действительно на перепутье. В голове всплывает картинка — дорожная развилка, как в диснеевском мультфильме, две извилистые дороги. На скрюченом придорожном дереве — два указателя: «Лео» и «Энди».

Бессильно роняю руки, глажу кончиками пальцев мягкую кожу дивана. Кажется, я начинаю понимать, что хотела сказать моя невезучая в личной жизни сестра. Речь не о том, как могла бы сложиться жизнь. И не о том, что я чувствую сейчас к Лео — физическое желание, тоску по прошлому, горькие сожаления. Речь вообще не о Лео.

Речь об Энди — вот так, просто и недвусмысленно.

Речь о том, действительно ли я люблю мужа.

— Мне пора, — говорю я то, что чувствовала с самого начала.

Лео кладет мне ладонь на колено, на этот раз настойчиво:

— Эллен, не надо…

Но я почти не слушаю его. Он между тем говорит, что не хочет снова терять меня, что нам хорошо вместе, хоть я и замужем. Он говорит, что скучает по нас. Как точно сказано! Не просто «скучаю по тебе», а «скучаю по нас». Я могу сказать о себе то же самое. Все это время я скучала по нас, и, наверное, всегда буду скучать. Горе поселяется в душе. Я осознаю всю необратимость потери и нежно беру Лео за руку. Иногда счастливой развязки не бывает. Как ни старайся, жизнь не прожить без потерь.

Может, в этом все и дело: любовь не страсть, не желание. Любовь — совокупность наших решений, дороги, которые мы выбираем. Это решимость сохранять верность кому-то или чему-то, несмотря ни на что; выбор, который предстоит совершать снова и снова, ежедневно, год за годом, говорит о сущности любви гораздо больше, чем самые красивые слова.

Смотрю Лео в глаза. Сердце разрывается от боли, но я полна решимости и испытываю чувство освобождения.

— Мне правда надо идти, — говорю я, медленно поднимаясь и методично собирая вещи.

Лео неловко топчется рядом и неохотно помогает мне надеть пальто. Мы выходим на крыльцо, спускаемся по ступенькам, а в конце пустынной, словно вымершей, улицы появляется зеленый огонек такси. Небо явно дает знак, что я действую правильно. Выхожу на проезжую часть, маневрирую между запаркованными машинами и поднимаю руку. Лео наблюдает издали.

— Куда ты?

В глазах у него какое-то новое выражение, похожее на безнадежное отчаяние. В другое время я торжествовала бы победу, а теперь мне ужасно грустно и жаль его.

— В гостиницу.

Водитель загружает мои сумки в багажник.

— Позвонишь, как приедешь?

Я киваю, совсем не уверенная в том, что выполню обещание. Лео подходит ко мне, и последний раз пробует остановить — гладит рукав, шепчет мое имя.

— Прости меня. — Я мягко высвобождаюсь и сажусь на заднее сиденье. На лице у меня — ободряющая улыбка, но глаза вот-вот заволокут слезы, которые я изо всех сил пытаюсь удержать. Захлопываю дверь и поднимаю ладонь в прощальном жесте. Совсем как тогда, после ночного перелета.

Только на этот раз я не плачу и не оглядываюсь.

Глава 36

Мост Куинсборо мы пересекаем в рекордно короткое время, двигаясь против общего движения навстречу огням Манхэттена. Водитель так часто обгоняет машины, что кажется, будто мы убегаем — еще немного, и произошла бы катастрофа.

Я сижу на заднем сиденье, смотрю на дорогу и пытаюсь переварить события последних суток и особенно последних минут. Меня настигают первые угрызения совести — я действительно нарушила некую границу.

Не могу поверить, что обманула мужа. Моего Энди.

На помощь приходит самоирония — говорю себе, что мне было просто необходимо поцеловать Лео, чтобы навсегда избавиться от него. Мысль, что я вышла замуж за Энди по своеобразному расчету, желая «остепениться», отметаю как недостойную. Остепениться не значит от безысходности принять то, что предложено. У меня был выбор, и я выбрала. Аминь.

Следом на меня нисходит еще одно озарение. Как долго я воспринимала Энди как воплощение всех мыслимых и немыслимых достоинств! Наш брак, по моей логике, просто обязан был быть идеалом супружеских отношений, не иначе. С возвратом Лео в мою жизнь я вдруг необъяснимым образом приняла свое супружество за корыстное желание иметь все то, что обыватели считают обязательными атрибутами счастья: хорошую семью, красивый дом, материальный достаток. Я совсем забыла, что главным в моих отношениях с Энди была любовь, а не те блага, что давало мне замужество. Подсознательно, как я теперь понимаю, мне хотелось оправдать влечение к далекому, противоречивому, такому непростому Лео; доказать, что безрассудные чувства имеют право на существование. В конце концов, о несчастной любви сложено гораздо больше песен, чем о счастливой!

Такси едет по улицам Ист-Сайда, а я вспоминаю совет, который мне однажды дала мама. «Богатого, — сказала она, — любить так же легко, как бедного». Конечно, тогда этот совет показался мне, совсем еще девчонке, старомодным и ненужным. Я, как все, считала, что уж мне-то мамины советы не пригодятся. А в тот день мы с мамой столкнулись с ее школьной любовью на автомобильной стоянке. Бывшего маминого бойфренда звали Майк Каллас. Сразу после окончания школы мама бросила его, предпочтя папу. Мы с Сюзанной знали его по фотографиям в мамином школьном альбоме и считали, что он очень даже ничего, несмотря на оттопыренные уши; зато у него была роскошная каштановая шевелюра. Спустя столько лет, впрочем, шевелюра практически сошла на нет, а вот уши остались. Теперь это был всего лишь абсолютно неинтересный мужчина средних лет с неестественно лучезарной улыбкой. Мама только хихикнула, когда он галантно чмокнул ей ручку и укатил на «кадиллаке». Вот тогда-то она и дала мне тот совет. Никакой скрытой тоски и тем более сожалений я в тот момент в ней не заметила — или по молодости не сумела заметить.

Что мама чувствовала по поводу отца и Майка, приходилось ли ей жалеть о сделанном в пользу отца выборе? Наверное, она проявила гораздо больше благоразумия, чем я. А может, серое вещество призвано вечно вмешиваться в сердечные дела и исправлять поступки, продиктованные упрямой мышцей? Жаль, что мама не ответит… Хотя в этом, кажется, уже нет необходимости. Ответ становится очевиден: я представляю себе Энди на нашей кухне, небритого, в помятом костюме и неровно повязанном галстуке. Он сосредоточенно читает инструкцию к замороженной пицце, размышляя — разогреть в микроволновке или поставить в духовку? На самом деле он пытается забыть о записке, которую сгоряча оставил на столе.

«Если уйдешь — не возвращайся».

Внезапно меня охватывает страх: я понимаю, что мой выбор — всего лишь мой выбор. Энди не обязан следовать моему примеру. Особенно, холодею я, если узнает, чтб произошло у меня с Лео… Если узнает… При мысли о том, что Энди ускользает от меня, в груди поднимается паника. Я так хочу увидеть Энди, будто мне грозит непоправимая потеря.

— Я передумала, — говорю я шоферу. — Планы меняются.

— Куда теперь? — спрашивает он.

Называю адрес старой квартиры, нашей старой квартиры. Сердце бьется как сумасшедшее. Мне нужно побывать там. Нужно вспомнить, как все было раньше — и как может снова стать в будущем. Нужно только немного решимости и везения!

Водитель невозмутимо кивает и сворачивает на Вторую авеню. Светофоры, указатели, машины, пешеходы кружатся в окошке такси. Я закрываю глаза. А когда открываю, мы уже едем по Тридцать седьмой улице. Вздохнув, расплачиваюсь, покидаю такси и вытаскиваю из багажника вещи. На душе — облегчение пополам с угрызениями совести.

Оказавшись на тротуаре, смотрю на наш дом, затихший в ночи. Сажусь на старые ступеньки и нащупываю в кармане телефон. Быстро, чтобы не передумать, набираю Энди. Голос мужа отзывается почти неожиданно, так давно я его не слышала. Кажется, что вечность.

— Привет, — говорю я.

Он не отвечает.

— Отгадай, где я?

— Где? — устало и почти безразлично спрашивает он. Судя по голосу, ему не до загадок. Что ж, не могу его за это винить. Мне особенно не за что его винить.

— Возле нашей старой квартиры, — вздрагивая от ветра, говорю я.

Он не задает вопросов, не удивляется — наверное, знает, почему я именно там. Я тоже это знаю, хотя не смогла бы объяснить.

— А у нас горит свет… — Подняв голову, я вглядываюсь в окна и представляю, как хорошо за задернутыми занавесками. Может, людям, что живут здесь теперь, не так уж и сладко, но я почему-то убеждена в обратном.

— Да? — рассеянно спрашивает Энди.

— Да.

По телефону слышно, что там, где он, разговаривают люди. «Телевизор, наверное», — думаю я. А может, Энди в баре или ресторане — решил заглушить тоску и вспомнить холостую жизнь. Надо что-то сказать, но ничего не приходит в голову — столько я успела нагромоздить вокруг нас недомолвок и полуправды.

— Ты ненавидишь меня? — наконец задаю я глупый вопрос. Мы совсем недавно выясняли это с Лео, когда он сказал, что я его ненавижу за наш разрыв. И почему это ненависть обязательно участвует во всем, что совершает любовь?

По крайней мере, служит точкой отсчета. Я жду ответа Энди, затаив дыхание.

— Ты же знаешь, Эллен, что нет, — со вздохом говорит он.

«Пока нет», — поправляю я про себя. У меня никогда не хватит смелости признаться, что я была у Лео. Или когда-нибудь хватит?

— Прости меня, Энди, — говорю я.

Он даже не знает, за что я прошу у него прощения.

Муж медлит с ответом. Неужели догадался, что я сделала? Тогда он должен догадаться, почему я это сделала. Сдавленным голосом он тоже просит у меня прощения.

Вместо облегчения и благодарности я чувствую чудовищную вину. Энди, конечно, не идеал — идеальных супругов не бывает, — но по сравнению со мной ему почти нечего стыдиться. За что ему просить прощения — за переезд в Атланту? За то, что принял сторону Джинни? За бесконечный гольф? Зато, что недооценивает важность моей работы? Не так уж это все и страшно, если подумать. Даже его угрожающая записка кажется простительной.

Проходит несколько бесконечных секунд. Энди нарушает молчание:

— Я только что говорил с Уэббом.

Что-то в его голосе настораживает меня.

— Марго здорова? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Энди, — но, судя по ее стонам, ребенок на подходе.

У меня перехватывает горло.

— Началось?

— Да, скорее всего. Сегодня днем была ложная тревога. Марго прибыла в больницу, а врачи отправили ее обратно. А сейчас мы вызвали «скорую», они уже едут. Схватки каждые восемь минут.

Смотрю на часы, скрещиваю пальцы на удачу. Может, это и предрассудок, да только я хочу, чтобы ребенок появился на свет завтра, а не сегодня — в день, когда я целовалась с Лео. Хотя, что заслужила — то и получу.

— Я так волнуюсь… — говорю я.

Радостное волнение смешивается с немалой долей грусти, ведь я представляла себе этот момент по-другому… Я понимаю вдруг, что совсем не сержусь на Марго. Я ее полностью простила; надеюсь, она сделает то же самое. «Как причудливо порой поворачивается жизнь», — думаю я. Иногда все зависит от такой малости, от случайности — как моя встреча с Лео на перекрестке. А иногда вступают в непререкаемую силу обдуманные решения — к примеру, Марго сознательно не сказала мне про визит Лео. А взять мое решение, которое я приняла только что, выбрав Энди? Для кого-то, может, главное — судьба. Для меня же отныне главное — верность принятому решению.

— Поедешь в больницу? — спрашиваю я его.

— Пока нет.

— Как бы я хотела оказаться рядом с тобой, — говорю я и с облегчением и радостью понимаю, что это правда. Нет ничего лучше, чем оказаться со своей семьей. В полном составе.

— В Атланте или Нью-Йорке? — В голосе мужа безошибочно улавливаю какой-то подвох. Кажется, он улыбается или близок к этому.

— Все равно, — говорю я.

Из боковой улицы выворачивает такси и останавливается напротив. Я смотрю на небо. Жаль, не видно звезд или хотя бы луны. Дверца такси распахивается, и передо мной появляется Энди, в том самом костюме и красном галстуке, что я воображала минуту назад, и даже в том же самом синем пальто. Несколько секунд мной владеет радостное замешательство и удивление, такое счастливое чувство, которое бывает только в детстве. Словно веришь в чудо, и вдруг оно сбывается на твоих глазах. Муж улыбается мне неуверенной доброй улыбкой, и я окончательно убеждаюсь, что это не сон.

— Привет, — говорит он и делает несколько шагов мне навстречу.

— Привет, — вторю я, поднимаясь со ступенек и тоже улыбаясь. — Как ты тут оказался?

— Тебя искал. — Он смотрит мне в глаза и кладет руку на перила, совсем рядом с моей.

— А как?.. — начинаю я, и замолкаю.

— Прилетел сегодня вечером. Когда ты позвонила, я был уже в такси…

Представляю, как все это было. Он сел в самолет и пролетел столько миль, чтобы увидеть меня. Рискуя пропустить роды Марго.

На глаза снова наворачиваются слезы, но теперь по совершенно другой причине.

— Мне не верится, что ты здесь, — говорю я.

— А мне не верится, что я нашел тебя.

— Прости меня, — прошу я и плачу.

— Не надо, милая, — нежно говорит он. — Я ошибался, поменял свою и твою жизнь, думал, что так и надо. А твои чувства в расчет не принял. — Он подходит ближе. Теперь нас разделяет один шаг. — Я хочу, чтоб ты была счастлива, — шепчет он мне.

— Я знаю, — говорю я и думаю о своей работе, о Нью-Йорке — обо всем, чего мне так не хватает в новой жизни. — Зря я уехала вот так…

— Может, ты не могла иначе.

— Может быть, — соглашаюсь я и думаю о нашем последнем с Лео поцелуе. Как несхожи эти два момента — по многим причинам. Говорю себе, что все мужчины разные, но отныне мне не придется выбирать. — Все равно…

— Это больше не имеет значения. — Энди спокоен. Вроде бы нельзя сказать точно, что он имеет в виду, и в то же время я знаю наверняка, что именно он хочет сказать.

— Скажи мне, что у нас все будет хорошо, — прошу я, утирая слезы, которые все катятся и катятся по щекам.

— У нас все будет гораздо лучше, вот увидишь, — уверяет Энди с дрожью в голосе.

Я буквально валюсь в его объятия и вспоминаю, как мы мыли посуду в День благодарения. Тогда я тоже задавалась вопросом — возможно ли, чтоб я влюбилась в брата Марго. Я решила, что возможно, — и это случилось. И теперь, под темным осенним небом, я понимаю, почему так случилось — если любви вообще свойственна причинность.

— Поехали домой, — бормочу я, уткнувшись в шею Энди. — Может, успеем на самолет до Атланты.

— Ты уверена? — спрашивает он с такими знакомыми игривыми нотками.

— Да, уверена.

Пожалуй, это правда. Первый раз с того момента, когда мы с Лео столкнулись на перекрестке — а может, и вообще за все время, — я следую голосу и чувства, и разума. Ибо только благодаря этому я оказалась здесь, в этой точке времени и пространства, рядом с Энди. Здесь мое настоящее место.

Прошел год и один день…

Сегодня первый день рождения Луизы. Я сажусь в самолет до Атланты, чтобы принять участие в шикарном празднестве, которое устраивает Марго в честь своей дочери. Для меня это путешествие не в новинку — я то и дело летаю туда и обратно из нашего дома в Атланте до двухкомнатной квартирки в Нью-Йорке. Иногда одна, иногда с Энди. Такой образ жизни многих удивляет. Например, Стелла позавчера спросила, как я при такой неразберихе ухитряюсь распорядиться обувью — надо же продумывать, какую пару, в каком городе хранить. А может, я просто всякий раз покупаю по две одинаковые пары? Я только улыбнулась. Мне, наверное, никогда не понять ее одержимости туфлями, так же как и ей не понять, как можно жить в таком беспорядке. Наш образ жизни, что уж скрывать, имеет массу недостатков, но нас он устраивает — по крайней мере, пока.

Нью-Йорк мне все еще нравится больше, чем Атланта; здесь я себя как-то лучше чувствую. Я обожаю свою работу — все там же, в старой, продуваемой сквозняками мастерской, бок о бок с Сабиной, Оскаром и Джулианом. По выходным ко мне прилетает Энди, и мы видимся с Сюзанной. Вместе с тем я стала замечать больше положительных сторон в Атланте. Теперь я без особого раздражения вижусь с друзьями Грэмов, а, кроме того, завожу своих собственных. Еще я с удивлением обнаружила, что в родном городе Энди имеется спрос на мои профессиональные услуги — фотопортреты детей. Начала я, конечно, с Луизы, а потом недостатка в моделях не было. Фотографировать детей, конечно, не то, что звезд, но мне нравится — все так уютно, по-домашнему. Так что не удивлюсь, если в один прекрасный момент это станет моим основным занятием.

А может, этого никогда не случится. Может быть, нам с Энди так и суждено постоянно балансировать — искать и находить компромиссы между работой, любовью, семьей. Да, я жена Энди. Я Грэм. Но помимо этого я сестра Сюзанны, дочь своей матери и сама по себе. Эллен.

Отношения же между мной и Марго долгое время оставались прохладными. Мы обе делали вид, что ничего не произошло, и чем старательнее изображали, будто все в порядке, тем больше отдалялись друг от друга. Конец этому положила Марго — однажды днем она пришла ко мне и сказала, что хочет поговорить.

Она сидела с хныкающей Луизой на руках и мучительно искала подходящие слова.

— Наверное, мне не надо было так решительно вмешиваться, — взволнованно начала Марго. — Но я испугалась, Эллен… Меня поразило… предательство.

Меня охватывает давняя вина — я действительно совершила предательство. Но я без страха встретила ее взгляд.

— Мне кажется, я понимаю, что ты чувствовала, — сказала я, припоминая, как готова броситься на каждого, кто обижает Сюзанну, хоть на того же Винса. — Ведь Энди — твой брат. Но как быть с нашей дружбой? Разве можно предавать наши отношения?

Она потупилась, кончиком пальца гладя пухлую щечку дочери. Я собралась с духом и сказала ей простую правду:

— Я не могла не лететь в Нью-Йорк. Мне это было нужно.

Марго взглянула на меня, и по выражению ее глаз мне стало ясно, что она наконец-то поняла: мои отношения с Лео — только мое, и они никак не сказываются ни на любви к Энди, ни на нашей дружбе.

Она нежно покачала дочь и сказала:

— Прости меня, Эллен.

Я кивнула.

— Прости, что не рассказала тебе о Лео… Прости, что не поддержала.

— И ты меня тоже прости. Пожалуйста…

Мы поплакали все втроем, вместе с Луизой, а потом засмеялись. Такие чувства бывают только у самых близких подруг и сестер.

Закрываю глаза. Самолет набирает скорость и взмывает в небо. Я больше не боюсь летать на самолете — по крайней мере, не так боюсь, как когда-то, — но в момент взлета всегда чувствую давние отголоски беспокойства, которые смешиваются с воспоминаниями. Только в воздухе я вспоминаю Лео. Может, из-за того, что мы когда-то летели рядом, а может, потому, что отсюда виден его дом. Ровно год и один день назад я стояла перед этим домом.

С того времени я ни разу с ним не говорила: не ответила на два его звонка; не написала письма, даже когда отправляла ему снимки с Кони-Айленда вместе с его фотографией, снятой на пляже. Мелькнула мысль вложить в конверт записку со словами, которые я долго прокручивала в голове: «Спасибо за все… Прости… Я всегда буду любить тебя…»

Все они, до единого, — чистая правда. Но лучше оставить их невысказанными, эти слова. Так я решила. И еще я решила никогда не говорить Энди, как близка была к тому, чтобы все потерять. Лучше я буду держать этот день в памяти, глубоко в душе, чтобы он напоминал мне простую истину: любовь — наш собственный выбор, наша собственная верность, крепость уз, что нас связывают.

Content

Эмили Гиффин
Любить того, кто рядом

Глава 1

Глава 3

Глава 6

Глава 7

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Прошел год и один день…