Татьяна Веденская

Апрельский кот

Моей любимой дочери Настасьюшке

Все события книги о злоключениях Фаины Ромашиной являются чистым вымыслом. Любые совпадения мнений, событий и особенно взгляда на жизнь случайны и достойны только сочувствия.

Посвящается тем, у кого стакан наполовину пуст.

Пессимисты – это хорошо информированные оптимисты.

© Саенко Т., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Всем есть дело до того, что думают о них другие люди

– Все очень плохо, Джонни! – сказала я, пересекая проходную «Муравейника» в сравнительно приемлемом настроении, если учесть обстоятельства, предшествующие этому дню, и солнечные очки в пол-лица, которые я не собиралась снимать.

– Опять плохо? – хмыкнул охранник, а я пожала плечами. Конечно, это не совсем подходящий ответ на вопрос «Как дела?» – но другого у меня не оказалось.

– А чего хорошего, Джонни? – резонно спросила я, и Сережа снова ухмыльнулся. Я знала, что ему нравится, как я его зову. Он уверен – я называю его «Джонни» по причине его поразительного внешнего сходства с Джонни Деппом, которого Сережа обожает. Я не опровергала этого, хоть это и неправда. Причина другая, но я решила не озвучивать ее, чтобы не расстраивать Джонни. Кроме того, я не люблю имя Сережа… по определенным причинам.

– Что же такого плохого случилось у тебя сегодня? – спросил меня Джонни, высовываясь чуть ли не по пояс из широкого внутреннего окна в надежде разглядеть, что же я все-таки от него скрываю под очками. Я его понимаю, солнцезащитные очки в марте – это более чем странно. Учитывая, что никакого солнца на улице нет – так, одна морось.

– Сегодня все плохо в норме, – отрапортовала я, отворачиваясь в сторону. – Лучше скажи, почему меня твой терминатор не пускает.

– Он тебя не узнает в очках, – фыркнул Джонни, косясь на турникет.

Не дождешься, дорогой, очки я не сниму.

– Я-то ладно, а чем ему чип на пропуске не глянулся? – Я невозмутимо смотрела на Джонни сквозь густую черноту стекол и ждала, пока турникет соизволит считать данные с моего электронного пропуска. Турникет меня узнавать не желал, я же мечтала поскорее убраться в свою дыру под крышей нашего «Муравейника». Желательно при этом, чтобы меня никто больше не увидел.

– Он сегодня все утро дурит, – вздохнул Джонни. – Сбой программы. Между прочим, к вам же с этим и придут. Можешь хоть сейчас забирать заявку на поломку.

– Чуть что – во всем программисты виноваты, – обиделась я. – Направляй заявку сам, я этим не занимаюсь. У нас и так три проекта, и все – высший пилотаж, математическое моделирование и коды будущего. Думают, мы там на двадцать шестом – инопланетяне с квантовыми компьютерами вместо мозгов. Лучше скажи, может, у меня срок пропуска истек? Посмотри по базе.

– Да нет, турникет с утра не крутится. Даже начальство не пропустил. Ладно, сейчас впущу, раз тебе не терпится трудиться. Как отпраздновали? – продолжал допрос Джонни, прикладывая к турникету универсальный пропуск.

– Отпраздновали? – удивилась я.

– Как повеселились? Мы вчера девчонок в аэротрубе катали, – сообщил мне Джонни, только углубляя мою задумчивость.

– Новый подход к старой сцене с Мэрилин Монро? – рассмеялась я. – Представляю, как можно задрать юбку в аэротрубе.

– Фая, сегодня какое число, а? – поинтересовался вдруг Джонни. Я пожала плечами.

– Счастливые часов не наблюдают.

– Счастливые – может быть, но ты же у нас – самое печальное создание в офисе. Как у Шекспира. Нет девушки печальнее на свете, чем Фая… – Джонни застыл, пытаясь придумать что-то в рифму, но не смог. – Короче, с твоим «позитивом» ты должна и секунды знать.

– Ну спасибо, – всплеснула руками я.

– Все у тебя всегда плохо, – добавил Джонни. – Между прочим, сегодня девятое марта. Тебя хоть кто-нибудь вчера поздравил? Или у вас, у программистов, это не принято?

– Господи, я напрочь забыла! Девятое марта, серьезно? Какой удар по самолюбию, а я ведь еще от дня Святого Валентина в себя не пришла! – рассмеялась я.

– Значит, не праздновали? – вздохнул Джонни. Перед моим мысленным взором возникла двухкомнатная квартира в стандартной панельной высотке, сломанный кем-то лифт и то, как я задыхалась, бежала на пятнадцатый этаж. А потом – матерящиеся представители полиции, разлитое по полу магазина красное вино и молоко – все в одну большую лужу с кусками битого стекла. Выходные, мать их. Празднички.

– Праздновали, конечно, – заверила я охранника. – Весь день пила коктейли, а муж мыл полы и драил стены в ванной. Видишь, теперь даже смотреть в глаза людям не могу, так праздновали.

– Муж? – фыркнул Джонни. – Когда это у тебя муж появился?

– Вчера. А что, это так невероятно?

– Да кто с тобой уживется? С таким-то характером! – «порадовал» меня Джонни.

– А что не так с моим характером? – Я сделала вид, что обиделась. – Я – ангел. Тихая, некурящая, почти непьющая. Тридцати нет. Только и женись. Между прочим, ты бы и сам мог…

– Я лучше съем перед загсом свой паспорт. – Джонни цыкнул зубом и пропустил меня внутрь на территорию «Муравейника».

– Вот и приятного аппетита, – фыркнула я.

– Тебе, Фая, надо характер менять, – вдруг заявил Джонни. – Критики в тебе много. И потом, один только твой диплом МФТИ – уже катастрофа. Не должна быть девушка программистом.

– Интересно, почему? – расхохоталась я. – А потом, я и не программист. Это мне было бы скучно. Я занимаюсь матанализом и моделированием математических систем – динамических, нелинейных, стохастических…

– Еще хуже, – перебил меня Джонни. – Я даже не понимаю, что ты говоришь. Лечить тебя надо. А то умная слишком.

– С чего это ты вдруг сегодня решил начать делиться своим профессиональным мнением? Вдруг я возьму и последую твоему совету. Пойду к какому-нибудь психологу и начну меняться, а потом выяснится, что меняюсь я к худшему.

– Еще хуже? Куда? – В притворном страхе мужчина приложил ладонь к губам.

– Да, Джонни, хорошо все же, что восьмое марта уже прошло. А то ты бы мне его испортил. Сердце бы разбил, а мне еще жить и работать – на благо начальства! – хихикала я, запихивая бесполезный пропуск в объемную сумку.

– В отпуск тебе надо, Фая. Очки-то все же сними, – скомандовал Джонни, а я только мечтательно вздохнула, представив себе пляж, струящийся между пальцами песок и тепло, не сгенерированное отопительными приборами.

– Мне без очков холодно. – И я вышла во внутренний дворик на охраняемую и всячески закрытую территорию нашего огромного медиа-энерго-науко-пауко-холдинга, называемого в простонародье «Муравейником».

Итак, дано: штаб-квартира одного из подразделений крупнейшей корпорации, интересы которой перекрывают небо, закрывая солнечный свет. Нефть и нефтепроводы, научные патенты, исследования в области новейших технологий, собственные телеканалы и игры на бирже. Список далеко не полон, многое вообще недоступно для непосвященных. Наш девиз – «Создавая будущее» – звучит романтично, но совершенно неконкретно. Что за будущее мы создаем – большой вопрос. Я бы добавила: «Создавая будущее, хорошо бы не развалить настоящее». Наш бизнес разрастался как опухоль, но кого это трогает?! Ведь это и есть успех. Впрочем, этот вопрос – не моих мозгов дело, ибо я только винтик, одно из сотен соединений в микросхеме компьютерной системы. Создаю, модифицирую и исследую математические модели для аналитики и прогнозирования. Выполняю задания партии и правительства, иногда непредсказуемые и абсолютно нелогичные. Но – солдат спит, служба идет, пенсия копится.

Я, страшно признаться, люблю свою работу. Да, да, весьма неженское дело – копаться в кодах, но во мне не так уж и много женского, особенно если верить словам мужа моей сестры Лизы, с которым у нас постоянный «конфликт протоколов». Он считает меня исчадием ада, а я – его. И то и другое сразу не может быть верным, так как, следуя математической логике и исходя из единства ада как координаты пространства и времени, только один из нас может быть его исчадием. Значит, второй точно ошибается. В последнее время я все чаще начинаю допускать в теории, что ошибаюсь я. И это грустно.

Лаборатория, где я целыми днями стучу пальцами по «клаве», располагается на двадцать шестом этаже самого высокого из пяти соединенных между собой зданий, принадлежащих нашему холдингу. На двадцать седьмом, последнем, – «Олимп», где живут небожители, наше в прямом смысле «высокое» руководство. «Всевидящее Око Саурона». Выше только крыша, с которой открывается ошеломительный вид на Москву. Наше здание – главное – в простонародье зовут «башней», иногда «поехавшей». Вторая высотка – двадцати трех этажей – зовется «Биг Беном» из-за огромных электронных часов на фасаде, самых больших из целой системы часов, синхронизированных по всему офису во всех зданиях. Забавный случай! Однажды неведомые умельцы подкрутили программу управления часами, и целый месяц часы постоянно соскакивали на пятнадцать минут назад, вынуждая весь офис задерживаться на лишние пятнадцать минут. Их подводили обратно, а они самопроизвольно убегали вперед снова – по ночам. Потом выяснилось, что это была эдакая шутка неведомых хакеров, связанная с тем, что незадолго до этого обеды в офисе сократили на пятнадцать минут. Инициатива эта поступила сверху, призванная увеличить производительность труда. Похвальное рвение со стороны людей, которые обедают в основном на переговорах в кафе «Пушкинъ».

Мы пытались переустановить программу, перегружали систему, но ничего не помогало. Пока обед не вернулся в свои первоначальные временные рамки, часы починить не могли. А виновника так и не нашли, хотя, конечно, скандал был страшный. Еще бы, найдут они, как же. Не для того мы в МФТИ учились, чтобы наши маленькие шалости могли всякие «белые воротнички» вычислить.

По улице я прошла к входу в «башню», надеясь никого не встретить. Время было раннее, начальство в такое время обычно только допивает шампанское, принимая утреннюю пенную ванну. Аристократы, кажется, так просыпаются. Но кое-чего я все-таки не учла. Закон подлости стоял у входа в «башню», и я прижалась к стене «Биг Бена», вспоминая нерушимые каноны, выведенные за долгие годы исследований в области падающих бутербродов.

Правило первое. Всё не так легко, как кажется. А это значит, что мне вряд ли удастся миновать Виктора Аркадьевича Постникова так, чтобы он меня не заметил, даже если прямо сейчас он стоит ко мне спиной, погруженный в собственные мерзкие мысли. Конечно, Виктор Аркадьевич мог бы пройти в здание, не оборачиваясь, но, словно следуя внутреннему призыву, обернулся в последний момент.

И заметил меня.

Правило второе. Если некоторая неприятность может произойти, то она обязательно произойдет. Более того: если могут случиться несколько неприятностей, то они все обязательно случатся, и притом в самой неблагоприятной последовательности. Естественно, я не могла столкнуться с Постниковым в любой другой день. Нет, только сегодня, когда на носу у меня «сидят» массивные солнцезащитные очки. Постников увидел меня и просиял.

– Фаина Павловна! – радостно воскликнул этот сукин сын, расплываясь в своей фирменной фальшивой улыбке. Как я могла забыть о парковке во внутреннем дворе? Ведь Постников пешком не ходит, он водит темно-синий BMW, а галстуки выбирает под цвет машины.

– Виктор Аркадиевич! – не менее «радостно» воскликнула я. – Какими судьбами?

– Это что же вы в очках-то, Фаина Павловна? – спросил Постников, галантно открывая передо мной дверь.

– Новый имидж, знаете ли, – процедила я, пытаясь воспрепятствовать Постникову заглянуть мне «в душу».

– Ага. Значит, вы все-таки согласны, что ваш старый имидж никуда не годился. Но, знаете ли, начали вы не с того, Фаина Павловна. Может быть, купить юбку? Туфли на каблуке?

– Никогда не думала, что туфли на каблуке можно носить на лице, – фальшиво удивилась я. – Впрочем, вам, Виктор Аркадьевич, виднее.

– А, понял. Вам глаз подбили! – воскликнул этот подлец и улыбнулся по-детски счастливой улыбкой. – Опять, значит, забыли, как вести себя в присутствии мужчины?

– Допустим на секундочку, что вы угадали, хотя никто меня по лицу и не бил, – отчеканила я строго. – Правильно ли я понимаю, Виктор Аркадиевич, что вы считаете избиение женщин нормальным явлением?

– Что ж, я не удивлен. – Постников оскалился, продолжая пялиться на меня без всякого стыда. На вопрос мой он, конечно, отвечать не стал.

С виду Виктор Аркадьевич Постников мог бы показаться человеком вполне невинным и даже по-своему привлекательным. Невысокий, чуть полноватый, но не настолько, чтобы это его портило, он был эдаким обаятельным Карлсончиком, с небольшой залысиной, доброй улыбкой и запахом дорогого одеколона после бритья. И только что-то в его взгляде отталкивало и вызывало желание оглядеться или отряхнуться, словно заляпался в чем-то. Он смотрел на всех с прищуром, словно не просто так стоял рядом, а ежедневно, ежеминутно, ежесекундно собирал на людей компромат. Постников возглавлял аналитический отдел в финансовой группе «Муравейника» и, так уж получалось, имел частые пересечения с отделами цифровой безопасности и математического моделирования. Грустно, грустно, ведь нам бы с ним лучше не видеться никогда. Виктор Аркадьевич – подлец и ничтожество, и если бы его внешность отражала его суть, он бы растекся по полу грязной вонючей лужей. Но коллег не выбирают, к сожалению, и вот он стоит, улыбается и смотрит прямо на мои очки.

– Мне, знаете ли, врачи очки прописали. Светобоязнь, – пояснила я, надеясь, что этого будет достаточно. – Процедуры прохожу.

Правило третье. Всё тянется дольше, чем можно ожидать. В нашей «башне» работает аж четыре лифта, и, казалось бы, по теории вероятности хотя бы один из них сегодня должен был оказаться на первом этаже. Но нет. Один словно умер на двадцать втором, два других – один на третьем, другой на пятом, но оба направлялись вверх. Третий же оказался сломанным. Кто бы сомневался. Я еле сдерживалась от того, чтобы побежать по лестнице. Чего не сделаешь, чтобы избавить себя от общества Постникова. Но двадцать шесть этажей – это слишком много. Особенно для такого компьютерного червя, как я. Спорта во мне – ни на грамм.

– Я бы тебя тоже бил, – неожиданно заявил Постников, когда двери лифта за нами закрылись. – Ты позор, а не баба.

– Бабы все на прополке клубники, – завелась было я, но решила все же заткнуться. Целей буду. Особенно когда речь идет о Викторе Постникове.

– Ну, это же не я синяки тут прячу, – заявил он, продолжая мерзенько улыбаться. – И не надо, не стоит. Рассказывай про врачей кому-нибудь другому.

– А чего это вы мне тыкать вздумали? Деловую этику нарушаем? – прошипела я, понимая прекрасно, что оно того не стоит и что ничем хорошим это не закончится. Но лифт ехал невыносимо долго, и мне начало казаться, что даже воздух постепенно закипает вокруг нас.

Правило четвертое. Если N причин возможных неприятностей заранее устранены, то всегда найдется причина за номером N+1.

– На «вы» к тебе обращаться, да? Думаешь, если страшная, значит, сразу умная? – хмыкнул Постников. – Тоже мне, высококлассный специалист. За сколько диплом свой купила, а?

– Вам про покупку дипломов лучше знать, – ответила я тихо, отчего Виктор Аркадьевич побелел и заткнулся, словно подавился собственным языком. Да-да, не нужно было этого говорить. Более того, не нужно было этого делать, но я не удержалась и как-то раз, после очередной публичной лекции о превосходстве мужского интеллекта над женским, поинтересовалась образованием самого нашего финансового аналитика.

Правило пятое. Предоставленные сами себе события имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему.

Оказалось, что Виктор Постников – выпускник заочного факультета экономики некоего заведения с аббревиатурой МКИРЭ, что расшифровывалось как Московский коммерческий институт распределительной экономики – одному богу ведомо, что бы это могло означать. Иными словами, финансовый аналитик крупнейшего холдинга получил образование в месте, где, кроме как, пожалуй, анализов, и сдавать-то ничего не надо было. Эта информация повеселила меня и пару моих коллег, но я не собиралась ею делиться с самим Постниковым. Тем более – вот так, глупо, в лифте и от злости. Нашла же ты, Фая, решение: сказала человеку в лицо, что о нем думаешь. Умно, ничего не скажешь.

Правило шестое. Всякое решение плодит новые проблемы. Виктор Аркадьевич Постников смотрел на меня таким взглядом, что я заволновалась, как бы он не набросился и не решил бы задушить меня прямо в лифте. Но тут дверцы раскрылись, и мы оба оказались среди кучи коллег, ожидающих лифта вниз.

– Что вы имеете в виду, Фаина Павловна? – холодно спросил Постников.

– А вы что? – ответила я, теряя свою уверенность. Никогда я особенно не умела биться за свои права.

– Я убежден, что приходить в таком виде на работу недопустимо. От вас пахнет спиртным, Фаина Павловна!

– Что? – вытаращилась я, ибо единственное спиртное, употребленное мною за последнее время, была настойка пустырника, которую выпила, пытаясь уснуть – безрезультатно.

– Я буду вынужден написать докладную, – процедил Постников. – Являться пьяной в офис, господи!

– Я не пьяная, вы что себе позволяете? – невольно отреагировала я.

– Это вы что себе позволяете? Вам уже делали тест на наркотики, кажется, – бросил этот подлец через плечо, направляясь в сторону. Это был полный театр абсурда, но тем не менее на спектакль с интересом смотрели все, кто волею судеб оказался на площадке перед лифтами. Я стояла и хлопала ртом, не находя ответа. Темные очки на моих глазах только добавляли веса словам Постникова, и я тонула, хватаясь за воду, а люди смотрели на меня и молчали. Никто не хочет участвовать в скандале, но никто не хочет и пропустить скандал. Дверцы закрылись, и я осталась одна, наедине с собой, в то время как все, чего хотел добиться Постников, у него получилось. Через пять минут после того, как я попала к себе в офис, на моем столе зазвонил телефон. Меня вызывал Крендель.

Кто сказал, что жизнь полна удивительных сюрпризов?

Информация к размышлению: Кренделев Георгий Михайлович, директор всего нашего подразделения IT. Тридцати пяти лет от роду (отмечали юбилей в прошлом месяце, гуляли всем офисом). Работе предан до фанатизма, в методах изощрен, первое образование – МГУ, к тому же только вчера из MBA. Знает про бизнес больше, чем может вынести мозг среднестатистических сотрудников средней руки. Постоянно пытается провести оптимизацию, чтоб его черт побрал. Реально хороший специалист в области управления. Наверное. Да, хороший. Повторяю это, как мантру, и стараюсь забыть о том, как Крендель «плавает», когда дело касается непосредственно IT. Путает автоматизацию процесса с алгоритмизацией. Нет. Не важно. О таком начальнике можно только мечтать. Некоторые и мечтают, к примеру Маша Горобец из бухгалтерии, моя подруга, чье желание дружить со мной победило мое традиционное нежелание дружить с кем-либо. Иными словами, мы с ней близки уже много лет, невзирая на все мои возражения и сопротивление. Маша знает так много о Кренделе, ибо он – мужчина ее мечты, и она ежедневно уделяет как минимум одну десятую своего времени бодрствования попыткам приблизиться к «Олимпу», на котором наряду с другими начальниками восседает наш Крендель. Маша мечтает выйти за него замуж. Я этого не понимаю.

– Зачем тебе это надо? – спрашиваю ее я.

– Я буду создавать ему уют. Хранить очаг, – вздыхает подруга.

– Ему не нужен уют. Он работает по двадцать часов в сутки, и у него нет камина, – пожимаю плечами я.

– У него такие широкие плечи… – не унимается Маша. Впрочем, не знаю, я не сильна в таких вопросах, может, что-то у нее и выйдет. На юбилее она сподобилась станцевать с подвыпившим Кренделем медляк и теперь уверена, что это был прорыв в их так называемых «отношениях». Может быть, может быть…

Главная проблема Кренделя – он креативен до неприличия и любит всякие новомодные штуки типа тимбилдинга, из-за чего приходится порой страдать целому IT-подразделению. На Новый год Крендель устроил нам тут мюзикл, петь в котором пришлось даже мне. Одни костюмы чего стоили, мне пришлось шить себе шляпу в виде монитора, глупее этого наряда ничего еще в моей жизни не было. Наша самодеятельность потом долго бродила по Интернету с хэштегом #энергетикиразвлекаютсяжгутнеподетски. В общем, новатор он, наш Крендель, а мы страдаем. Но, вообще-то, мужик неплохой, местами даже дельный. Жаль не женат. Говорят, был влюблен в какую-то модель, а она ему сердце разбила. И кошелек тоже.

Кто говорит? Ну… люди. Маша Горобец.

– Так это правда! – воскликнул Крендель, едва завидев меня в дверях. – Ты что, пришла на работу пьяной? С ума сошла?

– Слухи разлетаются поразительно быстро, – не нашлась что возразить я. Вжалась в стену и постаралась отбросить непонятно откуда взявшееся чувство вины. – И, главное, им верят сразу, без всякой проверки. Вот ведь интересно. А меня учили, что исходные данные надо перепроверять. Может быть, зря?

– Ерничаешь? – нахмурился Крендель, которого, по всей вероятности, сбил мой обиженный тон. – Между прочим, я получил сигнал! – И Крендель разразился монологом. Там было что-то о престиже фирмы, о сложном времени, в которое мы попали не по своей воле, и что-то о дресс-коде.

Дресс-код, ха! Это у программистов-то? Да наш брат ходит так, словно в любой момент ожидает эвакуации в подземные убежища московского метро. Мы ходим так, будто живем в «Москве 2033». Кроме того, вчера я вообще не попала домой. Пришлось надеть старые джинсы, в которых обычно гуляю с племянником. Такой вот дресс-код.

– Ау, Ромашина, ты меня вообще слушаешь? – выдергивает меня из моих мыслей голос взбешенного Кренделя. Я ничего не могу с собой поделать, но когда начальство распинает меня, то проваливаюсь в пену разрозненных мыслей, теряя нить разговора. Начальству ведь главное – не мешать. Реальность налетает на меня, как фура на комара. Крендель сурово смотрит из-за своего стола – огромного темно-коричневого стола руководителя, на котором невероятно идеальный порядок. Наш Крендель – перфекционист и борец за мир во всем мире. Больше всего любит давать интервью журналистам, сидя за этим своим огромным столом.

– Конечно, слушаю, – автоматически ответила ему я, от злости переходя на «вы». – Причем, заметьте, совершенно трезвая, и вчера тоже ничего не употребляла. Готова, при необходимости, дуть в трубочки. Если Родина прикажет. В конце концов, в баночки писать меня уже заставляли.

– Фая! – возмущенно всплеснул руками Крендель и вскочил со своего места. Я до сих пор припоминала ему тот случай, когда Крендель заставил всех программистов сдавать тесты на наркотики. Да что там, каждый айтишник считал своим святым долгом возмущаться и вспоминать этот вопиющий случай.

Подначенный кляузой Постникова о том, что на двадцать шестом этаже творится черт-те что, что сотрудники IT-отдела совсем распоясались и в своих компьютерных и серверных наркотики курят, а первая среди них наркоманка и преступница Фая Ромашина, – Крендель назначил операцию «Ы». В один прекрасный день всех нас выловили на выходе с работы, разогнали по туалетам и вынудили сдавать биологические жидкости для проведения драг-теста широкого спектра. Результаты были ошеломляющими. Двое ребят из отдела по обеспечению цифровой безопасности (вообще не наш отдел) оказались под кайфом, хотя на них никто и не думал. Их анализы вообще взяли случайно, за компанию. Фая Ромашина вышла из воды сухой и чистой, что неудивительно. Виктор Аркадьевич, наверное, догадывался, что наркотиков во мне – ни на грош, но удовольствие получил все равно. В любом случае дело было громким и скандальным. Парней уволили, все прошло, но осадочек остался.

– Что – Фая?

– Это была обычная рутина.

– Да, только эта рутина вообще не коснулась финансового отдела. Ладно, Георгий Михайлович, куда дуть? – Я переминалась с ноги на ногу, мечтая о том, чтобы пойти домой. Надо, надо было взять больничный. После такого восьмого марта, как вчерашний…

– Фаина, что у тебя с лицом? Тебя ведь ударили, да? Кто? Ты заявила в полицию?

– Что? Нет конечно! – фальшиво возмутилась я. – Никто меня не бил. У меня светобоязнь. Прохожу терапию. Мониторы, знаете, глаза убивают.

– Светобоязнь? Где ты тут свет увидела? Может быть, тогда ты на секундочку снимешь свои очки, чтобы мы закрыли этот вопрос? – предложил Крендель холодно кивнув. Я побледнела.

– Это мое дело, Георгий Михайлович. Не нужно в него лезть.

– Да, да, да, все на свете – твое дело. Никогда и ни с кем не стоит делиться ничем на свете. Так, да? Ты знаешь, Фая, ты ведь изменилась в последнее время. Стала какой-то дерганой, бледная ходишь. Что такое?

– Это я прическу поменяла. У меня все хорошо, – стояла я на своем.

– Ты – прекрасный специалист, но ведь если у тебя проблемы, одной тебе не справиться. А это нанесет ущерб всей фирме. Даже твой сегодняшний вид может ударить по нашей репутации.

– Послушайте, я не менеджер по продажам. Отпустите к компьютерам, там меня никто не увидит, и имидж компании будет в целости и сохранности.

– Я не хочу, чтобы ты думала, будто нам все равно.

– Очень жаль, что вам не все равно! – воскликнула я.

– Я на твоей стороне, Фая! – заявил Крендель таким тоном, словно только что предложил мне свою почку. Я покачала головой и отвернулась.

– На моей стороне, а Постникову поверили, что я пьяная на работу пришла? Я хоть раз в жизни такое делала?

– Я верю своим глазам. Тебя ударили. Это же ненормально, тебя кто-то обидел.

– Я прохожу лечение, глаза устают. Врач прописал очки, как попугай, повторила я, и Крендель тут же распрямился и посмотрел на меня так, словно он был завучем школы, а я – разочаровавшим его трудным подростком на перевоспитании.

– Врач, значит? – холодно процедил он.

– Да. Врач.

– Хорошо, Фая. Знаешь, что? Иди-ка ты… к психологу. Да, и никаких возражений.

– Что? – вытаращилась я, ибо такого поворота категорически не ожидала. – Это еще зачем?

– А затем, чтоб тебе голову на место поставили. Чтобы с тобой общаться можно было нормально и ты не приходила с глазами подбитыми. Ты с ума сошла? Разве можно позволять с собой так обращаться?

– А вот ваш любимый Постников считает, что бить женщин – правильно, – фыркнула я.

– Фая, все. Я, между прочим, и сам к нему ходил.

– К кому? К Постникову? Чтобы он вам глаз подбил? – рассмеялась я, что вызвало еще большую бурю со стороны Кренделя.

– Тьфу на тебя! – вспыхнул он, после чего принялся сосредоточенно перекладывать какие-то бумажки с правого края стола на левый. Затем бросил и швырнул в меня карандаш. – К психологу. К психологу я ходил. Очень даже хороший специалист, он мне помог справиться со стрессом.

– Хороший специалист, говорите? То-то вы карандашами изволите кидаться. Ты что, всерьез хочешь меня отправить к кому-то? Я за это платить не буду, – разорялась я, от шока переползая обратно на «ты». – И вообще, мне работать надо. Кто мне глаз подбил – мое личное дело.

– Ага, значит, не отрицаешь, что у тебя глаз подбит? – возликовал Крендель. – Тебе нужна помощь, Фая, а у нас на фирме есть специалист. В соседнем здании сидит. И ничего не надо ему платить. Я сам ему позвоню.

– Не надо никуда звонить, – тут я взволновалась не на шутку, отчего потеряла последние остатки самообладания. Одно дело рекомендации, которые я могу принять, скомкать и выкинуть в ближайшее же мусорное ведро. Другое – что у нас, оказывается, теперь есть все условия для промывания мозгов, причем прямо не отходя от рабочего места.

– Еще как надо. – Крендель вцепился в трубку рабочего аппарата.

– Да зачем? – волновалась я. – Да вся эта ваша психология – чушь собачья. Это даже не наука, так – гадание на кофейной гуще. Может, ты меня к астрологу лучше пошлешь? Ну что тебе глаз… Глаз – ерунда, я, может, БДСМ люблю. Сейчас он в моде. «Пятьдесят оттенков серого» читал?

– Файка! – строго прикрикнул на меня Крендель, набирая какой-то номер. – Постников на тебя рапорт подал, что ты ему в лифте хамила. И что ты пьяная была. А мне на этот рапорт все равно надо реагировать. У тебя же стресс. Все признаки налицо. На лице… – Крендель слушал гудки и стучал носком идеально начищенного ботиночка по ковролиновому полу. Я почти всю зиму носила мягкие угги, периодически сменяя их на ботинки с высокой шнуровкой, и просто не представляла, как можно посреди нашего марта иметь настолько чистую обувь. Все-таки как сложно будет Маше Горобец, если ее мечта исполнится. После того как она растопит камин и будет хранить очаг, ей еще придется перечищать море стильных ботинок. И костюмы в химчистку носить. И рубашки. А сама Маша Горобец вчера кетчуп на блузку в столовой капнула, пальцем поддела и слопала его. А пятно спрятала под замотанным платком. Вряд ли их с Кренделем можно назвать идеальной парой.

– Фаина Павловна, я не дозвонился сейчас, но позже обязательно.

– Да что ты, Георгий Михайлович, давай, я сама дозвонюсь. У тебя ж дела, тебе ж коллективом руководить надо. Оптимизировать неоптимизированное, алгоритмизировать не алгоритмизированное.

– Нет! – тут же воскликнул он. – Я уж лучше сам. Сходи к психологу, я тебя как человека прошу. Пройди профтестирование. И держись ты подальше от этого финансового отдела и Постникова, честное слово.

– Господи, бред-то какой. В суд, что ли, на Постникова подать? За клевету.

– Подай, подай, если совести нет. Только судов между сотрудниками мне еще не хватало. – Крендель сделал вид, что хватается за сердце. Я знала, что дважды в неделю Крендель ходит в спортивный зал, что осенью он участвовал в марафоне длиною в десять километров – они бегали по Воробьевым горам, и он, между прочим, занял там какое-то место в первой сотне. Звучит не как какое-то из ряда вон выходящее достижение, но учитывая, что всего там было тысячи четыре человек… Я бы умерла, если бы меня заставили бежать дольше пяти минут, а он грамоту на стену повесил. Не Крендель, а кремень. Так что я была спокойна за его сердце, ему угрожали только тайные планы Маши Горобец.

– Все, Фая, иди, – сказал он, отворачиваясь к окну, за которым открывался серый, урбанистический пейзаж. Вечерние огни еще долго не зажгут. На них я любила смотреть. С того места, где работала я, до ближайшего окна было три кабинета плюс два коридора. Но я не обижалась на жизнь, ибо изначально не ждала от нее милостей. Если всем давать по виду из окна, то как люди поймут, где начальство, а где так, не пойми кто! Успех измеряется и в стеклопакетах в том числе.

– Георгий Михайлович, добрый человек, но зачем? За что мне такая напасть?

– Мы тут, Фая, делаем все, чтобы сохранять комфортный микроклимат в коллективе, и хотим иметь возможность прийти на помощь даже тогда, когда человек стесняется или боится обратиться за ней.

– Я не стесняюсь и не боюсь, – фыркнула я. – Все психологи – шарлатаны. И потом, нет у меня стресса, нет. Клянусь! – простонала я, берясь за дверную ручку. Крендель не выдержал и швырнул в меня скомканным листком черновика. Я выскочила в коридор, показала Кренделю средний палец – мысленно, конечно, ибо в реальности такая жестикуляция легко могла привести к увольнению и тогда победа свиньи Постникова была бы очевидна и всеобъемлюща. Этого в мои планы никак не входило. И так я шла по офису со смутным ощущением поражения. Ведь не он, не этот лощеный пижон в синем галстуке под цвет машины будет вынужден объясняться с какой-нибудь выдрой, считающей, что она знает все на свете и понимает жизнь лучше всех. А главное, что она знает, как мне жить, и что мне делать, и что мне нужно поменять в себе. В конце концов, девиз всех психологов, всяческих терапий – не бойся менять себя. Но что мне делать, если я не желаю менять в себе и один бит? Не то чтобы я была довольна собой. Нет, я замкнутая, в детстве меня даже подозревали в аутизме, но это было больше связано с тем, с какой скоростью я решала задачи по математике, включая задачи про рыцарей и лжецов.

Допустим, на острове живут только рыцари и только лжецы. Рыцари всегда говорят правду, а лжецы всегда врут. Рыцари и лжецы свободно ходят друг к другу в гости. Если вы в доме рыцарей спросите, кто перед вами – рыцарь или лжец, то это может оказаться с одинаковой долей вероятности и рыцарь и лжец…

Забавно, что в детстве больше всего меня интересовало, почему рыцари не выгонят лжецов из своего дома. С годами поняла, что среди рыцарей тоже немало лжецов. И часто среди лжецов встречаются психологи. А среди рыцарей – не психологи. Справедливости ради надо отметить, что возможен и обратный вариант. Диагноз аутизма мне никто никогда не ставил, но учителя продолжали немножечко опасаться. Правда, на городские олимпиады все равно отправляли – больше-то было некого, но всегда делали это с таким извиняющимся лицом. Мол, хорошо бы кого-то другого найти, но ты уж там не подведи, Ромашина.

Я никогда не любила участвовать в утренниках, стесняюсь выступать со сцены с речами, ненавижу места, где много незнакомых людей, не верю в знаки, в судьбу, в распродажи, люблю свою сестру, ее сына Вовку, не люблю ее мужа и его имя – Сережа. Теперь ненавижу этого придурка. Но я не хочу ничего в себе менять, даже из того, что я в себе терпеть не могу. К примеру, то, что мое тело – неуклюжее и неспортивное. Что я – компьютерный червяк. Что иногда во сне стучу по клавиатуре и мне снится компьютерный код, ползущий по черному экрану. Что никогда не знаю, какие кофточки с какими брюками сочетаются, а какие – нет. Что у меня маленькая грудь. Или это тоже можно изменить у психологши? О да, она скажет: принимай себя такой, какая ты есть, и только тогда ты сможешь измениться и достичь внутренней гармонии. Моя сестра обожает нашпиговывать меня такими штампами.

Математик во мне говорит: если я приму себя такой, какая я есть, а потом изменю себя, это будет движение назад, ибо мне придется заново принимать себя такой, какая я буду после того, как я изменюсь. И какое отношение это имеет к гармонии, если даже неясно, как именно детерминировать понятие «гармония»? К примеру, гармония – это золотое сечение Леонардо да Винчи, или идеальная геометрическая фигура, или гармония простых чисел, или математические прогрессии, или бесконечное и прекрасное число пи… Как я должна достичь гармонии, лежа на кушетке у «миссис Фрейд»? Да, иногда я ненавижу себя, такое тоже бывает, но даже это я не хочу менять, потому что – кто знает, вдруг станет хуже?

– Фая, тебя где носило? Ты компилировать когда собираешься? – спросил меня Саша Гусев, наш старший программист, но произносил он все это не строго, а улыбаясь. У нас с Сашей отношения – хоть куда. С ним бы я точно пошла в разведку. Думаю, и он бы со мной. А что, ем я немного, могу не спать ночами, говорю с ним на одном языке. Проблема только в том, что и помимо меня с Сашей в разведку многие захотят сходить. Подтянутый, спортивный. Весь такой открытый, улыбчивый.

– Компилировать будем прямо сейчас, – ответила я, вздыхая. – Не скомпилируем, конечно, ни фига. Вот почему никогда невозможно скомпилировать код с первого раза?

– Потому что если код компилируется с первого раза, значит проблемы не только в коде, но и в компиляторе. Закон Мёрфи. Придется переписывать еще и компилятор. Слушай, Фая, а тебе идут очки.

– Да? – хмыкнула я, в который раз подумав, что из всех сотрудников в нашем «Муравейнике» Саша был единственным, кому не кажется странным, почему это я на работе, в помещении, – и в солнцезащитных очках. – Ну спасибо. Тогда я так и буду ходить.

– Тебе звонили из отдела общественных связей. Тебе там назначен какой-то прием. Я оставил записку у тебя на столе. Она желтая, потому что они сказали, что этот прием – срочный.

– Вот черт! – брякнула я, падая на родной стул на колесиках.

Путь к мечте начинается с первого шага. Потом, правда, придется топать бог знает сколько

Желтый стикер висел прямо над мерцающим экраном, вызывая негативные эмоции. Желтый – цвет тревоги. На стикере – номер кабинета и время. 12.30. Неужели же нельзя было записать меня к «миссис Фрейд» после обеда? Ну, неправильно это, выворачиваться наизнанку при пустом желудке, а ведь я сегодня даже позавтракать не успела. Добежала с племянником до садика, потом протряслась в автобусе, отстояла очередь из жаждущих купить билет на метро, потому что мой проездной неожиданно размагнитился – такое происходит со мной регулярно. Невезучая. А может, как программист, я излучаю какие-то волны, которые сказываются на магнитных полосах. Пришлось отстоять общую очередь, чтобы намагнитить билет. Еще минус десять минут. Я хотела перекусить на работе, как только приду, но жизнь в лице Постникова внесла свои коррективы – в худшую сторону, естественно. И вместо чашечки кофе и булочки с яблоком и корицей я получила стикер желтого цвета с номером кабинета и временем – 12.30. А уже 12.10. На черта мне сдалась психологическая помощь, когда мне бы лучше тарелку борща, – вопрос без ответа, но Крендель высказался категорически и даже сам, своей божественной рукой с часами за несколько тысяч евро, договорился для меня о приеме. Значит, придется идти.

Посидеть в кресле. Полежать на кушетке. Говорить. Нееет!

Может, мне удастся подремать во время сеанса? Интересно, заметит ли это «миссис Фрейд», если учесть, что я буду лежать, не снимая солнцезащитных очков. Господи, как же жрать хочется. Я подумала, что незачем тянуть кота за хвост, поставила текущую версию программы математической модели аварийных разливов нефти, над которой мы сейчас работали, на компиляцию и пошла к выходу. Нужно отделаться от психолога как можно быстрее и зайти пообедать. Чувствуется острая потребность как в протеине, так и в быстрых углеводах. Булку мне. Срочно!

– Пошла уже? Куда это тебя погнали? В чем ты могла провиниться? – спросил Саша, не отрывая взгляда от экрана. Он смотрел на растекающуюся по воде нефть – прошлую версию нашего модулятора утечек. Нефть зависла, не дотекши и до середины экрана. – Ты же – чистый цифровой ангел.

– Обвиняют в развратном образе жизни, порочащем высокое звание программера.

– Ого. Круто. Я тоже так хочу. На твоем месте должен быть я, – хихикнул Саша, пытаясь реанимировать нефть.

– Напьешься – будешь. У нас, между прочим, завели новое гестапо – взяли психолога в штат, на ставку. Так что имей в виду, что психологи наступают. Не удивлюсь, если нас заставят снова какие-нибудь идиотские тесты сдавать.

– Как тогда с пятнами? «Что вы видите? Как – порно? Это же просто капли дождя!» – рассмеялся Саша, копируя дурацкий голос какой-то телеведущей, кажется Малышевой. – Слушай, Ромашка, ты же сегодня допоздна тут будешь?

– А что? – моментально насторожилась я.

– Ну…

– Опять? – всплеснула руками я. – Ты не много тренируешься? Как ты только не устаешь?

– От бадминтона невозможно устать, – заявил Саша, поглядывая на растрепанную, изодранную бадминтонную сумку, стоящую у стены.

– Значит, опять на тренировку надо пораньше уйти? – фыркнула я. Саша был заядлым спортсменом-любителем и за любовь свою к бадминтону расплачивался то вывернутой коленкой, то растянутой лодыжкой, то локтем, который он мазал какой-то ужасной, жгучей мазью. Но ничему жизнь его не учит. Никогда не понимала такого мазохизма.

– Не то чтобы надо, но мы с другом готовимся к турнирчику. Хотели позаниматься дополнительно. – В голосе у Саши отчетливо проявились просительные нотки. Подлиза. Знает ведь, что ему я отказать не смогу. Я покачала головой, и он тут же заулыбался. – Спасибо. Ромаша, спасибо тебе.

– Конечно! – воскликнула я, невольно возмущаясь. – Мне-то куда с работы идти? Я же тут живу, тут и помру.

– Слушай, а хочешь как-нибудь к нам на тренировки прийти? Я приглашаю. Тебе понравится!

– Ну, уж нет, – покачала головой я. – Я слишком стара для этого дерьма.

– Тебе двадцать семь, Ромашка.

– Ага, и все двадцать семь лет я ненавижу спорт, – хмыкнула я. – Причем даже больше, чем психологов.

– Ну и зря, – обиженно проворчал Саша. – Иди уже к своей «миссис Фрейд», раз так. Ничего ты, Ромашка, не понимаешь!

– Вы хотите поговорить об этом? – рассмеялась я и легонько подтолкнула Сашин стул к столу. Тот покатился, и Сашке пришлось ухватиться за край столешницы, чтобы не упасть.

– Иди, пьяница. И принеси мне кусок пиццы, если сможешь, – бросил он мне вслед. Если честно, работать нам с Гусевым было легко и приятно. Толковый кодер, он не грузил меня ничем лишним, не лез в душу, умел рассказывать пошлые анекдоты, от которых я хохотала до упаду. Все мои попытки повторить его анекдоты сестре заканчивались тем, что она смотрела на меня как баран на новые ворота, а потом спрашивала, что же тут смешного. К примеру, говорит один программист другому, что у того сын на него совсем не похож. А тот ему: «Да я тогда под другим логином заходил!»

– Не подскажете, где тут кабинет 2109? – спросила я, выйдя на предположительно нужный этаж «Биг Бена». В коридорах тут чистенько, стены стеклянные, завешенные широкими жалюзи, в стойке лежат газетки. Цивилизация! Людей же, напротив, мало – одна девушка пробежала мимо, еле удалось остановить.

– Вы к апрелю? – переспросила она меня. Бледная кожа, серый деловой костюм – жилет, юбка и пиджак. Ей погоны приделай, получилась бы милиционерша советских времен. Откуда такой дресс-код? Зачем нужно носить такой ужас? Да потому, что, если только ты хоть чуть симпатичнее табуретки, в таком холдинге, как наш, лучше слиться с серыми стенами, завязать волосы в уродливый хвост и сделать вид, что у тебя вообще нет пола.

Я бы тоже носила серое, если бы не имела права ходить черт-те в чем. Девушка, в свою очередь, с интересом смотрела на мои угги, джинсы с дырой на колене и бесформенный свитер. Апофеоз образа – о боже! – солнцезащитные очки.

– Так вы что, к апрелю? – повторила она свой в высшей степени странный вопрос. Я на секунду задумалась.

– Я хотела бы попасть туда еще в марте, – аккуратно ответила я, а девушка вдруг расхохоталась и махнула рукой куда-то в сторону.

– Вам прямо и направо. До конца коридора.

– Спасибо и на этом, – пробормотала я, силясь понять, что такого смешного было в моих словах и что не так с моим чувством юмора, что я «не догоняю» каких-то простых вещей.

«Догнала» я через минуту и двадцать секунд, когда нашла кабинет. На двери в конце коридора висела табличка:

Апрель И.В.

Кабинет психологической поддержки.

– Апрель, значит, – вздохнула я. Надо же, какая фамилия странная. Добрый день, я Апрель. Апрель – никому не верь. Я бросила взгляд на экран телефона, который все еще сжимала в руке. 12.40. Сейчас мне будут сносить мозг за опоздание. Бедный, бедный мой мозг, мало ему компиляции. С другой стороны, меньше времени до прихода другого клиента. На десять минут меньше нотаций. Я постучала в дверь, но никто не ответил. Вот это номер! Эта И.В. что, уже ушла? Решила, что десяти минут ее драгоценного времени достаточно и больше меня ждать не стоит? Что ж, это даже к лучшему. Пойду спокойно пообедаю, а Кренделю скажу, что терапевтический эффект – умопомрачительный. И что теперь буквально заново родилась. Я уже потирала ручки, когда заметила, что кабинет-то психотеропевта не заперт. Тонкая щель убедительно доказывала это. Глухая она, что ли? Я постучала сильнее, но с тем же самым результатом.

– Ау! – тихонько крикнула я, что само по себе не так уж легко, ибо нужно было не нарушить рамок приличий, но при этом сделать это достаточно громко. Но в ответ – тишина. – Ау, есть кто живой? Мертвый? Мумифицировавшийся? Господи, что я несу!

Я покачала головой, которая уже была наполовину всунута в комнату. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, но мой – ничего, не пострадал. Однако быть в комнате только головой оказалось не очень удобно, и я просунула плечи и еще некоторое количество собственного торса, но так, чтобы положение моего тела в целом все же можно было рассматривать как «я только на секундочку заглянула, чтобы узнать, кто в домике живет». В домике никого не было, но сам домик был – полная чаша. Таких кабинетов я нигде не видела, кроме, пожалуй, двадцать седьмого этажа. Но «Олимп» есть «Олимп», ничто не может сравниться с его блеском и великолепием.

– Мне назначили. Фамилия моя Ромашина, – пробормотала я так, скорее, для приличия, прекрасно зная, что никто меня не слышит. Просто стало любопытно, как живут рядовые психотерапевты крупных корпораций. Сколько стресса они, должно быть, поснимали, если получили такие условия. Перед моим пытливым взором открылся вид на просторный кабинет, в котором было, наверное, в раз десять больше света, чем на всем нашем двадцать шестом этаже. Кабинет был угловым, и остекление, обычно занимавшее одну стену, тут покрывало сразу две. Я тут же представила, какой шикарный, должно быть, вид на Москву открывается по вечерам. Мебель тут была не серой, а темно-коричневой, какой-то даже терракотовой. На стеллаже у стены стояли книги с яркими обложками, на диване помимо журналов имелись еще и подушки.

Я подумала, что если мне и вправду дадут возможность полежать тут во время рабочего дня, то не так уж я и против сеансов с «миссис Фрейд». Она мне уже даже нравится. На полу около окна несколько горшков с цветами. С ботанической точки зрения наш офис – пустыня. Только на первом этаже, в главном вестибюле «Биг Бена», имеются большие дорогостоящие фикусы, которыми занимаются клининг-менеджеры. Фикусы жирные, зеленые и настолько блестящие, что порой казажется, что это восковая имитация. У нас на двадцать шестом растительность только в виде многочисленных кактусов, которые, так уж считается без особых к тому доказательств, поглощают радиацию. А тут, в кабинете психологической поддержки, орхидеи, распушилась гардения, выпендривается гордо синеющий гиацинт. И аквариум. Большой, во всю стену, похожий на окно в другой мир. Такой же, только цифровой, у нас на огромном демонстрационном мониторе. Аквариум активируется, когда компьютер переходит в спящий режим, и тогда по комнате начинают плавать разноцветные рыбы. Медитация и здоровье.

Конечно, живые рыбы были бы куда лучше.

Я сама не поняла, как ноги перенесли меня через весь кабинет, но когда очнулась, то уже «залипла» у экрана… то есть у аквариумного стекла, рассматривая рыбин, которые рассматривали меня. Там было несколько рыбок «Немо» и парочка «Дори» – точно таких же, как в любимом мультике моего племянничка Вовки. Больше всего меня поразила любопытная до полнейшего хамства рыбина размером с картошку, вся в ярко-красных бахроминах, которыми она размахивала как опахалом. Рыбина смотрела на меня, проплывая то вправо, то влево, ибо строение ее анатомии не позволяло ей посмотреть на меня обоими глазами сразу, чего ей, видимо, очень хотелось.

– Добрый день! – услышала я, когда уже окончательно погрузилась в аквариум – не руками, конечно, а мысленно. Я показывала «картошке» язык и чуть не прикусила его, когда поняла, что меня поймали на месте преступления. Вторглась в чужой кабинет. И как мне теперь себя оправдать?

– Добрый. Мне тут сказали ждать, – брякнула я, и только потом посмотрела, кого это занесло в комнату поддержки.

В дверях стоял мужчина, которому, наверное, ни разу в жизни не приходилось иметь дело со стрессом. Только, разве что, отбиваться от влюбленных баб. Такого ни в коем случае нельзя показывать Маше Горобец, а то она спать перестанет и будет гоняться за новой мечтой. В сравнении с этим мужчиной-«Феррари» наш Крендель был не больше чем «Ладой Калиной».

– Ага, – кивнул он, озадаченно рассматривая меня. Он был высокий, но не как каланча, а в самый раз, в меру, если в сантиметрах, то, наверное, сто восемьдесят пять или чуть больше. Широк в плечах, но не амбал. Редкий тип мужской фигуры, на которой костюмы сидят просто идеально. Такие рождаются, чтобы потом пить коктейли на приемах и попадать в светскую хронику. Но лицо не слащавое, а напротив, серьезное, приятное: высокий лоб, острый взгляд серо-зеленых глаз. Отдаленно он напомнил мне Малдера из моих любимых «Секретных материалов». Такая же голубая рубашка, непринужденная походка.

– А вам Апрель нужна? – спросила я, продолжая стоять около аквариума с самым невозмутимым видом. Наглость – второе счастье. Малдер откашлялся и растерянно посмотрел по сторонам. – Ее нет.

– А когда будет?

– Ну… скоро, – ответила я. – Я тоже ее жду.

– Ага, – снова пробормотал Малдер, засовывая руки в карманы брюк. Я-то больше надеялась, что он отвалит восвояси и я смогу потом последовать за ним к себе в отдел. Но Малдер стоял и смотрел на меня так, словно я сама была паранормальным явлением. – А очки? Что-то с глазами?

– Да, – кивнула я. – Светобоязнь. Прописал врач.

– А не темно? Наверное, в них неудобно? И вопросы задают, да?

– Странно смотрятся, да? – тихонько рассмеялась я. – Из-за них мне сегодня сказали, что я пьяна.

– Люди достраивают образ. Они видят человека, погруженного в себя, в солнцезащитных очках, усталого, явно избегающего социальных контактов, и тут же навешивают ярлык. Так уж люди устроены. – И Малдер развел руками, добродушно улыбаясь. Подозрение тут же меня пронзило, как удар электрошока, и я замерла, потеряв на какое-то время дар речи. Идиотизм. Конечно, если уж можно вляпаться еще глубже, это непременно должно было произойти. Особенно когда речь идет обо мне.

– Вы – Апрель, – пробормотала я, отворачиваясь и пытаясь раствориться в воздухе. К сожалению, я не волшебник, только учусь, и все, чего добилась, – это пересекла комнату и достигла области дивана. Малдер улыбался и стоял в дверях.

– Забавная история с моей фамилией. В моей семье существует легенда, что когда-то, в одна тысяча восемьсот двадцатом году, нашему предку явился святой целитель Пантелеймон и пообещал, что даст целительские способности. Случилось это в апреле, и после этого предок мой и все его потомки становились или целителями, или священниками, или врачами.

– Интересно, – пробормотала я, пытаясь понять, разозлен на меня этот возмутительно красивый пижон или нет. Ведь я не только вломилась к нему в офис, но и врать начала. Вот ведь идиотка несчастная. – Интересно, а вы, будучи психиатром, к какой себя категории относите? Конечно, врачей.

– Ну, во-первых, я не психиатр, а психотерапевт, – поправил меня он. – А во-вторых, ну не священник же я.

– Не священник, да, – ухмыльнулась я против воли. – Но в целители вас записать можно.

– Это еще почему, интересно? – И мой новоявленный Малдер аккуратно прикрыл за собой дверь в кабинет.

– Знаете, есть научное исследование, в котором изучали воздействие на уровень стресса при работе пациентов с профессиональными психологами и с непрофессиональными целителями, которые занимались своим делом много лет. Статистика показала, что эффект от сеанса заключался не только и не столько в методах, которыми пользовались и специалисты, и шарлатаны. Эффект зависел от других вещей.

– От каких же? – заинтересовался Малдер, не проявляя при этом ни малейших признаков обиды. Только интерес. – Впрочем, позвольте предположить. Личность терапевта оказывалась доминирующей, не так ли? Если удавалось установить контакт с пациентом, добиться его доверия, то прогресс шел.

– Не прогресс, а нечто, что сам пациент считал прогрессом, – возразила я, присаживаясь на диван. – Ведь психология как наука крайне субъективна, и если только нет возможности каждый раз проверять каждого пациента с помощью МРТ, то ориентироваться приходится на то, как пациент себя чувствует.

– Ну а если пациент начал хорошо спать, это можно считать позитивной динамикой? – поинтересовался Апрель.

– А если он начал хорошо спать после того, как колдун провел над ним серию манипуляций, можно считать, что этот колдун действительно вызывал духа сна? – ответила вопросом на вопрос я, и Малдер рассмеялся.

– Значит, вы считаете психологию лженаукой.

– Вовсе нет, – покачала головой я. – Согласно традиционным представлениям о научном прогрессе, психология в настоящий момент находится в стадии сбора, анализа и классификации эмпирических данных. Важный этап.

– Эмпирических данных… Как интересно, как интересно! Откуда, позвольте спросить, такое глубокое познание темы? Учились?

– Да никаких глубоких познаний, – покачала головой я. – Так, нахваталась по верхам, как обычно.

– Такое для вас обычно? – ухмыльнулся Малдер. – Кто же вы, Алиса Селезнева? Гостья из будущего, где психологи знают о работе мозга все и вся?

– Я робот Вертер, – ответила я, пытаясь справиться с бурчащим желудком. Хочу есть. Вот беда!

– И я так полагаю, помощь моя вам на самом деле не нужна.

– В целом, доктор, нет. Я в полном порядке, – кивнула я.

– И глаза у вас болят от лечения и вам доктор прописал очки, да?

– Ну… да.

– А от меня вы хотите, чтобы я написал вашему начальству, что с вами все хорошо и нет никаких причин ожидать проблем? – Малдер неожиданно перестал улыбаться и посмотрел на меня строго, пронизывающим взглядом, я бы даже сказала, с обвинительным уклоном.

– Доктор… – промямлила я.

– Хорошо! – неожиданно легко бросил он и хлопнул в ладоши. – Я так и сделаю.

– Правда? – улыбнулась я. – Спасибо. Честное слово, со мной полный порядок.

– О, Фаина Павловна, совершенно очевидно, что под глазом у вас синяк. И хотя я совершенно уверен, что вы пришли на работу трезвой, это вовсе не значит, что с вами все в порядке. Однако, учитывая ваше отношение к нашему брату психологу… Не навязываться же вам против вашей воли.

– Значит, вы считаете, что у меня проблемы, да? – спросила, нет, процедила сквозь зубы я. – Считаете, что одного взгляда на меня достаточно, чтобы понять, что у меня внутри.

– Я этого не говорил.

– Но вы… – Я запоздало сообразила, что так и не знаю имени мистера Апреля. – Вы уверены, что…

– Игорь Вячеславович, – любезно подсказал он, но тон его оставался сдержанным.

– Вы совершенно уверены, Игорь Вячеславович, что у меня проблемы.

– У вас синяк под глазом, конфликт с коллегой – с одним как минимум, усталый вид – возможно, бессонница, головные боли. Вы вся на взводе и, кажется, не завтракали. Вас что-то сильно беспокоит.

– Да что вы говорите. Беспокоит? Всех что-то беспокоит. Это, знаете ли, пальцем в небо.

– Ну, я же не претендую на лавры предсказателя, в самом деле, – улыбнулся он. – Но вам я помочь могу.

– А мне никакая помощь не нужна, – возмутилась я, встала с дивана и подошла к двери, горя желанием уйти и никогда не видеть больше этого выскочку в идеально отглаженном костюме. Что он на себя берет? Как он смеет тыкать мне в нос моими проблемами… И как он смеет быть НАСТОЛЬКО ПРАВ?!

– Знаете что, Фаина Павловна, я вам хочу предложить. Пойдите-ка пообедайте, сейчас как раз самое время. Я тоже пообедаю, кстати. Правильное своевременное питание удержало на грани нервного срыва не одну нервную систему. А уже после приходите ко мне, часикам к трем. – И он поднял руки так, словно заранее капитулировал передо мной. – Конечно, если сочтете нужным. Идет?

– Бежит, – хмуро буркнула я. Тогда Малдер снова хлопнул в ладоши, улыбнулся и тут же направился к двери. Он выпустил меня из комнаты, галантно придержав мне дверь. На секунду я испугалась, что он решит идти вместе со мной в столовую. А что, если там Машка Горобец, которой, небось, уже донесли о моем триумфальном утреннем восшествии на плаху? Не хватает с ней объясняться. К тому же она непременно решит влюбиться в этого Малдера. Еще бы, такая небрежная походка, прямая осанка, широкая грудная клетка, уверенный голос. Ее любимый цвет, ее любимый размер. Я же больше всего на свете хотела покоя и пожрать.

– Увидимся в три, Фаина Павловна, – сказал мне Малдер и развернулся, намереваясь уйти в другую сторону по коридору.

– Или не увидимся, – упрямо заявила я, на что он только улыбнулся и кивнул.

– Конечно. Или не увидимся. – И ушел, оставив меня хлопать ртом, как его рыбы из аквариума. Уже стоя в лифте, я поняла, что пойду к нему на прием. Не потому, что мне на самом деле нужна чья-то помощь. Просто… любопытно, что он скажет дальше.

Все, во что веришь, превратится в реальность. Мысль, знаете ли, материальна

Суп-харчо, жареные зразы с грибами, пирожок с курагой – ничто не могло успокоить меня после этого странного разговора. Даже то, что мне достался стакан вишневого компота, который я так люблю и который всегда разбирают до моего прихода – даже это я едва заметила, раздумывая над тем, что произошло. Все во мне говорило, что не стоит идти на прием к этому зеленоглазому Малдеру, слишком красивому и благополучному, чтобы понимать таких людей, как я. Но в то же время что-то необъяснимое требовало, чтобы я пошла к нему – и немедленно. Может быть, все дело было в том, что он оставил мне выбор? Не стал убеждать, что психология – это панацея от всех бед, начиная с прыщей на лбу и заканчивая взрывами в ливанских торговых центрах. Так или иначе, а в три часа с небольшим я оказалась в том же самом коридоре, подпирающая собой в нерешительности стену. Меня поймали в ловушку. Я пыталась понять, что за наживку заглотнула. Ведь не верю же я, в самом деле, что напыщенный пижон в идеально отглаженном костюме может решить мои проблемы? Тогда зачем я здесь?

Игорь Вячеславович, расслабленный, без пиджака и с заброшенным на плечо галстуком, высунулся из кабинета и с удивлением посмотрел на меня.

– Что же вы стоите тут? – услышала я его насмешливый голос. – Может, стоит пройти внутрь?

– Я еще не решила, – отбрила его я, но Малдер только рассмеялся и нырнул обратно. Его смех стоял у меня в ушах. Ишь, какой беззаботный. Я чувствовала себя глупо. А еще – я была совершенно без сил. Пришла сюда, влекомая не самим Малдером, а его диваном. Вот он, ответ. Я просто не хотела идти работать. Эта мысль порадовала меня и вселила умеренную долю хорошо сдерживаемого оптимизма. Значит, не так уж и нелогично мое появление здесь. Я зашла в кабинет и спросила, куда мне присесть. Игорь Вячеславович в это время был занят, поливал цветы, держа в руках ярко-оранжевую лейку с длинным пластмассовым носиком.

– Занимайте диван, я сейчас.

– Можете не спешить, – ответила я. – У вас тут море журналов.

– Это да. И не все, прошу заметить, про психологию. А вы, значит, психологов не жалуете. Почему? Разве плохо собирать эмпирические данные? – спросил меня Малдер, когда я устроилась в уголке, положив локоть на одну из многочисленных его диванных подушек.

– Неплохо, если это не мои эмпирические данные, – ответила я, акцентируя внимание на слове «мои». – Не люблю, когда копаются в моей личной жизни.

– Это я понял, – улыбнулся Игорь Вячеславович, ставя на пол пустую лейку. – Ну что ж, придется в таком случае копаться в чем-то еще. Давайте сегодня просто познакомимся поближе и обозначим, так сказать, главные правила.

– Сегодня? – невольно ахнула я. – Разве это будет не единственная наша встреча?

– Вам в солнцезащитных очках достаточно комфортно? – спросил он в ответ. И я покраснела.

– Уверена, что без них мне будет менее комфортно.

– Почему? – поинтересовался Малдер, и я несколько опешила, не зная, что мне ответить. – Я просто хотел сказать, что ходить в таких очках – как повесить на груди вывеску, что вас кто-то ударил. Может быть, это даже более очевидно, чем если бы вы ходили просто с синяком.

– Ну, это вряд ли! – фыркнула я.

– Почему же? Ведь если вы не скрываете синяк, значит, что не стыдитесь его. Может, вас ударили хулиганы или пчела укусила?

– Пчела? – рассмеялась я.

– Ну… некоторые синяки вполне похожи на укус насекомого.

– Значит, вы считаете, Игорь Вячеславович, что я стесняюсь синяка? – спросила я, и тут же сняла очки, которые, признаться, и саму меня уже измучили. Ничего не видно, то и дело норовишь оступиться или врезаться в кого-то. За компьютером работать еще можно, а жить – сложновато.

Итак, я сняла очки. Подслеповато сощурилась, что и неудивительно после стольких часов, проведенных в искусственной темноте. Психолог смотрел на меня спокойным, изучающим взглядом, не пытаясь отвести взгляд, высказать мне сочувствия или проявить любопытство. И молчал. Это было странно, даже возмутительно. В конце концов, синяк был ужасным. Когда с утра я смотрела на себя в зеркало Лизкиной ванной, то хотелось плакать от жалости к себе. Ну почему я такая, вечно вляпаюсь? А тут – никакой реакции, то есть абсолютно. Разве это нормально? Особенно со стороны психолога.

– Может быть, теперь вы расскажете мне, что я сама виновата в том, что получила в глаз? – пробормотала я, невольно злясь на Малдера и на себя. Не нужно было мне к нему приходить.

– А вы сами как считаете? – спросил он, продолжая сохранять эту омерзительную нейтральность.

– Теория взаимного выбора жертвы и мучителя – самая абсурдная и глупая из всех тех, которыми оперирует психология, – ответила я хмуро. – Это надо же придумать, что жертва подсознательно желает, чтобы ей дали в глаз и ищет возможности для реализации этого желания. Возможно, это чувство вины, да? Возможно, я просто наказываю себя за что-то? Стремление к саморазрушению? Попытка привлечь к себе внимание?..

– …вызвать жалость? – добавил Малдер, хитро улыбаясь. – А вы неплохо подкованы.

– Неплохо подкованы кони на ипподроме. А вот скажите, желание сочувствия тоже можно записать в ролевую модель жертвы, да? Вы никогда не хотели, чтобы вам посочувствовали?

– Да почти каждый день, – заверил меня Малдер. – Особенно когда мне приходится иметь дело с грубыми пациентами, которые явно считают, что я зря просиживаю штаны. – И он снова улыбнулся так, словно мои слова не обидели его, а только повеселили. Я же пыталась понять, какой это бес в меня вселился, что я набрасываюсь на этого ни в чем не повинного человека, который, отдаю ему должное, просто желает понять, все ли в порядке в подведомственном ему холдинге.

– Вам требуется сочувствие? – рассмеялась я. – Только не вам, уж простите.

– Это еще почему? – уточнил Малдер, сощурившись. – Я, по-вашему, не человек?

– Все психологи имеют пуленепробиваемое подсознание. И потом, разве это не будет проявлением слабости?

– А вы, значит, считаете, что проявление слабости – это грех?

– Нет, это вы так считаете. Разве нет? – переспросила я и неожиданно для самой себя испытала непреодолимое желание прилечь на диване.

– Боже упаси. Слабости, как правило, – это самые интересные стороны человеческой личности. Вы, Фаина Павловна, располагайтесь поудобнее. Чувствуйте себя как дома.

– Вам не говорили, что вы – очень странный психолог? – спросила я и вытянула ноги – прямо так, в уггах. Я рассмотрела, конечно, вариант снять угги, но он показался мне еще менее приемлемым. Значит, как дома? Я положила голову на подушку и уставилась в потолок. Так, кажется, положено лежать, когда с тобой разговаривает «доктор Фрейд». Интересно, когда этот «доктор Фрейд» меня выгонит? На сколько хватит его профессионализма?

– Интересно, откуда у человека, столь негативно относящегося к психологии, такая подробная информация о ней? – спросил Игорь Вячеславович. Я попыталась приподняться, чтобы ответить, но он меня остановил. – Нет-нет, вы лежите. Просто отвечайте.

– А вы что, вправду считаете, что можете мне помочь? – ответила я вопросом на вопрос. – Допустим, я вам открою душу. Вы ведь этого хотите?

– А вы не хотите?

– Нет, не хочу. Откроешь вот так душу, начнется сквозняк, наметет всякой пыли-грязи… Лучше уж я сама.

– Сама. Значит, думаете, справитесь?

– Не справлюсь – тогда и приду к вам.

– Давайте так, Фаина Павловна. Если я вам не помогу сегодня, вы больше не придете ко мне. Я навязываться не буду. Но раз уж вы все равно здесь…

– То есть вы планируете помочь мне прямо сейчас? – поразилась я, да так, что чуть не встала с дивана.

– Лежите, пожалуйста, – повторил Игорь Вячеславович, но на этот раз настойчивее. – Не вставайте. Маленькие правила, которые нужно соблюдать. Лежите. И закройте глаза.

– Ого! Закрыть глаза и вспомнить детство? Как меня обижали, как я обижала…

– Можно и вспомнить детство, если хотите. А вы многих обижали? – заинтересовался он, продолжая говорить негромко, приятным, мягким тоном. Я услышала шаги Апреля где-то за диваном, затем вдруг до меня долетела тонкая, ненавязчивая мелодия.

– Музыка? Уже больше напоминает сеанс СПА, – улыбнулась и зевнула я. – Теперь и вправду начинаю верить, что наш крокодиловый холдинг заботится о своих сотрудниках.

– Крокодиловый? Почему? – тихо спросил Малдер.

– А вы в отделе по работе с клиентами были? А в финансовом? Не видели никогда, как проходят у них там планерки и пятиминутки? Только зубами клацают. Для нас ведь отбирают самых зубастых.

– И вас тоже?

– Я-то? Что вы! Я же простой программист. Как старая черепаха Тортилла с монитором вместо панциря. Нет, я в крокодиловых забегах не участвую. Ну что, вы уже достаточно сделали, чтобы установить со мной контакт? Когда начнете спрашивать, как же это я дошла до жизни такой, что мне глаза подбивают? – Я испытывала чудовищное желание свернуться клубочком, иными словами, принять позу зародыша, но решительно отвергла эту идею. Не буду давать материала для анализа моей перекореженной личности.

– Не обязательно. Вы же говорили, что можно детство вспомнить, – тихонько рассмеялся он. – Обвинить во всем кого-нибудь… ммм, впрочем, я еще не определился. Вы и в самом деле очень скрытная девушка, Фаина Павловна… Может, маму или папу?

– Лучше дядьку, – схитрила я. Хотя никакого дядьки у нас с Лизкой никогда не было ни по папиной, ни по маминой линии.

– Значит, во всем будем винить вашего дядьку, – кивнул Игорь Вячеславович. – И в том, что вы получили в глаз, тоже?

– Девушки выбирают мужей по образу и подобию своих отцов, – пробормотала я. – А я – по дядьке, значит, ориентировалась.

– Ага, значит, вы замужем.

– Конечно! – радостно подтвердила я. – Это же очевидно.

– Так это вас, значит, он так отделал?

– Кто? – пробормотала я, забыв, о чем мы говорили.

– Ваш муж?

– Мой муж, ах да… Он, он! – подтвердила я, зевая во весь рот. Не говорить же ему всей правды. Все люди любят стандартные истории, и не стоит обманывать зрителей. Какое ему дело до правды?

– А почему вы в полицию не заявили? – Голос психолога как-то все больше затихал, отдалялся, словно он говорил со мной сквозь толщу темной, плотной воды, под которую меня затаскивала какая-то непреодолимая сила. Я чувствовала свое тело, но почти не управляла им. Сила была мощной, но не злой.

– А почему вы решили, что я не заявила? – фальшиво обиделась я, повернув лицо к спинке дивана. Лежать было хорошо. Особенно если учесть, что я не спала две ночи подряд. Пожалуй, единственная сейчас проблема, с которой бы мне хотелось справиться, – моя бессонница. Черт его знает почему, но я не могу просто так взять и уснуть. Ворочаюсь, ворочаюсь.

– Заявили?

– Ну… нет. Но это просто потому, что я дура. И потом, я верю, что он изменится.

– Серьезно? – я услышала, как застучали пальцы доктора по клавиатуре. Значит, он еще и записывает весь этот бред.

– Совершенно серьезно, – заверила его я, все больше входя в роль. – А еще он мне говорит, что это все из-за меня, что я не так себя веду, что перестала за собой следить. А он просто не может этого выносить.

– Даже так? – Тихий смех Игоря Вячеславовича прозвенел, как хор цветочных колокольчиков. – А раньше вы как выглядели?

– У меня были длинные светлые волосы, и я смеялась по каждому поводу. И все время думала, что меня ждет светлое будущее. И большая любовь, – продолжала я. – А потом растолстела, пострашнела и поглупела. Ну… это если верить тому, что говорит мой муж.

– А вы верите?

– Я? – на моем лице появилось удивление. – Ничему не верю. И ничего не хочу.

– Совсем ничего? – удивился психолог. – Все чего-то хотят. Как вы сказали – чтобы все было хорошо, светлого будущего, большой любви.

– Вот только любви мне не нужно. Этого еще не хватало, – ответила я, но, сколько ни ждала ответа, его не последовало. Только мерный стук клавиатуры. Может, я только подумала, но не сказала вслух? Может, мне показалось, что ответила.

– Любовь нужна всему на свете, даже имбирному печенью, – сказал кто-то, но голос вроде был женский. Фраза показалась мне смутно знакомой, но я никак не могла вспомнить, где я могла ее слышать. Мне захотелось вдруг имбирного печенья, да так сильно, что я почувствовала его вкус у себя во рту. Я огляделась. Мир изменился, потерял четкие контуры, а мое тело стало легким, как пушинка. Я побежала искать печенье. Мама иногда делала такое, если у нас в доме оставался ненужный, залежавшийся имбирь. Мама терпеть не могла всякие порошки-концентраты, сушеные, перетертые, поэтому она покупала натуральный корень, больше похожий на какой-то древесный гриб. Мама делала соусы к мясу, кисло-сладкие, пряные, вкусные, добавляла имбирь в чай. После этого чая во рту немножечко жгло, но все равно было очень вкусно. Лизавета не любила чай с имбирем, а я обожала. Мама любила Лизу больше, чем меня, но говорила, что любит нас одинаково. Я тоже любила Лизавету больше, чем себя, так что вполне могла понять маму и ее чувства. В детстве сестра была как китайский фонарик. Плыла по небу и светилась, а я стояла обеими ногами на земле, сжимая в руках горячую чашку с имбирным чаем. Я даже почувствовала запах имбиря, и странная мысль, что наш новый корпоративный психолог жарит в своем офисе имбирь, заставила меня рассмеяться.

Одновременно с этим я проснулась.

– С добрым утром, – тихо сказал Игорь Вячеславович и рассмеялся. – Ничего себе. Почти два часа проспали, Фаина Павловна. Хорошо, очень хорошо.

– Что? Как! – Я изумленно огляделась по сторонам. В комнате стало темно, и это был дурной знак. И да – я улеглась-таки в позу зародыша. Я запоздало попыталась убедить себя, что все еще сплю, но это не помогло, ибо если было бы правдой, то означало, что я все еще сплю все в том же офисе психолога. А это уже катастрофа.

– Как вы себя чувствуете? Я позвонил в ваш отдел и сказал, что настоял на том, чтобы вы сегодня взяли отгул.

– Я не беру отгулов, – обмолвилась я. – Никогда!

– Интересно, что именно так мне и ответили.

– Кто? – снова с запозданием отреагировала я. Вечерний вид из кабинета нашего штатного психолога действительно радовал. Ночной город светился, как новогодняя елка, с двух сторон заливая кабинет иллюминацией. Комната освещалась только светом от домов и бледно-голубым светом от монитора, отражавшимся на лице Малдера. Он выглядел усталым.

– Кажется, его зовут Александр. Приятный молодой человек. Сказал, что никаких проблем.

– О господи! Я же обещала отпустить его пораньше. – Я вскочила с дивана и огляделась. – Может быть, еще не поздно? Сколько времени? О, я успею. Извините, но я должна бежать. Простите, что так…

– Да успокойтесь, пожалуйста, – свел брови Малдер. – Все в порядке. Не надо никуда бежать.

– Надо, надо, – пробормотала я, похлопывая себя по карманам. Вроде ничего не забыла. Какой позор – уснуть в кабинете психолога. Прямо на приеме. Посреди, можно сказать, поисков истины…

– Фаина Павловна, скажите, проблемы со сном у вас только сегодня или вообще?

– Что? Какие проблемы со сном? Нет… я…

– Я спрашиваю только потому, что у вас налицо все признаки переутомления. Я мог бы для начала выписать вам один препарат – очень легкий, чтобы снять напряжение.

– Какой препарат? Наркотический? Ого! – живо заинтересовалась я, но Малдер хитро улыбнулся и покачал головой.

– Как часто у вас бывает бессонница?

– Иногда, – ответила я со всей возможной неопределенностью.

– Перефразирую вопрос. Как часто вы спите нормально? Сколько дней в неделю? Все семь? Шесть? Пять?

– Иногда, – упрямо повторила я.

– Ох… – И Игорь Вячеславович посмотрел на меня недовольным взглядом учителя, в очередной раз обнаружившего несделанное домашнее задание. Я огляделась, нашла валяющийся на полу пропуск и решительно направилась к двери. Уже стоя на пороге кабинета психолога, я обернулась к нему.

– Я бы взяла рецепт. Плохо сплю, – призналась я, и это было единственное слово правды, сказанное мною на этом сеансе.

– Я вижу, – кивнул он. – Но в этом случае я должен быть уверен, что вы придете снова. Даже если станете опять рассказывать мне сказки про несуществующих персонажей.

– О чем это вы? – фальшиво удивилась я. – Сказки?

– Про мужей и про белые волосы.

– Ах, эти… значит, вы не поверили?

– Ни единому вашему слову. Так вы придете?

– Не знаю. Может быть. Да. Наверное. – Я неуверенно улыбнулась. – Вы сказали, что я могу не приходить, если вы мне не поможете прямо сегодня.

– Что ж… – кивнул он, – был такой разговор. И все же я бы хотел, чтобы вы пришли на повторный прием. Считайте это моей личной просьбой. Вы же отзывчивый человек, да?

– Боже упаси, – замотала головой я. – Я черствый, бесчувственный человек, циничный до мозга костей.

– Да? Странно. А коллегу своего пораньше с работы отпускаете. В то время как доктор вам отгул дал и вы могли бы сами пойти домой, чтобы отдохнуть.

– Доктор? – удивилась я.

– Конечно, доктор. А кто я, по-вашему?

– Серьезно? Прямо реальный доктор с высшим медицинском образованием, дипломом и всем таким?

– А как же, – кивнул он.

– И с анатомией тоже? И с патфизиологией?

– Нет, все-таки вы презираете психологов не просто так! – воскликнул Игорь Вячеславович.

– Ладно, извините, – стушевалась я. – Просто… это странно. Сейчас психологи – каждый второй. Кругом консультанты.

– С этим я, кстати, даже спорить не буду. Правда ваша. Кто ни попадя собирает эмпирические данные, да еще не факт, что данные эти – корректные. А мы – профессиональные психотерапевты – потом отдуваемся. Знаете, а ведь Ленин говорил, что и кухарка может управлять государством. Думаете, не может?

– Он ошибался, ваш Ленин. И не только в этом, – улыбнулась я. Повисла неловкая пауза, во время которой Игорь Вячеславович явно ждал от меня чего-то. В конце концов я сдалась. – Ладно, Игорь Вячеславович, я приду, хоть и не понимаю зачем.

– По крайнем мере, сможете выспаться, – пожал плечами он.

– Тяжелый случай, – вздохнула я и пошла к двери.

– Постойте, – Малдер остановил меня, склонился к столу и принялся писать что-то. Он протянул мне бумажку, на которой неразборчивым почерком – прямо как у заправского врача – был выведен какой-то латинский термин.

– Это что?

– Рецепт. Только применяйте как экстренное средство. Не стоит злоупотреблять химией. Обычно я не применяю ее, но в вашем случае…

– Что, все так плохо? – усмехнулась я. – Пациенту поможет только топор?

– Сон – это важно, – покачал головой Игорь Вячеславович, а потом записал меня на следующий прием через два дня и выпроводил из своего кабинета, аккуратно намекая на то, что занят, ждет следующего пациента. Я вышла, дошла до конца коридора, дождалась лифта, доехала до нашего двадцать шестого этажа и только потом вспомнила, что забыла солнцезащитные очки в кабинете у психолога. Странно, что я об этом не подумала сразу. Потому что… вот ведь забавно, я совсем забыла, что у меня под глазом пылает этот дурацкий синяк. А все потому, что сейчас я чувствовала себя совершенно по-другому.

Я вернулась в кабинет, сунув нос туда, где уже другой пациент раскрывал душу, разглядывая рыбок. Схватила очки и испарилась так быстро, что меня, по большому счету, можно было принять за привидение.

– Надо же, ты вернулась? – ахнул Саша Гусев, скользнув по моему лицу удивленным взглядом, ибо я очки на нос надевать не стала. Решила проверить кое-что. – Это тебя кто, психолог или Крендель?

– Крендель, – буркнула я, и Саша рассмеялся. И все. Никаких больше разговоров. Никаких вопросов. Стоило ли так волноваться. Надо же!

– Ну и? – спросил он, глядя на меня в нетерпении, как пес, которого давно уже должны были вывести на прогулку.

– Что – ну и?

– Отпускаешь ты меня или нет? А то твой доктор сказал, что у тебя отгул.

– Отпускаю, – кивнула я, и Саша выдохнул с явным облегчением. – Ты что, ни дня без тренировки не можешь прожить?

– О, это нужно только попробовать, Фая. Так что, психолог-то толковый? Будет хоть какая-то польза от его сеансов?

– Знаешь, Сашка, а ведь, что странно, – да. Есть от его сеанса польза.

– Серьезно? – и Саша сделал круглые глаза, словно был потрясен до глубины души. – И какая? Ты поняла, что счастье в труде?

– Я хоть выспалась, – брякнула я, и Гусев расхохотался. Я тоже посмеялась, глядя на его удаляющуюся фигуру с громадной зеленой сумкой, заброшенной на плечо. Но говорила я это не в шутку, а совершенно серьезно. Единственное, что могло мне помочь сегодня, – это если бы мне дали хоть немного поспать. После этого так называемого сеанса я чувствовала себя несоизмеримо лучше, и меня не покидала мысль, что Игорь этот Вячеславович усыпил меня не случайно, а намеренно. Вся эта тихая музыка, вкрадчивый голос, тихий смех… Возможно ли? Я посмотрела на рецепт и улыбнулась. Люблю химию в нужных пропорциях. В самом деле, у нашего «Муравейника», кажется, хватило ума нанять по-настоящему хорошего специалиста.

Знаешь же, что не хочешь. Вот и не делай

Маша Горобец добралась до меня только под конец рабочего дня. Все потому, что у них там, в бухгалтерии, конец года, сдача годовой отчетности на носу. Это ведь только для бухгалтеров конец года наступает в марте, верно? Маша была взмыленной, словно целый день не документы проверяла, а пахала, обрабатывала целину, причем лично, без всякого там коня.

– Ну вот где тебя носило? – набросилась на меня она, мирно дремлющую в своих солнцезащитных очках. Маша бросила мне на стол дань – коробку конфет. – На вот, нам их уже складывать некуда. А я тебя целый день искала. Постников кричит, что ты приперлась пьяная, с синяком под глазом и что тебя уже уволили. Сашка говорит, у тебя отгул. А ты тут сидишь. Господи, а ты чего в очках-то? Так это правда? Тебя кто побил-то? Это он, что ли? Охренеть. Он что, совсем сдурел?

– Стоп-стоп-стоп, сколько выводов, и все – без всяких вводов. Это меня не он.

– Не он? – опешила Маша. – А кто?

– Бандитская пуля, – вздохнула я.

– Как ты?

– Все очень плохо, – привычно буркнула я, но Машка даже слушать меня не стала.

– Ладно, дай я посмотрю, – бросила она мне и потянула ручонки к моему лицу.

– Нет уж, спасибо, – засопротивлялась я, но Машу разве ж остановишь.

– Все сама, да? Феминистки даже лучше, чем ты. Ну ты что, глаза хочешь лишиться, а? Ты хоть чем-то прикладывала? Так, руки убери, горе ты мое. Нет, ну что такое? Точно не он?

– Никакая я не феминистка. И да – точно, это не он, – покачала головой я. – Но – из-за него.

– Я так и знала! – всплеснула руками Маша. В нашем отделе уже никого не было, тихо жужжали компьютеры, где-то вдали без устали звенел телефон, но мы уже давно привыкли отфильтровывать посторонние звуки. – А ты что? Почему ни одной проблемы не проходит мимо тебя? Неужели нельзя было не лезть?

– Ты мне хоть слово дашь вставить или дальше продолжишь эту аудиоатаку? – возмутилась я, пытаясь увернуться от пристального изучения моих синяков. Вернее, синяка. Маша была единственной, кто, говоря это «он», имел в виду правильного плохого парня. То бишь Сережечку, мужа моей сестры Лизаветы, решившего устроить нам с нею праздник Восьмое марта. Устроил, ничего не скажешь. Я до сих пор в себя прийти не могу. Впрочем, могло быть и хуже.

– Тебе нужно сделать компресс, как ты не понимаешь! А Лиза? Он ее не тронул? Что опять случилось? Почему он не угомонится никак? – возмущенно кудахтала Маша.

– Во-первых, Маша, он не трогал ни меня, ни Лизу. Я же тебе сказала, это не он.

– Но из-за него.

– Не одно и то же, – покачала головой я. – А во-вторых, ты просто не представляешь, насколько мне интересно получить ответы именно на эти же самые вопросы! Почему он не угомонится? И на черта это надо Лизке? А? Потому что лучше бы он меня ударил вчера, чем то, что он устроил на самом деле!

– А что он устроил?

– Не важно! Кошмар он устроил. Праздник, семейный вечер!

– Ромашка, что ты на меня-то кричишь? Я-то тут при чем? Не хочешь рассказывать – не надо. И мне вовсе не интересно, чего там еще беспутный муж твоей сестры устроил. Скажи лучше, тебя-то саму уволили или нет? А то Постников чуть ли не джигу-брыгу пляшет, говорит, что всегда знал, какая ты проститутка.

– Да не уволили меня. Нашла кого слушать. Проститутка?

– А тебя Крендель мой видел?

– Твой? Между прочим, не пойман – не муж. – Я невольно приподняла одну бровь, скептически относясь к тому, как Маша уже считала нашего Георгия Михайловича «своим». Машка отвернулась и фыркнула.

– Повезло тебе, что ты программер. В вашей дыре никакого дресс-кода, только разве что голой не рекомендуется приходить. А так – никому нет дела. Если бы у нас с синяками ходили, сразу бы всех поувольняли.

– А если я работник хороший? Разве это не мое дело, с синяками мне ходить или нет? Может, у меня мода такая? – насмехалась я. – Ладно, чай будешь? Или уже не можешь больше?

– Можно подумать, что если бухгалтерия, так один только чай и пьем.

– Почему один. С эклерами. А за конфеты – спасибо, но я есть чего-то не хочу, забирай обратно, – подразнила ее я. Маша отвернулась в сторону, посмотрела на скомпилированную модель аварийных разливов нефти. На этот раз модель работала пристойно, нефть переливалась через края контура и растекалась сложными рельефными струями по виртуальной модели. Все работало так, что вызывало определенное беспокойство. Если все хорошо, значит, ты просто плохо смотрел.

– Так что случилось-то? Ты хоть полицию вызывала? – спросила Маша, повторяя вопрос психолога. Далась им всем полиция.

– Любопытным на базаре знаешь что отрывали? Никого мы не вызывали. Просто… Сережа напился.

– Кто бы сомневался. И что дальше?

– А ничего, – пробурчала я, загружая данные обсчета растекающейся нефти. Все выглядело пристойно.

– Ромашка! Говори, не молчи. Что случилось?

– А того, что Сережа напился, тебе мало?

– Буянил?

– Ну… не без этого, – согласилась я.

– А ты говоришь, не он ударил.

– Да. Не он. И вообще, нечего рассказывать. Кроме, разве что того факта, что Лизавета моя – дура беспросветная.

– Это не новость.

– Нет? – устало рассмеялась я. – Я тоже думала, что не новость, но ее дурь с каждым днем достигает нового уровня. Лиза всегда найдет, чем меня удивить.

И затем я рассказала Маше все, что случилось вчера. После моего рассказа Манюня долго сидела молча, затем встала, подошла к своей же коробке конфет, взяла ее со стола, по-прежнему глядя куда-то перед собой, а не на конфеты, и раскрыла ее. Она долго силилась подцепить полиэтиленовую ленточку на защитной пленке, но та упиралась, выскальзывая из-под длинных гелевых ноготков Маши. Тогда она разорвала пленку варварским способом, воткнув в пленку шариковую ручку. Затем Маня вытащила несколько конфет сразу и все их запихнула себе в рот.

– Нечеловеческая дура, – сказала она мне. Прозвучало это больше как «десеавесеская ура», так как говорила она с полным шоколада ртом, но я ее поняла все равно.

– Да. Именно. Дура. Вчера, когда Лизавета сказала мне об этом всем, я, честное слово, чуть ей самой синяк не поставила, – кивнула я, с опаской глядя на то, как еще одна горсть конфет исчезает во рту Маши Горобец. – Видел бы тебя сейчас Крендель!

– У меня стресс. Мне нужно. Слушай, но ведь Лизавета же вроде психолог, – растерянно развела руками Маша. – Она что же, не понимает…

– Психологи! – горько завопила я. – С ними еще хуже. Они же уверены в том, что люди могут меняться. «Каждый заслуживает второго шанса», – вот что она мне говорит. А еще, что Сережа такой, потому что, цитирую, «это все из-за нерастраченных эмоций, которые запрятаны глубоко у него в подсознании», – передразнила я голос любимой сестры. – И трудно поспорить, ибо что запрятано у Сережи в подсознании, страшно даже представить.

– А может, это любовь? – предположила Маша.

– Ага. Сто раз. Хотя… любовь, конечно. Без нее-то не обошлось. Сюрприз, сюрприз. Ладно, черт с ним. Мне просто иногда хочется взять все ее учебники по психологии и по голове ей заехать. Чтоб мозги на место встали.

– Ладно, Фая, брось. Не все психологи такие.

– Не все? – завелась было я, и тут перед моими глазами возник светлый образ Малдера, стучащего по клавиатуре. – Впрочем, ты права.

– Что? Тебя ли я слышу? – ахнула Маша. – Ты согласилась со мной? Сама, по доброй воле, даже не пришлось приставлять пистолет к твоему виску. И не про что-то там. Про психологов! Как так?

– А вот так. У некоторых из них очень удобные диваны.

– Ага… – Машка посмотрела на меня с подозрением, она сощурилась и некоторое время молчала. – Ты была у нашего штатного психолога.

– Я? Да с чего ты взяла? – усмехнулась я. – Меня заставили к нему пойти. Но дядька оказался – ничего. Толковый.

– Дядька? Ничего? Ты что, из-за своего синяка вообще ничего не видишь? Ты хорошо его рассмотрела? Он же красавчик!

– Ш-шш-шш, – зашипела я. – Тише, Маша, а то Крендель услышит.

– Ох, горе с тобой. Дядька, придумает тоже. Он же красив, как Марио Гомес, только улыбается добрее.

– А ты когда успела изучить Малдера так хорошо? – усмехнулась я.

– Малдера? Слушай, а точно. Похож, похож. Прямо копия. Вот и хватала бы!

– Нет, все-таки ты непроходимый романтик, Машка. Где я и где этот Апрель! Мне он не нужен, от таких всегда одни проблемы. Слишком хорош для меня. Я больше люблю мужчин попроще. Нет, правда.

– Да знаю я, кто тебе нравится, – фыркнула Мария. – Сашка твой ни на что не смотрит, кроме своих ракеток. Ты его используешь только как предлог, чтобы больше никуда не смотреть. Вот если он тебе нравится, чего ты ему об этом не скажешь?

– Может, и скажу, – пожала плечами я и принялась забивать вещи в сумку-рюкзак. – Когда глаз заживет. Ладно, Машка, я пойду, а? У меня голова раскалывается.

– Если у тебя есть цель, нужно хоть что-то делать, чтобы к ней приблизиться.

– У меня нет никаких целей, – прошепелявила я себе под нос. – Когда мне будет сорок, я буду жить с мамой и кошками. Мы же уже все решили!

– Первым делом заведи ашеру, она на тигра похожа, я буду к тебе приходить играть с ней.

– Сама заведи.

– Я не могу. Замуж выйду, у меня дети будут, – дразнилась Машка. Я запустила в нее скомканным отчетом по модулятору разлива нефти, но она увернулась и расхохоталась.

– Крендель на тебе не женится. Он любит только анорексичек. Так что вступай в мой клуб. Нам на котят скидки дадут.

Машка бросила в меня тем же скомканным листом бумаги, а затем стала догонять по коридору. Я подошла к лифту и нажала на кнопку. Пока лифт к нам на двадцать шестой этаж приедет, Машка меня еще сто раз успеет извести.

– А у твоего Саши скоро день рождения, между прочим. Он же – мартовский кот. Что ты ему подаришь?

– Я вообще-то… не знаю, а надо? Может, бутылку?

– Ага, спортсмену? Бутылку? – чуть не плевалась Машка. – Я вот Кренделю подарила на Новый год ежедневник с высказываниями великих бизнесменов всех времен и народов. Он знаешь как обрадовался!

– Да уж, представляю. – Я зашла в лифт и нацепила на нос солнцезащитные очки. – Интересный, оригинальный подарок. Ежедневник! Руководителю бизнес-подразделения холдинга. На Новый год. Буквально сгораю от любопытства, сколько еще таких ежедневников ему подарили.

– Таких – ни одного, – обиделась Маша. – Я, когда вручила, показала ему цитаты, так он при мне только их минут десять читал. Он же хочет стать великим бизнесменом, сечешь? Я ему намекнула на то, что верю в него.

– Ты, Машечка, подарила ему обычный ежедневник, – хмыкнула я.

– Ты просто циничная и черствая, Фая. Тебе нужно относиться к людям добрее, а к жизни – с доверием.

– Вот! Сейчас, Маша, ты говоришь точь-в-точь как моя сестра. Ну, посуди сама, если я буду добра и доверчива, то у меня ежедневно будут занимать деньги и втягивать в сомнительные махинации. Так себе совет, – сказала я, проходя по коридору на улицу и дальше, к турникетам, где на место Джонни уже заступил другой охранник. Он не заинтересовался ни нами, ни моими солнцезащитными очками, ни тем, почему мой пропуск опять не сработал. Мужчина был занят, он разгадывал кроссворд, и ему явно не давалось какое-то слово. Маша пропустила меня вперед себя, и мы миновали турникет как мошенницы, пробирающиеся в метро по одному проездному – плотно прижавшись друг к другу.

– Ты сейчас куда? Домой? Или к Лизке поедешь?

– Мне еще племянника надо из садика забрать.

– Слушай, я вот не понимаю, а сама Лизавета хоть иногда своего собственного сына из садика забирает? Отводит его туда? Сколько тебя ни слышу, ты то с ним сидишь, то Вовка приболел, то Вовке нужно новую куртку, то Вовка с кем-то в группе подрался. Как, кстати, можно подраться, если тебе три года?

– Три с половиной, – оскорбилась я за честь моего племянника. – Очень даже можно, если ты «Бамбл-би», а против тебя прет четырехлетний «Десептикон».

– Господи! – И Маша всплеснула руками. – Давай, подвезу тебя. – У Горобец имелась взятая три года назад в кредит машина, беленький «Форд» с ручной коробкой передач, которую она купила из чистой экономии и потом героически овладевала искусством ее переключения. Сейчас-то она делала это мастерски, но в свое время она со своей машинкой постоянно то подпрыгивала на месте, то вскакивала на бордюры. Однажды Джонни испугала таким прыжком чуть не до полусмерти.

– Нет уж, не надо. Я с тобой до садика и к восьми не доберусь.

– Знаешь ли, пробки не я создаю, – обиделась Маша. – Ну, как хочешь.

Она лихо развернулась передо мной на своем беленьком «Форде» и выехала с парковки, оставив меня наслаждаться холодным воздухом и уютом московского вечера. Солнцезащитные очки подмерзли и неприятно липли к коже на переносице. Может, нужно было все же поехать с Машкой? Но мне хотелось пройтись и подумать – обо всем. И о том, что произошло сегодня у этого психолога Апреля, столь любезно устроившего мне тихий час, и о том, что действительно мне столько времени нравится Сашка Гусев, а я даже не помню, когда у него день рождения. Надо бы все-таки подарить ему что-нибудь. Не ежедневник с цитатами, это точно. Нужно придумать что-то, чтобы ему в самом деле было приятно. Проблема в том, что для меня это вовсе не так просто – делать приятное людям. Это же не то же самое, что купить машинку для Вовки. Порадовать племянника куда легче, чем тридцатилетнего мужчину с налаженной жизнью, приятной улыбкой и неизвестными предпочтениями.

– Девушка, осторожнее! – услышала я чей-то голос. Остановившись, я оглянулась и поняла, что перехожу дорогу на красный свет. Задумчивость, рассеянность и солнцезащитные очки – плохое сочетание. Я отскочила обратно, на тротуар, как раз вовремя. Поток машин, до этого стоявший и пропускавший другой поток, что шел под стрелку, теперь устремился вперед – как раз туда, где секунду назад стояла я.

– Спасибо.

– Не за что, – буркнул в ответ пожилой мужчина. – Совсем сдурели. Очки нацепили зачем-то.

– Ага, – моментально нахохлилась я. Нет, надо брать больничный, определенно. Сколько можно получать все эти фразы, взгляды, насмешки? За сегодняшний день я наелась ими сверх меры. Кто бы мог подумать, насколько категоричный у нас народ в своих суждениях! Если синяк – то пьянка. Солнцезащитные очки зимним вечером – тоже значит пьянка. Пьющая мать – горе в семье. Правда в том, что ни я, ни Лизавета никогда не пили. Но от проблем это не спасет. Я перешла дорогу на зеленый сигнал светофора и направилась в сторону метро. Сейчас приду в садик, и дежурная вечерняя воспитательница, которой сводят детей из всех групп – тех, кого не забрали до шести, – тоже посмотрит на меня с этой смесью отвращения и сожаления, словно этот мой злосчастный синяк – призрак апокалипсиса, моего личного конца света. Люди всегда склонны делать выводы, мало интересуясь тем, что с научной точки зрения они могут быть и часто являются совершенно ошибочными. Как я получила мой фингал под глаз, не укладывалось ни в один сценарий, который мог бы родиться в голове нормального человека. Но, в конце концов, если речь заходила про мою сестру и ее обожаемого мужа, ничего нормального ждать не приходится. Что случилось с нами вчера, восьмого марта, было бы даже забавным, если бы случилось не с нами.

Источник всех страданий – это привязанности, так что отвяжитесь от меня – и не будете страдать!

Официальным мужем, строго говоря, Сережа Лизавете не был. Только лишь гражданским. Но даже до этого статуса Сережа не дотягивал в связи с частыми отлучками. Причины его частого отсутствия были самыми разными: иногда он уезжал по делам, чтобы заработать денег, что, правда, редко заканчивалось реальными заработками, иногда просто уезжал, не особенно объясняя это чем-то определенным. Часто они с Лизаветой ругались как черти, и тогда Сережа уходил, громко хлопая дверью и обещая больше никогда не возвращаться, и даже забирал из Лизиной квартиры вещи, но не все. Часть оставалась под предлогом, что их просто некуда пока везти.

– Я заберу остальное на днях, – говорил Сережа и пропадал на пару месяцев. За это время пар от прошедшей ссоры остывал, оседал на землю росой, и на том месте, где были слезы, начинали прорастать цветы любви и всепрощения. Я бы выполола их все, но, к сожалению, это был не мой огород. Надо ли говорить, что ни разу еще все вещи Сережи не покинули квартиру Лизаветы. Я даже предлагала ей собрать все в большие картонные коробки, снять в аренду специальное частное хранилище – сейчас в Москве появилось полно таких – и отослать Сереже ключ. Сменить замки в квартире, номера телефонов, явки и пароли… С моей точки зрения, рациональный план, учитывая, что Лизавета в тот момент кричала, что ни за какие коврижки больше и на порог не пустит Сережу. Ага, сейчас.

– Знаешь, Фая, он очень изменился. Привез мне священное масло из Иерусалима, хочет свозить меня на Мертвое море, он там работал.

– Кем?

– Ну… как обычно, – пожимала плечами Лизавета. «Как обычно» означало «кем угодно». Разнорабочим, установщиком пластиковых окон, даже массажистом. Должна признать одно: руки у Сережи были действительно золотые. Когда сестра только познакомила меня с Сергеем, он мне даже понравился – именно тем, насколько умелыми были его руки. Что ж, это только лишний раз доказывает, что я хорошо разбираюсь в цифрах и плохо – в людях. Иначе бы сразу поняла, что все золото ушло Сереже в руки, а на голову ничего не осталось.

Так моя младшая сестра сходилась и расходилась с «мужчиной своей мечты», пока все не перешло на новый уровень – пока не появился Вовка. Лиза беременная, с мягкими, округлыми плечами и погруженным внутрь себя взглядом – это было уже не смешно, этим нельзя было шутить. Сережа больше не был просто негодным любовником моей сестры, он стал отцом моего племянника, членом семьи, которого не забыть, не стереть из записной книжки. Сколько ни выноси его вещи из квартиры, оставшейся Лизе от отца.

– Ну и что теперь? Поженитесь? – спросила я тогда в первый раз и в ответ получила только полный задумчивости взгляд. Оказалось, что Сережа был женат и не развелся. Более того, оказалось, что Лиза знала об этом чуть ли не с самого начала.

– Что за чушь этот штамп в паспорте! – сказала она мне, и я кивнула, фыркая и плюясь.

– Конечно! И вообще, главное – это любовь. А с женой у него – ничего серьезного, он просто не хочет оставлять ее, потому что у них дети, она больна и развода не переживет… Выбирай любое объяснение. Главное, что их брак уже давно – пустая формальность, ничего не значит, а любит он тебя. Так?! – Я вопила, забыв об интересном положении моей сестренки.

– Не так!

– А как? Теперь я понимаю, почему он с тобой живет по вахтенному методу. Он-то, небось, и жене говорит, что уехал на заработки, а сам – к тебе. Подожди, Лизка, – так он, может, и ездит в Москву на заработки, а у тебя останавливается как в бесплатной гостинице?

– Он сказал, что разведется. И что мы обязательно поженимся.

– Да? Сказал? – нервно расхохоталась я. – Это, конечно, все меняет. И все же я бы поостереглась ему верить.

– Ты никому не веришь, и поэтому у тебя никого нет.

– Никого нет – и славно. Хочу – халву ем, хочу – пряники, – с радостью сказала я. – А такого вот «счастья», как у тебя, мне не надо.

После этих моих слов Лизавета принялась плакать. В тот год она вообще только и делала, что постоянно лила слезы. От горя, от радости и от того, что на завтрак не нашлось сыра специального сорта. Самым драматическим событием того года было эпохальное признание Сережи в его прегрешениях – без отпущения грехов. Весть о Лизавете и ее положении все-таки долетела до его жены из Воронежа, после чего состоялся телефонный разговор, свидетелем которого я стала, хотя и не хотела этого. Сережа с лицом человека, приносящего в жертву все самое дорогое, позвонил с Лизиного домашнего номера в Воронеж. По громкой связи его жена Катерина плакала и говорила, что хочет только одного – чтобы Сережа был счастлив. Мне от этих слов страшно захотелось долбануть ее по голове чем-нибудь тяжелым. На самом деле долбануть по голове хотелось обеих дам. Жена нашего Сережи оказалась хорошим человеком, она прожила с ним десять лет, любила, прощала, принимала его обратно после «командировок». Я сидела рядом с беременной сестрой и пропитывалась презрением к Сергею, что было совершенно неправильно тактически, учитывая тот факт, что он поступил как мужчина (признался жене, что обрюхатил любовницу) и собирался остаться с Лизой и ребенком всерьез и надолго.

– Прости меня, Катя, – сказал он так искренне, что на том конце телефона в Воронеже женщина принялась громко рыдать. После этого мучительного разрубания гордиева узла Лизавета долго ходила задумчивая, а затем сказала, что поняла, в чем ее жизненное призвание. Она решила стать психологом, чтобы помогать людям. Я снова бегала и кричала, что это полный бред – бросать почти уже законченный экономический факультет, чтобы заняться тем, что и наукой-то в серьезных кругах не считают. Лиза отвечала, что ненавидит цифры и любит людей. И нельзя же так комплексно портить себе жизнь! Я прекрасно понимала, что речь идет о чувстве вины перед Катериной и что два года изучения психологии, работа за копейки, бесконечные семинары, супервизия, совместные благотворительные проекты и, наконец, долгие часы в бюджетном психологическом центре – все это ради того, чтобы оправдаться перед женой Сережи и загладить ее слезы.

Господи, да разве нельзя было просто снять трубку и позвонить? И сказать: «Мне так жаль…» И жить дальше! Нет, это не про мою Лизу. Она еще долгое время пилила себя и меня заодно, в то время как Сережа, поговорив с женой, выкинул все эти затруднения из головы и больше не заморачивался ничем ни единой лишней секунды.

Не стал он заморачиваться, впрочем, и даже разводом. Для этого бы пришлось собирать всякие бумажки, в Воронеж переться. Сережа хотел поехать в Адыгею, копил деньги на отпуск. Потом, на следующий год, он загорелся идеей присоединиться к экспедиции, вести какие-то раскопки в пригородах Великого Новгорода, и тоже Воронеж оказался не по пути. Не то шоссе, видите ли.

В общем, после эпохального объяснения все как-то затихло и жениться никто ни на ком не стал. Потом Лизавете, как матери-одиночке, назначили хорошее пособие, которое бы сняли, будь она официально замужем, а Сережа – официальным отцом Вовке. Поскольку начинающим психологам платили копейки, а доходы Сергея как-то стабильно утекали в самых непредсказуемых направлениях и рассчитывать на них всерьез не приходилось, все так и оставили. Год мы возмущались, особенно наша с Лизой мама, для которой само понятие «матери-одиночки» было оскорбительно. На второй год все привыкли и зажили «долго и счастливо». Так прошло почти четыре года – долго и счастливо, в основном без Сережи.

До вчерашнего дня. Восьмое марта, блин! И кто его только придумал?

Я перебежала дорогу и перед тем, как зайти в садик за Вовкой, решила посетить аптеку на углу. Нужно и в самом деле что-то делать с моей бессонницей. Не зря этот Малдер выписал мне рецепт. Неужели у меня на лице написано, что я ворочаюсь и пялюсь в телевизор в безнадежных попытках уснуть, а иногда просыпаюсь по ночам и потом еще долго не могу снова отключиться? Это очень забавное чувство, когда ты открываешь глаза посреди ночи, просто так, без каких-либо видимых причин, смотришь на часы, а там обычно три часа сорок минут. Черт знает почему – именно это время. Лежишь, слушаешь тишину и думаешь о том, как же ты устала, черт возьми. А вдруг снова засыпаешь, чтобы уже в шесть часов утра встать снова, но по будильнику. Наверное, этот Малдер – хороший специалист, раз выписал мне это нечитаемое название.

– Доксиламина сукцинат? – пробормотала аптекарша, глядя на измятый и чуть надорванный рецепт, который пострадал в мясорубке, в которую попал внутри моего рюкзака. – Раньше пили?

– Нет, – покачала головой я.

– Аллергии на препараты нет?

– Как же я могу знать это, если я никогда раньше его не пила? – удивилась я.

Аптекарша подняла на меня усталый взгляд и попыталась осмыслить мои слова.

– На другие препараты аллергия есть?

– На те, что я принимала, не было, – продолжала я, не в силах противиться голосу логики. – Однако принимала их чрезвычайно мало.

– Бессонницей давно страдаете? – вопрошала аптекарша.

– Страдаю недавно, но по шкале от одного до десяти я уже настрадала на восьмерку, – заявила я, в очередной раз поставив женщину в тупик. Мне стало интересно, с чего это она решила допросить меня с такой тщательностью, и ответ нашелся быстро. Солнцезащитные очки-то все еще были на моем носу, а это означало, что аптекарша, как и многие другие сегодня, быстро сделала очевидный, хотя и неверный вывод. Она решила, что я наркоманка. Алкоголиком она не сочла меня только потому, что покупала я не водку, а таблетки. Логика, а? Может, водка у меня в рюкзаке уже давно греется? В любом случае ничего хорошего аптекарша обо мне не подумала и мучилась, придумывая предлог, под которым мне можно было не продавать таблетки. Алкоголичка или наркоманка, однозначно. Кто ж еще получает кулаком в глаз?

Кто-кто, я!

История моего получения в глаз – леденящая кровь – была, конечно же, о любви. Такой любви, которую не объяснишь логическими доводами. Может быть, только психология и способна объяснить то, что случилось со мной вчера. Любви, ради которой идешь за рамки вообразимого. Итак, Лизавета, моя дорогая младшая сестра. Позавчера она позвонила и нежным голосом пригласила меня в гости, отпраздновать Международный женский день.

– Отличная идея! – сказала я. – Отпразднуем его втроем, в чисто женской компании. Я только маму предупрежу. А, постой, Вовка же будет. Тогда нельзя считать нашу компанию чисто женской. Ничего, мы его не станем считать. В три с половиной года он еще не голосует, верно?

– А у тебя хорошее настроение, – рассмеялась Лизавета, и тут я почувствовала, что есть что-то еще за ее словами, она явно чего-то не договаривала.

– Признавайся, – потребовала я. – Сережа опять объявился?

– Фая, нам нужно серьезно поговорить, – ответила Лизавета после долгой паузы.

– Объявился? – нахмурилась я. В последнее время Сергей уезжал чаще, а появлялся реже, и все мы уже стали считать его пропавшим без вести, в любой момент ожидая звонка, аналогичного тому, что случился в свое время в адрес жены Сережи из Воронежа. Даже Лизавета вроде успокоилась. Надежды, надежды. Ведь мог же он снова кого-то полюбить, да так, чтобы пришлось звонить и признаваться в этом бывшим женам – гражданским и официальным.

– Приезжай на ужин. Только без мамы, – попросила сестра, и это мне понравилось еще меньше. Слишком серьезным был ее голос. И потом, почему без мамы? Ответ нашелся сам собой.

Когда я вошла в Лизину кухню, там был накрыт большой стол, уставленный всеми вкусностями, которые любила именно я. Черничные пироги, рыбный салат, домашняя панна-котта. Лизавета всегда гениально готовила, даже лучше, чем мама. Отец, когда еще был жив, говорил, что с помощью Лизиных блинов можно сделать карьеру вплоть до жены генералиссимуса.

«Генералиссимус» же сидел у окна и, увидев меня, воссиял улыбкой телезвезды, вскочил, бросился мне навстречу и принялся жать руки. Он бы даже и поцеловал их, если бы я не задергалась, как получившая удар током. Позитив, да еще в таком количестве, вызывал у меня головные боли и непроизвольный тик левого глаза.

– С праздником! – воскликнул Сережа, одетый в приличный свитер с оленями, дорогие джинсы и новенькие тапочки, купленные явно специально для него.

– Ты ограбил банк? – поинтересовалась я на всякий случай, а Сережа расхохотался. Лизавета достала из холодильника бутылку красного вина и протянула ее Сергею. Тут уж чуть я не расхохоталась. Сколько бутылок было выпито тут, на Лизаветиной кухне (прошу по-прежнему не считать меня алкоголиком), выпито нами двумя без каких-либо мужчин, и ни разу сестре не потребовалась помощь мужчины в открывании оных. Она и сама прекрасно умела пользоваться штопором, а при необходимости могла вскрыть бутылку вина простым ножом. Были, знаете ли, случаи…

– А ты, как всегда, на позитиве, – заметил Сережа, расковыривая бумажку вокруг горлышка бутылки. Я удержалась от того, чтобы не отобрать у него ее. Кто ж так делает? Ведь там есть специальный пластиковый язычок: потяни – и все само откроется.

– Позитивизм – навязанный западом стереотип поведения, предлагающий испытывать ни на чем не основанные надежды, – буркнула я, впрочем, без особой злобы.

– Позитивизм – это способ жить, находя маленькие радости во всем, что тебя окружает, – возразила Лизавета.

– А также строить неверные предположения о том, что все будет хорошо и что все, что ни делается, к лучшему, – добавила я.

– Ты не согласна с этим? Но ведь все это знают, это же общеизвестный научный факт! – пожал плечами Сережа, разливая вино по бокалам.

– Научный факт? – фыркнула я, не сдержавшись. Наступил, ничего не скажешь, на самую больную мозоль. А ведь я обещала Лизе не спорить о таких вещах – во имя мира во всем мире и в нашем доме в частности.

– Конечно, – кивнул Сережа.

– И из какой, позволь спросить, науки?

– Фая, хватит. Не надо, – нахмурилась Лиза. – Не начинай, пожалуйста.

– Я ничего и не начинала. Все оперируют чистыми штампами, не вдумываясь в их значение. Все будет хорошо? Что именно имеется в виду? Как определить критерии оценки будущего?

– Что такое хорошо и что такое плохо, – хмыкнула Лиза. – Фая, по-твоему, все будет плохо, и мы все это знаем. Мы просто думаем иначе.

– Напротив, Лиза, в отличие от всех этих концепций, больше похожих на зарывание головы в песок, я предпочитаю думать, что все будет либо хорошо, либо плохо, а как – неизвестно. И неизвестных этих – много, определить их сложно, предсказать – еще труднее. Но если задаться целью и правильно сформулировать вопрос, то определенную глубину прогнозирования обеспечить можно.

– Я всегда знал, что технические институты портят людей, но чтобы до такой степени! – рассмеялся Сережа. – Давайте лучше поедим, девчонки. В конце концов, праздник, да? – И он посмотрел на Лизу странным взглядом. Я сощурилась и огляделась, перебрасывая взгляд с сестры на ее благоверного.

– Мой МФТИ тут ни при чем. И олух из средней школы скажет, что вы, мои дорогие, что-то скрываете. И, судя по вашим довольным лицам, считаете, что это что-то хорошее.

– Но ведь так оно и есть! – воскликнула Лиза. – Ты не можешь утверждать, что мы скрываем что-то плохое.

– Да уж. Но спрогнозировать, что все будет плохо, могу, – сказала я.

– Типун тебе на язык, – обиделась Лизавета.

– Ладно, шучу. Рассказывайте, чего вы такие довольные? – попросила я примирительным тоном и даже улыбнулась Сереже – вот какая молодец. Тогда Сергей встал, открыл кухонный шкафчик и достал оттуда тоненькую фиолетовую папочку.

– Вот! – гордо сказал он, протягивая ее мне. Я взяла папку осторожно в руки, словно это ядовитая змея, у которой мне предстоит сцедить яд.

– Что это? – спросила я, не раскрывая папку. Лизавета улыбалась во весь свой аккуратный рот. Она всегда была красивой: невысокая, с идеальной для женщины фигурой – та самая вожделенная гитара, с полной грудью и нежным овалом лица. У меня глаза были серые, с темно-серой каймой, тревожные, выдающие мое бесконечное беспокойство. У Лизы глаза – озера, влажные, густого голубого оттенка. О таких все мечтают. И мои волосы, и сестры темно-русого цвета. Я с волосами ничего не делаю, но когда летом они выгорают, то получается своего рода странное естественное мелирование. Результат – растрепанная копна волос неопределенного и неоднородного цвета. Лиза красит волосы в светлый цвет, причем красит самостоятельно дома, ибо парикмахерские – удовольствие дорогое. Но результат – как и ее пироги с панна-коттами – лучше, чем в лучших парикмахерских города. С такими волосами тоже можно сделать карьеру жены генералиссимуса. Лиза много раз предлагала и мне помочь, но я отказываюсь из принципа. Не желаю делать карьеру жены. И вообще, пусть во мне ценят мою бессмертную душу или не ценят ничего. Уверена, Саше Гусеву совершенно наплевать, какого цвета мои волосы. У него самого волос почти нет, и он стрижется коротко, почти налысо, чтобы скрыть залысину. А мне он все равно нравится.

– Это – свидетельство о расторжении брака! – гордо сообщил мне Сережа, повергнув в реальный шок.

– Настоящее? Не поддельное? – с надеждой спросила я, и Сергей расхохотался, забрал у меня из рук папку, раскрыл ее и показал мне вполне реальное свидетельство на красивом бланке. Итак, жена из Воронежа окончательно скрылась за горизонтом. Отчего-то я вдруг почувствовала, что рада за нее.

– И что же это значит? – осторожно поинтересовалась я.

– Как – что? – обиженно воскликнул Сережа. – Что мы наконец поженимся!

– Да? – скривилась я. – Лиза, и ты это поддерживаешь?

Конечно, это была не та фраза, которую от меня хотели услышать. Но с другой стороны, Лизавета-то меня хорошо знает, и вряд ли чего-то другого она могла ожидать после того, как три года я наблюдала, как она ждет звонков от Сережи, как оправдывает его, как врет про то, где он пропадет, как клянется, что прогонит Сережу, говорит, что ненавидит и на порог больше никогда не пустит.

– Конечно, она это поддерживает! – возмутился Сережа. – В конце концов, мы не были женаты только потому, что были юридические сложности.

– Ага. Все эти годы были сложности, да? – уточнила я спокойным голосом. И взяла со стола малосольный огурец.

– Фая! Не надо, пожалуйста! – всплеснула руками Лиза. Я застыла с огурцом в руке.

– Почему? Мы что, еще не едим? – И я почти положила огурец обратно. Лиза фыркнула, взяла огурец и протянула его мне.

– Я не об этом, Фая. Ты должна понять, что мы с Сережей женимся и что это – к лучшему.

– Все, что ни делается, все к лучшему, – кивнула я, пожимая плечами и откусывая огурец. – А это означает, что он останется с нами навсегда?

– Конечно, я останусь, – заверил меня Сергей, возмущенный таким вопросом.

– И сам будет Вовку в садик водить? – порадовалась я. – А то Лиза-то на смену в своей службе доверия уходит ни свет ни заря. Это же значит, мне не надо будет в шесть утра вставать, да? Сережа, да! Женитесь! Я – «за»! Благословляю! Имей только в виду, что пособия срежут. К замужним женщинам у нас в стране отношение другое.

– Ерничаешь? – хмуро посмотрела на меня Лизавета и принялась накладывать в тарелки салат. Ее движения были резкими и размашистыми, того и гляди опрокинет или тарелку, или миску с салатом. – Не надо тебе будет больше с Вовкой ходить, я сама ходить буду. Рада?

– Рада? Не то слово! Господи, но как? Столько хороших новостей сразу. За это надо выпить! – И я подняла бокал, в другой руке держа бутерброд с колбасой. Лиза и Сережа переглянулись, а затем сестра потянула руку к бутылке с минералкой. Я застыла – прямо так, с бокалом в руке – и внимательно всмотрелась в лица преступников. Тут-то все и выяснилось, откуда вдруг после такого долгого времени у них прорезалось желание жениться.

– Ты что это? – зашипела я. – Не пьешь? Бросила? Давно? Решила здоровый образ жизни вести? По утрам бегать? Скажи мне, Лиза, о, пожалуйста, скажи, успокой меня, что дело в этом. Я поддержу тебя, с тобой бегать начну. Сдохну через три минуты, правда, но лучше так.

– Фая, я…

– Нет, нет, нет, не надо. Не разбивай мне сердце. Не заставляй меня слышать это. И маме не говори.

– Я беременна, – тихо, но разборчиво заявила сестра.

– Господи, ну вот! – воскликнула я и бросила бутерброд на тарелку. – От кого?

– От меня, конечно! – заголосил Сережа, от возмущения аж вскочив с места. – От кого же еще?

– Ты разбиваешь мою последнюю надежду. Опять от него? Лиза! Ты же психолог! Ну как же так?

– С праздником, – прошипела Лизавета, – дорогая сестрица. Не ожидала от тебя.

– О, это взаимно.

– С праздником, девочки! Не ссорьтесь, – попытался вступиться Сережа, и я с трудом подавила желание залепить ему пощечину. А зря. Залепила бы – может, осталась бы без синяка, с целым лицом. А так – пожалела его, глупая гусыня.

Чтобы все наладилось, не обязательно что-то делать. Чтобы все разладилось – тоже

У меня дежавю. Ровно четыре года назад мы уже так сидели за столом, и Сережа бил себя кулом в грудь, крича о неземной любви к моей сестре. Потом был Лизин токсикоз, ее героические попытки не говорить мне, как ей тяжело, мое желание убить Сергея. Любовь зла, и, живя рядом с Лизаветой, я вижу насколько. Да, она любит Сережу. Я не понимаю этого, и сколько я ни пытаюсь понять, мне не удается посмотреть на Сережу Лизиными глазами. На мой взгляд, это просто мужик: обычная внешность, неплохая подтянутая фигура – Сережа любит свое тело и следит за ним. Вот он-то как раз бегает по утрам независимо от того, с какой женщиной живет или ругается в данный момент. Он подтягивается на турнике, даже занимался как-то борьбой, однако при этом курил – периодически бросая, пил водку – периодически завязывая, и баловался разнообразными диетами, от которых периодически сходила с ума моя сестрица. Впрочем, ни на чем Сережа не задерживается долго, но каждый раз, изобретая новый жизненный путь, он свято верит, что открыл истину и теперь-то добьется невиданных результатов. Возможно, даже бессмертия.

– Знаете что! – завопила я, поднимаясь из-за праздничного стола. – Поздравляю. Желаю счастья. А мне… мне надо…

– Ты куда? – взволновалась Лизавета, отрезая мне путь к выходу. – Ты не скажешь маме?

– Маме? Да я даже подумываю о том, чтобы пойти и переночевать где-нибудь в другом месте, чтобы только не смотреть ей в глаза.

– Я сама ей расскажу. Ладно?

– Когда? И о чем? – Я резко остановилась и уперла руки в бока. – О том, что вы, братцы, женитесь, или о том, что ты ждешь ребенка? Потому что, знаешь ли, первое может не случиться, а второе – второе в любом случае вскроется очень скоро?

– Мы завтра же пойдем подавать заявление, – встрянул Сережа. – Завтра же! Я понимаю, я заслужил, но…

– Никаких «но». Ты заслужил, и точка.

– Не уходи! – жалостливо сказала Лизавета, но я была слишком взбешена, чтобы остаться. Эхом в моей голове проносилась мысль, что нельзя так с сестрой, что нужно поддержать, что все равно все кончится тем, что я приму ситуацию как есть, что и делала всю нашу с нею жизнь. Мы всегда были с ней как принцесса и ее мрачный камердинер. Она пела, плясала и ждала чуда, я запирала двери, чтобы не было сквозняка, и находила для нее таблетку, когда у нее начинала болеть голова.

– Позвоню, – сказала я, стоя в дверях, и Лизавете ничего не оставалось, как кивнуть и отпустить меня. Я добежала до дома, давясь слезами, а потом, уже дома, заперлась в ванной, чтобы мама не поймала меня в таком состоянии и не начала задавать вопросов. Я люблю маму, но сейчас хотелось побыть одной.

Папа всегда звал нашу маму «генералом в юбке», хотя технически она всю жизнь провела за широкой папиной спиной. Из-за нее-то она нами и командовала, хотя делала это своим тихим и нежным голосочком. Мама тяжело перенесла папину смерть, а потом вложила всю свою любовь в Вовку. Должна признать, мама стала замечательной бабушкой, из тех, кто готов играть часами в одну и ту же бессмысленную игру, собирать пирамидки и читать сказки по одним и тем же книжкам. Я, случись мне укладывать племянника спать, почти ненавидела и Машеньку, и зайчика, и все зверье в лесу, а мама спокойно перелистывала любимые Вовкины книжки на начало и начинала читать заново. Я не понимала этого, но восхищалась. Наверное, во мне просто нет того, чем обязательно должна обладать мать. Мне иногда кажется, что я должна была родиться мужчиной, настолько я сухая и бесчувственная.

– Фая! Фаечка, там Лиза звонит. – Мама попыталась перекричать льющуюся на меня воду. Я сидела на дне ванны с закрытыми глазами и наслаждалась теплыми струями, льющимися на меня сверху. – Говорит, что срочно.

– Я ей перезвоню.

– Она… мне кажется, у нее что-то случилось. Фаечка, ты не могла бы позвонить ей побыстрей? – не унималась мама.

– Я вся в мыле! – крикнула я после некоторой паузы. Это, конечно, было неправдой, но и перезванивать Лизке сейчас я не хотела. Что она мне скажет? Что я должна относиться терпимее к Сереже. Что, «если мы не можем изменить ситуацию, нужно изменить отношение к ней»? Сто первый психологический штамп, которые так нравятся моей сестре.

– Фая, там что-то случилось! – И мама застучала по двери кулачками. Это было уже подозрительно. Вряд ли для нашего примирения Лизавета стала бы нервировать маму, особенно учитывая то, как легко ее довести до паники и как трудно привести обратно в норму. Я выскочила из ванной прямо так, мокрая, едва успев завернуться в полотенце.

– Что случилось? – спросила я.

– Не знаю. Она мне не говорит. Вдруг это что-то с Володечкой? – И мама заломила руки. «Убью», – подумала я в тот момент. Не уверена только, в чей именно адрес я это подумала – Лизаветин или Сережин. Прямо в полотенце, я набрала номер сестры.

– Ты с ума сошла? Мама сейчас за корвалол начнет хвататься, – зашипела я. – Что с Вовкой?

– С Вовкой все нормально, – тут же бросила Лиза виноватым голосом.

– С Вовкой ВСЕ НОРМАЛЬНО, – отчеканила я, глядя на паникующую мать. – ВСЕ НОРМАЛЬНО. И чего тогда меня мама из душа вынула?

– Ты можешь прийти? – прошептала Лиза. – Пожалуйста.

– Нет. Зачем? – ехидно спросила я. – У тебя же муж есть. А?

– Он, кажется, перебрал… – еще тише пробормотала Лиза. – Фая, я не знаю, что делать.

– Опять? – вздохнула я. – Насколько?

– Настолько, – подтвердила Лиза мои самые нехорошие подозрения. Я вздохнула и бросила трубку. Наскоро вытерев волосы, принялась собираться туда, куда поклялась больше не ходить – по крайней мере в ближайшие три дня. Праздник продолжался. Сережа перебрал. Это случалось и раньше. Об этом нам рассказывала и его жена, теперь уже бывшая, Катерина. Вообще, если у Сережи и были недостатки, то злоупотребление алкоголем в их число не входило. Он пил умеренно, постоянно включая тот или иной вид алкоголя в свои целебные диеты. К примеру, вегетарианство плюс рюмочка коньячку. Или – сыр, мясо и бокал красного вина. Или – огурчики со своего (то бишь нашего) огорода и стопка водочки. Иногда любовь к самоисцелению принимала экзотические черты, и тогда в Лизином холодильнике появлялись ягоды годжи, семена чиа или что-то более ужасное, типа нутряного сала. И каждый раз Сережа ожидал, что все мы последуем за ним в светлое здоровое будущее. Ну, Лизавета-то уж точно. Поэтому ее отказы есть нутряное сало Сережа воспринимал как оскорбление и унижение его мужского достоинства.

Но Сергей был явно не запойный.

И у этого была причина. Если Сережа напивался, никто не мог предсказать, каков будет результат, даже сам Сергей. Знаете, многие, когда напьются, теряют человеческий облик, память, способность ходить и мыслить – словом, все, что так разительно отличает нас от наших предполагаемых предков-обезьян. После этого люди теряют память, у них болит голова, они пьют рассол. Все это случается. Это нормально. Когда напивается Сережа, никто не знает, что именно случится, но все знают, что что-то обязательно произойдет.

В первый год знакомства с Лизаветой Сережа напился и пошел купаться в святой источник, расположенный неподалеку от Лизиного дома. Он пришел туда, отстоял очередь из молчаливых людей с ведрами, баклажками и бидонами, а затем спокойно разделся догола и сиганул в купель, где долго плескался, крича всякий бред типа: «И вы давайте, оголяйтесь, народ, возвращайтесь к корням». Его вытаскивали силком, четыре человека тянули Сережу за его мокрые голые конечности, но вытянуть не получилось. Не поддалась репка, так сказать. Он докупался, игнорируя матерщину, льющуюся в его адрес, а затем встал, выпрыгнул из купели и ушел домой – голый. По дороге его забрали в полицию.

На второй год, когда Лизавета была беременная, Сережа позвал всю родню и друзей, чтобы отпраздновать это, без сомнения, радостное событие, с которого ушел неожиданно, почти по-английски – выпрыгнул в окно, требуя «его прикрыть, чтобы не зацепило». Вернулся он только под утро, при этом одежда его была в крови. Мы до сих пор надеемся, что эта кровь – из Сережиного же носа, который ему разбили.

На третий год все было мирно, и Сережа «не перебирал», и вот наступил текущий, четвертый год. Я бежала, матерясь про себя, в сторону Лизаветиного дома. Волосы замерзали на морозе, я не удосужилась их толком даже высушить. Лифт в ее доме сломался, и мне пришлось бежать, задыхаясь, на пятнадцатый этаж. Меня встретили раскрытая дверь и Лизавета, сидящая за столом в обнимку с полусонным Вовкой.

– Где он? – крикнула я, и Лизаветины глаза наводнились слезами. – Убежал, ирод? Что, неужели уже? Бросил тебя, да? Скажи, да!

– Да нет же! Я так расстроилась, что ты ушла.

– А Сережа настроился, да?

– Мы сидели и обсуждали свадьбу, – принялась тараторить она. – Сережа обиделся на тебя, он сказал, что нам нужно пожениться так, чтобы никого не звать. Вроде как придем в ЗАГС вдвоем, распишемся – и все. Чтобы тебя не звать.

– Первая умная мысль, которую он родил за все эти годы, – зло хмыкнула я. – Лиза, ты подумай, а нужна ли тебе вообще эта свадьба. Ведь он все равно свалит. А тебя с пособия снимут. За двоих детей пособие хорошее. И вообще… Вдруг ты за границу захочешь поехать? Сейчас ты сама себе хозяйка, села и поехала. А потом тебе придется за Сережей бегать, разрешения его просить, еще и в письменном виде с нотариальным заверением. Да мало ли проблем может быть от Сережи?!

– Фая, ты всегда на все смотришь негативно, – обиделась сестра.

– Реалистично, ты хочешь сказать?

– Как ты не понимаешь? – И Лизавета заломила руки так же, как это всегда делала мама. Я почувствовала, как у меня невольно подступает комок к горлу. – Он же – их отец. Это просто неправильно.

– Что ты второй раз наступаешь на те же грабли, вот что неправильно. Господи, ты же хотела ремонт сделать. Мы бы летом наняли рабочих…

– Понимаешь, это просто судьба, Фая. Я делала расстановку на нашу семейную ситуацию, и получается, что если мы бы разошлись, то нарушился бы баланс. Родовая структура, нельзя выкидывать из семейной системы отца ребенка.

– Нельзя спать с ним без презерватива, – возразила я. – Лиза, не нужно. Не рассказывай мне, почему ты не можешь расстаться с Сережей. Не нужно умных слов, не нужно психологии, это твоя жизнь. Вы решили не звать меня на свадьбу? Я очень рада. Что было потом?

– Я сказала, что без тебя не пойду сама на эту свадьбу, – гордо заявила Лиза.

– С ума сошла? – вытаращилась на нее я. – Только не говори, что все это только ради того, чтобы я не оказалась за бортом вашей семейной системы. Лиза?

– Ты не понимаешь. Сейчас мы поругались с тобой, а потом помирились.

– Я в шоке! – расхохоталась я. – Это новый, совершенно непредсказуемый поворот. Скажи лучше, чего он напился-то?

– Он не хотел, – выдохнула Лиза. – Мы так кричали, и он выпил одну стопку, потом другую. Потом вот…

И она замолчала. Я знала, что означает это «вот». Сережа принялся пить неконтролируемо. На празднике, с которого он выпрыгнул в окно, я наблюдала это. Видела, как приятели Сережи вынимали у него из рук бутылку, а он улыбался, вставал и находил другую, как говорил что-то неразборчивое из серии: «Не надо, не надо, я сам разберусь. Пивная, еще парочку».

– Давно ушел? – спросила я, переходя от слов к делу.

– Уже, наверное, час назад. Куртку не надел.

– Замерзнет, бедняжка, – скривилась я. – Ты меня для этого вызвонила? А я-то думала, он тебя тут избивает.

– Фая! Он не такой.

– Ага. Знаешь, мужчина всегда ровно такой, насколько ты – дура. Там есть прямая математическая зависимость. Это, если хочешь, психология от Фаи Ромашиной. Мы сами творцы своего геморроя. А поскольку я сегодня получила прямое подтверждение тому, насколько именно ты – дура, я теперь от Сережи всего ожидаю. Ладно, чего ты мне прикажешь делать? Бегать по улице с курткой в поисках твоего благоверного?

– Мы начали говорить о ребенке.

– О котором именно? – ехидно поинтересовалась я.

– Конечно, о будущем, – не заметила моего подкола Лиза.

– Бедный Вовка, иди к тете, – ласково позвала я племянника, и тот радостно забрался ко мне на ручки. Я взяла со стола пирожок, откусила сначала сама, а потом дала откусить Вовке. Мы радостно жевали один на двоих пирожок и смотрели друг на друга. Я чмокнула его в нос. – Бедный мой Вова, я так хорошо представляю, что с ним теперь будет. И так детства не было, так теперь все – кончено. Старший брат, да. Теперь только и будет слышать: «Не трогай», «Не обижай», «Не кричи», «Дыши тише». И – коронное: «Положи на место, это не тебе!»

– Вовсе нет, – возразила Лиза. – И не давай ему больше пирогов, он и так уже скоро лопнет.

– Он хоть просил у тебя братика или сестричку? Я-то в свое время имела глупость просить. Впрочем, не помню, мне же было-то всего два года, так что мама может и приврать. Ладно, Вовка, иди-ка к маме. А я пойду твоего папашу искать. Вот только… чего ты хочешь от меня, если я его найду? Его из родника четверо достать не смогли…

– Фая, ты его найди, а там посмотрим. Может, сможешь уговорить вернуться.

– Или уговорить не возвращаться никогда? – улыбнулась я. – Да ладно, не надо прожигать меня взглядом. Что он сказал хоть, когда уходил?

– Ты понимаешь, я ведь разозлилась. Наговорила ему, – призналась Лизавета, поправляя на Вовке кофточку. – Наговорила разного, в том числе про деньги. А он слушал и пил. Я забыла уже, что может быть. Он мне что-то говорил про то, что на молоко детям уж может заработать.

– На молоко, значит, – задумалась я. Этот ключ позволил мне сделать первый шаг. Обдумывая Лизины слова, я стояла и ждала лифт и лишь спустя минут десять бесполезных ожиданий вспомнила о поломке и поперлась вниз пешком. Логика Сережи была крайне сложной для анализа, ибо нейроны в помраченном чрезмерным употреблением алкоголя мозге летают в непредсказуемых направлениях.

Молоко.

Он развелся и решил жениться. Хочет заработать детям на молоко. Ему тридцать два года, и он нигде никогда не жил подолгу, но в этот раз, по мнению Лизы, образумился. Вся проблема в том, что Лизавета верит в то, что люди могут меняться. Что достаточно захотеть, и можно свернуть горы. А также еще миллион пустых лозунгов, которые никак не пришьешь к реальности.

Сережа нашелся в небольшом павильончике в трех кварталах от дома, в непотребном состоянии, в процессе нанесения словесных оскорблений охраннику павильона.

– Да ты… да я… молока-то уж я достану… – бормотал Сережа, попутно называя охранника «чмом». И это самый слабый из всех эпитетов, с помощью которых Сережа оскорблял нравственные, национальные и религиозные чувства охранника. Тот отвечал ему взаимностью, и на помощь к нему уже стекались другие охранники из соседних палаток.

– Ребята, он же пьяный как скотина, – попыталась вступиться я, но мне было отвечено, надо отметить, в довольно вежливой форме, что ни одной пьяной скотине не дано права вести себя так.

– Молока мне. Что я, на молоко не заработаю? Дай молока, ты! – потребовал Сережа и, не получив желаемого, вдруг резко, неожиданно для всех, перепрыгнул через прилавок и бросил свое мощное, сильное тело на витрину с молочными продуктами. Самое обидное, что у Лизки молока было – как у коровы перед дойкой. Но после Сережиного кульбита в лавке начался полный кошмар, мракобесие и джаз. Охранники бросились на Сергея, причем тот, чьи нравственные чувства были оскорблены больше всех остальных, кричал, что убьет «эту тварь русскую».

– Он, вообще-то, родом из Казахстана, – вставила я, пытаясь остановить неизбежное. – Дайте, я просто уведу его.

– Беги, малахольная, – крикнул мне кто-то, когда потасовка уже началась. Мне бы послушать совета, его ведь неглупый человек дал. Но дома у этой «твари русской» сидела беременная женщина, на которой он еще жениться обещал, и я, недолго думая, бросилась в самую гущу событий. Не самая умная моя идея, закончившаяся тем, что охранник залепил мне кулаком в глаз. Впрочем, должна признать, что метил он не в меня, а в Сережу. Просто промазал и попал в меня. Я завизжала от боли, и это привело в чувство всех дерущихся, кроме, естественно, Сережи. Он, вывернувшись из лап охраны, все же сподобился разбить бутылкой красного вина витрину с молочной продукцией и стал хватать там пачки с молоком, а также, бог уж весть зачем, с кефиром, ряженкой и даже с айраном.

– Ах ты сууука!.. – закричал охранник. Весь пол был залит молоком и красным вином, охранник поскользнулся и грохнулся прямо в центр этого месива. Сережа вцепился в оставшееся молоко и полетел к выходу. Тут-то и подоспела полиция. Так я пала жертвой любви, в который уже раз.

Этап первый. Сформулируйте проблему насколько возможно точно

– Это все из-за тебя! – первое, что я услышала, когда вернулась из полицейского отделения к сестре. Слава богу, Вовка уже спал, и не нужно было опасаться ненужных вопросов с его стороны. «Где мой папа?» – «В тюрьме». – «Почему?» – «Потому что тетя не смогла оттащить его от витрины с молоком». – «А зачем ему было нужно молоко?» – «Чтобы доказать семье, что он может ее обеспечить». Н-да, это был бы самый абсурдный диалог, рядом с таким даже сказочка про Гензель и Гретель становится относительно нормальной историей. Ну, насколько вообще можно считать нормальной историю про киднеппинг и людоедство. Брр!

– Что? Что из-за меня, Лиза? – устало спросила я, держа пакетик из-под заваренного чая на глазу. – Поясни, пожалуйста.

– Его что, посадят? Господи, что же это такое? – причитала сестра. Я лично не видела никакой проблемы в том, чтобы Сережу посадили хоть на двадцать лет, жизнь бы только стала лучше, хотя бы на это двадцатилетие. Но Лиза, к моему удивлению, демонстрировала искреннее отчаяние.

– Ты так его любишь? – спросила я, все еще чувствуя во рту неприятный металлический привкус крови. Я прикусила губу, когда меня ударили. Охранник потом, в полиции, долго извинялся и просил не писать на него заявление. Мол, не меня он хотел, не меня. Да я ничего и не стала бы писать.

– Он – отец моих детей.

– Я – отец твоих детей, – возразила я.

– Нет, Фая, ты – их тетя. Это очень плохо, что на тебя падает столько всего. Ты не успеваешь жить своей жизнью. Это из-за меня ты до сих пор не замужем! – заявила вдруг Лиза, настойчиво требуя доступа к моему разбитому глазу с целью дезинфекции.

– Еще одна из миллиона твоих сумасшедших теорий о том, как там все устроено в моей голове? Лизка, я не вышла замуж, потому что еще не сошла с ума, – ответила я.

– Да? Может, ты не веришь в любовь?

– Отчего же, – покачала головой я. – В любовь как раз верю. Самое жуткое из всех человеческих заблуждений, заставляющее нас бросаться в объятия людей, которые того не стоят и обязательно предадут и сделают больно.

– Неправда, это же не всегда так! – Лиза поднесла ватку с перекисью водорода к рассеченному веку. «Черт, может быть, даже шрам останется», – подумала я. – Любовь бывает и другой. Просто нельзя попасть в сказку, если не веришь в нее.

– Господи, Лиза, откуда только ты берешь эти фразы! – дернулась я в сторону, больше от боли. – Чувство, которое называют волшебством и магией, а на самом деле – это чистая физика. Твое любимое подсознание, которое принимает решение еще до того, как ты даже подумала об этом. Если ты увидела кого-то подходящего роста, с нужным разрезом глаз. Генетическое равновесие, баланс. Твоему подсознанию нравится Сережин рост, обхват плеч, его серые глаза. А то, что ты собираешься родить от него – во второй раз, – лишнее тому доказательство. Ты, к сожалению, всерьез считаешь, что это судьба и что с этим ничего нельзя поделать. Или ты сознательно бросалась к нему в объятия?

– Мне страшно все это слушать, – пробормотала Лиза. – Ты превращаешь волшебство в математику.

– Математика и есть – волшебство. Ладно, пожалуй, пойду. Да оставь ты мой глаз в покое! – и я попыталась увернуться в очередной раз от рук сестры.

– Подожди, я заверну тебе пирожков, – тут же отреагировала она. – И пообещай мне, что ты сходишь к врачу. Обещаешь?

– Обещаю, – пожала плечами я. – Надеешься, что он вылечит меня от рационализма?

– Надеюсь, что ты перестанешь уже жить моей жизнью и найдешь свое счастье. А я как-нибудь справлюсь и сама. Вот, помню, был же у тебя на работе какой-то Саша, тебе он нравился вроде. Ну, ты хоть что-то делаешь для того, чтобы обратить на себя его внимание?

– Делаю, делаю, – заверила Лизу я, впрочем, без всякого энтузиаста. – Лучше скажи, где мои солнцезащитные очки? Такие огромные, ты в прошлый раз брала их на дачу.

– Те, что с фильтрами?

– Через которые синяк виден не будет! – бросила я достаточно зло, чувствуя, как у меня пульсирует венка на виске. Голова еще заболит, и я не смогу уснуть, все буду вертеться, то думая о Лизе, то считая овец. Как можно быть такой нормальной и ненормальной одновременно? Что это? Любовь зла? О, без сомнений!

Я вздрогнула, возвращаясь в суровую реальность. Забрав из окошечка дежурной аптеки пачку с таблетками и проигнорировав инквизиторский взгляд аптекарши, побрела домой. Мы с Лизаветой жили всего в паре кварталов друг от друга. Когда папа переоформлял квартиру на сестру, он мечтал, чтобы мы могли хоть каждый день ходить друг к другу в гости. Что ж, его мечта сбылась.

Уже подходя к дому, я вдруг подумала, что хорошо бы было, если бы мама уже спала. Тогда мне не придется снова врать ей про нападение на меня злодеев-хулиганов. Не могла ж я ей сказать, что попала под руку, разнимая пьяную драку с участием будущего законного супруга ее любимой дочки Лизы! Нам еще предстояло как-то объяснить маме, что Лизавета и Сережа женятся и что маме предстоит стать не только тещей, но и второй раз бабушкой. Сережа маме не нравился, как и мне. Много раз она говорила Лизе, что той повезло, что Сережа оказался женат. Сплошное разочарование.

Мама, к счастью, спала. Я тихонько проскользнула в ванную. Не включая воду, я долго стояла и смотрела на себя в зеркало, пытаясь понять, что же сделала не так и как теперь все исправить. Лиза снова беременна. А я стою: лохматая, худощавая – ходячее недоразумение с тревожным взглядом серых глаз. Темные круги под глазами вместо макияжа. Вообще, я не уродина, вовсе нет. Помню, как в Сочи шла по набережной, высокая, угловатая и немного неуклюжая, в темно-синем трикотажном платье на тонких бретельках, с открытой спиной, и в босоножках на высоком квадратном каблуке. Все на меня смотрели. Волосы я тогда подобрала вверх, подколов их «крабом», накрасила губы, на нос взгромоздила солнцезащитные очки, хотя дело шло к вечеру. Я была так влюблена, что не хотела ничего замечать, ни о чем думать. Все было хорошо. Сколько лет прошло, пять? Да, мне было тогда двадцать два, а синее платье я купила на центральном рынке после долгих уговоров. Я могу быть красивой, но не хочу, боюсь. Что-нибудь опять пойдет не так, и кто-то будет страдать. Как тогда, пять лет назад. А платье мне тогда очень шло, и загар. Нужно взять Вовку, бросить Лизку с Сережей и махнуть в Сочи. Или вообще – в Болгарию. Подумаю. Придет лето. Пусть оно только придет. Сначала пройдет март, потом придет апрель. Апрель… Игорь Вячеславович… Малдер…

Я же так и не смогла уснуть, при этом совершенно забыв про таблетки, которые прописал мне Малдер. Склероз подкрался незаметно. Вертелась, переключая каналы, вставала и смотрела из окна нашего десятого этажа на Ленинский проспект, дышала холодным, влажным воздухом и слушала шум дороги, резкие звуки автомобильных сигналов. Часа в два ночи написала Лизке.

– Спишь? – самый странный вопрос, который можно получить через социальные сети в два часа ночи, но я знала, что у Лизаветы на телефоне установлен бесшумный режим и, если она спит, мое сообщение ее не потревожит. Но если она не спит и листает бесконечные сайты с анекдотами…

– Не сплю, – ответила она мне, и я улыбнулась. Набрала ее номер.

– Слушай, я забыла у тебя кое-что спросить, – сказала я самым спокойным и деловым тоном, который могла изобразить в два часа ночи.

– О чем? Ты, кстати, чего не спишь? Тебе разве не на работу завтра?

– А тебе?

– Ну… так о чем ты хотела спросить? – перевела разговор Лиза.

– Так вот о чем. Ты как там вообще? Как чувствуешь себя? К врачу-то ходила? Чего говорят? Все в порядке? Не вредно так часто рожать?

– Какое часто? Вовке три года, почти четыре.

– Скажешь тоже – «почти четыре». Три с половиной. Я вот видела одну программу, там выступала многодетная мать, у нее чуть ли не целая футбольная команда из детей. Она, конечно, говорила там о государственной поддержке, о деньгах, о каком-то автобусе, чтобы всю эту свою футбольную команду куда-то возить, а я все смотрела на нее. У нее кожа была белая, как будто она вампир и не имеет ни капли крови. Тонкие ручки, ногти страшненькие, костяшки пальцев красные, видать, стирает руками часто. Одежда на ней висела. И была она, кстати, без мужа. Вот ужас, я тогда подумала, что дети из нее высосали все силы, как комары. Каждый по чуть-чуть. И ведь она их всех любит, я понимаю. Но жить-то как? Здоровье – это важно.

– Эй, подруга, ты кончай меня по ночам пугать. Никто меня не съест, – завелась Лиза. – И потом, у меня есть стиральная машинка.

– А если она сломается? – волновалась я. – Сережа твой стирать не будет. У тебя ручки ухоженные, с маникюром. Сделаешь мне, кстати?

– Наконец-то! С чего бы это ты захотела маникюр? Как же ногти его будешь грызть? Ладно, сделаю – если ты, конечно, сможешь мне их отрастить хоть чуть-чуть.

– Иногда мне кажется, что маникюром ты бы заработала больше, чем копанием в головах.

– Ты опять? – Голос Лизаветы похолодел.

– Ну, прости. Значит, сделаешь? Мне длинный не надо, хотя им бы было удобно расцарапывать рожу Постникову. Коротенький, ладно? А то длинные когти мне по клавиатуре бить мешают.

– Ох, что с тобой делать, – вздохнула Лиза примирительно. И зевнула.

– Ты хоть сама-то ребенка хочешь? А? Тебя не тошнит? – спросила я то, что волновало меня больше всего и о чем я совершенно забыла.

– Только от твоих вопросов, – рассмеялась Лиза. – Не волнуйся за меня. И ручки у меня в порядке, и ножки. И вообще, мне бы похудеть не мешало, а ты – «вампиры, вампиры». К тому же я ж не многодетная мать!

– Это пока, – резонно заметила я, рассмеялась и положила трубку, чтобы не слушать возмущенное шипение сестры. Может быть, Лизка права и это такая странная судьба у нашей семьи, что ей – рожать, а мне – волноваться и вокруг бегать?

Я вернулась в постель и принялась думать о том, что нужно сделать в первую очередь, что – во второю, а что – в третью. Нужно уточнить, дадут ли Лизке декрет в этом ее центре телефонного доверия, и вообще, я даже не знаю, официально ли она там работает. Необходимо организовать страховку для беременных, чтобы ей не нужно было ходить в бесплатную поликлинику, а то в прошлый раз там ее расстраивали постоянно, пока она не родила. Мне даже казалось, что у них там есть расписанный план на всю беременность, чем и как пугать рожениц, чтобы они всенепременно уходили от них в слезах. Нужно знать проблему в лицо. У меня будет еще один племянник. Или племянница. О, а если это будет девочка?

Я открыла глаза – за окном светило солнце. Неужели! Я уснула. Надо же, я уснула – сама, и никаких таблеток не понадобилось. Да что там уснула – проспала, вот это да! Будильник на телефоне не сработал, потому что разрядился. Я его отключила, когда в два часа ночи болтала с Лизаветой, а на подоконнике розеток нет, и телефон до зарядки не доставал. Теперь он там и валяется – бесполезная куча интеллектуального хлама. Я вскочила и посмотрела на себя в зеркало.

Отек немного спал, а синяк пожелтел по краям. Все течет, все меняется. Усталое лицо почти тридцатилетней женщины, уже видны носогубные складки. Бессонница старит, бессонница убивает. Тусклые серые глаза, взлохмаченные волосы. Тонкие губы искривились в усмешке. Красотка. Я умылась, расчесала волосы и нацепила на нос порядком уже поднадоевшие солнцезащитные очки. Пора на работу.

В кабинете Игоря Вячеславовича Апреля я оказалась только в следующий понедельник. На самом деле я и забыла уже о нашем психологе, но его назначение образовалось само собой в нашем корпоративном компьютере. Электронная система учета вывела на моем мониторе, в самом низу, справа, маленькую иконку-напоминание: «Прием психолога. 15.40». Гхм. Малдер. Не мой случай. Ничем ты мне не поможешь, дорогой, разве что еще раз дашь поспать на своем прекрасном диване. Такую психотерапию я бы только одобрила, но усомнилась в том, что и во второй раз Игорь Вячеславович окажется настолько добр. Он был слишком красивым мужчиной, чтобы оказаться еще и приличным человеком. Это как отталкивающиеся друг от друга разнозаряженные частицы. Как теза и антитеза. Как альфа и омега.

Слишком красив, чтобы быть добрым. Редкий цвет глаз: глубокий зеленый, не изумрудный, а похожий на темную листву елового леса, глаза цвета хаки – с такими глазами и на мир смотришь по-другому. Высокий лоб – признак интеллекта. Что этот мужчина нашел в профессии психотерапевта? Может быть, я чего-то не знаю, может быть, не все психологи – как моя сестра?

– Ромашка, ты в курсе, что сегодня будет инспекция? – спросил меня Саша, подойдя сзади и склонившись над моим трепещущим телом. Шучу. Трепетать – это не мой стиль. Саша посмотрел мне прямо в экран. Там крутилась трехмерная модель для обработки сейсмологических данных. – Красивенько. Между прочим, я написал в HR, что нам нужны инженеры-системщики.

– Зачем? – удивилась я. – Разве тебе со мной плохо?

– Мне с тобой – хорошо. Даже еще лучше. Но ты заметила, что нам втрое больше целей поставили за последнее полугодие. Мы никогда не занимались анализом баз данных.

– Думаешь, кто-то копает? – задумчиво протянула я. – Но зачем? Ты же знаешь, если кто и захочет к нам в холдинг протащить «своего», то уж точно не в наш отдел. Тут ведь не только придурковато улыбаться надо, а еще и высшую математику надо знать, ассемблеры всякие с C++. Кому это надо?

– Никому, – согласился Саша. – И все же… говорю тебе, что-то происходит. У меня иногда появляется ощущение, что мы с тобой – винтики в механизме, предназначения которого не знаем не только мы с тобой, но и вообще никто. Разливы нефти. Теперь вот сейсмологические модели, передача данных в режиме прямого времени. Зачем все это? Инспекция эта, опять же. Кто-то копает.

– Под программистов? Какая-то несуразица. А что с инспекцией этой? Чего они хотят? – лениво поинтересовалась я. – Проверят, достаточно ли у нас тут пыльно? На предмет пожарной безопасности?

– Они хотят, чтобы мы рассказали о наших проектах. Постников придет, Крендель. Чтобы представили оценки эффективности, представляешь? Вот какая у тебя оценка эффективности твоей работы?

– Я на работе – это значит, что все очень эффективно, – усмехнулась я. – Саша, а ты вообще откуда слов таких набрался? «Оценка», «эффективность», – хмыкнула я. – Еще скажи, «объем продаж» и «кривая роста узнаваемости». Саша, мы же программисты, а не менеджеры!

– Вот о чем и речь. Я и сказал, что, мол, не менеджер. Мне что дают, то и делаю. А зачем дают, какие цели, для чего им базы данных, чем они их собираются наполнять – не мое дело. Сами рисуйте эти кривые. А они: «Жди нас к трем».

– Говоришь, Постников будет? – процедила я, заглядывая в экран. Через строки данных программы смутно виднелось мое скучающее лицо. Синяка уже почти не было видно, и все же давать этому пижону Постникову такой материал для сплетен я не хотела. – Слушай, а я-то в три не могу никак.

– Нет? – усмехнулся Саша. – И чем же таким ты так сильно будешь занята?

– Да вот же! Кренделя поручение. Иду поправлять голову.

– Тебе не поможет, – вздохнул Саша. – Слушай, а перенести нельзя? Я что же, должен один тут отдуваться?

– А ты тоже сбеги, – предложила я. И тут же предоставила Саше план побега – по старой дружбе и ради будущего, которое видела для нас с ним моя сестра Лиза.

– Ох, красота! – ухмыльнулся Саша, разглядывая маленькую, давно уже мною написанную программку, главной и единственной функцией которой было временное и совершенно не смертельное «падение» базы данных бухгалтерии. Я написала эту программу, чтобы в любое время можно было выдернуть из бухгалтерии Машу Горобец и пойти с ней пообедать (поужинать, поиграть в настольный теннис в подвале «Биг Бена»). – И что делать?

– Сейчас я ее запущу, и без пятнадцати три в бухгалтерии все зависнет. Ты пойдешь и посмотришь к ним там в экраны с умным видом. Потом скажешь, что нужно проверить систему на вирусы. И все – ты свободен ровно на час. Через час система сама собой перезапустится.

– Гениально.

– У нас в МФТИ это называется «план Б», – улыбнулась я. – Мы – кузнецы нашей свободы.

– Ладно. А ты, значит, к психологу?

– Психотерапевт – это не то же самое, что психолог, – пояснила я, нацепляя на плечи длинный вязаный кардиган. – Психотерапевт – человек ценный, он может даже наркотики выписывать и сильнодействующие препараты. В отличие от психологов, которые точно не могут облегчать людям страдания.

– То-то ты туда зачастила, – рассмеялся Саша, отслеживая глазами, как стартует моя программа «Машенька». – Говорят, этот Апрель – красивый мужик.

– Кто говорит? – удивилась я. – Другие мужики?

– Смешно! – фыркнул Саша, но тут оба наших телефона зазвонили, причем практически одновременно. Мы переглянулись и улыбнулись друг другу. Саша взял трубку.

– Да. Да, что? Кошмар? Все зависло? Отчет? Совсем не работает? Конечно, немедленно приду. Не вопрос. Конечно, все починим, не волнуйтесь! – И он радостно потер ручки.

– Отвертки возьми, – бросила я Саше вслед. Тот обернулся удивленно, ибо для IT отвертки были инструментом бесполезным. Но я знала, что в бухгалтерии очень любят, когда что-нибудь отвертят, а потом привернут назад. Саша кивнул, взял со стола отвертку, которой мы недавно развинчивали компьютерный системный блок, чтобы почистить кулер. Уже на ходу он позвонил Кренделю, чтобы доложиться о возникших непредвиденных обстоятельствах. Я не стала дослушивать, развернулась и пошла к противоположному выходу.

Этап второй. Установите доверительные отношения, найдите союзников

Апрель сидел за столом, а за спиной у него во все стороны разлетался залитый солнцем город. На нем была голубая рубашка, темно-серый галстук с косой полоской, на носу неожиданно обнаружились очки в тонкой серебристой оправе, отчего Игорь Вячеславович смотрелся как спустившийся с Олимпа профессор всевозможных наук. Должно быть, с таким представительным видом перед ним открываются любые двери. Я застыла на пороге, пытаясь справиться с чисто физическим шоком от того, насколько привлекательный у нас в холдинге психотерапевт. В прошлый раз я, кажется, не разглядела его как следует из-под своих солнцезащитных стекол. Апрель оказался хорош, опасно хорош, как раз из таких, чью внешность недооценить крайне чревато.

– Ого! Вы даже раньше времени! – радостно воскликнул Игорь Вячеславович, отрывая взгляд от экрана. – Я-то думал, что вообще больше не придете. Как ваши дела?

– Все очень плохо, – ответила я и тут же пожалела об этом. Только те, кто хорошо меня знает, поймут, что за этой фразой ровным счетом ничего не скрывается. А для профессионального психотерапевта за этим может крыться целый букет диагнозов. И вот уже Игорь Вячеславович прямо сверлит меня взглядом. – Я имею в виду: весна, слякоть, авитаминоз. Все как у всех. Нормально, в смысле.

– Ага. Как ваш глаз, зажил?

– Вполне, – буркнула я, испытывая непреодолимое желание убраться куда подальше. В самом деле, зачем я пришла? Ведь сейчас этот чтец подсознания подумает, что я хочу его услуг, и примется задавать вопросы. Не лучше ли было остаться на инспекцию? Впрочем, я представила себе злое лицо Постникова, которого лишили возможности испортить мне жизнь, и это придало мне сил.

– Присаживайтесь. Значит, решили воспользоваться моим приглашением?

– Конечно, у вас ведь такой удобный диван! – воскликнула я фальшиво-радостным тоном.

– Не сомневаюсь, что это было главным аргументом «за». Хорошо. Я предлагаю нам начать все заново. Итак, я – Игорь Вячеславович, врач-психотерапевт высшей категории.

– Осторожнее, – попросила я, усаживаясь на диван.

– С чем?

– Вы так бряцаете орденами и медалями, что они могут попадать с груди, – ответила я и не без удовольствия отметила, как меняется лицо Малдера, когда он хохочет.

– А вы – Фаина Павловна Ромашина, сотрудник отдела IT. Все верно?

– Вы хорошо осведомлены, – хмыкнула я. – Сколько длится сеанс? В чем его цель? Из точки «А» в точку «Б» добираемся?

– Я вам один вопрос, а вы мне три? – хитро сощурился Малдер. – Сеанс длится час. Цель его формируем мы с вами сами. Если хотите попасть в точку «Б», можно это назвать и так, только придется побольше рассказать мне про все промежуточные ваши точки. Теперь позвольте спросить. Кто вас ударил?

– Дался всем мой синяк! – покачала головой я. – Что делать, если я не хочу об этом говорить? Что, если это не моя тайна?

– Защищать обидчика – очень женский выход из положения, – нахмурился Игорь Вячеславович.

– А вы, конечно, считаете, что в этом моменте моей биографии лежат ключи ко всем моим проблемам? Погодите-ка, как там? Это не моя вина, это его вина, и я не должна винить себя, а должна выпустить наружу чувства, в том числе и стыд, и боль, и слезы. Так, да? Потому что стыдно должно быть не мне, а ему?

Малдер смотрел на меня озадаченно. Затем он встал, снял очки и потер усталые глаза. Мне почти стало жаль его, ведь неудобно же. Человек желает мне добра, а я его за нос вожу.

– То, что вы знаете ответы на все вопросы, не убирает проблему. Понимаете, Фаина…

– Игорь Вячеславович, давайте оставим историю с моим синяком в коробке Шредингера? – предложила я.

– Где? – опешил он. Я вздохнула от огорчения. Ну, не умею я выбирать аналогии.

– Коробка с котом Шредингера. Давайте достанем оттуда кота и положим туда мой синяк. И пусть он там лежит и, таким образом, будет одновременно получен мною в ходе семейной разборки и не получен одновременно.

– Конечно! – воскликнул Малдер. – Кот Шредингера. Квантовая физика?

– Квантовая механика, – поправила я. – Надо же, вы меня, можно сказать, поразили в самое сердце.

– Шутите? Мысленный эксперимент с котом Шредингера, который одновременно и жив, и мертв.

– Но только до тех пор, пока не откроется коробка. Если хотите, это то же самое, что и коробка шоколадных конфет Форреста Гампа. Пока она закрыта, можно считать, что она полна конфет или совершенно пуста. Если ее никогда не открывать, то оба утверждения будут истинными.

– Но ведь можно взвесить коробку, не открывая, – задумчиво потер виски Малдер. Я кивнула.

– Можно. Но это будет почти то же самое, что и открыть ее. Взвешивание – это воздействие. Любое воздействие уже изменение.

– Но взвешивание не может изменить конфеты.

– Мы не знаем этого. В этом-то и фокус квантовой механики. Конфеты могут там быть, а могут отсутствовать. Могут появиться из ниоткуда и исчезнуть в никуда. И все это может случиться с ними в одно и то же время.

– Портал в другое измерение.

– Черная дыра. Адронный коллайдер. Разрыв пространственно-временного континуума.

– Теперь я понимаю, – кивнул Игорь Вячеславович. – Вас никто не бил.

– Это утверждение по определению ложное. Конечно, меня били, – обиделась я. – Или вы всерьез предлагаете считать, что могла вот так упасть и рассечь себе глаз об асфальт? Я просто говорю, что для того, чтобы я попала из точки «А» в точку «Б», совершенно не нужно доставать мой синяк из коробки Шредингера. Релевантность этого фактора нулевая.

– А с вами нескучно, – воскликнул Игорь Вячеславович, а затем выкатил кресло из-за своего большого, заваленного бумагами стола и поставил его прямо перед диваном. – Итак, точка «Б», какая она?

– Надо подумать, – пробормотала я. Чем, в самом деле, я тут занимаюсь, если не считать, конечно, того факта, что скрываюсь от проверки в моем отделе? – Допустим, я не знаю, как жить дальше.

– Ничего себе! – присвистнул мой Малдер. – И вы хотите синяк оставить лежать в коробке Шредингера.

– А кота посажу на колени и буду гладить. А что? Судите сами: мне двадцать семь лет, я одинока, знаю, что такое «квантовая механика», живу с мамой, не нравлюсь мужчинам, не хочу им нравиться…

– Стоп-стоп-стоп, это еще почему? – удивился он, на мой взгляд, вполне искренне.

– Ну, доктор, сами понимаете – чувство самосохранения. Я же не имею никаких перспектив.

– С чего бы это? – встрянул он.

– Да с того. Однажды, доктор, я получила «ВКонтакте» сообщение следующего содержания: «Увидимся сегодня? Мне всю ночь снилось твое лицо». Я как-то сразу отреагировала, написала в ответ, что сочувствую. Мол, мне тоже часто кошмары снятся.

– Серьезно? – рассмеялся Малдер. – Прямо так?

– Ну да. А мне в ответ приходит: «Ты с ума сошла? У тебя такое чудесное лицо, умное, одухотворенное, и улыбка красивая!»

– Ну вот, видите? – кивнул мой дорогой доктор. А я лишь усмехнулась.

– Мне стало интересно, и я решила посмотреть, кто ж это такой буйно помешанный. Оказалось, он вообще писал не мне. Так вот, перепутал.

– Неужели так много на свете Фаин Ромашиных?

– Это был приятель сестры. Просто нажал не туда. Но дело-то, доктор, даже не в этом…

– Фаина Павловна, честно говоря, когда вы зовете меня доктором, это звучит странно и непривычно.

– Ну да, именно для этого вас так и зову, – хмыкнула я.

– Ага. Конечно, как я сам не догадался.

– Так вот, доктор, вопрос-то в том, что когда я прочитала про лицо мое и улыбку, то сразу поняла, что-то не так. Понимаете? Я смотрю на вещи объективно.

– Это не объективность, а просто недооценивание себя.

– Это тоже, – не стала спорить я. – Но не на пустом же месте! Вот, скажем, есть один человек, который нравится моей сестре. То есть не нравится ей лично, а в контексте того, что она видит меня с ним вместе. Мы давно работаем с ним в одном отделе, и он действительно очень, очень приятный парень, несмотря на то что рано начал лысеть… Не важно. Вот у него скоро день рождения, и я пытаюсь придумать ему оригинальный подарок, но кончится все тем, что всуну ему очередной ежедневник или конфеты. И так – каждый год. Он женится – а я все еще буду думать, что подарить ему на день рождения.

– Отлично! – воскликнул Игорь Вячеславович. – Просто великолепно.

– Считаете? И что именно? Что моя фантазия не выходит за рамки самых банальных штампов? А я еще сестру упрекаю… впрочем, ладно. Так что великолепно-то?

– Вы, Фаина Павловна, живой человек. Сестра у вас есть, и она за вас переживает. И цели у вас такие же, как у самого обычного человека. Уф! – И вредный Малдер сделал вид, что вытирает пот со лба. – Я-то уж было решил, что вы – инопланетный робот. Хотел звонить в НАСА. А вы в это время хотите сделать подарок коллеге, который вам нравится.

– Который нравится моей сестре, – поправила я Малдера, несколько задетая такой простой, даже примитивной формулировкой. Но ведь в целом он прав.

– Нравится для вас, да? Не важно. Воды хотите? – Игорь Вячеславович встал со своего стула и подал мне стакан с минералкой, который у него стоял на столе, а затем уселся снова на стул и продолжил: – Расскажите мне об этом человеке, который так нравится вашей сестре.

– А нельзя просто поспать на вашем диване? – завелась я. – Терапевтический эффект был просто чума.

– Нельзя, – покачал головой Игорь Вячеславович. – Итак, кто он? Чем увлекается? Почему вам нравится?

– Он – человек. Рост – выше среднего. Глаза – не помню. Карие, кажется. Почему нравится? Черт его знает, с ним легко. Он знает ассемблер. Не верит в приметы.

– Словом, материалист, как и вы.

– Материализм сегодня не в моде, – вздохнула я. – Что еще? Он спортивного телосложения, без сильных завихов в голове, что радует. Хотя один завих все же есть, но не страшный – он увлекается бадминтоном.

– Бадминтоном? Это где две ракетки и волан? – удивился Малдер.

– Вроде того, – кивнула я. – Только что-то не сходится. У него для тренировок есть огромная зеленая сумка. Что, интересно, он в ней носит? Что можно положить в огромную спортивную сумку, в которую можно запихнуть слона? И потом, он постоянно то ногу подвернет, то локоть вывихнет. Говорит, бадминтон – как наркотик. Может, там есть что-то еще, какое-то второе дно? Петушиные бои? Экстремальные игры? Странно, да?

– Странно, – согласился Игорь Вячеславович. Он подкатился обратно к столу и с воодушевлением начал стучать по клавиатуре. – Запутанный случай. Нужна информация. Сейчас посмотрим, насколько далеко может зайти любовь к бадминтону. Честно говоря, я всегда считал это только специфическим видом развлечения на природе, под шашлыки и водочку – и то, если нет ветра. Но, возможно, ошибаюсь. Вот, смотрите!

Я вскочила с дивана, обошла стол и заглянула в экран компьютера. Там, на корте, расчерченном наподобие теннисного, только поменьше, носились люди предположительно азиатской национальности, размахивающие ракетками. Волан летал с какой-то невероятной скоростью, у меня даже голова закружилась.

– А почему одни китайцы?

– Почему одни? Вон – четверо, – усмехнулся Апрель.

– Шутить изволите?

– Куда уж там, с вами не забалуешь. Так вот, бадминтон, знаете ли, чуть ли не монополизирован азиатским миром. Но это не значит, что в него не играют и у нас, в России. Между прочим, олимпийский вид спорта, – добавил Игорь Вячеславович.

– Ага, я помню, помню. Даже Медведев что-то говорил об этом. Не знаю, чего я раньше не догадалась прогуглить это?

– Да уж, очевидно, что подарок нужно искать в этой области. Главное – подарить что-то нужное и неожиданное. Форму? Сумку? Но сумка у него есть, вы сказали – зеленая.

– Не продолжайте, доктор! Спасибо вам. Вы мне прямо глаза открыли.

– Не стоит благодарности.

– Я вам конфет принесу, – попыталась пошутить я.

– Давайте, приносите, а я их не стану открывать. И будут они – конфеты Шредингера, – улыбнулся мой Малдер. Я тоже улыбалась, причем совершенно искренне. Игорь Вячеславович посмотрел на часы, а затем слегка откашлялся, чтобы скрыть возникшую неловкость. Странно, откуда бы она взялась.

– Могу я спросить, как вы спите? – услышала я и тут же зачем-то покраснела, словно он спросил меня, не «как», а «с кем».

– Нормально, – ответила я куда быстрее, чем надо.

– А если честно? Я ведь не из праздного любопытства интересуюсь. Мне не нравятся ваши синяки под глазами.

– А они никому не нравятся. Но ведь главное, чтобы я нравилась самой себе? А я, доктор, себя принимаю такой, какая есть. Вместе с бессонницей.

– И скверным характером? – переспросил он и строго посмотрел на меня, склонил голову чуть набок и зачесал пальцами волосы назад. Темноволосый, улыбка хитрая, словно пытается подобрать код к замку от моей души.

– Вы уже и это вычислили? Все-таки вы возрождаете мою веру в психологию.

– А если честно?

– Честно? Ну, я купила таблетки, выпила пока две. Обе – вчера. Потому что перед работой. В выходные спать необязательно.

– Давно у вас расстройство сна?

– У меня нет расстройства сна, у меня просто – расстройство. Сплошное расстройство.

– Спите со включенным телевизором? Сколько часов в день работаете за компьютером?

– Учитывая тот факт, что я программист, легче посчитать время, которое я провожу вне компьютера.

– Стресс такого рода накапливается. Нужно больше бывать на воздухе, нужна физическая активность.

– Вы нашим московским воздухом пробовали дышать больше, чем необходимо? – рассмеялась я. – Это ж опасно для здоровья. Я вдыхаю ровно столько, сколько нужно для минимального порога выживания. Вы тоже поосторожнее. А то начнете тут дышать, втянетесь и остановиться уже не сможете.

Мы расхохотались. Хором, не сговариваясь. Я любила посмеяться – вот так, от души, ни о чем не думая. Обычно так я смеялась с сестрой, с племянником Вовкой, хотя было бы правильнее сказать, не с ним, а над ним – такой он у нас уморительный. И с Машкой Горобец.

– У вас, кажется, звонит телефон, – сказал мне Малдер, продолжая смотреть на меня улыбающимися глазами. – На сеансах телефон нужно отключать.

– Я не была уверена, что мне нужен сеанс, – пожала плечами я. – Можно отвечу?

– Да, пожалуйста, – кивнул он, кажется почему-то расстроившись. Я достала из сумки мобильник, волнуясь, что это Крендель ищет нас с Сашкой, чтобы покарать за произошедший саботаж и профанацию. Но нет, это была Маша Горобец.

– Ты? – спросила она меня, разговаривая тихо, почти что шепотом.

– Я, – подтвердила я, косясь на Малдера. Тот демонстративно смотрел в экран, игнорируя и меня, и мой подозрительный разговор.

– Чего меня не предупредила? Я бы заранее сбежала.

– Не было времени, потом объясню, – пробормотала я. И села ровнее, словно насколько выпрямлена моя спина, настолько серьезным будет выглядеть и разговор, и я в целом. Игорь Вячеславович скользнул по мне взглядом и ехидно усмехнулся.

– Ты не одна? – уточнила Маша, словно почувствовав все в моем голосе. – Обедать идешь?

– Обедала уже, – соврала я. – Крендель взорвется. Нужно работать. Работа – она ведь превыше всего. Понимаешь меня?

– Да ты где там ходишь? Кто тебя подслушивает?

– Не сейчас, – отрезала я и отключилась, не дожидаясь нового взрыва вопросов со стороны Маши. Конечно, ей обидно. Программа «Машенька» активирована, а она все еще сидит в бухгалтерии. Но сегодня я делала это не для нее, а для Саши.

– Вот, Фаина Павловна, взгляните, – позвал меня из-за экрана Малдер. Его интонация, хитрый взгляд, улыбка – все это только усилило ощущение, что я распрекрасная рыжеволосая Скалли и мы расследуем какое-то странное и необъяснимое преступление. Я снова подошла к столу и на мониторе увидела странную вытянутую банку, отдаленно напоминающую миниатюрную ракету для установки «Тополь М».

– Что это? – растерялась я.

– Это – перьевые воланы, которыми пользуются профессиональные бадминтонисты. Между прочим, они не играют обычными пластиковыми воланами, которые используют на дачах простые смертные. И стоят эти воланы по две-три тысячи рублей за десяток.

– Не кисло, – кивнула я. – Хороший подарок.

– И я того же мнения, – согласился Малдер.

– Думаете, он оценит?

– Судя по тому, что вы рассказали, оценит обязательно. А вот и адрес магазина, где можно такие воланы купить. Самые лучшие – это в черной упаковке. В обычном спортивном магазине вы такие не найдете, их там просто не может быть. Продаются в основном при профессиональных клубах.

– Вы просто волшебник! – воскликнула я.

– Квит про кво. Расскажите мне, отчего вам кажется, что вы не нравитесь и, главное, не можете нравиться мужчинам.

– Доктор, не слишком ли много для одного раза? – поморщилась я, посмотрев на часы.

– Вот вы и попались. Значит, считаете, нужно назначить еще один сеанс?

– А вам не лень тратить свое драгоценное рабочее время на такую бесперспективную с психологической точки зрения клиентку? – рассмеялась я. – Мне-то что, я готова прибыть по первому вашему требованию.

– Серьезно? – восхитился Малдер. – Ну, это уже прогресс. В таком случае ставлю вас в расписание. И воздух – подумайте все-таки, где бы вы могли им подышать. Идет?

– Идет, – согласилась я, забирая из рук Малдера листик с распечаткой адреса бадминтонного магазина.

На рабочее место я возвращалась крадучись. Во-первых, не хотела попасть в поле зрения начальства, а во-вторых, мне нужно было узнать побольше про этот бадминтон. Определенно, в деле Саши Гусева намечается прогресс. Или регресс – это как пойдет. Ведь нельзя же с уверенностью утверждать, что ему понравится подарок, состоящий из десяти воланов, сделанных из перьев специально выведенных для этих целей гусей. Между прочим, это довольно жестоко – выдирать из птичьей задницы перья только для того, чтобы стучать по ним ракеткой. Бедный гусь потом ходит с голой попой, пока не вырастут новые перья. И тут их снова у него отберут. Кошмар!

Этап третий. Трезво оцени свои возможности

Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Я стояла посреди коридора, на пыльном ковролине, неровном из-за миллиона лежащих под ним проводов, и с изумлением смотрела, как меняется выражение на Сашином лице. Сначала он просто мило улыбался, так же как и всем тем, кто поздравлял его с самого утра. Вежливая улыбка человека, на самом деле уставшего слушать про «счастья, здоровья», но понимающего, что слушать все равно придется. Я не поздравляла его, все ждала подходящего момента, чтобы не было рядом никого лишнего. До обеда не получилось, затем за Сашей забежали два парня из отдела маркетинга, и они убежали обедать в ближайшее кафе. Я перепугалась, что они могут уже оттуда не вернуться. Ведь на день рождения так бывает часто. Люди уходят обедать, а потом перезванивают, прогоняют какую-то лажу про головную боль или тяжесть под «ложечкой», и все. Не стану же я говорить Саше, что не справлюсь тут одна без него в его же день рождения? Конечно, я буду кивать и говорить о том, чтобы он ни о чем не волновался и даже не думал о работе.

И уж точно, чтобы не думал обо мне и моей сумке с конусообразной пачкой профессиональных бадминтонных воланов. Но он вернулся. Оказывается, забыл на работе телефон. И тут я решилась.

– Эй, ау, ты что же, так и уйдешь без моих поздравлений? – спросила я, когда Саша запихивал телефон в рюкзак. – А как же «счастья, здоровья»? – и улыбнулась.

– А я уж решил, что ты забыла, – пожаловался Саша.

– Забудешь тут! – возмутилась я, наклоняясь, чтобы достать из-под стола сумку. – Каждую минуту кто-то приходит и напоминает. Ну что, готов?

– Почти. – Саша выпрямился, подтянул свой свитер, стряхнул с ладоней несуществующую грязь, а затем склонил голову чуть-чуть набок и улыбнулся. – Теперь давай.

– Ох, ладно. В общем, с днем варенья тебя, Саша. Ты теперь – совсем большой мальчик, да? Тридцать один год? Возраст, когда пожелания «счастья и здоровья» – уже не пустой звук. Зубы еще не начали выпадать?

– Конечно начали! – воскликнул Саша. – И хромаю на обе ноги.

– Ага, артрит, наверное. Ты пчелами лечись.

– Я слышал, лучше собачьей шерстью, – подыграл мне он. Я еле сдержалась, чтобы не прыснуть. Вот это-то я и любила в наших с Сашей отношениях, если таковые и имелись. Простота и комфорт, как будто я общаюсь с кем-то давно родным. Мы с тобой одной крови, ты и я.

– А что с шерстью-то делать? Пчелами надо кусаться, а шерстью что? Носки вязать? Ты что, умеешь вязать? – рассмеялась я. – Может, тебе спицы подарить?

– Ага, давай, только вместе с пледом и креслом-качалкой. И очками в роговой оправе.

– А роговая оправа делается из рогов? – поинтересовалась я. – Ладно, Саша. Кроме шуток. Поздравляю тебя с тем, что ты прибавил еще год к своей статистике, надеюсь, что собирать данные по своей жизни ты будешь еще пять раз по столько же. И качество этих данных я тебе желаю самое высшее. Чтобы было что вспомнить помимо обрывков цифрового кода, конечно. Да не компьютером единым жив человек.

– Ты меня прямо растрогала, Ромашка, – пробормотал Саша, сделав вид, что утирает скупую мужскую слезу.

– Ничего я не трогала, – возразила я. – А вот тебе от меня подарок. Я долго думала, что тебе подарить, но не надумала ничего лучше. Можно, было, конечно, новую мать подарить, но…

– Нет уж! – замотал головой Саша. – Новую мать мне пусть Крендель покупает. Что там ты для меня припасла? Ромашка, у меня как раз все ежедневники закончились.

– А вот и не угадал! И вообще, когда это я тебе ежедневники дарила?

– Ах да, извини. Это была не ты. Не важно. От тебя мне и ежедневник сладок.

– Ты их ешь, что ли? – хихикнула я и сунула ему чуть помятый подарочный пакет, скрепленный степлером так, чтобы через верх нельзя было увидеть, что же там внутри. Несколько дней назад я озадаченно ходила по магазину, о существовании которого вряд ли бы узнала, если бы не Апрель И.В. В просторном павильоне было полно вещей, предназначения которых я не знала. Ну, пожалуй, только сами ракетки, но и они поразили меня до глубины души. Казалось бы, чего там. Леска да деревяшка. Но нет! Ракетки были графитовые, алюминиевые, фирменные и простые, утяжеленные, с балансом в головку (что бы это ни значило), и стоимость их варьировалась от трех до десяти тысяч рублей. Фантастические деньги за ракетки для какого-то там бадминтона. Параллельный мир.

– Нет? – удивился Саша, привыкший к моей «оригинальности» за все годы нашего знакомства. Он принялся осматривать пакет, ощупал его и даже понюхал. Там, внутри, была куча упаковочной бумаги, какие-то ленты, блестки, так что понять было невозможно. Да и в голову Сашину не пришло, что я могла пойти так далеко – до специализированного магазина. – Набор для бритья?

– Ага. И мытья, – фыркнула я, внутренне замирая от нетерпения. Вдруг Апрель ошибся и Саше не понравится? Он, конечно, и виду не подаст, но я все равно пойму. Сестра говорит, что я – неплохой физиономист, но, по правде говоря, дело не в каких-то там особых способностях. У людей почти всегда все на лице написано, и только если мы не собираемся сознательно обманываться, все можно прочитать с первого раза. К примеру, на Сережином лице всегда была такая невообразимая любовь к самому себе, что было глупо верить в его любовь к кому-то еще. Но Лизавета верит. Смотрит ему в глаза и абсолютно ничего не видит. Саша потряс пакет, но тот не издал особых звуков.

– Ты меня прямо заинтриговала.

– Я старалась, – хмуро подтвердила я.

– Там ничего ядовитого? Никакой ящерицы оттуда не выпрыгнет?

– Гарантировать не могу. – Я развела руками. – Риск – удел именинников. Ну, будешь открывать? А то вдруг там что-то испортится?

– Там еда? – оживился Саша и принялся раздирать пакет. Мое сердце чуть не остановилось, когда он доставал продолговатый конус с воланами. Он, кажется, даже побледнел. Застыл на месте, разглядывая упаковку так, словно не верил своим глазам.

– Это перьевые воланы, мне сказали, что эти – самые летучие и не рвутся быстро.

– Я знаю, что это, – оборвал меня Саша голосом, который я от него раньше не слышала. Совершенно новый тембр. – Yonex, мои любимые. Как ты узнала? Что это? О, это что, химический компресс? – Саша произнес последнее тихо, с придыханием. – Ничего себе!

– Я же говорила, что такому старичку, как ты, уже необходимо прикладывать компрессы и пчел…

– Ромашка, да ты… да ты… господи, я даже не знаю, что сказать. Ого! Это что, обмотка?

– Предполагаю, что да, хотя, хоть убей, не знаю, что именно это означает, – улыбнулась я, выдыхая с облегчением. Саше понравилось, подумала я. Но простым и нейтральным словом «понравилось» никак нельзя отразить то, что происходило в тот день у нас на двадцать шестом этаже.

– Это наматывается на ручку ракетки, чтобы не соскальзывала рука. И чтобы сделать ручку нужной толщины. И вообще, как ты узнала?

– Ну… знаешь, твоя сумка с ракетками навела меня на мысль…

– Нет! Я имею в виду – все это. Воланы – самые правильные. Компресс. Ты не представляешь, как иногда он выручает. Мало ли что может случиться… Ноги надо беречь.

– Конечно, – кивала я, слушая, как Саша мельтешит, горячась все больше и больше. Когда из пакета был извлечен последний пазл моего подарка – какие-то специальные струны, которые мне посоветовали взять «для мужчины с преимущественно агрессивным стилем игры», Саша был окончательно покорен.

– Струночки. Ударные. Ромашка, а ты вообще видела, как выглядит настоящая игра? – спросил он, глядя на меня таким взглядом – полным страсти и любви. Не ко мне, конечно. К бадминтону.

– Не думаю.

– Давай! Чего стоишь? Собирайся! – вдруг выдал он, хватая мою сумку.

– Куда? А работа?

– Не волк, в лес не убежит. Слушай, ну кто нас сегодня тут проверять будет – уже почти пять часов.

– Четыре пятнадцать, – возразила я, глядя на то, как Саша отключает систему, пишет записку, адресованную всем заинтересованным лицам, чтоб, если что, звонили в дежурную техподдержку.

– Скажем, что ушли проверять сети, – пробормотал он, запихивая мне в сумку все, что лежало на моем столе.

– Ага, конечно, – скептически хмыкнула я. – Закинул старик сети, принесли сети трояна, спам и немного контекстной рекламы. Во второй раз закинул старик сети, но не простые, а с фаерволом. Вынесла на берег порнографию пучина сетевая. В третий раз закинул старичок сети, но обрушились сети, не выдержал сервер. Значит, мы ушли проверять сеть? А какую?

– Не простую, а золотую. У тебя кроссовки есть?

– Что? – ахнула я. – Зачем это? Мы вообще куда идем? Торт есть?

И таким, знаете ли, взглядом посмотрел на меня Саша, что поняла я: никаких тортов сегодня не будет. Не едят бадминтонисты торты на свои дни рождения.

– Сладкое – вредно! – заявил Саша и потащил меня к выходу. Я за ним еле поспевала, но на ходу все раздумывала о причудах человечества. Вот ведь, столько лет бок о бок, почитай что лучшие друзья, а ни разу не проводили времени вместе вне офиса. И вот, как говорится, по совету врача: одна упаковка воланов, пара компрессов и какие-то ленты и лески – и все, дело сделано. Я сижу в Сашином «Фольксвагене» цвета мокрого асфальта и еду в неведомую даль. Куда-то на Юго-Западную, и Саша уняться не может, щебечет о том, как это странно и чудесно и как он и не думал о том, насколько я «человечище».

– Человечище без кроссовок, – рассмеялась я. – Так ты что, всерьез везешь меня на тренировку? Меня же, наверное, как увидят, так сразу и выгонят? Ты посмотри на меня, на мне же можно зарабатывать – снимать плакаты о том, как вредит нездоровый образ жизни.

– Интересная мысль, – улыбнулся Саша. – Но ты мне лучше скажи, как тебе в голову пришло мне премиум-воланы подарить? Это ж…

– Что? – покраснела от удовольствия я.

– Никто мне еще не додумался воланов подарить. А ведь мы с тобой и знакомы-то шапочно, – пожал плечами он. Это было обидно. Я отвернулась и принялась рассматривать живописно разлетающиеся в стороны грязные брызги из-под колес соседних машин. Хотя, как ни крути, Саша-то прав. Это так и называется – шапочно знакомы. Сидим, программируем модели невесть чего, отпускаем друг друга на обеды. Прикрываем от начальства. На юбилее вон Машка Горобец умудрилась хоть медляк с Кренделем сплясать, а я что? В случае необходимости предоставляла запасную ручку?

– А ты вот значит, какая, – продолжал Саша. – Я всегда как-то чувствовал, что…

– Что ты чувствовал? – вспыхнула я.

– Что ты видишь и понимаешь больше, чем кажется.

– А как оно про меня кажется? – спросила я, чуть подуспокоившись. Я сняла с себя шапку, чтобы наше с Сашей знакомство стало чуть менее шапочным.

– Кажется-то? – задумчиво переспросил Саша. – Да бог его знает. Кажется, будто ты за компьютером сидишь, а мысленно ты где-то еще. По вайфаю переключилась в другое пространство. И не видишь никого и ничего. Но ведь это не так! – и он оглянулся, нежно посмотрев на упаковку воланов. – Ты вот, значит, какая.

– Ты это уже говорил, – сухо добавила я. Получалось, что «вот, значит, какая» была не я, а Апрель И.В. Мысль о том, что он мне помог, была отчего-то неприятной. Не люблю быть ни у кого в долгу. Еще меньше я люблю жить в атмосфере неопределенности, а, как ни крути, именно в ней и приходится жить, когда сходишься с людьми чуть ближе, чем в рамках «шапочного» знакомства.

– Выходи, Ромашка. Смотри, вон уже наши подгребают. – И Саша заулыбался, предчувствуя, наверное, очередную порцию «счастья, здоровья». «Нашими» была целая куча разномастного народу: и стройные, подтянутые, даже упругие, как гимнастические мячи, девушки, из-под пуховиков которых выглядывали спортивные трико. Были там и взрослые, даже старые мужчины – жилистые, костлявые, с заостренными чертами, были и подвижные, пышущие силой молодые мужчины, в каждом движении рук и ног которых чувствовались и сила, и нерастраченная энергия. Больше всего удивили меня женщины моего возраста (нет, в этом как раз не было ничего необычного) и моего же неспортивного телосложения. С такой же одышкой от подъема на третий этаж этого огромного, похожего на заброшенный завод здания.

Спортивный зал был огромным, фактически три в одном. Справа на деревянном паркете играли в футбол, чем удивили меня несказанно. Я и понятия не имела, что в футбол играют где-то, кроме футбольного поля с зеленой травой. Посредине, на таком же деревянном паркете совсем маленькие дети бегали между оранжевыми конусами. Они делали это не хаотично, а с какой-то определенной, мне совершено не понятной последовательностью. Их подгоняли тренеры. А слева за тонкими, подвешенными до потолка стенками-сетками располагались корты. Они были совсем как те, на которых скакали азиатские спортсмены на видео, с помощью которого мне «открывал глаза» Апрель.

– Надо же! – невольно воскликнула я.

– А то! – довольно кивнул Саша. – Пойдем, я тебе все тут покажу. Познакомься вот, Даша, – и он кивнул на стройную девушку лет, наверное, двадцати, не больше, которой явно не терпелось поздравить именинника.

– Счастья, здоровья! – крикнула она бодро и принялась обнимать Сашу так, словно бы меня тут и рядом не стояло. Он смеялся и отбивался как мог.

– Дашка – дочка нашей Вероники, мы с ней в микстах[1]. А, вон, кстати, и она. Вероника, привет! Что, ждешь своей очереди пожелать мне «счастья, здоровья»?

– Микстах? – нахмурилась я, а Даша посмотрела на меня так, словно я с небес свалилась и буквально ничего не смыслю в жизни.

– Смешанные пары. Дашка на этих самых кортах. Ты не смотри, что она такая безобидная с виду. В игре опасна, как саблезубый тигр. Вообще, дети – зло! – заявил Саша, удивив меня заявлением, с которым я была согласна частично, если из понятия «дети» исключить моего племянника Вовку. Он был однозначно добро.

– Что мне делать? – спросила я, невольно принимаясь стесняться многочисленных спортсменов и спортсменок всех возрастов и покроев. Они окружали нас, смеялись над чем-то, чего я не понимала, перебрасывались непереводимыми фразами, поздравляли Сашу с днем рождения.

– Я сейчас скажу о тебе тренеру, а там решим. Вероника, представляешь, Фая мне подарила воланчики премиум, компресс химический, обмотку и струны, – похвастался Саша прямо при мне, сидя на узенькой лавочке около кортов и стягивая с себя рубашку и свитер. Я чуть не задохнулась от неожиданности, но Вероника и прочие присутствующие тут лица бадминтонного круга и ухом-глазом не повели. Саша натянул светло-желтую синтетическую футболку с надписью «Yonex» на свой мускулистый, поджарый торс и улыбнулся. – Представляешь? Я чуть не упал.

– Да вы не коллега, а мечта. У меня такое по определению невозможно. В нашем салоне коллектив подобрался тот еще – лишь бы духами заливаться и ресницы красить. – Вероника говорила с нескрываемым презрением. – Просто ходячие куклы Барби.

– А что за салон? Красоты? – поинтересовалась я, но Вероника только фыркнула.

– Красоты? Я тебя умоляю. Кафель испанский продаем, керамогранит элитный, дизайнерский. Там просто подобрались такие клуши, целыми днями красят губки и ждут, что к нам за керамогранитом придет принц из Монако.

Вероника мне однозначно понравилась.

– Вероятность попадания принца в магазин испанской плитки ниже, чем попадание странствующей планеты в Землю, – сказала я.

– Слушайте, а что, правда такие планеты есть? – тут же заволновалась Даша, размахивая ракеткой – разминая руку.

– Не говори ерунды, Даша. Так вот, – продолжила Вероника, – на мой прошлый «бёсдей» наши клуши подарили мне карточку в «Летуаль». Главное, что обидно – сумма была хорошая, можно было целую ракетку купить. Но нет, куда там. Потом целый год шампунями оттуда мылись. А Дашка вон подсела даже на что-то там, с запахом шоколада. До сих пор бегает покупать.

– Шоколадное молочко для тела, – пояснила Даша, параллельно растягиваясь чуть ли не в шпагат – и все это прямо напротив моих изумленных глаз. Люди потихонечку подтянулись, попереодевались в спортивную одежду, нацепили обувь и принялись кто как разминаться.

– Ну, как ты? – поинтересовался Саша.

– Все очень плохо, спасибо. Я чувствую себя совершенно лишней, – призналась я, стараясь подавить панику. Лизавета считает, что ради потенциальной Большой Любви нужно разделять интересы своей возможной будущей половины. Но ведь нет ни одного шанса, что я разделю с Сашей его интерес.

– Это ты зря, Ромашка. Тут всем рады. Ладно, сиди пока здесь, – сказал мне Саша, а сам побежал нарезать круги вокруг зала. Потом пришел тренер – высокий, чрезвычайно худощавый парень лет двадцати пяти со смешным добрым лицом и заставил – не меняя степени доброты на лице – всех бегать, прыгать, перескакивать препятствия и делать отжимания. Двадцать отжиманий, а за ними, в качестве отдыха, двадцать наклонов. И снова отжимания. Саша исполнял все предложенное легко, без надрыва – сказывался возраст и опыт. Я знала, что бадминтоном он занимается по меньшей мере лет пять. Я смотрела на пробегающих мимо меня людей, как смотрят на рыбок в аквариумах типа того, что стоит у Апреля. Вид пробегающих людей меня успокаивал и навевал сонливость. Пожилой мужчина, бежавший последним, уже почти задыхался от одышки, но продолжал насиловать природу, пытаясь перепрыгнуть расставленные по полу коробки. И я задумалась вдруг: что именно заставляет его это делать? Ведь все они тут – явно по доброй воле, а не по принуждению. Любители физкультуры из числа тех, что бегают городские марафоны? Только не этот, с одышкой. Буйные фанаты спорта? Только не взрослые женщины с большими грудями и попами – этим спорт не по зубам. Ради дополнительных баллов в школе? Ради пятерки по физкультуре? Среди бежавших было приличное количество детей школьного возраста – старшие классы. Нет, видимо, я ничего не понимаю.

– Ну что, хочешь попробовать? – спросил меня Саша, когда я окончательно погрузилась в неторопливые приятные раздумья о том, как было бы здорово тоже зажить правильной жизнью. Счастье, здоровье, спорт…

– Я? Нет, что ты! – ахнула я, но Саша только рассмеялся.

– Обязательно попробуешь, Фая. Никаких разговоров не может и быть. Это тебе – приз за самый лучший подарок на день рождения. Сейчас все будут упражняться, а мы с тобой просто постучим. Идет?

– Постучим? – не поняла я. Оказывается, имелось в виду «постучать» по волану. Саша подал мне руку и отвел на дальний корт в самом углу. Он сунул мне в руку ракетку и сказал:

– Отбивай как сможешь.

– А если я никак не смогу? – спросила я.

– Ну, тогда поднимай волан и пробуй снова. Я покажу, – пообещал Саша. Я десять раз пожалела, пока шла, пока вставала в указанном мне месте, слушала объяснения о том, как подается волан и как отбивается. Объяснения вылетали из моей головы быстрее, чем воланы на остальных кортах перелетали через сетку. А перелетали они как пули. Милейшая Даша отбивала удары с точностью, достойной Маши Шараповой. Вероника подпрыгивала и приземляла волан на корт так, что тот издавал невообразимый, громкий свист.

– Я точно никогда так не смогу, – заверила я Сашу, когда он ушел на противоположный конец корта. Я осталась одна. Через несколько секунд мимо меня пролетел волан, я его даже не заметила. Он упал куда-то назад и вбок, и я побежала за ним, испытывая неловкость перед Сашей. Его подарок уронила, негодяйка. Волан был красивый, с длинными белыми перьями.

Попробуй еще! – крикнул Саша. – Смотри на волан. Он летит к тебе, его надо отбить!

– Но как? – я размахнулась и ударила ракеткой по воздуху. – Я же – курица, никогда в жизни ничего не отбивала.

– Никакая ты не курица, – строго отчитал меня Гусев. – Милейшее создание. Отбивай волан!

И вдруг, сама не знаю как, я попала ракеткой по нему, и он полетел – сначала куда-то вверх, а потом вперед, на Сашину сторону корта. Я расхохоталась.

– Ты что же, и в дачный бадминтон никогда не играла? Чем же ты на даче занималась?

– Я? Задачки решала. Компьютер привозили – и мы в игры играли, – крикнула я, снова ударяя по летящему ко мне волану. Если это получалось, я невольно испытывала необъяснимое чувство глубокого удовлетворения. Не промазала, дуреха.

– Бедный ребенок. Ну, давай! Бей! – И Саша снова отправил волан ко мне. Гусев приходил и уходил, он ставил меня к каким-то людями, и они тоже позволяли мне время от времени ударить по волану, поясняя попутно, в чем смысл игры. Но если для них самым важным было «уронить» волан на половине противника, то для меня все эти два часа было только одно – попасть, услышать этот звук контакта, почувствовать, как моя рука послала волан в обратном направлении. Ни одной мысли, никаких особенных чувств.

На даче у соседей была собака какой-то очень крутой породы, не то ротвейлер, не то ретривер – длинная золотистая шерсть, грациозная поступь, слюни капают на землю. Звали зверюшку «оригинально» – Джеки. Мы с сестрой постоянно гоняли ее по улице, бросали ей круглый маленький мячик, а та его приносила и просила кинуть еще. Я помню ее взгляд, когда я забывала, замешкавшись, кинуть мяч. Джеки ждала, тюкала в меня носом, аж исходилась вся от нетерпения. Когда же мяч летел, у собаки не оставалось ни единой мысли – у нее была задача № 1: ей надо было ПОЙМАТЬ МЯЧ.

О, как я ее теперь понимаю. Все, что беспокоило меня на входе в это здание, исчезло. Все, о чем я помнила, – забыла. Даже о Саше. Не знаю, что это было, сразу ли началось или я выпала в какое-то измененное сознание уже позже, но я и заметить не успела, как пролетели два с лишним часа. Я хотела одного – снова и снова отбивать волан. Пока вдруг время не вышло и люди – усталые, вспотевшие и счастливые – не пошли обратно. Саша подошел ко мне, насмешливо осмотрел мое раскрасневшееся, одуревшее от непривычной нагрузки лицо.

– Жива? – с улыбкой поинтересовался он.

– Не уверена, – рассмеялась я. – И часто вы так тут «стучите»?

– Три раза в неделю по вечерам. Это – минимум, – сообщил мне Гусев, – следующая тренировка – в среду. Могу тебя взять с собой. Только тренер сказал, чтобы была форма. Поедешь?

– Ну конечно! – воскликнула я, изумляя этим ответом даже саму себя.

К черту этапы. Надо твердо понимать задачу!

Одна упаковка воланов – и вот второй раз за день я сижу в машине Саши Гусева. За один день мы стали ближе, чем были за весь предыдущий год. Саша везет меня домой, говорит без умолку, но я слушаю не то, что он говорил, а то – как. Его голос отдаленно напоминает мне песни Гребенщикова. Легкая хрипотца, он откашливается, как это делают курильщики, но я знаю, что он не курит. Сама я еле дышу, и ноги болят, и мне кажется, завтра я даже встать не смогу. Я пробегала и пропрыгала за вечер больше, чем за все двадцать семь лет. Саша смеется надо мной, когда я начинаю стонать, выходя из машины на мокрый асфальт около дома.

– Это нормально, – говорит он, подавая мне руку. – Завтра будет еще хуже.

– Ты оптимист, – смеюсь я. – Втянул меня черт знает во что. С днем рождения!

– О, да, точно. Я совсем забыл, – кивнул Саша. – Мы с ребятами в это воскресенье играть будем, у нас есть халявный зал. И жратва тоже будет. Я проставляюсь. Торт, виски-кола, бадминтон.

– Прямо вечеринка.

– Ну, это же день рождения, разве нет? Ты приглашена, Ромашка.

– А я и не знала, что приглашена. Не уверена, что у меня есть бальное платье и туфли на шпильках.

– Наверное, это что-то особенное – бегать по корту в туфельках на шпильках, – сказал Саша и с сожалением отпустил мою руку. На секунду – только на секунду – мне показалось, что он ждет от меня приглашения наверх, в квартиру. В мою квартиру, где в одной комнате сидит у телевизора мама, а в другой – страшный кавардак. Уборка помещений – ни сухая, ни влажная – не входила в список моих приоритетов.

– Спасибо за прекрасный вечер, – сказала я, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы Саша понял: в башню к принцессе ему не подняться. Он посмотрел на меня, чуть прищурившись, а затем рассмеялся и пошел к машине. Мне стало не по себе от его насмешливого взгляда, словно он заранее знал мой ответ. В конце концов, если бы в доме не было мамы… – Пока!

– Увидимся, Фая, – кивнул Саша.

– Ага. В воскресенье, – ответила я.

– Значит, на работу ты больше ходить не собираешься? Эх, Фаина, смешная ты, – пожал плечами Саша и уехал раньше, чем я сумела придумать ответ. «Смешная» – это было вовсе не то слово, не на то рассчитывает девушка при прощании с парнем, который ей нравится и которому, как она надеется, нравится тоже.

Я зашла в квартиру и моментально учуяла запах яблочного пирога с корицей. Значит, мама была в хорошем настроении. Видимо, Лизавета ничего ей еще пока не говорила. Хорошо, а то слишком много событий для одного вечера. Способность к кулинарии была унаследована Лизаветой от мамы, миновав меня. И мама, и сестра могли легко сварганить что-то вкусненькое. Если же что-то подобное пыталась сделать я, из-под моих кривых рук выходили только горелые головешки. Мама говорит – это все оттого, что я не чувствую еду, не слышу ее, пытаясь просчитать то, что нужно ощущать телом, сердцем, руками. По мне – это все ерунда какая-то. Если в инструкции сказано – жарить на сильном огне семь минут, в моем мире именно это и следует сделать. Это только персонажи «Матрицы» разговаривали с печеньем, которое тоже хотело любви.

Впрочем, чего бы я ни говорила, у меня печенья пригорали, а у мамы с Лизой – нет. Значит, следуя доводам логики, они были правы, а я – нет.

– Ма-ам, а дай пирога! – крикнула я, не найдя источника чудесного запаха на столе в кухне.

– А это и не мамин пирог, а мой, – улыбаясь, сказала Лизавета, выходя из ванной. Я вся подобралась и напряглась в ожидании плохих новостей. Если пирог с корицей делала не мама, значит, не факт, что она в хорошем настроении. А это значит, что Лизавета вполне могла все ей рассказать. – Мой руки и садись.

– Оставь в покое мои руки, – фыркнула я.

– Какой пример ты подаешь Вовке? Хватать пирог немытыми руками. Ладно, как хочешь.

– Помою, – буркнула я и подошла прямо к кухонной раковине. Из чистой вредности я вымыла руки средством для мытья посуды, хотя и знала, что Лизавету это бесит. У моей сестры все должно быть сделано по правилам, кроме, конечно, случаев, когда дело касалось ее личной жизни. Лизавета вздохнула, глядя на то, как я вытираю руки кухонным бумажным полотенцем.

– Держи. И давай, рассказывай, кто это тебя подвозил на «Фольксвагене»?

– Господи, как ты нас с десятого этажа-то разглядела? Ты что, в бинокль смотрела?

– Я – ясновидящая, – усмехнулась сестра. Она плюхнула передо мной значительный кусок домашнего штруделя, а затем (все-таки люблю я свою сестру) повернулась к холодильнику, достала оттуда упаковку пломбира и ложкой отколупала от нее шарик мороженого. Ну, не шарик – кусман со слегка скругленными краями, но кто я такая, чтобы жаловаться на форму мороженого! Штрудель был еще теплый, мороженое – в меру мягкое. Лизавета присыпала все несколькими крошками корицы. Господи, я просто не понимаю, как Сережа не женился на Лизавете после первого же в их отношениях приглашения на ужин. Мужики капризны, и путь через их желудок приводит черт знает куда.

– Ясновидящий психолог! Это, между прочим, очень классно. Ты бы озолотилась, – сказала я, уплетая штрудель. – А подвозил меня Саша Гусев. Вот так.

– Серьезно? Ты не шутишь? Это правда? Может, ты просто дразнишь меня?

– А тебе-то что? С чего бы твои глаза-то загорелись? Сплавить меня хочешь, чтобы я не смотрела на тебя осуждающим взглядом?

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – выпалила Лиза. – Потому что люблю тебя. Разве ты не понимаешь, что без риска нельзя обрести любовь.

– О боже, я сейчас растаю, как Снегурочка, прыгнувшая в костер. Ты звучишь, как какой-то дешевый русский сериал. Обрести любовь… Можно, я не буду? А просто поем пирог и пойду спать? Ты говорила с мамой?

– Говорила с мамой о чем? – спросила мама, вырастая передо мной как голография. – Опять вы, девочки, что-то от меня скрываете?

– Ага, преступление, – пробормотала я, надеясь скрыть за раздражением замешательство. По маминому лицу можно было ясно понять, что Лизавета ей ничего не сказала. А по панике в Лизиных глазах я выяснила, что говорить о чем-либо она еще и не собиралась. Высокие, высокие отношения. Значит, Сережа у нас по-прежнему в секрете, зато я должна была «обрести любовь». – Меня проводили до дому.

– Что я слышу?! – тут же выпалила мама. – Неужели правда? Живой человек? Мужского пола? Не таксист?

– Да, да и да, – буркнула я.

– И что теперь? Год будешь думать о том, что из этого следует и стоит ли предпринимать дальнейшие действия? – хмыкнула мама. – Таблицу составишь?

– Между прочим, к вашему сведению, я записалась в секцию бадминтона, – попыталась увести в сторону их внимание. – Хотя это и было непросто. И теперь у меня болят ноги, колени, лодыжки и голова. Я ее постоянно задирала, чтобы видеть этот чертов воланчик.

– Я горжусь тобой, – выдала Лизавета. – Хоть на что-то, оказывается, ты можешь решиться ради любви.

– А когда мы сподобимся познакомиться с этим твоим живым мужчиной? – спросила мама. – Ты только не раздумывай слишком долго, просто бери и приводи его в гости.

– Да может, мне сразу уже привести его на ночь – и все? Чего тянуть? Вы же меня буквально толкаете к нему в руки? Откуда столько аморальных советов, вы же совсем не так нас с Лизой воспитывали?

– Хватит уже! – вдруг воскликнула мама. – Сейчас другое время. И то, что Лизочка родила, – совсем неплохо.

– Серьезно? – буквально вытаращилась я.

– А что? Если на тебя надеяться, так можно вообще без внуков остаться. А так у нас есть Володечка. Разве плохо? – спросила мама.

– Да? Ну конечно, сейчас же другое время. Даже лучше без мужа, верно? – почти крича сказала я.

– Фая, не нужно цепляться к словам, – возмутилась мама.

– Мама, только, ради всего святого, ты тоже не рассказывай мне о том, что я должна «обрести любовь».

– А почему нет? – удивленно спросила мама.

– Ладно, я все поняла, – воскликнула я, поднимая руки над головой, показывая, что сдаюсь. – Мораль больше не в моде в этом доме. Приведу я вам живого человека мужского пола. Довольны?

И я замолчала, полностью сосредоточившись на штруделе.

На следующий день я пришла на работу злая и не выспавшаяся. Вот как начнешь думать, так невозможно уже остановиться. Где-то к трем часам ночи я встала, устав считать баранов, и пошла искать таблетки, прописанные мне доктором Апрелем. Я перерыла всю сумку, и только потом вспомнила, что выложила их за каким-то лядом на работе… Значит, сна не намечалось. Когда пришло время вставать, я даже обрадовалась. Трудно представить, насколько скучная у нас телепрограмма для ночного эфира. Все то, что никак не пригодилось для вечера, утра и дня, сбрасывали на время, когда телевизор смотрят только отморозки, пьянь и невротички типа меня.

– Ты чего такая дерганая, Фая, – спросил Джонни, с интересом наблюдая, как я пытаюсь выломать секцию турникета на проходной.

– Ты бы лучше разобрался с пропусками, Джонни! – рявкнула я, перепрыгивая через «палочку». – Достали уже!

– Да чего ты? Это не моя работа, – услышала я крик, летевший мне вслед. Я наплевала и забыла, хотя определенное чувство стыда плескалось где-то на дне моего уже даже не наполовину, а почти совсем пустого стакана. Я пересекла двор, злясь и на себя, и на весь мир, но больше всего на Лизавету, решившую выходить замуж за человека, которого ни я, ни мама терпеть не могут. Вот из-за чего я не могу успокоиться и уснуть. Зачем он ей? Почему она видит соринки в моих глазах, но и знать не хочет, что ее собственные глаза буквально завалены бревнами? Сережа будет жить с ней, ходить по ее дому в трусах, пропадать, изменять (наверняка), заставлять Лизу плакать и жалеть о принятых решениях. Почему я так уверена в этом? Да потому что вопреки всему, о чем говорят Лизаветины учебники по психологии, люди не меняются. Не способны. Могут, конечно, сделать вид – ненадолго. Могут даже совершенно искренне верить в то, что хотят измениться. Считать, что меняются. Но это как попытаться переделать куст крыжовника в красную смородину, перекраивая маникюрными ножничками каждый листочек, привешивая пластиковые ягодки на нитках. Работы – море, результат – ноль. Особые умельцы могут, наверное, добиться внешнего сходства – на некоторое, весьма непродолжительное время, но стоит попробовать собрать урожай – и обман вскроется. А уже следующей весной, когда новая листва начнет проклевываться из почек, крыжовник снова станет самим собой. Колючий, устойчивый к нашему климату, жесткий на вкус.

– Ромашина! – услышала я голос, который надеялась слышать как можно реже. Я оглянулась и увидела, как к подъезду «Башни» подруливает идеально чистый «Лексус» с номерами фирмы. Из окна со стороны пассажира на меня смотрело лоснящееся от удовольствия лицо Постникова. – Что-то ты бледная сегодня. Похмелье? Тебе не говорили, что женский алкоголизм неизлечим? Смотри, уволят тебя, будешь бутылки собирать! – И он расхохотался, довольный собственной шуткой. Я попыталась было сдержаться, а затем вдруг подумала – к черту. Зачем?

– А вы, значит, наработали на личного водителя? – спросила я. – Поздравляю.

– Спасибо, Ромашина, спасибо, – высокомерно кивнул он. – Фирма ценит своих героев.

– А где же ваш чемоданчик? – поинтересовалась я самым мирным, нейтральным тоном.

– Какой чемоданчик? – переспросил Постников, продолжая механически улыбаться.

– Ну как же. Для откатов, – пожала плечами я. – Или вы каким-то другим способом продвигаетесь по служебной лестнице?

– Это клевета! – побелел Постников, и я с удивлением отметила про себя, что невинная шутка, кажется, вызвала шквал эмоций у столь нелюбимого мной финансового аналитика. Пальцем в небо? Постников смастерил независимый, чрезвычайно занятой вид, отвернулся от меня так, словно хотел показать, что для него меня и на земле-то не существует. Он распахнул дверь служебной машины, выскочил из нее, держа в руках какие-то папки с документами, и проскользнул в здание, даже не потрудившись закрыть за собой дверь автомобиля. Водитель, коренастый, коротко стриженный парень, вышел и со злостью хлопнул дверью за него.

– Барин, понимаешь. Как только пролезают! – бросил он мне и уехал на подземную парковку. Я спокойно поплелась на рабочее место. Только в лифте меня, умницу, вдруг осенило, что вот же, сейчас из лифта выйду и наткнусь на Сашу Гусева, который после вчерашнего прощания наверняка будет смотреть на меня как-то по-новому.

Не люблю я перемены. Мне так нравилось, как все было раньше. Если не делать ставку на скачках, нет риска и проиграть крупную сумму денег. Что, если теперь между мной и Сашей Гусевым все поменяется? И будут улыбки, намеки, которые я не всегда понимаю, обиды, ожидания звонков. Я прекрасно помнила, как все это происходило у Лизаветы – мука смертная, а не устройство личной жизни. То она радовалась, то рыдала у меня на плече. То кричала, что «этого слизняка на порог не пустит». Теперь вот – хлеб-соль. Кто знает, какой темной лошадкой окажется Саша Гусев?

Да самое лучшее, что он может сделать для меня, – это бросить прямо сейчас. Даже не успев что-либо начать.

– О, Ромашка. Ты прямо по часам с «Биг Бена» ходишь. Точность – вежливость королев! – Саша был легок на помине, стоял передо мной на ковре и улыбался, помешивая ложечкой растворимый кофе в своем любимом надтреснутом стакане с аппликацией «Ты записался в добровольцы?», на которой слово «добровольцы» было заменено на «бадминтон». Ха-ха, а я записалась.

– Ага, ну да, – пробормотала я в замешательстве. И забыв улыбнуться в ответ.

– Ты как вообще? – тут же обеспокоился Саша. Я постаралась прогнать из подсознания картину, на которой Саша Гусев с кислой миной признается мне, что женат и имеет пятерых детей.

– Ничего. Нормально.

– Болит? – спросил он, и я невольно прикоснулась к глазу, который, впрочем, уже совсем зажил.

– Да я не об этом. Ноги болят? Готовишься к завтрашнему дню?

– Ах, это! – дошло наконец-то до меня. – Тренировка. Слушай, Саш, а сколько ты вообще тренируешься? Мне иногда кажется, что ты с работы всегда только на тренировки и ездишь.

– А мне иногда кажется, что ты с работы и вовсе не уходишь, – ответил тот, хитро улыбаясь.

– Значит, у нас обоих нет никакой личной жизни, – хмыкнула я в ответ. – Неплохая тема для нашего Апреля.

– Апреля?

– Ну, психотерапевта.

– Так ты у него была? Я-то думал, ты от него по коридорам пряталась. И что? Еще пойдешь? Думаешь, он может помочь?

– Только не таким, как я, – покачала головой я.

– Ладно, Ромашка. Партия и правительство поставило перед нашим отделом новые цели и задачи.

– Подожди-подожди, – взметнулась я. – Какие цели? Какие задачи? А сейсмологические модели? Отменили, опять? Какая-то петрушка творится с нашими боссами с двадцать седьмого этажа. Они сами не знают, чего хотят? Мы же в последнее время не можем нормально до ума довести ни одного проекта. Ученый отдел замотался с нами бодаться. Данные хаотичны. Сторонние организации данные вообще предоставляют через пень-колоду. И в этих условиях предлагают оптимизироваться и давать оценку эффективности?

– Слушай, Ромашка, может тебе кофе налить? – предложил Саша с сочувствием. – Ты какая-то нервная.

– Знаешь, Саша, на кого я сегодня наткнулась? То есть кого сегодня привез персональный водитель, да еще закрыл за ним дверцу, потому что барин сам хлопнуть-то не может, ручка, наверное, отвалится.

– Постников? – переспросил Гусев, вздыхая.

– Мы неправильно живем, Саша. В бадминтоны какие-то играем. А люди карьеру строят, двигаются вверх. Никакие дипломы им не мешают. Финансисты. А у нас хаос. Не надо мне кофе.

– Так ты будешь слушать, какое задание-то? – снова спросил Саша, включая компьютер. Я оглянулась – в родном отделе уже вовсю кипела работа. Пара ребят из «наших», из программеров, ожесточенно стучали по клавиатуре, девочка из техподдержки терпеливо объясняла по телефону кому-то, как именно активировать приложение удаленного доступа. Сисадмин, тощий, как Кощей, сгибался и, кажется, норовил поломаться пополам под тяжестью бутылки для кулера, в которой было двадцать три литра чистой воды и которую он никак не мог поднять наверх. Дом, милый дом.

– Рассказывай. И да, все же налей мне кофе, – хмуро кивнула я. Теперь выяснилось, что мы еще должны были произвести исследование и анализ имеющегося на фирме энергоемкого оборудования. С какой целью? Черт его знает. Вроде как в неопределенном и никак не обозначенном будущем мы должны были перейти на энергосберегающие технологии ведения бизнеса. Почему мы? Вот на этот вопрос вообще никто не мог ответить, даже Крендель.

– Мы же вроде не инквизиция! В смысле, не ревизионная комиссия! – возмущался Саша. – Почему мы должны это делать? Компьютеры пересчитать, лампочки? Счетчики? Какого хрена? Это кто-нибудь типа Постникова придумал, сто процентов.

И мы принялись за обсуждение новых задач.

– Все. Я обедать! – покачала головой я после того, как мы битые три часа убили на попытки вписать выданное нам техзадание в хоть какие-то алгоритмы. – Заодно там лампочки пересчитаю.

– Нет, но ты согласна, что это бред? – спросил Саша, когда я вызвала лифт и уперлась лбом в его металлическую окантовку, чтобы охладиться. О да, я была согласна.

Возможно, именно сегодня ты встретишь того, кто перевернет твою жизнь

В столовой, конечно, было полно народу. Чего-чего, а обед наши люди ценят превыше всего. Такие, как Крендель, конечно, в столовую не ходят, предпочитая питаться деликатесами, полезными для здоровья и фигуры, заказывая их прямо в номер… в смысле, в кабинет. И страха наткнуться на Постникова в нашей столовой в подвале «Биг Бена» я не испытывала – такой пижон, да еще с личным шофером, только в ресторанах обедает, причем желательно, чтобы обед был за чей-то еще счет. Клиента или родной фирмы – не важно.

В столовой царила атмосфера демократии, радости и веселья. Все равны перед салат-баром. Стойка с десертами – последняя. Обычно я провожу тут пару минут в задумчивости, пытаясь убедить себя, что не стоит брать с этой полки ничего. И дело даже не в том, что я боюсь поправиться. Бог с ней, с фигурой, мне она все равно не поможет – слишком уж дурной характер. Но пирожные и тортики тут явно были сделаны из пресловутого пальмового масла самого низшего сорта. Однако сегодня я была не в настроении. Буду есть пальму. И я взяла эклер.

– Ого. А я не думал, что вы любите сладкое, – неожиданно раздался позади меня знакомый насмешливый голос. Я обернулась и заметила Малдера. Тот стоял с подносом, на котором – о, вот он, упрек от истинного поклонника здорового образа жизни – стоял салат из огурцов и помидорок, отварное мясо с диким рисом, его у нас мало кто брал, кусочек хлеба – черного, конечно же.

– А я не удивлена, что вы сладкое не любите, – хмуро ответила я, украдкой поглядывая на яркий, бордовый галстук, привлекающий внимание и оживляющий и без того красивое лицо «следователя». – Итак, вы меня поймали.

– Суп не берете? – спросил Апрель, доставая со стойки бульон. – А он, между прочим, полезен для желудка.

– Вы такой идеальный и правильный, что, боюсь, некоторым из ваших пациентов хватит одного взгляда на вас, чтобы захотеть покончить с собой.

– И вам тоже? – улыбнулся Игорь Вячеславович и вдруг поставил вторую тарелку бульона с яйцом на мой поднос. – Это я вам как врач прописываю. За мой счет.

– Гхм. Я-то? Да, конечно. Но меня не надо брать в расчет, ибо я эту жизнь изначально не слишком высоко ценю. Но волноваться не стоит. У меня очень сильные инстинкты самосохранения. Так что можно спать спокойно, – пожала плечами я, отвернулась от Малдера и стала продвигаться к кассе.

– А получается?

– Что?

– Спать спокойно получается? – уточнил он. Я вздохнула и развернулась к нему.

– А вы и в столовой уже терапевтируете?

– Ну вы же не записались на следующий прием, что мне остается?

– Плюнуть и забыть? – пожала плечами я.

– Нет, я так не могу. Волнуюсь. Знаете, как писал Экзюпери…

– Вы что, всерьез собирались меня приручать? – рассмеялась я. – Вам ваших рыбок мало?

– Приручать – нет, вряд ли. Но, хоть вы и не записались на прием, мы же можем пообедать вместе? – спросил Апрель, хитро улыбаясь. Я вытаращилась на него в полном изумлении.

– Вы что, хотите сказать, что предлагаете вместе пообедать?

– Именно это я не только хочу сказать, но и говорю. Разве вы не слышите? – добавил он, еле сдерживая смех. – Ну, рассказывайте. Как там ваши дела?

– Все очень плохо, – привычно откликнулась я. Некоторое время Малдер смотрел на меня задумчиво, как на диковинное явление природы. Затем тряхнул челкой, словно сбрасывая морок.

– Прямо очень? Как там, кстати, ваш бадминтонист? Подарили ему подарок?

– Представьте себе, да! И записалась в секцию. Так что, вы насчет обеда – серьезно? В порядке гуманитарной помощи страдающим неврозами? Я не так плоха, если уж на то пошло! – возмущенно кудахтала я.

– Проходите на оплату, не задерживайте! – крикнула кассирша, возмущенная тем, что красивый, высокий брюнет с ярким бордовым галстуком болтает со мной, а не с ней. Кассирша у нас, кстати, была что надо, блондинка с голубыми глазами. В наш холдинг пришла, как раз чтобы ловить женихов.

– Посчитайте нам оба подноса, – заявил Апрель к полному моему возмущению. – Не сочтите за взятку.

– Именно за взятку и сочту, – пообещала я, бессильно глядя, как мой психотерапевт расплачивается за меня. Чтобы это ни значило, но я запаниковала. Черт его знает почему. Мы сидели и ели бульон. Какие-то люди здоровались с Игорем Вячеславовичем, кто-то кивал мне, и все без исключения пялились на нас так, словно мы были не двое коллег, обедающих вместе, а обезьянки, прыгающие в цирке сальто-мортале.

– Приятного аппетита! – с выражением, нарочито громко сказала Маша Горобец, проходя мимо нас с чашечкой ароматного капучино. Я знала, Маша уже обедала, так что ее повторное появление в столовой могло быть объяснено только тем, что кто-то ей уже донес. Надо же! Наука бьется за ускорение обмена информацией, изобретает все новые и новые способы, как упаковать биты и переслать их со световыми лучами. Квантовая механика работает над тем, чтобы бит был не только жалким нулем или единицей, но имел бы по меньшей мере несколько одновременных состояний – квантовых суперпозиций. Квантовая механика позволит человечеству создавать в сотни раз больше спама в секунду времени и рассылать его будет с невероятной скоростью. Маше Горобец новости доносят в режиме квантового скачка, и науке неизвестно об этом феномене. Какая досада.

– Присоединяйтесь, барон, – пробормотала я, отодвигаясь в сторону. Игорь Вячеславович и бровью не повел, когда Маша Горобец приземлилась на пустой стул.

– Значит, подкрепляемся. Познакомишь?

– Это наш достопочтенный психотерапевт, Игорь Вячеславович, – пробурчала я еще более недовольным тоном.

– А можно просто Игорь? – спросила Маша, зазывно улыбаясь.

– Давайте лучше все-таки Игорь Вячеславович, – заметил он, кивая Маше.

– Серьезно? – хмыкнула Маша. – Это что, нарушит профессиональную этику?

– Что-то вроде того, – кивнул мой Апрель, и я поневоле порадовалась. Хотя, как подруга, должна была и оскорбиться.

– Только ведь я же вроде пока не у вас на кушетке, верно? – спросила она чуть более холодным тоном. От двусмысленности фразы я чуть не подавилась и отодвинула бульон, который, по правде говоря, ненавидела с детства. Следуя стереотипам, каждый раз, стоило мне или Лизке кашлянуть, мама принималась откармливать нас отваром из мертвой курицы. И с чего он только считается целебным? Брать бульон в столовой по доброй воле и при нормальной температуре тела – этого мне и в голову бы не пришло.

– Попасть туда – вовсе не бозон Хиггса, – фыркнула я.

– Ой, такие намеки! Ты меня смущаешь, Ромашечка. Значит, вы и есть тот самый Игорь Вячеславович?

– Что значит – тот самый? – удивленно переспросил Апрель, а я со всей силы пнула Машу ногой под столом. – За что? – И психотерапевт подпрыгнул на месте, развернулся и принялся потирать ушибленное место.

– Я ошиблась, – пробормотала я и покраснела. Господи, взяла и со всей дури треснула по ноге моего Малдера. Тот, кажется, в шоке. Еще бы…

– Да, Плейшнер, вы ошиблись, – показала мне язык Маша. – Потеряли былую меткость.

– А вы ничего так пинаетесь, – проворчал потерпевший. – Значит, я и есть – «тот самый»? Потрудитесь пояснить? Чего именно во мне того самого, вы же у меня были-то только два раза.

– Да, но меня вы буквально на ноги поставили! – едко ответила я, скривив рожу. – Теперь не хожу – летаю. На ваших таблетках…

– На таблетках? На каких таблетках? Я люблю таблетки, – оживилась Маша. – Недавно подружка привезла из Штатов новые таблетки от головы. В смысле, для головы. Как же они… «Черный тмин», что ли? Вот пью теперь.

– И как? – заинтересовался Апрель.

– Не знаю. Вроде память та же – девичья. – И Машка кокетливо улыбнулась. Я сидела и тщетно пыталась уговорить себя, что мне нет никакого дела, если Маша вдруг перенесет весь потенциал своего поискового браузера на Малдера. Да, это было бы вполне логично, разве нет? Малдер красивее Кренделя. Тот – просто высокий шкаф, квадратный со всех сторон, и даже модельная стрижка не может помочь избавить его от этого своеобразного имиджа Майка Тайсона. Слишком широкие плечи, а он к тому же еще и пиджаки носит на размер больше, чтобы не давили. Да, побрякушки, запонки там всякие, часы, дорогие перьевые ручки – все это сглаживало эффект. Но Малдер и без запонок обладал уникальной мужской грацией, прежде показывающей ум, а уж затем силу. Он был строен и высок, но двигался легко и грациозно, но при этом не был слащав. Кушал опять же аккуратно и естественно, словно еще в младенческом возрасте его кормили не только с ложечки, но и с вилочки, и с ножа. Таким должен быть мужчина, в которого влюбляешься. Что, если и Маша Горобец – точно такого же мнения? А голос? Не высокий, скорее низкий, как у Левитана. Вкрадчивый, насмешливый. Конечно, Машке не устоять. Куда там нашему Кренделю… Я даже почувствовала какую-то обиду за Кренделя, будто Маша прямо тут, в столовой, изменяла ему на застеленном клеенкой столике.

– «Черный тмин» сейчас в моде, но мода эта постоянно меняется, – пожал плечами Малдер. Я смотрела на него, продолжая проводить тайный сравнительный анализ. Глаза зеленые, цвета хаки. Острый взгляд, умный. Крендель все стены завесил сертификатами и дипломами, чтобы показать, что не только в качалку ходил. У Игоря Вячеславовича на лбу было написано высшее образование и пара языков. Даже если не так.

– Парле ву франсе? – выпалила я неожиданно даже для самой себя.

– Что? – переспросил Апрель. Кажется, не расслышал. Я покачала головой.

– Ничего. Маша, тебе в бухгалтерию не пора? Вам не говорили, что скоро будут собирать показатели эффективности?

– У нас эффективность высочайшая, мы годовой отчет сдаем. С нас взятки гладки. – И Маша посмотрела на меня «расстрельным» взглядом. – Игорь Вяче… в смысле, Игорь, могу я вас кое о чем попросить? Вы принимаете только в офисе? – спросила Маша, недвусмысленно улыбаясь. – На дом не выезжаете?

– Нет, Маша, не выезжаю. А вам что, нужна помощь?

– Ох как нужна… – причмокнула накрашенными губами Маша. – Так я запишусь?

– Да-да, конечно. Запишитесь через отдел кадров. Мы, правда, сейчас записываем на конец апреля.

– На конец… ха-ха, – и Маша встала, глумливо улыбаясь. – Так я пошла… записываться на конец Апреля? – И ушла, мерзавка, вихляя бедрами, как продажная женщина, причем с не самым высоким ценником. Тоже мне, Джулия Робертс! Я злилась, а Малдер проявлял поразительную тупость, кажется даже не врубившись во всю грязную подоплеку Машкиной шуточки.

– Но как же вы записываете… я же должна была к вам на этой же неделе прийти? – возмутилась я.

– Вы – действующий клиент, для вас я место найду. Но я так понял, что сеансы мои вы считаете бессмысленными.

– А можно… – я прикусила губу, – можно мои сеансы как бы переписать на другого человека?

– На кого? На бадминтониста вашего? – И Малдер вдруг сжал губы и отвернулся, потянувшись к компоту.

– Зачем на бадминтониста? С бадминтонистом вроде все хорошо.

– Да? Рад за вас, – выпалил Апрель, опрокидывая компот залпом, словно это была водочка. Заспешил?

– У меня беда. Знаете… такая беда с сестрой. Ой, и ведь никого не слушает. А вот вас бы она обязательно послушала. Она психологов обожает.

– В отличие от вас, – утвердительно процедил он. – И что же? Вы хотите, чтобы она пришла вместо вас?

– Ох, что вы. Она не придет. Она сама – тот еще психолог. Беременная. Замуж собралась, а замуж ей вообще не надо, понимаете?

– Не понимаю, – растерянно посмотрел на меня Апрель. – Могу с полной уверенностью сказать, что, кажется, ничего не понимаю. Ваша сестра беременна? А замуж ей не надо?

– Я вам все подробно расскажу. Вот если бы вы пошли со мной! – лепетала я.

– С вами? Куда? – И Малдер замер, перестал, кажется, злиться. Мой внутренний голос заорал на все подсознание, что я сошла с ума и что мне необходимо немедленно заткнуться. Но кто бы я была, если бы не умела «забивать» на здравый смысл.

– Мы… она собирает вечеринку, хочет объявить о помолвке. Всякие друзья семьи, все такое. Вовка, племянник мой. А ведь ее надо как-то отговорить. Вот я уверена, что вас бы она обязательно послушала.

– Думаете? Беременная женщина, которая хочет замуж, послушает меня? – На лице моего Апреля появилось забавное выражение лица. Он словно пытался предугадать, что я скажу дальше, и заранее веселился.

– Беременная второй раз женщина, которую уже один раз обманули, – пояснила я. – И меня она не слышит. Он сделает ее несчастной – и вы будете в ответе.

– Я? Это еще почему? – изумленно переспросил он.

– Ну как же? Вы же давали эту клятву, как ее там? Гиппопотама.

– Гиппократа, – поправил меня Апрель.

– Игорь Вячеславович, не привязывайтесь к словам. – Вы – врач, и я обращаюсь к вам за помощью. Что вы все прячетесь от реального дела за уютными стенами нашей корпорации? В то время как людям грозят страшные опасности.

– И все очень плохо, да? – хмыкнул он.

– Конечно, плохо. Я вам расскажу. – Я ковала железо, пока горячо, даже не пытаясь придать оценку своим вероломным действиям и недопустимому поведению.

– Значит, так. Я с удовольствием схожу в гости с вами, если вы будете так любезны все мне рассказать – это раз. Второе…

– Ого, перешли к выдвижению требований? – улыбнулась я. – Это я люблю. Чтобы все было четко и ясно.

– С вами, Фаина Павловна, мало что может быть четко и ясно. Вы – как пресловутый кот ваш. Почитал я про него. Мутное животное, воображаемое к тому же. И вы говорите мне, что понимаете, о чем идет речь, когда говорят о квантовой механике. Это уже делает диалог с вами затрудненным. Я, к примеру, часто и двух слов не могу понять из вашей речи. Так что…

– Второе требование? – улыбнулась я.

– Ах да. Я не собираюсь ни в чем вашу сестру переубеждать. Это неэтично. Я могу просто посмотреть, что там у вас происходит, и сказать вам свое мнение.

– Уже неплохо. Это все?

– Нет, не все, – строго пробормотал он. – Поскольку мы, Фаина Павловна, явно вступили с вами в контакт вне зоны моего профессионального интереса, я не имею права больше быть вашим психотерапевтом. Понимаете? Но, исходя из того, что вы в нем вроде как никогда и не нуждались…

– Не-а, не нуждалась, – подтвердила я.

– …предлагаю стать друзьями. И звать меня в таком случае просто Игорем. Согласны?

– Просто Игорем? – вытаращилась на него я. Малдер сидел и улыбался странной, непереводимой для меня улыбкой.

– А я вас буду называть так, как вас зовут друзья. У вас же есть друзья? За пределами квантовых миров, я имею в виду?

– Ну… есть, наверное, – пожала плечами я.

– Да-да, бадминтонист ваш. Спорт – это прекрасно. Спорт объединяет, дает общие интересы, возрождает к жизни, стимулирует соревновательность, стремление к росту. – Апрель вдруг нахмурился и заговорил штампами из очередной психологической статьи.

– Игорь! – пробормотала я. – Так вы правда поедете? Можете звать меня Фаей. Или Ромашкой. Меня так все зовут.

– Ромашкой? – спросил он и улыбнулся.

– Столик свободный? Вы закончили? – Над нами навис какой-то лоб из отдела логистики, кажется негодуя и испепеляя нас взглядом. Еще бы, в столовой началась самая жаркая пора, а мы сидели над горой опустевших тарелок и потягивали компот. То есть я потягивала.

– Мы закончили, – подтвердил он, немного смущаясь. – Пойдемте, Фая? Расскажете мне побольше о ситуации с вашей сестрой? Отчего вы так убеждены, что ей не нужно выходить замуж? Вы против института семьи и брака в целом?

– Я не против семьи, но против брака, – ответила я. – А в ее случае он просто неизбежен.

Мы вышли из столовой, продолжая обмениваться шуточками, а потом разошлись по коридорам. Я отправилась к себе на двадцать шестой этаж повышать эффективность, а именно – делать вид, что я работаю над приложением учета энергопотребностей, в то время как мне предстояло решить сложнейшую задачу. Как, скажите, я могу привести Малдера на вечеринку в честь Лизиной помолвки, если она вовсе не собиралась никого собирать. Получается, теперь я должна убедить Лизавету устроить вечеринку в честь помолвки, против которой, она знает, я категорически возражаю.

– Ромашка! Где тебя носило? – спросил меня Саша слегка обиженным тоном. – Ты насчет воскресенья помнишь?

– Конечно, помню, – автоматически ответила я, даже не задумываясь о том, что именно помню про воскресенье. Знаю, что оно есть, что идет оно после субботы, а за ним неминуемо наступает понедельник.

Думала я о другом. После хитрой, быстрой и ошеломляюще успешной кампании мне удалось уговорить сестру устроить прием у нее дома и на мои деньги – для того чтобы окончательно примирить все враждующие стороны, включая маму. Все вопросы «зачем?», «как?» и «на какие шиши?» были отметены мною. Я предложила устроить праздник, а заодно и рассказать маме о ее будущем внуке, уже втором. Или внучке. И лучше, что это будет сделано прилюдно, ибо мама всегда отличалась исключительным тактом и умением вести себя в обществе. А вот вне общества – другое дело. Могло прилететь и Лизавете, и мне – рикошетом. С этим аргументом Лизавета спорить не стала. «Значит, в воскресенье?» – спросила она, и я радостно согласилась. Затем договорилась с Игорем, что мы с ним встретимся около Ленинского проспекта и поедем к моей сестре – операция «антитеррор» – вместе на его машине. Игорь спросил, что купить, и я вдруг очень остро осознала, что вот, я проведу выходной в обществе Игоря Апреля. Странная, горячительная мысль, от которой вдруг что-то сжалось и забилось, как от электрошока. Что бы это могло быть? Я думала о том, как странно все это. А больше я ни о чем (и ни о ком) не думала.

Даже взрослые иногда могут немного поиграть в прятки

Лизавета организовала все в лучшем виде – она явно хотела произвести на всех нас хорошее впечатление. Особенно учитывая тот странный факт, что я, в кои-то веки, пришла не одна. В квартире ее было невыносимо чисто и неприлично вкусно пахло едой. Я-то привела Игоря, чтобы показать будущую несчастную жизнь моей сестры во всей красе, а перед нами возникла пара: полноватая блондинка с чудесными голубыми глазами и улыбчивый, прилично одетый, совершенно трезвый Сережа – радушный хозяин счастливого дома. Никаких признаков его темных буйных призраков.

А я всю дорогу от места встречи пичкала Игоря Вячеславовича историями из его темного прошлого. Даже раскрыла тайну моего фингала, чем, надо признать, заслужила аплодисменты и взрыв хохота со стороны моего маститого психотерапевта. Вообще, для такого серьезного специалиста он оказался поразительно несерьезным типом, особенно без костюма, в простых джинсах, свитере и легкой бежевой курточке. Впрочем, когда мы зашли к сестре (хвала небесам, в ее доме уже починили лифт и мне не пришлось топать на пятнадцатый этаж пешком), Игорь состроил свое традиционное серьезное выражение и закивал с подчеркнутой важностью.

Сестра при виде моего спутника, кажется, оцепенела и даже забыла, что на кухне у нее работает духовка. Сережа тоже задергался, принялся стряхивать несуществующие крошки со своих брюк. Но потом они обменялись с моим Игорем Вячеславовичем теплейшими рукопожатиями, пустыми фразами о погоде и каких-то футбольных матчах и разошлись, полностью довольные друг другом. Сережа явно считал, что произвел самое благополучное впечатление. Может быть, но только не на меня!

Праздничный стол поставили в большой комнате, накрыли хрустящей от крахмала белоснежной скатертью. На ней разложили белые с зелеными каемочками тарелки, одна на другой. Снизу – побольше, сверху – десертная, поменьше. Вилочки-ножечки, высокие стеклянные стаканы для минералки, широкие бокалы для красного вина. Знаменитые Лизаветины фаршированные помидоры с сыром, рулетики из баклажан, грибочки домашние, что мы собирали еще тем летом, – тут явно мама поучаствовала, не поскупилась. Обычно она так экономит на соленьях, что доедать их нам дозволяется, только когда уже поспел новый урожай. Тут же не началось и апреля!

Кроме грибочков на столе красовались греческий пирог со шпинатом, зелень, красиво уложенная поверх свежих овощей. Да, я не поскупилась, профинансировала мероприятие на славу, а Лизавета нашла прекрасное применение каждой копейке. Вовка бегал кругами вокруг стола и таскал колбасу. В холодильнике лежали самодельные домашние песочные пирожные. Все было как когда еще папа был жив, и мне вдруг захотелось поиграть в Крокодила, как часто делали папины-мамины друзья. Но нет, время ушло, все поменялось. Сереженька стоял передо мной с улыбкой «добра и всепрощения», словно предлагая мне мир да любовь, а всем тем, кто старое помянет – глаз вон. Глаз у меня только зажил, и рисковать им вновь я не собиралась. Значит, будем делать вид, что все это празднество устроил Сережа. Он явно собирался вести себя так, чтоб угодить будущей теще.

Мама пришла последней, позвонив не в домофон, а в дверь – чистое проявление вежливости, ибо и у нее, и у меня были ключи от Лизаветиной квартиры. Вся наша конница, вся наша рать в разное время и в разном порядке отводила-приводила Вовку из/в садик, и ключи от крепости были необходимы каждой.

– Мамочка, дорогая, ты чего так задержалась? – защебетала Лизавета, хотя на часах не было и трех. – Смотри, какую фигурку Вовка слепил в садике. А? Фая, ты видела? И не из пластилина, а из какого-то гипса. Можно раскрасить и поставить на полку.

– Думаешь, она стоит того? Какой-то медведь страшненький, – хмуро кивнула я на фигурку, не посчитав нужным рассказывать, что лепила эту фигурку я. Зачем раскрывать все тайны? Медведя лепили к какому-то конкурсу, а Вовка своего то ли потерял по дороге, то ли вообще не лепил, забыл. Пришлось наскоро мастерить медведя из остатков материала девочки Жени, Вовкиной подружки. И ладно бы медведь получился хороший! Нет, не нужно нам с Вовкой свидетельство нашего подлога.

– Какой страшненький? Прекрасный медведь! – возмутилась мама.

– Правда? – тут же заинтересовалась я. – Тебе правда нравится? Считаешь, получилось похоже?

– Фая! Ну, чего ты к ребенку привязалась. Отличный медведь, Володечка. А вы как считаете? – этот вопрос мама адресовала Игорю, который стоял рядом со мной и с острым, я бы даже сказала, профессиональным интересом разглядывал фотографии на полках книжного шкафа.

– Чудный медведь, – согласился Игорь и хитро посмотрел на меня. Отчего у меня всегда появляется это странное, щекочущее ощущение, что Игорю под силу видеть меня насквозь? Он же не может знать, что медведя лепила я! Мама метнула в меня очередной горящий взгляд, такой же, какими меня уже одарила Лизавета, а затем одобрительно кивнула. Они обе выглядели так, словно были исключительно мною довольны, так что я могла с уверенностью сказать: что-то было не так. Я только не могла понять, что именно. Вроде все шло по плану. Лизавета предложила нам попробовать ее канапе – тоже ведь хватило терпения накрутить кучу маленьких вкусняшек. Я бы умерла их насаживать на эти шпажки. Мы съели по паре канапе, и Игорь лично похвалил Лизину стряпню. Лизавета прошлась по мне влажными от счастья глазами. И что-то еще. Что-то я упустила…

– Что? Чего это вы обе на нас так пялитесь? – спросила я, когда, улучив минутку, зажала Лизу в коридоре перед ванной комнатой. – Чего не так?

– Ты никогда не говорила, что твой Саша – такой красавчик. Просто блеск. И ты его от нас прятала? Да я бы уже давно за любыми воланами прыгала! Молодец, сестренка! – И Лизавета подмигнула мне.

– О господи, – простонала я, осознав, что за всей этой суетой позабыла объяснить сестре и матери, с кем именно сподобили меня небеса припереться на мною же сфальсифицированную вечеринку. – Срочно зови маму. И скажи Сереже, что его зовут Игорем.

– Кого? Сережу зовут Игорем? Ты с ума сошла? Вроде не пила еще, – принялась дразнить меня Лизавета.

– Сашу! Сашу зовут Игорем, – прошипела я, погрузив Лизавету в полнейшую растерянность.

– Игорь? – зашипела она. – Интересное кино. И кто он?

– Он… ну, человек! – пробормотала я, запоздало осознавая, как это ужасно прозвучит, если я признаюсь, как и зачем я привела сюда нашего штатного психотерапевта. Игорь выглянул из комнаты, явно в поисках меня. В руках он держал очередное канапе.

– Все хорошо?

– Прекрасно! – ядовито улыбнулась моя сестрица. – Кушайте, кушайте, мы сейчас. – И снова зашипела мне на ухо: – И почему, интересно, я о нем ничего не слышала? Ты вообще-то думала меня в курс дела ввести? Я все утро смотрела фильм про бадминтон, чтобы мне было о чем говорить с этим твоим Сашей. А это, значит, не он? А кто? И о чем с ним говорить?

– О психологии говори, это же вечная тема.

– Мужчины в психологии ничего не смыслят, – фыркнула Лизавета. – Где ты его взяла? И зачем ты его привела сюда?

– Ну… – Я застыла и посмотрела на сестру, чуть склонив голову. Нужно было срочно что-то сделать, чтобы отвлечь ее от вопроса, отвечать на который я была пока не готова. И я тут же нашлась, что сказать. Годы практики.

– А у тебя, кажется, ус растет. Точно. Волосы над губой.

– Что? Не может быть, я все удаляла!

– Усатая ты полосатая! – усмехнулась я нежно, глядя на панику, вполне мною ожидаемую. Обеспокоенная своей внешностью, Лизавета метнулась к зеркалу. Так, Лиза дезактивирована как минимум на десять минут, пока она будет проводить ревизию своей красоты. Усов у нее, конечно, никаких не было, но она всю жизнь, с самого детства, боялась, что они у нее отрастут. Вот кто-то ей сказал, что у нее усы растут, и с тех пор она постоянно контролирует отсутствие растительности над верхней губой. Бедняжка. Я выскочила из коридора и бросилась в комнату, как вдруг услышала звонок, имитирующий устаревший уже сигнал соединения модема. Я знала, кто звонит, этот рингтон мне Сашка сам установил, чтобы я, по его словам, могла наслаждаться звуком цифрового кода. Проблемы сыпались на мою голову, как снежный ком.

– Алло, привет. Слушай, тут такое дело… – промямлила я, не дожидаясь приветствия. Но меня проигнорировали. Как всегда.

– Файка! А я уже еду. Можешь собираться, я буду минут через пятнадцать. Я взял для тебя ракетку специальную. Ну, ты чего молчишь?

Я молчала, потому что слова вдруг застряли в моем горле. В дверном проеме стоял и смотрел на меня внимательными, умными глазами цвета хаки товарищ Малдер.

– Я тебе перезвоню, – бросила я и отключилась. Обстоятельства складывались хуже некуда, последствия которых просчитать не представлялось возможным. В коридоре «нарисовалась» мама, она улыбалась приторно-сладкой улыбкой и рассматривала Игоря, словно тот был редким экспонатом музея восковых фигур мадам Тюссо.

– Значит, вы – тот самый Саша, – спросила наконец мама, и мое сердце ухнуло куда-то вниз. – Я так много слышала о вас. Неужели действительно можно настолько сильно увлекаться бадминтоном? Нет, я тоже в молодости любила… такие вещи. У Фаечкиного отца на работе, к примеру, стоял теннисный стол, знаете, для настольного тенниса. Но это же не одно и то же.

– Мама! – воскликнула я, а Игорь улыбнулся.

– Нет, Маргарита Венедиктовна, не одно и то же, – ответил он, хитро поглядывая на меня.

– Надо же, вы правильно запомнили мое имя! – порадовалась мама. – Вы даже не представляете, как часто люди коверкают мое отчество. Викторовна – самое простое. А так – и Виссарионовна, и Варфоломеевна, и кем меня только не звали…

– Запоминать имена – довольно сложное дело, да? – кивнул Игорь, продолжая испепелять меня взглядом. – К слову об именах, кто выбирал имя для вашего внука Володи? Красивое.

– Вы считаете? Это имя мы ему дали в честь деда, отца моего мужа. Вы, наверное, не знаете. Его больше нет с нами… – Мамин голос задрожал. В чем угодно она могла быть крепкой как скала, но только не когда дело касалось отца. Я знала, как ей его не хватало. Он был центром ее вселенной, незримо, но прочно удерживал мир на месте, как те мифические первородные киты и черепахи. Без него мир шатался и от него отваливались куски старой штукатурки.

– Сочувствую, – кивнул Игорь.

– Спасибо. Ничего, – всхлипнула мама. – Мы хотели назвать Володечку в его честь, Пашей, но потом подумали, что не стоит. Знаете, вместе с именем ведь мы и судьбу принимаем.

– Ага, именно, – буркнула я себе под нос и тут же пожалела. Мамин взгляд просох, она обернулась ко мне.

– Фаечка у нас – прожженный материалист. Знаете, Саша, она не в свое время, наверное, родилась. В Советском Союзе материализм был таким модным, но сейчас, слава богу, другое время. А вы, Саша, – вы тоже материалист?

– Я предпочитаю считать себя человеком, способным на резонные сомнения, – сказал Игорь, и я вздрогнула от удивления. Такой корректный и… неглупый ответ. Ничего себе!

– Резонные сомнения? – улыбнулась мама. – Что ж, это тоже неплохо. Неудивительно, что вы нашли с Фаей общий язык.

– Да, мы нашли… язык, – произнес Игорь многозначительно. – Кстати, о языке. Фая, мне нужно с тобой кое-что обсудить. Будь добра…

– Конечно, – процедила я, не ожидая ничего хорошего. Я прошла за Игорем в детскую комнату, и он аккуратно прикрыл за собой дверь. Некоторое время он смотрел на меня внимательным взглядом своих зеленых глаз, а затем склонил голову набок – серьезный, ни тени улыбки.

– Они ждали Сашу? Почему?

– Ох, не знаю, – совершенно честно ответила я. – Я ведь только сказала, что приду не одна, а они все решили, что это будет Саша. Наверное, потому, что больше не было никаких кандидатур.

– И потому, что он тебе нравится, – добавил Малдер за меня. – Ничего, что я перешел на «ты»? На правах вашего Саши, так сказать. – В его голосе проскользнула какая-то нотка… Если бы я была хороша в интерпретациях интонаций, я бы сказала, что он был задет за живое. Но я всегда была неразборчивой, если дело касалось эмоциональных сигналов. В них нет никакой определенности, никакого нормального алгоритма для расшифровки.

– Он нравится моей сестре, – бросила я.

– Но не тебе? – удивился Игорь.

– Мне… я не знаю. Иногда мне кажется, что что-нибудь могло бы получиться, но… – Тут телефон ожил – снова мое любимое шипение модема. Звонил Саша. Как же они все так сразу напали-то на меня?!

– Ответь, пожалуйста, – сухо бросил Игорь и отвернулся, полностью погрузившись в разглядывание содержимого шкафов моего племянника. Такой поразительный интерес к библиотеке трехлетнего ребенка наверняка что-то да значил, но у меня не было времени подумать над этим.

– Алло, Саша? Привет, ты уже подъехал, что ли? – заволновалась я. – У меня тут непредвиденное. ЧП, я бы сказала. Меня пригласила сестра – на помолвку. Понимаешь, я не смогу поехать… поехать на эту тренировку.

– Ты с ума сошла, Ромашка? Это что, только вот сейчас выяснилось? – возмутился Саша. Я отвернулась и тихо зашептала, параллельно краснея от стыда. Как я могла забыть!

– Мне очень жаль. Я совсем заработалась и немного потерялась во времени.

– Знаешь, так не делают!

– Я знаю, поверь. Я… нет мне оправдания.

– Поезжай! – услышала я из-за спины.

– Что? – Я обернулась к моему персональному психотерапевту.

– Я говорю – поезжай.

– Ты что, да меня Лизка убьет! – замотала головой я. Саша слушал наш диалог с другой стороны цифрового эфира. – Этот обед – он же официальный.

– Слушай, Ромашка, давай так: я поеду к ребятам, а ты, если сможешь, подъезжай попозже. Все равно мы будем торчать в зале до самого вечера. Все-таки, как ни крути, это мой день рождения. – Саша говорил вроде нейтральным голосом, но я понимала, что он раздосадован и зол на меня. В конце концов, имел на это право. Забавно, что, когда дело касалось интерпретации Сашиных эмоциональных сигналов, у меня не было никаких проблем. Мы были с ним одной крови, как два цифровых чудика в мире аналоговых людей.

– Посидим часик, а потом я тебя отвезу, – кивнул Игорь, глядя на меня «с добром и всепрощением».

– Я даже не знаю, будет ли удобно.

– Я уверен, все будет нормально. Лиза поймет, – сказал Игорь.

– Да-да, Ромашка, Лиза поймет. А кто это говорит? – спросил Саша, и я тут же снова испытала приступ паники, в который уже раз за этот день.

– Я сейчас не могу, надо бежать. В общем, я тогда приеду. Ты мне адрес пришли. – Я отключилась и бросила трубку на Вовкину кровать, словно телефон раскалился и стал нестерпимо жечь мне руку. Игорь кивнул и хмыкнул.

– Не можешь говорить?

– Я забыла об этой его тренировке.

– Тренировки тебе исключительно полезны, – покачал головой Малдер. Я почувствовала, что начинаю закипать. Чего это он о себе возомнил? Я не просила его беспокоиться обо мне, критиковать, смотреть на меня этим насмешливым взглядом. Я уже было собралась все ему высказать, но Лиза позвала нас за стол. И, судя по ее интонации, она тоже была мною недовольна. Что ж, сегодня я просто мастер по возмущению окружающей среды. Эдакий камень, брошенный в стоячую воду. От меня расходятся круги. Даже я сама собой недовольна, вот какая я молодец.

Мы расселись за стол, все молчали и сверлили меня красноречивыми взглядами. Мама явно была уже просвещена насчет того, что красивый мужчина с зелеными глазами – не Саша. Лиза тоже хмурилась. Она ведь так и не знала, откуда и зачем я притащила этого Малдера. Сережа недолюбливал меня по определению. И только Игорь вел себя непринужденно и безмятежно, как будто ровным счетом ничего не произошло.

– Что тебе положить, дорогая? – спросил он меня, протягивая руку к миске с крабовым салатом. – Это будешь?

– С удовольствием, – пробубнила я.

– А за вами поухаживать, Маргарита Венедиктовна?

– Спасибо, Игорь, – сказала мама, ярко поставив акцент на слове «Игорь», не сводя при этом с меня тяжелого «генеральского» взгляда. – Вы лучше Вове положите.

– Я не хочу! – откликнулся племянник из угла, где он лежал животом на полу и калякал что-то в альбоме.

– Ну что значит «не хочу»!

– Мама, оставь его. Я потом Вовку покормлю, – заверила ее Лиза. Мама вздохнула, для нее ненакормленные дети – почти что и не дети вовсе. Но она кивнула и посмотрела на Игоря.

– Я, пожалуй, возьму немного грибочков.

– Грибы отменные, – вставил Сережа.

– Я знаю, – кивнула мама. – Я же их и солила.

– Спасибо вам за это, Маргарита Венедиктовна, – радостно продолжил Сережа, и я напряглась всем телом. И не зря. – А ведь мы с Лизой подали заявление в ЗАГС! Мы собираемся пожениться в апреле.

– В апреле? – растерянно посмотрела на меня мама.

– Да, – с улыбкой подтвердил Сережа.

– Но ведь это уже совсем скоро, – пробормотала она, продолжая смотреть не на Лизу и даже не на Сережу, а на меня. – Фаечка, разве мы что-то успеем подготовить? И зачем? Ведь еще холодно будет? Не понимаю, не лучше ли жениться в мае? Хотя нет, ведь тогда всю жизнь маяться придется.

– Маяться придется по-любому, – не удержалась я.

– Фая! – воскликнула Лиза, дернувшись, словно я ее по носу щелкнула.

– Да ладно, прости. Я так, любя. Совет вам да любовь. Только ведь… это не все новости.

– Лизочка, я понимаю, Володе нужен отец, и все это объяснимо. Сережа, но ведь вы столько лет уже прожили. Почему бы вам не пожениться в июне?

– Или в сентябре, в конце концов. После сбора урожая, соблюдая старинные русские традиции, – частила я, не желая участвовать в этом балагане. – Обсыпем вас рисом, голубей выпустим. Все будет как у людей. Сережа кредит возьмет.

– Нет, зачем же? До сентября ждать не обязательно, – покачала головой мама, продолжая смотреть на меня. Я вздохнула и взяла в руки вилку и нож. Мама задумчиво покачала головой. – Хотя – сентябрь тоже хорош. Будет время все обдумать.

– Ага. Хорошенько обдумать! – вставила я.

– И на широкую ногу тоже не обязательно праздновать. Можно посидеть в семейном кругу. А почему вы вдруг решили жениться? – Мама задала вопрос позже, чем я ожидала, но задала его все равно. Лиза помолчала, а затем спросила о другом.

– Значит, ты в целом не против? – И тут мама повернулась к моей сестре так, словно впервые за весь этот разговор вспомнила, что та тоже тут, за столом. Я сосредоточенно ковырялась в крабовом салате, старательно глядя в тарелку – и больше никуда.

– Но почему же я должна быть «против»? Я только не понимаю, к чему такая спешка. В апреле? Это через месяц? Нет, это не пойдет. Давайте перенесем. Почему вы вообще уже подали заявление? Нужно же было сначала обсудить все с Фаей и со мной.

– Со мной Лиза все обсудила. Да, Лиза? Скажи маме. – Я аккуратно намекала сестре, что, сказавши «а», нужно уже выдавить из себя и «б». Перед смертью не надышишься, а вынести подобную посиделку еще раз никто из нас не сможет.

– Скажи маме – что? – тихо, с угрозой в голосе переспросила мама, а затем перевела взгляд с Лизы на Сережу. – В чем дело? У него что, уже кредит? Проблемы?

– Ох, – вздохнула Лиза. – Дело в том, что… оооох, – способность говорить явно ускользала от Лизаветы.

– Нет, мама, кредитов нет – пока во всяком случае. Мам, Лиза беременна. Поэтому, если сильно затянуть, жениться придется уже в роддоме, – сказала я самым нейтральным тоном. И пригнулась в ожидании бомбы. Мама замолчала, затем раскрыла рот и снова его захлопнула. Потом вдруг разорвала салфетку, что держала в руках, надвое – случайно, от напряжения. Затем она раскрыла рот снова, на сей раз с явным желанием заорать. И вдруг – Малдер ее опередил.

– Фая, какой вкусный салат! – воскликнул Игорь. – Просто объедение. Ты просто обязана раздобыть для меня рецепт.

– Я не знала, что ты готовишь, – растерянно ответила я, косясь на «кипящую и булькающую» маму.

– Ты еще так мало обо мне знаешь, – рассмеялся Малдер. – Ты кушай, кушай.

– Ты обо мне – тоже, – ответила я, уловив вдруг его план. – А ты не мог бы передать мне малосольные огурцы? Я их, кстати, тебе тоже очень рекомендую. Мама сама солила, а у нее руки просто золотые. Не то что у меня.

– А что у тебя не так с руками? – переспросил Игорь с самым искренним интересом. Такой естественностью своего поведения, даже находясь внутри ядерного взрыва, он потряс меня, даже восхитил. Изящным жестом фокусника Игорь достал тарелку с огурцами и принялся выкладывать мне кусочек за кусочком.

– Игорь, помнишь, Лиза показывала Вовкиного медведя? Ну так вот! Это чудовище, по правде, я слепила. Вовка тут ни при чем. Между прочим, это я старалась по полной программе.

– Лиза! – Мамин голос зазвенел, в нем отчетливо проступила сталь.

– Мама, но мы же женимся.

– И что? Разве его прошлой жене от этого было легче? Лиза, нам надо поговорить.

– А ты пробовал домашний хлеб? – как ни в чем не бывало спросила я. – Лиза печет его в духовке и из какой-то специальной муки. Как она называется, Лиза?

– Цельнозерновая мука, – с готовностью ответила сестра, поворачиваясь к нам.

– О, я знаю эту муку. Хорошая штука, – сказал Малдер.

– Игорь тоже увлекается здоровым образом жизни, – пояснила я с легкой усмешкой. Лиза уловила суть игры и тоже включилась. Мама беспомощно переводила взгляд с одного заговорщика на другого.

– Тоже? – воскликнул тот с преувеличенным возмущением. – И про кого это ты говоришь «тоже»? Ты-то, как мне кажется, далека от здорового образа жизни, как от Марса. И я имею в виду расстояние до планеты, в буквальном смысле.

– Ну и какое оно? – рассмеялась я.

– Что – оно?

– Расстояние? Если ты говоришь о нем в буквальном смысле, то хотя бы должен представлять, насколько это далеко.

– Ну… видишь ли, Фая, расстояние до Марса – величина довольно приблизительная.

– Скажи об этом астрономам, – фыркнула я.

– Я имею в виду, что орбиты планет столь сложны, что расстояние между ними постоянно меняется. Кажется, минимальное расстояние между Землей и Марсом может равняться пятидесяти миллионам километров. А максимум – в восемь раз больше. Впрочем, так и ты по отношению к ЗОЖ – то приближаешься, то удаляешься. – Игорь довольно улыбался, глядя на мое изумленное лицо. Я прищурилась с подозрением.

– Ты смотрел этот фильм. Кажется, «Марсианин». С этим, как его…

– Мэтт Деймон, – вдруг подал голос Сережа. – Вообще, забавно, что в любом фильме, где нужно спасать кого-нибудь из какой-нибудь жуткой дали, это делает именно Мэтт.

– «Спасти рядового Райана», – кивнул Игорь. – «Марсианин».

– «Интерстеллар» тоже, – добавил Сережа. – Только там он был «плохим парнем», для разнообразия.

– Да даже «Идентификация Борна», – пожала плечами я.

– Ну, там его не спасали, – возразил Сережа, а Лиза принюхалась и встала.

– Кажется, мясо готово.

– Мясо? – повторила за Лизой мама. – Мы что, в самом деле будем говорить о мясе? Фая?

– Маргарита Венедиктовна, могу я? – спросил вдруг Игорь.

– Ну… да, конечно, – растерянно кивнула мама.

– Могу я поздравить вас с такой счастливой новостью? Боже мой, второй внук или внучка. Володя, а ты кого хочешь? Братика или сестричку? – Игорь склонил голову набок и улыбнулся Вовке. Тот оторвался от своего альбома и посмотрел на нас.

– Я хочу «женщину-кошку», – сказал он с невероятно важным и серьезным выражением лица. И смешно сморщил нос. Скандал определенно не складывался, как мама ни пыталась его начать.

Имей смелость признаться, чего ты хочешь на самом деле! Мороженого?

Игорь стоял рядом со мной на забитой до предела парковке около дома Лизаветы и завязывал мне шарф. Сначала я упиралась, не хотела его надевать. После во всех смыслах жаркой посиделки у сестры мне любой холод был нипочем, но, постояв на сыром мартовском ветру, поняла, что Малдер был прав, когда советовал застегиваться на все пуговицы. Мы не могли уехать, потому что вишневый «Опель» оказался заблокированным другой машиной – нормальная практика для московского двора.

– Нет, ну это нормально? – возмутилась я, оглядываясь по сторонам. – Что нам с того, что этот придурок оставил свой телефонный номер под лобовым стеклом, если до него невозможно дозвониться?

– Может быть, твоя сестра знает, чья это машина? – спросил Игорь, затягивая свой шарф на моей шее поплотнее. Его машина была так хорошо, так аккуратненько припаркована, что этот «захватчик» на грязном «Рено» даже не подумал, что «Опель» может скоро уехать. В результате мы с Малдером должны были мерзнуть и звонить неизвестно куда, «на деревню дедушке». Впрочем, я не жаловалась даже на то, что мне завязали шарф. – Так. Теперь намного лучше.

– Чувствую себя трехлетним ребенком, – пробормотала я несколько раздосадованно, хотя ощущала я себя не так. Вся эта сцена – моя замерзшая лохматая голова, и Игорь, заботливо снимающий шарф со своей шеи, – все это вызывало во мне нетипичные чувства, оценить и назвать которые у меня не получалось. Благодарность? Да, безусловно, я была ему благодарна. Он ведь практически спас нас всех от неминуемого скандала с мамой. Я усмехнулась, вспоминая.

– Что тебя так насмешило? – удивился Игорь.

– Я вспомнила мамино лицо, когда ты поздравил ее с новым внуком.

– И что же ту смешного?

– Тебе не понять, – покачала головой я. – Наша семейка – это же дурдом на выгуле. А с тобой вдруг весь обед был такой нормальный. Мама даже не знала, как ей вывернуть, чтобы и Лизавете сказать все, что она думает, и перед тобой не ударить в грязь лицом.

– Весь вопрос в том, почему ты считаешь свою семью чем-то вроде дурдома, – задумчиво протянул Игорь, снова набирая телефонный номер хозяина машины, мешающей нам выехать. А я боялась признаться, что даже рада, что его машина заблокирована и мы не можем расстаться. Я не хотела расставаться с ним, мне было спокойно и хорошо. – Алло, доброго дня. Машинку передвинете? Спасибо.

– Ответил? – с сожалением переспросила я, и Игорь кивнул.

– Да, сейчас придет. Не опоздаешь на бал, принцесса, – усмехнулся он. – У тебя вместо туфелек будут кроссовки, как я понимаю.

– У Саши день рождения, – извиняющимся тоном пробормотала я, а Игорь только махнул рукой.

– Я понимаю. Конечно. – И он отвел взгляд. – Фаина, у вас прекрасная семья. Ты не видишь, потому что находишься внутри, а мне снаружи все это лучше видно.

– Еще добавь: «как профессионалу», – рассмеялась я.

– А что? Уж поверь, о том, как выглядит настоящий дурдом, мне лучше знать.

– Серьезно?

– Между прочим, ты уже спрашивала с диким сомнением в голосе, есть ли у меня медицинское образование, и я, кажется, ответил на этот вопрос. Так вот – да, я работал в психиатрической больнице сразу после института, отработал почти пять лет, изучал влияние допамина и других нейромедиаторов у пациентов с сильными психозами. Не важно. Я ушел именно потому, что понял: для меня лично стала теряться линия между нормой и патологией. Психиатрия – совсем неточная наука, тут ты прямо попала не в бровь, а в глаз. Это аппендицит можно вырезать с высокой степенью уверенности в том, что ты вырезал именно его. В психиатрии грань между диагнозом и гениальностью так тонка, что зачастую пациент вполне может получить Нобелевскую премию. И тут же из окна выпрыгнуть. Или просто думать, что он получил Нобелевскую премию. Ведь выдающиеся состояния – это тоже уход далеко за черту нормы.

– То есть ты решил заниматься проблемами нормальных людей? Тогда при чем тут я? – улыбнулась я, пытаясь сгладить складку, которая пролегла между бровей Игоря, изменив это открытое лицо, придав ему тревожный вид.

– Ха-ха-ха, – передразнил меня он, но улыбнулся. Я вдруг очень ясно увидела, насколько мало знаю этого мужчину, стоящего рядом со мной, и насколько мне хочется знать его лучше. Намного лучше. С кем еще я могу вести разговоры о котах Шредингера? Кто еще повяжет мне шарф? – О, вот и наш избавитель.

– Прости, мужик. Телефон в куртку положил, а сам ушел спать. – Водитель заблокировавшего нас «Рено» бросился к нам, забрасывая нас наперед оправданиями и извинениями, а я подумала: «И чего тебе не спалось?» Хотя… кто ж спит в такое время, когда еще даже Хрюша со Степашкой бодры и полны сил?

– Ничего. Фая, ты же еще не совсем опоздала? Как думаешь, твой Саша не слишком обидится?

– Мой Саша? – нахмурилась я. – Вовсе он и не мой.

– Ну… по крайней мере, в планах-то он – ваш с сестрой, – пожал плечами Игорь так, словно это был вопрос решенный. Машина была освобождена от плена, и предо мной раскрылись двери. То бишь дверца – с пассажирской стороны вишневого «Опеля». А я уже не была уверена, что хочу ехать на бадминтонную вечеринку. То есть… я хотела поехать и даже – странное дело – испытывала странное желание «постучать», если мне разрешат. Но одновременно мне бы хотелось остаться здесь, послушать что-нибудь еще о психологии – да, да, дожили… Или чтобы Апрель пошел со мной туда, в спортзал. Да, мне захотелось этого настолько, что я чуть было и в самом деле не позвала его с собой. Но это не мой день рождения, не мой «халявный» зал и не мои друзья.

Поэтому я просто села в машину. Некоторое время мы молчали, слушая тихий заумный разговор каких-то доморощенных аналитиков по радио. Один разглагольствовал об исторической справедливости, о корнях, о географических факторах. Другой вещал о новых временах и международном опыте. При этом оба то теряли свой тезис, то заново находили его, но уже видоизмененным до уровня антитезиса. Они противоречили себе и друг другу, а когда это становилось особенно заметно, переходили к запрещенным приемам. Наконец первый аналитик спросил: «То есть вы считаете, что все можно объяснить волей небес? А не значит ли это, что вы переваливаете всю ответственность на ответчика, с которого заведомо невозможно спросить?» И тогда второй вдруг ответил: «А где вы были в начале девяностых? Почему вас-то не было на баррикадах?» И так далее, без остановки, без ответа.

– О, контрвопросы повалили! – ухмыльнулся Малдер. – Знаете, что это за штука?

– Мы опять перешли на «вы»? – удивилась я.

– Знаешь, что такое «контрвопрос»? – поправился он, приглушив радиоприемник.

– Кто же не знает, что такое «контрвопрос»? – расшалилась я, отвечая именно им, контрвопросом на вопрос моего Малдера. И улыбнулась. Он скользнул по мне задумчивым взглядом, а затем решительно кивнул.

– Отлично. Тогда скажи, с чего ты решила, что твоя сестра должна быть счастлива и успешна именно так, как тебе кажется правильным? Отчего не позволить ей быть счастливой по-своему?

– Интересная постановка вопроса. А кто сказал, что я неправа в отношении нее? Ты же не видел, сколько миллионов раз она была готова выгнать своего Сережу! Ты же не наблюдал за тем, как он исчезает, как кричит на нее. Как же ты можешь думать, что у тебя достаточно данных, чтобы делать далеко идущие выводы о ее счастье?

Цель игры была – ответить вопросом на вопрос, но мы, конечно, пошли куда дальше – за пределы игры. Мы говорили о том, что меня беспокоит. И в это время я волновалась, причем – по полной программе. Игорь выглядел внешне спокойным, он уверенно держал руль, не обращая никакого внимания – какая нервная система! – на подрезающие его джипы. Он пропускал маленькие машинки, похожие на божьих коровок, и делал это все на «автопилоте». Спокойный. Такой сложный, умный, а какой у него красивый, пропорциональный профиль, и только глубокая морщина между бровей выдает напряженный мыслительный процесс. Умный мужчина – такая редкость. Красивый и умный – это уже подозрительно.

– Я понимаю. Твоя сестра часто идет не туда, действует вразрез с ее же собственными интересами, верно?

– Да, – кивнула я, и Малдер щелкнул пальцами.

– Ага, ответила! Ладно, один-ноль в мою пользу. И все же, с чего ты взяла, что люди поступают в соответствии с их интересами? Разве так часто это происходит?

– А разве нет? – покачала головой я.

– Ты сама-то поступаешь в соответствии с тем, чего хочешь? Можешь ли ты точно сказать, чего хочешь для себя, для своей жизни? В жизни сестры – ты эксперт. Она должна быть умнее, найти и полюбить более достойного мужчину, финансово состоятельного, который будет не создавать, а решать проблемы. Но не приходило ли тебе в голову, что реальная жизнь состоит из выборов, которые люди делают, подчиняясь сердцу, а не разуму?

– Но я-то таких выборов не делаю, почему другие не могут их НЕ делать? – Я отвернулась и посмотрела в окно. Начинался мелкий неприятный дождь, на которые так щедр март. Скорей бы апрель. Интересно, как далеко нам еще ехать? Я бы хотела, чтобы мы так ехали до понедельника.

– Ты делаешь выбор, только не хочешь самой себе признаваться в том, каков он.

– Ты ответил, – тихо сказала я. – Один-один. И каков же он, мой выбор?

– Мы приехали, – сказал Игорь, так и не ответив на вопрос. Вместо этого он выключил двигатель, встал, вышел из машины и открыл мне дверь. Малдер подал мне руку, и это было так странно и старомодно – когда тебе помогают выйти из машины. Не знаю, что феминистки имеют против таких вот маленьких традиций.

– Спасибо, что подбросил.

– Подбросил, но не поймал! – усмехнулся Игорь. Затем добавил серьезно: – Передай сестре, что мне было очень приятно с ней познакомиться и что у нее очень уютный дом. И… мама ваша тоже мне понравилась. Уверен, у вас всех все будет хорошо. Тем более теперь, когда ты начала заниматься спортом, дышать воздухом. Твоя бессонница, бьюсь об заклад, из-за бесконечной работы за компьютером.

– Побереги заклад, – буркнула я, выходя на промозглую улицу. – Я не так проста, и это не обычное переутомление.

– Ты не спишь по каким-то другим причинам? – удивился Апрель.

– Я просто не сплю. Ладно, значит, считаешь, мою сестру ждет лучезарное будущее?

– Опять ты со своим лучезарным будущим, – покачал головой Игорь, накручивая брелок на палец, а затем вдруг улыбнулся какой-то грустной, но притягивающей взгляд улыбкой. – У некоторых и обычного будущего не складывается. Понимаешь? Жизнь не должна напоминать рождественскую открытку.

– Сегодня она именно так и выглядела – жизнь Лизаветы. Но поверь мне, Игорь… – Я отвернулась и посмотрела на темнеющие стволы деревьев впереди. – У нее бывают и другие дни.

– Она справится.

– Даже с Сережей? – с надеждой спросила я.

– Сережа – это выбор, на который вы никак не можете повлиять.

– Знаете, только вы мне тоже не рассказывайте про судьбу и про то, что браки заключаются на небесах. Меня просто передергивает от такого подхода.

– Заметила, что мы снова перешли на «вы»? – усмехнулся Игорь. – Нужно как-то определиться.

– Она сама не понимает, что пройдут годы, но проблема с Сережей не уйдет.

– Люди не меняются, да?

– Ты не согласен?

– Но ведь тогда это и к твоей сестре применимо? И к тебе. Ты будешь рядом, будешь помогать ей просто потому, что ты – верный друг.

– Ага. Тебя послушать – я просто какая-то Хатико, сижу на вокзале и жду хозяина. Ты ошибаешься в моей верности.

– А я все равно думаю, что ты именно такая. Большая редкость в наши-то дни.

– Думаешь, все знаешь обо мне? – фыркнула я.

– Не все. Но надеюсь узнать больше – со временем, – сказал он с неожиданной серьезностью, и от этих слов я вдруг как-то самовоспламенилась, как будто где-то глубоко под землей тлел неучтенный и непогашенный торфяной пожар. Мне стало душно и жарко и как-то совершенно не по себе. Я хотела было сказать что-то остроумное и едкое в ответ, но голова вдруг совершенно перестала соображать. Стояла и хлопала глазами и ртом – точь-в-точь как рыба из аквариума в кабинете у Игоря. Он же вдруг пошел обратно, к водительскому сиденью.

– Время лечит, – выкрикнула я ему вслед.

– Верно! – Малдер обернулся. – Ладно, Фая, привет спортсменам. Я думаю, тебе – туда. – И Игорь махнул рукой на одноэтажное кирпичное здание с округлой пологой крышей. Я забросила на плечо рюкзачок, собранный у Лизаветы по той простой причине, что у нее был спортивный костюм и кроссовки, а у меня нет. Хорошо еще, что у нас размер обуви один. А вот костюм будет на мне болтаться.

И я пошла по дорожке.

– Ромашка! Ты все же приехала! – Сашка Гусев кричал мне с порога этого кирпичного здания, и даже по тону его голоса можно было понять, что он немного пьян и очень весел. Я обернулась назад и с сожалением проводила взглядом отъезжающий «Опель» вишневого цвета. Он исчез так быстро, что, когда Сашка добежал, чтобы встретить меня, ощущение было такое, что я сама материализовалась посреди заброшенного на зиму пансионата, где располагался Сашкин «халявный зал».

– Я не могла и подумать, чтобы пропустить такое, – усмехнулась я, шагая навстречу ему. Гусев тоже улыбался во весь свой рот идеальных зубов, за которыми, в отсутствие волос, следил со вниманием маньяка.

– Значит, постучим?

– Постучим, – кивнула я, выбрасывая из головы этот странный морок, от которого я еще не пришла в себя до конца. Может, у меня внезапно и резко поднялась температура? – Если ты мне дашь ракетку.

– Для тебя, Ромашка, все что угодно. Ракетку, водку, закуску. Ты что пьешь?

– Воду.

– Да? – изумленно посмотрел на меня веселый, раскрасневшийся Сашка. – А зачем? Зачем ты ее пьешь, Фая? Ты что, не слышала? Губит людей не виски, губит людей вода!

– Да что ты говоришь, а я всегда думала, что там поется о пиве.

– Пфф! – презрительно фыркнул Саша. – Боже упаси.

– Ну, раз мы будем пить виски, мы такого тут настучим, что мало не покажется.

– О-бя-за-тель-но! – отчеканил Саша, и я закатила глаза. Не стала говорить, что завтра, вообще-то, всем на работу. Вряд ли я была бы услышана, ибо голос разума тут считался чем-то ненужным и даже смешным. Люди в спортивной форме демонстрировали забавную смесь спортивного поведения и пьянства. Мы опустились в пучину бадминтонного разврата, и, я просто обязана это сказать, было очень, очень, экстремально весело. И, несмотря на тот факт, что вся эта куча народу, что собралась на Сашкин день рождения, действительно злоупотребляла горячительными напитками, люди все равно продолжали играть, корты не пустовали и минуты. Кто-то уходил на корт, кто-то возвращался с него. Около запасного входа в здание, как оказалось, в режиме «нон-стоп» жарились шашлыки. Я вдруг поняла, что голодна, ведь у сестры я только делала вид, что ела. Больше переживала. А тут мы смеялись, Сашка травил анекдоты и учил меня, как держать ракетку. И очень скоро, скорее, чем я думала, образ высокого, красивого и как-то по-особенному грустного Игоря Апреля стал смазываться, походить на облако, а затем и вовсе исчез, испарился, унесенный ветром вечеринки.

Мы с Сашкой играли в паре против двух девчонок, которые легко и без усилий залепляли нам в корт воланы – один за другим, – пользуясь моей полнейшей бесполезностью. Кажется, я просто стояла с раскрытым ртом, а воланы пулями летели то вниз, то вбок, то в меня. Сашка носился как угорелый, пытаясь «поднять с пола» все что только можно, и постоянно кричал, чтобы я не переживала. «Все новички так мажут, ничего». Но я знала, что он недоволен, и старалась изо всех сил. Бегала как никогда, и даже задыхаясь, все равно продолжала эту сумасшедшую гонку. Странная. Будто и вовсе не я. Подменили, стоило нацепить кроссовки.

Но мне и самой хотелось сделать хоть что-то. Пожалуй, это странное желание получше отбить волан было самым сильным из всех, что я испытывала за очень долгое время. Сильнее, чем даже исполнить заветы сестры и закадрить Сашку. Сильнее, чем изжить Сережу из Лизаветиного дома. Сильнее многого – в этот конкретный, отдельно взятый момент. Я хотела только играть, играть и играть снова. Словно я вернулась в детство. В конце концов, мне удалось, только один раз, перебежав половину корта и подпрыгнув черт-те куда, стукнуть чуть ли не деревянным ободом по летящему волану – и он упал, медленно крутясь в воздухе, на половине противника. Сашка закричал: «Молодец, Ромашка! Так их!» Кто-то аплодировал, а я, кажется, что-то закричала и ударила по воздуху кулаком. Время бежало, а мне не хотелось останавливаться. Хотелось бежать и бежать. От себя или к себе?

Потом Гусев порывался поехать провожать меня, а я отчаянно отбивалась от него, мотивируя тем, что он, как ни крути, именинник и негоже ему в пьяном виде по улицам болтаться. Еще, не дай бог, будет как с тем парнем… С каким? Не скажу. Я, конечно, имела в виду Сережу и его «бой за молоко детям», но Сашка-то этой истории не знал.

– Ну что же, что же случилось с тем парнем? – спрашивал он меня, пытаясь ухватить за локоть, пока я ждала такси. Локоть мой не поддавался, скорее, не из-за моей неуступчивости, а из-за того, что Сашка к тому моменту уже был неспособен сфокусироваться на чем-то всерьез. Он опадал, его штормило. День рождения удался, а я, уже сидя в такси, снова удивилась тому, что вечеринка в стиле «badminton it» не утомила, а даже как-то вдохновила и ободрила меня. Вот чудеса – но я ужасно хотела спать. Буквально с ног валилась, еле доползла до кровати. И уже там, на грани сна и реальности, вдруг поняла, что кое в чем Апрель был прав насчет меня. Я не желаю делать выбор, потому что сама не знаю, чего хочу. Разве что… «постучать» еще один раунд.

Невозможное – невозможно, иначе оно бы звалось – возможное, и тогда, конечно, было бы вполне возможным

На следующий день я умирала. И это не метафора и не сравнение, не перенесение и вообще. Я стонала каждый раз, когда мне нужно было поднять ногу, чтобы ступить на следующую ступень лестницы, и стонала (в особенности), когда по лестнице нужно было спускаться. У меня болело все: мышцы ног, рук, даже те мышцы, о существовании которых я не подозревала. Ноги, вчера еще такие подвижные, бегучие, вдруг стали как два каменных столпа, тяжелые, неподъемные. Деревянная, как Буратино, я с изумлением осознавала, насколько вчера перебрала… с бадминтоном. Никакое похмелье не сравнить с этим отказом тела двигаться дальше.

Джонни с любопытством наблюдал за тем, как я взбираюсь со стоном, более подходящим бурлакам на Волге, на три ступеньки у входа в проходную.

– Ты чего, мать?

– Плохо мне, Джонни, – честно ответила я, и он озадаченно почесал подбородок.

– Птичья болезнь? Перепел?

– Почти, – кивнула я, справедливо прикинув, что правдивое объяснение повредит картину мира нашего Джонни, а может, даже разрушит ее. Фая Ромашина перезанималась спортом до того, что ходить не может? Да Джонни будет в таком шоке, что до вечера в себя прийти не сможет. Пусть лучше думает, что я напилась.

– По крайней мере, тебя не били, – неуверенно заявил он, окинув меня полным подозрений взглядом. Я улыбнулась – солнечные очки все еще лежали у меня в сумке. Как, оказывается, легко испортить имидж. Достаточно одного синяка под глазом.

– Откуда знаешь? Может, меня просто в другие места били, – возразила я, прикладывая к турникету пропуск. Сработал. Надо же! В кои-то веки. Джонни фыркнул и принялся улыбаться с пониманием, словно хотел удостовериться, что я шучу. Я сделала шаг вперед и тихо простонала.

– Не-а, не били, – взмолился Джонни.

– Не били, – согласилась я. – Но это только пока. Посмотрим, посмотрим.

Открывая тугую дверь во двор, я вспомнила (еще бы), что у меня еще и спина болит. Старость – не радость. Интересно, как же такую нагрузку другие выдерживают постоянно? Ведь большая часть бадминтонистов-любителей не были атлетами. Обычные люди: менеджеры, инженеры, офисные сотрудники. В общем, как я. Только могут ходить и не стонать при каждом повороте головы.

– Хорошего тебе дня, Фая, – услышала я и от удивления обернулась – куда резче, чем надо бы. И тут же простонала. Джонни явно сочувствовал мне, бедняжке, смотрел на меня, как смотрят на брошенную больную собаку, которую хочется спасти, но возиться некогда. Я даже почувствовала укол совести. Нужно было сказать ему правду. Что спорт – это не только полезно, но и вредно. Так-то! Одно было хорошо: как ни долго я ковыляла к «Башне», а Постникова не встретила. Что, кстати, определенно, нарушало баланс. Если не это, значит, что-то другое должно случиться непременно. И если не плохое, то уж точно не хорошее. Такова жизнь.

Я зашла в лифт и прижалась горячим лбом к холодному зеркалу. Может быть, нужно было взять больничный? Как я пойду вечером за Вовкой? Я же не дойду, а к ним в садик нужно идти в горочку. Такси? Возможно. Я вывалилась из лифта на родном этаже, мечтая только об одном – принять некое фиксированное положение, в котором мне не придется напрягать ни одну из моих переполненных молочной кислотой мышц. Вместо этого узрела рядом с моим столом Машу Горобец. Выходные пошли ей на пользу, чего нельзя сказать обо мне. Маша снова сменила цвет волос – на этот раз блестящий каштан. Спасибо, что не хна опять. История с окрашиванием хной не была бы так грустна, если бы не желание Маши, чтобы все называли ее «лисой». Я тогда категорически отказалась переходить на новый пароль, сказала, что лисы – это дикие животные, чрезвычайно склонные к заболеванию бешенством, и что Маше эти аналогии и без того без надобности. Своей дури – сколько хочешь, хоть залейся. Кроме того, цвет был не рыжий. Скорее, свежей, еще не сваренной свеклы. Каштановый однозначно лучше.

– Привет, пропащая душа. Звоню, звоню, звоню, – затараторила Маша, – а ты и не думаешь отвечать.

– Никаких звонков не было.

– Варианта два. Либо ты глухая, либо забыла телефон. Так что, ты мне скажешь что-нибудь?

– Цвет тебе идет. Но бурым мишкой я тебя называть не стану, – пробурчала я, доползая до кресла на колесиках.

– Три «ха-ха»! Не очень-то и хотелось. Или ты думаешь, я только и мечтаю, чтобы меня называли дикой зверюгой? – вытаращилась Маша. Я склонила голову и прищурилась, пытаясь представить себе Машу дикой зверюгой. Маша Горобец была девушкой одинокой, взрослой, самостоятельной и независимой – такой независимой, что, да, она начала уже немного дичать и на стенку лезть. В тридцать четыре года желание выйти замуж уже носят на виду, вместо шарфика.

– Слушай… а-а-а, господи, как больно-то, – простонала я, копаясь в сумке. – Я действительно телефон забыла. Вот черт! А если что срочное?

– Срочное? У тебя? – фыркнула Маша. – А ты чего стонешь? Били?

– А если и да? Что с того?

– Так, рассказывай. Ты какая-то другая, непохожая на себя.

– Интересно, интересно. И чем же? Кроме моих стонов, пожалуйста, – потребовала я. – И сразу оговорюсь: травмы моего тельца получены не в ходе огненной плотской любви, как ты, небось, уже вообразила.

– Ну вот. Обломала такую фантазию!

– Не дай мне бог оказаться в твоих эротических фантазиях! – испуганно попятилась я назад. Ну, как попятилась. Откатилась в кресле.

– Тебе бы там понравилось, – рассмеялась Маша. – Ладно, я тут тебя жду, между прочим, по делу.

– Ага! – кивнула я удовлетворенно. – А я-то все думала-гадала, когда же что-то плохое случится-то. Что-то больно мирно день начался.

– Если не считать твоих стонов.

– Не поверишь, но их источник – мое внимательное отношение к собственному здоровью. Я была на тренировке.

– Да ты что! – ахнула Маша и, кажется, забыла все, зачем пришла. – Ну-ка, ну-ка. Рассказывай. В подробностях. Самых детальных, пока Гусев сам не пришел. Было чего? Слушай, у тебя конфеты мои остались, которые я тебе на той неделе приносила?

– Ты же их мне подарила? – возмутилась я, но потянулась к тумбочке и достала остатки конфет, которые, как известно, сладки. – На, лопай. Значит, слушай. Замахнулся он ракеткой и как ударит… по волану. Сильно, глубоко. Рука твердая, мощная. Потом как подошел ко мне сзади, как взял… под локоть и говорит: «Запястье надо ослабить, Ромашка. От этого и точность удара зависит, и сила. Представь, что ракетка – это плеть и ты пришпориваешь коня…»

– Смеешься? – нахмурилась Маша, а я действительно расхохоталась от того, насколько комично было выражение лица у моей Манюни. – Значит, ничего не было.

– Почему, – пожала плечами я. – Что-то было… – И отчего-то перед мысленным взором моим появился Игорь Вячеславович Апрель в джинсах и своем уютном свитере. И с его грустной, многозначной улыбкой – словно он хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать, да и бессмысленно, все равно не поймут. – Так что ты-то хотела мне сказать? Приперлась тут, работать мешаешь.

– Ох, да, точно! – встрепенулась Маша, и принялась нервно щелкать степлером, прицепляя бумажку к бумажке с моего стола. Я только вздохнула – мне-то это все потом расцеплять. – Постников под вас копает.

– Что?

– Ага, видишь! Я – настоящий друг. А ты – про ракетки какие-то.

– Что значит – копает? – нахмурилась я. – Сосредоточься, Горобец. Не теряй мысль.

– Он запросил отчет по всем проводкам в отделении IT. За два последних года.

– Когда? Зачем? А… зачем? – Я растерянно смотрела на Машу. – Финансы-то тут при чем? Мы к финансам и отношения не имеем.

– Слушай, ты дура, да? Неужели ты думаешь, что Постникову все чеки на проводки, заявки на премии, на финансирование, все проекты и даже расходы на бумагу и скрепки вот эти, что тут лежат, понадобились, потому что он просто так читает отчеты, от скуки? Ты не понимаешь, что он хочет найти что-то на тебя?

– На меня? – пожала плечами я. – Но что можно найти на меня? Даже если представить, что Постникову действительно настолько есть до меня дело.

– Ты все-таки идиотка. Конечно, ему есть до тебя дело! – И Горобец всплеснула руками. – Ты же дала ему понять, что знаешь о его липовом дипломе. Это же – прямая ему угроза, как ты не понимаешь!

– Ну… диплом у него не липовый, он просто фуфловый. Для финансиста такого уровня, как наша корпорация, нужно что-то типа Высшей школы экономики, не меньше. Со стажировкой за рубежом как минимум. Вот Крендель, к примеру, корпел над английским как сумасшедший, чтобы МБА получить. Теперь только мечтает, чтобы его на стажировку отправили в Англию. Или в Штаты, если получится, хоть мы с этими проклятыми янки официально и не дружим. А у Постникова фактически три класса церковно-приходской школы, понимаешь? В сравнении с Кренделем, конечно.

– Да. И знаешь, с кем еще в сравнении? – скривилась Машка. – С тобой, деточка. С твоим дипломом МФТИ. С твоими бесконечными котами Шредера.

– Шредингера, – автоматически поправила ее я.

– Вот-вот. Иногда даже я рядом с тобой чувствую себя «недорослью» и «недоучью». Представь, каково Постникову. А ведь ты его постоянно прямо носом в это тыкаешь.

– Ничего и не постоянно, – возмутилась я.

– Короче! Надо что-то делать. Тебя нужно защитить, ты понимаешь? – И Маша посмотрела мне в глаза, словно искала там ответы на вопросы мирового масштаба. Я кивнула.

– Посмотрим, посмотрим… – с неохотой пробормотала я. Но Маша сощурилась и усилила воздействие «тяжелым» взглядом троекратно. Что мне оставалось, только сломаться! – Я схожу, Маша. Схожу к Кренделю.

– Вот хорошая девочка. Хорошая девочка-программист. Слушай, как только тебя мама вообще отпустила в этот твой МФТИ? Ведь ты себе всю жизнь сломала этим решением. У тебя же на лице написано, что ты – синий чулок. Старая дева. Что для тебя слово «интеграл» что-то да значит.

– Между прочим, у нас все девчонки, что поступают, уже к третьему курсу замуж выходят, – обиделась я за «родную бурсу».

– А ты? – «убила» меня Маша, а затем встала и пошла к выходу, покачивая бедрами. Дойдя до конца коридора, она повернулась и, живописно поправив свои новенькие каштановые волосы, спросила меня:

– Ты же не забудешь намекнуть Крендельку, кто именно не дремлет и всегда готов помочь вашему отделу? Ты ему там про меня скажи побольше хорошего.

– Надежды, между прочим, юношей питают. Ты уже далеко даже не девочка, – хмыкнула я. А что, ей, значит, меня можно «синим чулком»…

– Я – женщина с прошлым, – заявила Маша самым томным голосом, на который была способна.

– Ты – название нового альбома Стаса Михайлова.

– Ну тебя. Вот и помогай после этого людям. Особенно программистам. Но, так уж и быть, напоследок, Фая: я ведь сделала на всякий случай копию всех запрошенных Постниковым документов. Так что, если только ты хорошенько меня попросишь, я тебе смогу их переслать. Только нужно будет очень хорошо меня попросить.

И наконец она скрылась за поворотом. Как говорится, ушла в закат. Или в рассвет? Тут, на двадцать шестом этаже, было крайне сложно определить время суток, сезон или, к примеру, сторону света. Хотя местами, думаю, у нас можно было найти мох. Уборщицы мыли наш этаж так себе, тяп-ляп, дабы не повредить какие-нибудь провода, во множестве протянувшиеся по всему отделу и дальше, в серверную и прочие зоны технического прогресса.

Я сидела, обдумывая полученные данные, но так и не смогла прийти к какому-то логическому пониманию того, зачем Постникову понадобилось реально собирать данные на наш отдел. На меня там найти почти ничего невозможно. Только не в финансах. Я живу от зарплаты до зарплаты, не езжу на переговоры, то есть не трачу денег родной корпорации на обеды в дорогих ресторанах, не покупаю абонементы в фитнес-клубы – еще чего не хватало, – даже если мне бы позволили. У меня нет машины и мне не компенсируют бензин. Даже канцелярские принадлежности почти не трачу. Разве что Машка придет и примется щелкать степлером. Короче, я сотрудник выгодный, если измерять экономическую составляющую. И не пытаться понять, что именно я делаю. Потому что оценить мою эффективность очень сложно. Порой мы за пять минут экономим предприятию денег на пять лет – просто изменив алгоритм какого-нибудь интегрированного процесса. Или можем потратить целый день на то, чтобы нарисовать растительность на лице какого-нибудь публичного лица (извинения за тавтологию), используя компьютерную программу, да так, что родная мать не поверит, что эта окладистая борода – не родная. Но как можно оценить эффективность такого? Или наш проект по экономии электроэнергии. У нас же даже тезис написан настолько расплывчато, что потребуется не одна неделя согласований с вышестоящим начальством, чтобы понять, что именно оно имело в виду и что конкретно хочет сэкономить. Потом будем писать алгоритм, делать тестовые замеры, Сашка накатает заключения, отчеты и рекомендации. Утонем в бумагах, коде и, главное, багах – ошибках, которые сожрут все нервы и время. Странно, что такой проект вообще поручили нам, а не специализированным фирмам, занимающимся энергетикой. Но – начальству виднее.

– Ромашка, спишь? – застал врасплох меня Саша Гусев, свеженький как огурчик, сияющий и улыбающийся мне как родной. Я изумилась его состоянию. Вчера, когда мы расставались на пороге такси, он почти опадал на землю, как подбитый волан, и вот – на тебе.

– Я не сплю, скорее, страдаю, – ответила я вполне честно. – Мне нужно идти к Кренделю, каяться.

– Даже так! Неприятность какая. А в чем?

– Да не важно. Ты как сам-то?

– Лучше всех. А ты как? Завтра тренировка, пойдешь? – спросил он, как ни в чем не бывало.

– А ты что, пойдешь? Я и ходить-то не могу.

– Ага, понятно, – усмехнулся он. – Это ничего. Пройдет. Могу мазь дать, помогает. Хочешь, сам помажу. Где болит?

– Везде. А нельзя меня в этой мази искупать? Слушай, я завтра, наверное, пас.

– Жаль, очень жаль. До завтра уже пройдет. Во всяком случае, станет легче. Это же просто мышцы. – Саша так откровенно огорчился, что я распереживалась. Ишь, какая цаца. Ноги у нее болят, понимаешь.

– Хотя, с другой стороны, клин клином вышибают, – протянула я. – Думаешь, хуже я не сделаю, если пойду?

– Нет, не сделаешь. Наоборот, чем больше будешь тренироваться, тем быстрее все пройдет.

– Думаешь? – поневоле усомнилась я. – А ты-то меня берешь?

– Тебя, Ромашка, я всегда беру! Значит, понравилось тебе? – спросил Саша, и что-то изменилось в его лице в этот момент. Какая-то нежность, что ли? Я кивнула, вполне понимая, что именно он имеет в виду. Кажется, он бы меньше обрадовался, если бы я призналась в любви ему лично, чем в любви к его ненаглядному бадминтону.

– Ладно, пойду, – пробормотала я и встала, за что тут же была наказана острой мышечной болью. Тело как бы кричало мне, что я с ума сошла и что оно, между прочим, категорически против и ни на какую тренировку не пойдет. Но я проигнорировала эти вопли и поплелась к Кренделю – сеять сомнения в его светлой, незамутненной душе.

Я не хочу начинать новую жизнь, мне бы со старой разобраться

Крендель сидел за своим большим столом, полным дорогих канцелярских игрушек, опирался на локти, уткнув щеки в костяшки пальцев, сложенных в кулаки. Он уже довольно долго так сидел, не шевелясь, и задумчиво смотрел на меня, словно пытаясь расшифровать ту околесицу, что я несла тут у него в кабинете, отрывая его от важных дел.

– Ромашина, что ты опять не поделила с Постниковым? Чего тебе не спится в ночь глухую? А? – спросил Крендель, наконец разморозившись и снова зашевелившись. Это был хороший знак – то, что он заговорил.

– Да в том-то и дело, что я с ним вообще ничего не делила. Я его в последнее время даже не вижу.

– Тогда почему? Скажи, неужели во всем нашем королевстве нет никакой другой мельницы, с которой он бы мог решить сразиться?

– Я не мельница, – обиженно пробубнила я и опустила глаза, снова принимаясь выводить неопределенные закорючки на листике из кренделевского блокнота. Я рисовала их каждый раз, когда мне приходилось выслушивать лекции – от мамы, от Лизаветы или от Кренделя. Не важно.

– И все же? Отчего он пытается перемолоть тебя?

– Потому что он ненавидит женщин? – предположила я. – Потому что боится, что я испорчу его репутацию? Хочет выслужиться? Просто кризис? Полнолуние?

– Ну, знаешь ли… – Крендель покачал головой и отобрал у меня исписанный листок. – Ромашина, от тебя проблем больше, чем пользы.

– Это спорный вопрос, – снова вклинилась я, запоздало выругавшись про себя. Никакого чувства самосохранения! Только не когда дело касается Постникова.

– Ладно, я понял тебя. Я посмотрю, что можно сделать. Ты говоришь, запросил документы в бухгалтерии? Интересно зачем?

– Ищет недостачу? – пожала плечами я. – Он же финансист. Видит мир только как цифры дебета и кредита.

– Хорошо, Ромашина, иди и работай пока.

– Я не поняла что-то, почему это «пока»? Я же ничего такого не сделала!

– Вот именно! – внезапно нахмурился Крендель. – Сделай ты хоть что-нибудь, а? Чтобы мне было чем тебя же от всяких Постниковых защитить. Начни уже вести себя как взрослый человек. Скажи вот, ты у психолога была? Он тебе заключение дал? Ты прошла профтест?

– Профтесты все – ерунда. Аршином общим нас измерять решили? – ухмыльнулась я. – Мне психолог, между прочим, повелел больше отдыхать и лучше спать. Вот. Я тут у вас заработалась вконец.

– Поговори у меня, – проворчал Крендель, выпроваживая меня из кабинета. Я старалась сдерживать стоны, чтобы не выдать себя. Не стоило давать Кренделю еще больше пищи для нездоровых подозрений. Главное было сделано, о проблеме было доложено. Если кто и может что-то сделать с Постниковым, так это наш красавчик Крендель, рыцарь в сияющих двубортных доспехах от «Dolce & Gabbana». Мавр сделал свое дело, мавр может уходить – в столовую, кофейку попить, пока взрослые мужчины будут разбираться с делами. Что же все-таки Постников ищет в бухгалтерских файлах?

Я прошла к лифтам, просочилась в кабину сквозь толпу вечно спешащих куда-то менеджеров, вышла к коридору, соединяющему «Башню» и «Биг Бен», имея твердое намерение пойти в столовую. Но неожиданно для меня самой ноги мои понесли в принципиально другом направлении – к заоблачным высотам, где царит главенство Подсознания. Иными словами, я зачем-то поперлась к Игорю, хотя никто меня туда не звал. Я успокаивала себя тем, что просто хочу уточнить про это дурацкое профтестирование, но обмануть себя этим не получалось. Я просто хотела… чего-то другого. Чего именно? Я остановилась около окна в конце длинного коридора, почти напротив дверей с табличкой «Апрель И.В.», и принялась думать о том, что же мне сказать. Чем больше размышляла, тем сильнее убеждалась, что все это чистая глупость и сказать мне совершенно нечего. Кроме, разве, того, что мне хочется увидеть Игоря. Но это было бы еще глупее, разве нет?

– Фаина? Что ты тут стоишь? Ты ко мне? – Игорь стоял в коридоре и смотрел на меня тем самым удивленным взглядом незнакомца, которого я больше всего боялась. Да и вопрос его прозвучал забавно, учитывая, что в этой части «Биг Бена» не было ничего и никого, кроме Апреля, к кому я могла бы прийти.

– Нет. Что ты! – воскликнула я, разворачиваясь от окна к Игорю. – Я просто трамвая жду.

– Ага, – улыбнулся он, а затем глянул на свои большие серебристые часы. Снова в деловом, с иголочки, костюме, застегнут на все пуговицы. Галстук у него сегодня серый, в косую полоску, он явно куда-то собирался идти. По каким-то своим делам. А меня вдруг озаботил совершенно нелепый вопрос. Интересно, а кто гладит ему рубашки? Эта мысль вдруг заставила меня вздрогнуть и нахмуриться. Прежде всего потому, что не должна я интересоваться такими вещами. Не твое это дело, Ромашка. Да и вообще, что ты тут забыла? Чего тебе надо от этого красавца в дорогом костюме, с качественной, отполированной до блеска жизнью? Профтестирование? Не смеши людей.

– Я хотела поблагодарить… хотела… сказать, что сказала сестре… что вы… что ты… – Я путалась в собственных словах, как в паутине, и к тому же начала краснеть. Идиотка.

– Я звонил тебе, ты не взяла трубку, – вдруг ответил Игорь. – И решил, что ты не хочешь со мной говорить.

– Почему? – изумилась я, от шока даже не осознав до конца сказанного мне. Игорь мне звонил. Он звонил мне. Да, да, да.

– Почему – что? – переспросил Малдер, с любопытством глядя на то, как я паникую и превращаюсь в зомби прямо тут, на его глазах. – Ты не могла бы выражаться чуть яснее? Для ученого, занимающегося наукой, ты иногда говоришь слишком расплывчато.

– Кто сказал, что я – ученая?

– А что, неученая? – хмыкнул он. – Так, все же, что ты имела в виду?

– Тезис вам? Извольте. Почему это я могу не хотеть с тобой говорить? Странное какое предположение и из всех возможных самое нелепое.

– Считаешь? А какие еще предположения должны были у меня возникнуть? – поинтересовался Игорь.

– Что я… на тайных переговорах в бункере. А там нет связи.

– Серьезно? Агент 007? Шпионка? Хотя… да, тебе подходит. Я как-то не подумал.

– Ничего и не подходит, – обиделась я, а Игорь странно улыбнулся и тряхнул головой, словно спорил сам с собой.

– Слушай, я должен идти на групповой тренинг. Он как раз в вашем корпусе, на двадцать седьмом, в конференц-зале. Проводишь меня?

– Конечно! Один идти боишься? Ладно, прослежу за твоей безопасностью. Доставлю в лучшем виде, – ерничала я. – Можешь на меня положиться.

– Хорошо, Фая, уточняю вводную. Пройдешься со мной за компанию? Без выполнения функции бодигарда? – покачал головой он. Я смутилась и кивнула. Когда я оказываюсь в обществе этого товарища, то веду себя как идиотка! Мы пошли по коридору, Игорь поглядывал на меня хитро, и в глазах его плясали искорки-смешинки.

– Ты уже обедал? – спросила я, обнаглев вконец.

– Почему ты не ответила на мой звонок?

– Варианты? Помимо того что я, как ты выразился, «не хотела с тобой говорить»? К примеру, ты позвонил не в то время. Может, меня не было на месте, у начальника была на ковре.

– Занималась йогой? Не могу представить тебя на ковре у начальства. Чтобы тебя за что-то распекали?!

– Представь себе. Но я не поэтому не ответила тебе.

– Нет?

– И не потому, что, когда ты звонил, я спасала мир от нашествия инопланетян.

– А такой вариант тоже должен был прийти мне в голову? В таком случае ты спасала его трижды, потому что я звонил тебе три раза, – добавил Игорь, нажимая на кнопку лифта. – И да, кстати. Я не обедал еще, ибо всего одиннадцать часов. Обеденное время еще не наступило. А ты?

– Нет. Но обычно я обедаю в самое разное время, как придется.

– Почему я не удивлен? – рассмеялся Игорь и склонил голову чуть вниз. Его лицо было так близко, что я чувствовала запах одеколона, тот же самый запах, что шел от его мягкого уютного свитера в воскресенье. Мне захотелось вдруг спросить, что это за марка, чтобы купить себе флакон такого же. Я бы облила им диван, и кресло, и плед, и даже свою пижаму. Просто чтобы сохранить это тонкое чувство уюта. Брежу, опять брежу.

– Потому что ждешь от меня чего угодно. Что, кстати, странно. Итак, я не ответила на твои звонки, потому что забыла телефон дома. То есть надеюсь, что дома, а не где-то еще, потому что у меня в телефоне и демотиваторы, и приложение по подсчету физической активности, которым я не пользуюсь, и «вотсап». Вообще, телефон мне не очень-то и нужен, если разобраться. Только чтобы кто-то мне вдруг позвонил – как ты, например, – сказала я, заходя в полный людей лифт, едущий вверх. Игорь задержался на секунду, глядя на меня как на форменную инопланетянку. Затем двери начали закрываться, и он сделал шаг, чтобы помешать им в этом. Менеджеры смотрели на нас с неодобрением, мы задерживали полет лифта к рабочим местам. Неприемлемо, если ты участвуешь в корпоративных тараканьих бегах.

– Позор на мою седую голову, – пробормотал Игорь. – Это мне даже в голову не пришло, ты права. Что, кстати, странно, ибо этот вариант совершенно соответствует твоему характеру.

– И мы снова упираемся в твою уверенность в полной прозрачности людей перед твоим всевидящим психологическим оком, – сказала я, разбавляя все изрядной дозой ложного пафоса.

– Думаешь, я тебя так и не раскусил?

– Думаю, что если бы ты меня укусил, это было бы забавно, – «согласилась» я и ухмыльнулась достаточно злорадно.

– То есть для меня ты пока что – как тот кот из коробки, верно?

– Скорее, кошка, – поправила я Игоря. Мы вышли на двадцать седьмом этаже, Апрель – чтобы пойти и возглавить какой-то очередной умный и сложный бизнес-тренинг, в которых, как я слышала, он был мастером и почти богом. Я – вышла по ошибке, за компанию. И осознала это тут же, стоило лифту закрыться за моей спиной. Мы стояли в пустом коридоре двадцать седьмого этажа, когда случилось нечто, совершенно выбивающееся за ряд возможных вероятностей обычного дня.

– Фая, хочешь, я отвезу тебя сегодня домой? – спросил Игорь неожиданно. – Мне сейчас уже надо бежать. По правде говоря, опаздывать на собственный семинар – полнейшее свинство, и я бы совершенно этого не хотел.

– Отвезешь… ох. – Я растерялась и покраснела. – Домой? Конечно… Да, хорошо. Только мне сначала надо за Вовкой заехать. И… ой, я ему обещала пойти в «Мак», хотя, конечно, это неправильно. Непедагогично. Просто там сейчас каких-то покемонов дают, и племянник с ума сходит по ним. Я даже не знаю, что это.

– Фая! – строго одернул меня Игорь.

– Что? – вытаращилась я.

– Сосредоточься, пожалуйста. Поедем куда скажешь. Я зайду за тобой к шести. Хорошо?

– Хорошо, – промямлила я, и Игорь, кивнув, посмотрел на меня, словно хотел еще что-то сказать, но передумал. Развернулся и пошел в сторону конференц-зала. А я поплелась в другую сторону, к лестнице. Это решение – идти пешком, а не ждать лифта – пришло ко мне спонтанно, просто потому, что не хотелось стоять на месте, нужно было движение, чтобы сбить собственные мысли со следа. Я даже перестала замечать боль в мышцах, она внезапно поутихла. Игорь хочет подвезти меня домой. Что это значит? И значит ли это что-то? Может быть, мне все это померещилось? Если да, то означает ли это, что я схожу с ума? А если и да, то не означает ли это, что я схожу с ума по Игорю? Но… это было бы совершенно нелепо. Ведь мы мало друг друга знаем. И все-таки…

Я иду по двадцать седьмому этажу к черной лестнице, голова набита соломой и глупыми мыслями, ноги и руки двигаются, подчиняясь командам периферической нервной системы. Я никуда не спешу, потому что возвращаться к работе в условиях травли и подозрений мне не очень-то хочется. Вернее, просто лень работать. Это – если честно. Поэтому я буквально плетусь, таращась на высококачественные с полиграфической точки зрения фотографии в коридоре. Тут, на двадцать седьмом, все стены – это парад понтов и выпендрежа. Фотографии с конференций, где в центре кадра министры и президенты фондов. Наши боссы жмут руки звездам кино, вручают статуэтки победителям премий. Мы – холдинг, понимающий социальную ответственность бизнеса перед обществом. Помогаем детям, разрезаем красную ленточку перед дверями нового медицинского центра. Поощряем благотворительность. Выступаем на телепередачах. У нас дружный коллектив.

Я никогда раньше не рассматривала фотогалерею двадцать седьмого этажа, просто как-то в голову не приходило. На некоторых фотографиях – и наш Крендель, улыбается как победитель и жмет руки президентам и фотомоделям. Он смотрится хорошо, почти своим. Вот бы только был не такой широкоплечий. А то рядом с каким-то невысоким, худощавым мужчиной средних лет наш смотрится как охранник. Слишком молод, слишком высок.

Я прохожу мимо стеклянной двери малой переговорной и вдруг останавливаюсь, остолбенев. Там, за дверью, Виктор Аркадьевич Постников собственной персоной, за большим, заваленным бумагами столом. Сидит, погруженный в бумаги, и не замечает меня. Напротив него какая-то девица втолковывает ему что-то, но мне не слышно, о чем именно они говорят. Я уверена только в одном. Постников корпит над моими бумагами. То есть не моими, а теми, что он запросил у Машки Горобец – по мою душу. Значит, колокол вовсю звонит, а я и не слышу. Бегаю, прыгаю, резвясь в наивном убеждении, что все будет хорошо. Подпрыгиваю, пытаясь отбить воланчик. А в это время Постников копает под меня – господи, это даже звучит абсурдно! Но вот он встал из-за стола, устало потер глаза. Пиджак висит на спинке кресла, галстук развязан, рубашка мятая, словно несвежая. Они тут словно со вчерашнего дня сидят. Бумаг – целая гора. Зайти, спросить? Безумная мысль! Но тут Постников, будто почувствовав, что за ним наблюдают, поворачивается и касается взглядом меня. Он чуть ли не подпрыгивает на месте, и это только лишний раз подтверждает мои подозрения. Постников тут, в переговорке, корпит над бумагами, призванными разрушить мою судьбу. Выражение его лица меняется. Он закатывает рукава своей помятой белой рубашки, выходит, распахивая дверь чуть ли не ногой, его глаза горят ненавистью.

– Ромашина, тебе чего тут надо? – спрашивает он со свойственной ему презрительной интонацией. – Шпионишь, что ли?

– А что, есть за чем? – Я решаюсь и иду ва-банк. Делаю вид, что ни о чем не знаю, ни сном ни духом.

– Что ты тут забыла? – повторяет вопрос он, и я вижу, как бледнеет его лицо. – Откуда ты узнала, что я тут?

– У меня с тобой кармическая связь. Слышу твои мысли. Скажи лучше, чего ты добиваешься?

– Это не твое дело, чего я добиваюсь. – Постников почти плевался в меня словами, а девица, что была с ним в комнате, лихорадочно собирала со стола бумаги, чтобы я – не дай бог – в них не заглянула.

– Как же не мое? А мне кажется совсем иначе. Только ведь ничего у тебя на меня нет и не будет. Тебе больше совсем нечем заняться, кроме как портить мне жизнь?

– Что? – скривился Постников. – Ромашина, ты что, снова на работу пьяная пришла? Тебе муженек последние мозги отбил? Всерьез считаешь, что мне есть дело до тебя? Да ты для меня – пустое место.

– Да что ты говоришь? – скривилась я. – А давай заглянем в эти бумаги, что твоя помощница так лихо припрятала. Я уверена, что они имеют ко мне самое непосредственное отношение. Что? Боишься?

– Я не собираюсь ничего тебе показывать. Ты совсем уже, да? Последние мозги потеряла, Ромашина? – кричал Постников, и чем дольше, чем громче и визгливее становился его голос, тем яснее было, что я попала в самую точку. – Убирайся! И имей в виду, я еще разберусь с тобой. Кто ходит на работу в таком виде? Что это за штаны? Ты – пятно на имидже нашего холдинга.

Постников говорил мне что-то еще, кричал вслед. Разошелся так, что даже его собственная девица принялась хватать его за руки. Она пыталась втащить его в переговорку, успокоить, а я лихорадочно думала, что же именно могло до такой степени заставить нервничать Постникова. Что-то в этом не состыковывалось, не соответствовало пропорциям, размеру вопроса. Допустим, он хочет избавиться от меня. Зачем? Это отдельный вопрос. Ну, не нравлюсь ему я. Однако не слишком ли сложная выбрана схема для личной мести? Не проще ли было бы сговориться с кем-то из отдела кадров и просто выдавить меня из холдинга? Приставить ко мне слежку, хотя бы электронную. Я ведь живой человек, к тому же с племянником и сестрой на руках. Скоро еще и ее несуразный муж прибавится. Я опаздываю, и довольно часто. Нарушаю трудовую дисциплину. Не соблюдаю режим. Ухожу раньше с работы. Да выбросить меня с предприятия – легче легкого, если сильно захотеть. Наш Крендель, надо признать, хоть и привязан ко мне, но вряд ли вступится, если надавить всерьез.

Да, за все эти годы совместной работы чего только не было пережито. Сколько падений системы, сколько «багов» убрано, сколько абсурдных запросов исполнено, программ написано и проинсталлировано, сколько технических требований признано невыполнимыми. Срабатываться с новыми людьми всегда сложно, особенно если речь идет о сумасшедших бородатых программистах, питающихся консервами и цифровыми кодами. Я знала, что Кренделю комфортно со мной. Но станет ли он защищать меня? Не уверена. Но чтобы ради меня целое расследование, взмыленные люди в переговорках на двадцать седьмом… Что-то было не так во всей этой истории, и я шла вниз по лестнице с твердым намерением во всем разобраться.

Все, что ни делается, – к лучшему, кроме того, что делается к худшему. И, кроме того, что делается, не меняя ровным счетом ничего

Когда я вернулась, Крендель уже ушел. Сашка Гусев тоже, оставив мне только техническое задание на обновление баз данных отдела продаж высокоточного технологического оборудования и комплектующих. Что-то у них там вроде как не загружается, что-то не обновляется, а где-то полные наименования позиций из номенклатуры не влезают в запрограммированные ячейки базы данных. Я смотрела на техническое задание как баран на новые ворота. Мы не занимались этим, в отделе и без нас с Сашей хватало народу, чтобы устранять «баги» такого уровня. Мы же были все-таки программистами, а не лавочниками. Удлинять строки в готовых модулях баз данных – это что ж такое происходит? Но добиваться справедливости было не у кого. Все ушли на фронт, а тылы оставили мне. Техническое задание в системе значилось как срочное и архиважное. Пришлось идти в отдел продаж «высокоточки», а там вести долгий и мучительный диалог с начальником их отдела, с его замом, а затем уж и с «девочками» на местах, с которыми мне было предложено выяснить, «что за чертовщина» и «доколе».

Среди «девочек» отдела продаж нашлось, как я и предполагала, несколько мальчишек, что меня, безусловно, порадовало, ибо на темы, связанные с компьютерами, я говорить предпочитаю с мужским полом. Не сочтите за шовинизм, но меньше приходится слышать фраз типа «ой, я его перегрузила, а он сказал, что возникла непредвиденная ошибка» или «я не знаю, что случилось, на кнопку нажала, а все погасло и теперь буквы не откликаются». Или мое любимое: «Мышка не работала с утра, я ее отключила, дала ей полежать, отдохнуть на коврике, и она вроде как заработала, но только прыжками». Впрочем, с мальчиками тоже хватало хлопот. Вот и сейчас один из них с пеной у рта убеждал меня, что у них в базе данных завелся «троян», что он «ест» их артикулы и что из-за этого уже несколько накладных «полетело».

– Куда полетели-то? На юг? – заводилась я.

– Мы их распечатывали, а все артикулы перепутаны.

– Покажите.

– Мы их клиентам отдали, – ответил он.

– Прямо с перепутанными артикулами? – бесилась я. – То-то им радости было на складе, я думаю.

– Мы все вручную поправили, – довольный своей сообразительностью ответил он.

– О, господи. Вы хоть осознаете, что выправленные вручную артикулы никак не исправят бага в системе? Распечатайте мне все! – потребовала я, и меня завалили бумагой. Артикулы действительно были перепутаны, и причина этому была самая забавная. Не троян, не вирус какой инопланетный и не конфликт данных с программой или, упаси боже, с самой операционной системой великого и ужасного Билли, мать его, Гейтса. Артикулы перепутались, потому что кто-то это сделал специально. К такому неожиданному и неординарному выводу я пришла, перелопатив бумаги, сверив мегатонны номеров, штрихкодов и наименований. Причем сделали это вручную, потратив много сил и времени. Кто-то целенаправленно сидел и уничтожал данные системы.

– Какого лешего! – шипела я, в ярости сравнивая оригиналы из документации партнеров и поставщиков с теми, что наши орлы из отдела продаж вбили в нашу базу. – Вам что, из одной базы в другую данные перекачать трудно? Зачем и кто их тут вручную-то правил?

– Никто! – клялся мальчик, самый смышленый из всех «девочек» отдела продаж. Я закатила глаза, выдохнула, чтобы только не начать на него орать. Следы ручного ввода имелись повсюду, цифровые следы, жирные, нестираемые. Как будто кто-то в грязных сапогах прошелся по белому ковру.

– Я когда до системных файлов дойду, все равно увижу, кто пароль вводил. Но, главное, вы мне объясните – зачем? Ну вот ЗАЧЕМ? – Я встала, заканчивая переустановку и обновление базы. – Четыре часа моего времени! Знаете что, я докладную напишу. Пусть кого-нибудь тут у вас покарают за саботаж.

– Какой саботаж, у нас даже доступа нет к такому уровню редактирования. Вы не понимаете? – возмущался мальчик. Я смотрела на его красное от напряжения лицо, на ставшую несвежей рубашечку, пиджак, болтающийся на одном «плече» его стула. В таком виде он напомнил мне Постникова, тот тоже выглядел усталым и раздраженным, словно ему тоже пришлось вручную разбираться в дебрях перепутанных артикулов.

– Я не понимаю. Предоставьте мне список лиц, имеющих доступ к формированию исходных данных по базе. Впрочем, не надо. Не стоит. Я завтра сама его запрошу в системе. А пока я все исправила и искренне надеюсь, что ни один ваш местный «умник» не обрушит систему хотя бы до завтра!

Я развернулась, пошла к выходу. На меня из-за серых столиков смотрели серые, усталые, перепуганные лица «девочек». В их глазах отражались экраны, заполненные столбцами, столбцами, столбцами. Все мы – рабы лампы. Интересно, а они тут как снимают стресс? Что делать с желанием завизжать и размозжить голову об стену, когда каждый день тебе нужно приходить сюда с сияющим от счастья лицом? Девочкам нужно носить соответствующую одежду, не забывая сделать макияж и маникюр, и не жаловаться на ломоту в спине, на усталость и на то, что в глаза словно набросали песку. Может, поэтому они все тут такие молодые? Может, корпорация пожирает их еще до того, как им исполнится тридцать? Хотя, с другой стороны, Маше Горобец тридцать четыре, и ничего. Адаптировалась как-то.

Человек – удивительное создание, способное адаптироваться даже в самых, казалось бы, безнадежных условиях. Ледниковый период только сделал нас хитрее и проворнее. Круче нас, наверное, только хамелеоны, они вообще умеют принимать цвет и форму окружающего их мира. Хотя… я видела работников холдинга, умеющих принимать форму табуретки, если это было нужно. Вот я, к примеру, сейчас вполне сойду если не за табуретку, то за лешего. Волосы дыбом, глаза навыкате. Я стояла в лифте и смотрела на себя в большое, идеально чистое зеркало, из-за которого кабина становилась похожей на перемещающуюся по вертикали комнату допросов. Сколько вообще времени? Я забыла в этой круговерти артикулов что-то важное. Я как раз выходила из лифта, пытаясь сбросить это ощущение дежавю, когда навстречу мне вышел Игорь. И я тут же хлопнула себя по лбу. Вот о чем забыла. Игорь же предложил мне подвезти меня домой! Зачем? Благотворительность? Наверное, я слишком сильно стонала в его присутствии от все еще ноющих мышц.

– Фая! Ты еще здесь? Я решил, что ты ушла либо прячешься, – пробормотал он, но вместо обычной его насмешливости услышала только сухой шелест опавшей листвы. Голос усталый и тихий. Глаза больные. Сегодня для всех нелегкий день – понедельник.

– Интересно, зачем бы мне прятаться? Хотя… если ты захочешь провести надо мной какой-нибудь психологический эксперимент, я убегу, крича и вырывая волосы.

– У тебя усталый вид, – ответил Игорь, проигнорировав мою попытку пошутить.

– Да? Ну, это, скорее всего, из-за того, что чертовски устала, – призналась я. Игорь посмотрел на меня долгим, серьезным взглядом, а потом покачал головой, словно сам себя пытался убедить в чем-то – без особого успеха. Может быть, в том, что со мной можно общаться как с нормальным человеком.

– Я уже собирался уходить, – пробормотал он, с явным намерением обойти меня слева и исчезнуть в лифте. Я нахмурилась. Он же вроде собирался меня подвозить. Передумал?

– Хорошего вечера.

– И тебе тоже. Ты только не засиживайся все-таки. Тебе нужен нормальный здоровый отдых.

– О здоровом сне нам остается только мечтать, – улыбнулась я, провожая Игоря взглядом. Затем посмотрела на настенные часы. Обычно я ориентируюсь по времени в моем телефоне, но сегодня его у меня под рукой не было, и я была счастливой – не наблюдала часов. Семь. Почти семь вечера. Он что, торчал тут, ждал меня почти час? Почему этот благополучнейший представитель мужского пола иногда выглядит так, словно потерялся в тумане? Разве такие мужчины, как Игорь, бывают одинокими? В конце концов, он должен быть давным-давно женат, с тремя детьми, обожающей его тещей, а еще с кучей друзей. Что он делает тут?

– У тебя такой странный взгляд, что невольно хочется спросить, о чем ты думаешь, – вдруг пробормотал Малдер.

– Ну… да. О твоей жене, – ляпнула я, и Игорь закашлялся от неожиданности.

– О чем? То есть о ком? Повторишь? Только для меня!

– Ни за что. Игорь?

– Что? – спросил он, а за его спиной открылись двери лифта.

– Мне просто на секунду показалось… Слушай, ведь у тебя-то должна быть просто идеальная жизнь, – пробормотала я. – Особенно в сравнении с моей. Я права?

– Серьезно? – Он усмехнулся и потер лицо ладонями. – Ну, это вряд ли. Ничего такого, что соответствовало бы твоему представлению о лучезарности. Вообще, такое ощущение, что у тебя для каждого землянина уже нарисована картинка его идеальной жизни. Словно каждый из нас должен жить в соответствии с инструкцией.

– Инструкция – это, конечно, слишком. Просто ты же… на тебе же просто штампик стоит: благополучный, мама дорогая.

– Я долго работал над этим имиджем, знаешь ли.

– И ты, значит, Брут? Тоже врешь людям и носишь маски? Нет, я знаю, сапожники часто сами бывают без сапог. Не все психологи – не психи.

– Но и не все психи – психологи. С математической точки зрения, – расхохотался Игорь, а я не без удовольствия отметила, что лицо его просветлело. А лифт за его спиной закрылся и уехал вдаль. Я была рада.

– Понимаешь, Игорь, если ты как психолог – сапожник, то ты из тех, у кого сапогами весь шкаф забит, – заявила я, подходя к своему рабочему месту, чтобы забрать сумку. – И не только ими – всем. Полный пакет. Ботинки, полуботинки, сандалии, знаешь, и эти, как там…

– Мокасины? – предположил Игорь.

– Да, и шлепки на пробковой подошве. И мягкие домашние тапочки, – продолжала я. Как ни в чем не бывало вызвала лифт и зашла в него вместе с Игорем. Как будто так и надо.

– Мы что, всерьез говорим о моей обуви? – ошалело усмехнулся он.

– Конечно! Слушай, так ты подвезешь меня или нет? Только отвечай быстрее, а то я с этим экстренным вызовом уже почти опоздала за племянником. Мне придется вызывать такси.

– Экстренный вызов?

– О, это такая странная история, – улыбнулась я многообещающе. – Скучная и кислая, как лимон.

– Про что?

– В основном про артикулы, про идиотов и про базы данных. Я расскажу тебе по дороге. Если ты, конечно, еще не передумал.

– Я… конечно, подвезу, – кивнул он, продолжая смотреть на меня со смесью подозрения, недоверия и еще чего-то, чего я понять не могла. Но почему-то теперь, когда мы ехали вниз и я знала, что мы проведем какое-то время вместе в его вишневой машине, чувствовала себя по-другому. Кажется, никакой усталости не осталось. Мы стояли рядом, а все пространство вокруг постепенно заполняли другие сотрудники, но мы их не замечали. Я – уж точно.

– Валенки, ботинки со шнуровкой, такие, какие носят военные.

– Ты всерьез думаешь, что у меня могут быть такие ботинки? – смеялся Игорь.

– До прошлых выходных я всерьез даже не рассматривала варианта, что ты можешь, как и все простые смертные, носить джинсы. Только костюмы и рубашки. Даже думала, что ты можешь в них спать.

– Ага, и в валенках на шнуровке. Иногда я просто не в состоянии тебя понять, Фая Ромашина. Простые смертные? А я кто?

– Малдер! Тебе никогда не говорили, что ты на него похож? И тоже веришь во всякую всячину.

– Малдер? Кто такой Малдер?

– О, нет! Ты разбиваешь мне сердце! – Я притворилась, что сейчас упаду, и Игорь подхватил меня под локоть. – «Секретные материалы»? Дэвид Духовны? Скалли, ФБР? Нет? Ничего? Зеро?

– Это какая-то новая теория заговора? – пожал плечами Игорь.

– Теперь я вынуждена официально объявить тебя самым оторванным от реальности психологом на свете. Я просто в шоке! – заявила я и плюхнулась на пассажирское сиденье вишневого «Опеля». Игорь посмотрел на меня высокомерно, словно на самом деле обладал какой-то высшей истиной и мои «подколы» не могли причинить ему ущерба.

– Реальность? А что такое реальность? Кто даст подлинную точку отсчета? – спросил он, жирно разбавляя интонацию демонстративным пафосом. – Кто станет наблюдателем, относительно которого будет течь время? Что, если точка «А» сольется с точкой «Б»? Что, если истина где-то рядом?

– Ага! – взвизгнула я, а Игорь расхохотался.

– Поверила, что я не знаю, кто такой Малдер? О, наивная душа.

– А ты, оказывается, умеешь прекрасно врать!

– Ты еще столько обо мне не знаешь, Фая, – сказал он с таинственной и интригующей улыбкой. – До какого времени работает садик? Признаться, я думал, что детей нужно забирать раньше. До шести, к примеру.

– Интересно, а как должны поступать работающие до шести родители?

– Фая, но ты ведь не работающий до шести родитель, верно? Ты для Вовки тетя, понимаешь? У него есть мать, у него есть отец.

– Опять эти твои психологические подходы? – возмутилась я. Игорь замолчал, и я тоже. Мы подождали, пока перед вишневым «Опелем» откроются автоматические ворота. Я только успела заметить изумленное лицо Джонни, он посмотрел на меня, а потом, изгибаясь самым диким образом, высунулся, чтобы увидеть, с кем это я. Я усмехнулась. Сплетни, сплетни. Никуда от вас не деться.

– Я только хотел сказать: разве ты не хотела бы, чтобы у тебя была своя жизнь? Свои дети?

– Кто сказал, что я этого не хочу? Твоя психология?

– Нет, Фая, только тот простой факт, что ты одна и что у тебя нет детей. И что сейчас мы едем за Вовкой, сыном твоей сестры.

– Это было жестко, не считаешь? И потом, у меня есть своя жизнь. Про Сашку забыл? Я завтра еду на тренировку, между прочим, – процедила я, чувствуя ярость. – А потом, опять вынимаем соринки из чужих глаз? Как насчет своих бревен? Сам-то тоже вроде должен сейчас ехать домой к жене и детям, а сидишь тут со мной. Неужели тебя никто не ждет?

– В жесткости ты мне не уступаешь, – насупился Игорь.

– Нет, серьезно. Где твоя жена? Ты был женат?

– Нет. Не был.

– Почему?

– Не встретил ту, единственную.

– Не говори фразами из мыльных опер, – попросила я, скользя взглядом по ночным улицам Москвы.

– Ах да, я и забыл, что имею дело с материалисткой, которая напрочь не верит ни в любовь, ни в чувства. Думаешь, подо все на свете можно подогнать уравнение?

– Почему нет? Если добавить туда достаточное количество неизвестных. Ой!

– Что – ой?

– Вон! – воскликнула я, заметив впереди, на обочине, жуткую картину. Такую, что я аж привстала на сиденье и зажала рот рукой.

– Фая, что такое? – Игорь сразу понял, что я не шучу, по моему тону, по тому, как я прилипла к стеклу. Мы ехали медленно по узенькой улице, хотя большой пробки и не было. Я заметила, что на остановке впереди происходит что-то ужасное. Вечерняя темнота была неполной, рассеянной сумеречным светом фонарей, и было видно, что на остановке драка. Вернее, даже не драка – избиение. Четверо мужчин бьют пятого, лежащего на асфальте.

– Проезжай, ох, скорее. Может, в полицию позвонить? – пробормотала я, теряясь. – Как же можно – четверо на одного?

– Четверо? – совсем другим тоном спросил Игорь, притормозил и вытянулся, чтобы посмотреть. Мужчины в кожанках не замечали нас, они были слишком заняты – колотили ногами уже смирившегося со своей судьбой человека. Он согнулся и сжался, и только прикрывал руками голову в надежде уберечься от тяжелых травм.

– Нужно что-то сделать, – пробормотала я, автоматически потянувшись к сумке. Я забыла, что телефон-то мой дома. Игорь протянул мне свой.

– Звони 112. Уточни адрес, – скомандовал он четко, коротко. Я кивнула и взяла аппарат. Последующего я совершенно не ожидала. Игорь свернул руль максимально вправо и практически въехал на остановку, подскочив на бордюре. Игорь надавил на клаксон, и четыре здоровенных лба, как по команде, обернулись, увидели происходящее и принялись орать уже на нас.

– Жить надоело? – проорал один, а второй пнул «Опель» по бамперу.

– Игорь! – крикнула я, с изумлением понимая, что он собирается выйти наружу. – Не надо! – Но вместо того, чтобы послушать меня, он только сбросил пальто и в пиджаке, светлой рубашке и сером в косую полоску галстуке выскочил на остановку. Рядом с мужчинами в кожаных куртках он смотрелся совсем странно, ну чисто как в кино – белый воротничок, неожиданно попавший в Гарлем. Игорь попытался что-то сказать, но в ответ полилась грязная река из мата и оскорблений. Затем один из четверых подошел ближе и толкнул Игоря в плечо.

Драка разгорелась, и я в ужасе смотрела на то, как Игоря засасывает в мерзкую воронку насилия и рукоприкладства. Ну почему, почему я вечно оказываюсь рядом с мордобоем! Я в панике жала на цифры и ждала ответа оператора. За стеклом, как на экране телевизора, шла передача «чрезвычайное происшествие» с моим Малдером в главной роли. Драка стала приобретать более масштабные формы. Избитый мужчина отполз к углу остановки, и четверо этих скотов принялись всерьез за Игоря. Я завизжала, когда первый «лоб», тот, что орал громче всех, ударил Игоря в живот коленом. От удара он согнулся пополам, но успел в ответ нанести удар кулаком в челюсть – нападавший пошатнулся и отлетел назад. Я услышала голос, но даже не поняла, откуда он идет.

– Девушка, что у вас случилось! Что случилось? Что происходит? – спрашивала меня оператор из экстренной службы.

– Драка. Тут драка. О господи! – Я взвизгнула, потому что увидела, как снова состоялся ужасный обмен ударами. Двое «лбов» явно пытались зажать Игоря в тиски, а он пытался этому противостоять.

– Адрес. Назовите адрес, – потребовала девушка на другом конце телефонной линии.

– Адрес? Мы… тут, на Херсонской. Но… вы не успеете. – Тут я поняла, что нужно же что-то делать. Я потянулась и принялась жать на клаксон. Бандюги, или кто там они были, оторвались от Игоря и обернулись ко мне.

– Ты с ума сошла? – заорал Игорь мне. – В машину, быстро!

– Ого, какой поворот, братцы! – заявил один из кожаных «лбов», глядя на меня плотоядным взглядом. Игорь бросился между мною и ним, но я только подняла повыше телефон.

– Все происходящее передается на пульт полиции, – крикнула я, осторожно выходя из машины. – Слышишь, ты? Можешь спросить девушку, она на связи. Алло, девушка, вы на связи?

– Да, я на связи, – раздался голос из телефона, и я выдохнула с облегчением. Честно говоря, откуда я могла знать, подыграет мне операционистка или нет? Мой спич, хвала небесам, возымел эффект. Все четверо «кожаных» придурка словно окаменели, не зная, как реагировать на мое заявление.

– Ваша драка заснята на видео и передана правоохранительным органам, – заявила я, краем глаза отметив, что рядом с нами остановились еще две машины. О, я надеялась только, что это не подмога «кожаным», которые, надо сказать, смотрели на меня дезориентированно и растерянно. Я все еще держала телефон, и они – хвала небесам – поверили, что я продолжаю снимать их на видео.

– Девушка, вам нужна «Скорая»? – поинтересовалась оператор, и ее голос прозвучал громко и четко, на всю остановку. Я бросила взгляд на лежащего в углу остановки пострадавшего мужчину.

– Да, нужна.

– Выслала, – подтвердила она. Несколько мужчин подошли к нам, Игорь ввел их в курс дела, и кожаных зажали на остановке, лишив возможности выйти. Через несколько минут мы услышали свист полицейской сирены. Я позвонила сестре и попросила ее саму забрать Вовку из садика. У Игоря из уголка губы текла кровь.

Никто не сказал, что ты обязана всегда и во всем поступать правильно

– Я не могу поверить! Ты зачем туда пошел? Ты же и драться-то толком не умеешь, господи. А если бы у них был нож? – орала я, совершенно не контролируя себя.

– А ты? Ты как могла из машины выйти? – спросил Игорь тоном, максимально близким к крику. На место страха пришел стресс, на место паники пришла ярость. О, я не собиралась держать себя в руках.

– А я что, должна была сидеть и смотреть, как тебя избивают?

– Я… как-то не подумал об этом, – пробормотал Игорь, и я могла поклясться, он тоже только-только осознал, что именно он сделал, во что именно влез.

– Не подумал он! – возмущалась я. – Где у тебя аптечка?

– В багажнике, наверное. Я не знаю! – удивленно воскликнул он. – Чисто теоретически должна быть там, но я не проверял, повода не было.

– Еще бы, не каждый же день ты лезешь в драку против четверых амбалов! Было бы на самом деле довольно забавно, если бы перед тем, как влететь на всех парах на этот бордюр, ты бы остановился и проверил аптечку. И вызвал полицию. И мне дал знать о том, какие у тебя планы.

– Ты злишься? – спросил Игорь, когда я, уже с аптечкой в руках, со всей силы хлопнула дверцей его багажника.

– Просто Капитан Очевидность, – фыркнула я, раскрывая аптечку. Там была перекись и зеленка. Я нашла бинт и вату, жестом показала Апрелю, чтобы он сел на пассажирское сиденье. Четверо «кожаных» преступников сидели в полицейском «козле», припаркованном рядом с нашей машиной. «Скорая» подъехала, когда я уже продезинфицировала рану на лице нашего штатного психотерапевта, несмотря на все его возражения и вопли.

– Щиплет? Очень хорошо! Так тебе и надо. Будет синяк, – довольно заявила я, прикладывая ватку с перекисью к хорошо заметному отеку. – Могу одолжить солнцезащитные очки.

– Ага, издеваемся! – решил обидеться Апрель. – Я, между прочим, планировал вызвать своим поступком восхищение дамы.

– Дамы? Какой дамы? – переспросила я, и только потом до меня дошло, что он говорит обо мне. Скорее всего. Или об операционистке из экстренной службы?

– Серьезно? Твое восхищение, Фая. Твое! Слушай, но ты-то сама какова! – воскликнул Игорь, и интонация была такая, что я не знала, то ли это возглас восхищения, то ли негодования.

– Что – «ты какова»? И какова?

– Я, конечно, уже усвоил, что ты слишком умна и прекрасна, но не до такой же степени! Мне бы и в голову не пришло все так повернуть. Заснять на видео, передать его в режиме реального времени в экстренную службу. Должен признать, я тебя недооценивал, Фая. Хотя, казалось бы, после квантового кота ничто не должно было меня удивить. Но это?! Гениально. И технологично. Сразу видно, не зря тебе диплом давали. Восторг и креатив. Просто пять баллов.

– Это да, – кивнула я с жиденькой улыбочкой. – Про гениальность. Скажу как есть. Ты совершенно прав, я – гений. И технический гений, и вообще. Особенно ты прав про ум и красоту. Но, с другой стороны, передавать видео со смартфона, пользуясь сомнительным каналом сотовой связи… Это перебор даже для меня. И потом куда? Да разве ж предусмотрены такие порты в наших телефонных службах? Вряд ли, честно.

– Я не понимаю… так, ты что, ничего не снимала? И не передавала? – растерялся Игорь. Я приложила ватку с перекисью водорода к краешку его губы, и он вздрогнул от боли.

– Прости, – пробормотала я, извиняясь, скорее, не за причиненную боль, а за устроенный мною спектакль.

– Ты… ты…

– Я знаю, – кивнула я. – Сумасшедшая, чокнутая, сдвинутая, ненормальная – особенно с психологической точки зрения. Я для тебя, наверное, как старая коммуналка. Потенциал есть, а сделать ровным счетом ничего нельзя.

– Почему?

– Слишком много тараканов в моей голове, – рассмеялась я. «Скорая» колдовала над избитым мужиком, один из врачей спросил у Игоря, нужна ли ему помощь, но тот отказался. Сказал, что ему достаточно милосердия на один день. К нам подошел полицейский с толстой стопкой протоколов и уточнил, сможем ли мы дать показания относительно произошедшего.

– Показания? – нахмурился Игорь. – Да, конечно. Вот мой паспорт. Знаете, я не так воспитан, чтобы смотреть, как одного человека, лежащего на асфальте, пинают четверо зверей. Какими бы ни были аргументы, но «лежачего не бьют». Понимаете?

– Понимаю, – кивнул полицейский, задумчиво глядя на серый «козлик» с задержанными. «Кожаные» сидели там, потухшие и даже как-то протрезвевшие под угрозой судебного преследования. Я видела, как при досмотре у одного – того, что орал и матерился, – изъяли нож и какой-то подозрительный пакетик. Конечно, они должны были быть в состоянии опьянения – алкогольного или нет, не важно. Утрачивать человеческий облик настолько проще, если твой мозг одурманен. Если, конечно, исходить из того, что у них – у этих «кожаных» – есть мозг, а не булькающее желе вместо него.

– Ты сможешь вести машину? – спросила я обеспокоенно, когда мы сели к нему в «Опель», и Игорь закатил глаза.

– Я что, так похож на слабака? Думаешь, не могу выдержать пары ударов?

– Я никогда не видела, как дерется человек в таком хорошем костюме, – хмыкнула я. – Слабак или нет, а представить тебя в драке мне бы и в голову не пришло. Хотя… теперь эти видения будут преследовать меня по ночам. Ты в образе Рембо. Первая кровь.

– Опять издеваешься? – повысил тон он, впрочем, без злости. В глазах плясали бесенята, Игорь улыбался. – Так куда теперь едем? Вовку твоего, как я понимаю, уже отдали другим родителям, тем, кто заслуживает больше доверия.

– Иди ты в баню, – отмахнулась я. – Лиза забрала его. Но весь этот цирк с видеосъемкой… Поверить не могу, что «эти» повелись.

– Поверить не могу, что я «повелся». Так что, тебя отвезти домой?

– Это тебя нужно отвезти домой. Если бы я умела управлять этой штуковиной, то сама бы сейчас отвезла тебя в лучшем виде. Но моя беда в том, что живу и работаю я в одном и том же квадрате. Когда-нибудь благодарные потомки будут исследовать мою жизнь и придут к неутешительному выводу, что я провела ее в границах десяти квадратных километров, не покидая ареала, словно к нему пришита.

– Я, кстати, тоже тут неподалеку живу, – сказал Игорь так, словно я его спрашивала об этом.

– Значит, даже если бы я тебя подвозила, то осталась бы внутри заколдованного круга, – рассмеялась я. – Пожалуй, самое большое расстояние, проделанное мною за последнюю пару лет, – это поездка на тренировку к Сашке. Там, кажется, даже был лес. Впрочем, было темно. Может, это был парк.

– Как, кстати, прошла тренировка? – спросил Игорь после долгой паузы.

– Это какая-то просто магия в чистом виде, – призналась я. – У меня до сих пор болит все тело.

– Даже так? – нахмурился он. – Значит, вам с Сашей хорошо.

– Хорошо? Ау, ты меня не расслышал? Да у меня даже сейчас болят такие мышцы, о существовании которых я и не знала раньше.

– Да? – почему-то обрадовался Игорь. – Значит, больше не пойдешь туда?

– Нет, что ты. На самом деле мне очень даже понравилось. Говорю же, магия. Я вроде прямо завтра должна пойти снова. Не уверена, впрочем, что смогу – только-только возвращаю себе способность ходить.

– Столько деталей, без которых я бы обошелся, – пробурчал Игорь, достал из кармана пиджака чистый носовой платок и принялся промокать рану на губе.

– Все еще кровоточит? – посочувствовала я. Малдер повернулся ко мне и долго сверлил странным, пристальным взглядом, я бы даже сказала, с каким-то обвинительным уклоном.

– Обливаюсь кровью, – сказал он, как мне показалось, с ненужным в нашей ситуации сарказмом.

– Это потому, что ты все время трогаешь место удара. Я же все продезинфицировала. Дай-ка, посмотрю. – И я склонилась, взяв Игоря за подбородок уверенным жестом, как бы это сделала медсестра или фельдшер. Он не сопротивлялся, продолжая сверлить меня тем же горящим взглядом, а затем произошло нечто, чего я совершенно не ожидала. Игорь Вячеславович Апрель сдвинулся немного вперед, наклонился и прикоснулся своими губами к моим. Иными словами, он меня поцеловал. И это была явно не случайность. Поцелуй. Все было настолько неожиданно и странно, чудно и ненормально в одно и то же время, что и реакция моя была соответствующей.

– Гхм! – воскликнула я, и Игорь отодвинулся в изумлении.

– Гхм – что? – уточнил он, изучая меня, как диковинное растение.

– Гхм, мне нужно это обдумать, – пробормотала я, не сводя с него взгляда.

– Давай тогда еще немного подождем, пока ты подумаешь спокойно. Или мне уже можно ехать дальше?

– Нет, не надо ехать, – покачала головой я. – Я уже подумала.

– Да? И как? Каковы выводы? – насмешливо спросил Игорь, и я сама, не дожидаясь новых идиотских вопросов, поцеловала его. Губы у Игоря были теплыми и мягкими, чуть солоноватыми, припухшими. Ах да, он же только что подрался, спасая человека. Как настоящий герой. Чего я никогда бы от него не ожидала. Мне казалось, такие, как он, будут разглагольствовать о правде, чистоте и психологической подоплеке, но, случись реальный переполох, побоятся испачкать пиджак. Я совсем не разбираюсь в людях. Почему Игорь поцеловал меня? Влияние минуты, адреналин, стресс?

– Ты раздумываешь над этим всем больше чем нужно – раз в сто, – покачал головой Игорь и притянул меня к себе. Говоря словами Алисы из книжки, мне было «все страньше и страньше, все чудесатее и чудесатее». Руки у Игоря были крепкими, властными и жадными. Порывистыми жестами он стянул с меня куртку и бросил ее на заднее сиденье. Затем он обнял меня, обхватив обеими руками, так крепко, что мне стало трудно дышать – но я и не очень-то хотела. В конце концов, зачем дышать, когда можно закрыть глаза и отдать губы на растерзание, каждую по отдельности и обе вместе? Подышу потом. Я не целовалась, кажется, лет сто, а так, как сейчас – в запотевшей машине, на месте преступления, с упирающейся мне в бок твердой, несгибаемой ручкой автоматической коробки передач, – пожалуй, никогда. Когда я все же рискнула снова вдохнуть, меня до головокружения одурманил тонкий запах его одеколона, запах пота, усталого мужского тела.

– Ты там жива? – спросил Игорь, и я с удивлением обнаружила, что поцелуй прекратился или, по крайней мере, временно прервался. Этот факт был воспринят мною как скорее негативный. Мне хотелось целоваться и дальше.

– Ты пронзил мне сердце, – пробормотала я.

– Серьезно? – тихо рассмеялся он.

– Нет, не сердце. Печень, наверное. Твоя коробка передач. Кажется, она уже продырявила мое тело.

– Ох, я не заметил. – Игорь отодвинулся, но недалеко, так чтобы только чуть-чуть ослабить давление.

– Что это было? – поинтересовалась я.

– Это? Ты про поцелуй? Или про что-то еще? – усмехнулся он. – Наверное, ищешь сейчас пищу для волнений, размышлений и сомнений. Ты, как я понял, постоянно этим занимаешься.

– Кто ищет – тот всегда найдет, – кивнула я и склонилась, взяла красивое, я бы даже сказала, ошеломительно изумительное лицо Игоря в ладони, нежно склонилась и поцеловала его в губы. Все-таки как странно – простое соприкосновение губ не должно вызывать такую бурную реакцию организма. Я сидела, тяжело дыша, мое сердце билось неровно, словно я умудрилась заработать временную стенокардию, мои руки дрожали, и я одновременно хотела целоваться и боялась, что все происходящее – только сон.

– Так, все! – воскликнул Игорь. – Поехали.

– Что-то не так? – заволновалась я, глядя на раскрасневшееся лицо нашего психотерапевта. Он замотал головой, словно не мог и не желал облекать в слова то, что произошло. Я покраснела. – Извини.

– Что? За что? – Игорь завел машину, положил руку на ручку коробки передач, а затем посмотрел на меня осуждающим взглядом. – Вот скажи, Фая, ты сейчас за что извинялась?

– Я не знаю. Не уверена. Честно говоря, когда я нахожусь рядом с тобой, мне постоянно кажется, что я делаю что-то не так. Но я не хочу домой.

– Ага, – задумчиво кивнул он, а затем, не говоря больше ни слова, поехал по опустевшей улице. Я сидела, вжавшись в сиденье, смотрела на пролетающие мимо меня темные улицы. Поздно, уже совсем поздно. Вечер. Мама, наверное, волнуется. Я редко где-то задерживаюсь, не хочу ее волновать. Хотя иногда она и кричит, что лучше бы я была куда менее воспитанна, лучше бы уже научилась вести себя как беспутная женщина и устроила бы свою жизнь. Что ж, в таком случае она бы одобрила этот поцелуй. Поцелуй. Может быть, мне показалось? Неужели мы в самом деле целовались?

– Фая, не стоит думать слишком много, слышишь? Это я тебе как специалист говорю. Порой это может быть даже вредно.

– Я не умею не думать, – пожала плечами я. – Сейчас я размышляю о том, как бы узнать, как называется твой одеколон. Тоже такой хочу купить.

– Тебе нравится запах?

– Он… навевает на меня сон, – зачем-то ляпнула я. – А у меня же, ты знаешь, проблемы со сном.

– Значит, мой одеколон навевает на тебя сон? Хорошо, очень хорошо. Проверим это. Я тебе лично подарю флакон. То есть остатки флакона.

– Остатки сладки, – рассмеялась я.

– Ты непостижимый товарищ, – бросил он мне, ускоряясь на светофоре.

– Никогда не целовалась с товарищами. Куда ты гонишь? Мы опаздываем? Интересно куда?

– Значит, это был не первый твой поцелуй? – сделал удивленный вид Игорь. – А я-то размечтался!

– Что? – немедленно возбудилась я. – Это в каком страшном сне я должна была сидеть и ждать тебя до двадцати семи лет? Ты не принц же.

– А ты – не царевна-лягушка, да? – рассмеялся Игорь.

– За лягушку получишь! – пригрозила я.

– Если честно, я все же продолжаю всерьез рассматривать версию твоего недавнего приземления на нашу холодную и скучную планету. Если ты – инопланетянка, то я вполне могу оказаться первым мужчиной, поцеловавшим тебя.

– Спешу тебя разочаровать. Если меня и забросили на эту планету, то двадцать семь лет назад.

– Значит, ты кого-то уже любила? – спросил Игорь, и я вздрогнула, заметив живой интерес в его глазах. Он попытался его скрыть, отвернулся, но было уже поздно. Я прикусила верхнюю губу.

– Ты интересуешься этим как мужчина или как психолог?

– Я интересуюсь тобой. Как угодно. Иногда мне кажется, я тебе нравлюсь. Иногда – что бешу до невозможности. А чаще всего – что ты настолько погружена в свои странные мысли, что вообще ничего не замечаешь. Даже того, что сама чувствуешь. Так как оно есть на самом деле? – спросил он, останавливая машину около высокого дома из кирпича. Я выглянула наружу, попыталась определить локацию, а также увернуться от вопроса.

– Где мы?

– Около моего дома. Отвечай, Фая. Что ты думаешь обо мне?

– Я… я иногда думаю о тебе, – призналась я.

– Правда? – обрадовался он. Выйдя из машины, Игорь с этой присущей только ему старомодной галантностью открыл передо мной дверцу и помог выбраться наружу. Он звякнул электронным ключом, и машинка ответила ему коротким сигналом. Тогда Игорь подал мне руку, и я почувствовала, что его ладонь тепла, а мои пальцы дрожат. Мы стояли друг напротив друга, на мокром тротуаре около подъезда с мигающим фонарем, и смотрели друг на друга. Это было как если бы меня подключили к какому-то каналу, передающему яркий теплый свет прямо мне в кровь. Эти свет и тепло бежали бы по моим венам неоновыми ручьями, воспламеняли мое тело. Я была напугана и полна восторга – в один и тот же момент. Игорь смотрел мне в глаза, серьезный, невыносимо красивый, выше меня на голову, статный, с широкими плечами – мужчина мечты, экологически чистый, первозданно прекрасный. И от мыслей о том, что могло последовать за этим взглядом, что вполне могло произойти прямо сейчас, я становилась пьяной. Мне было все равно, что будет потом. Я не имела ни малейшего понятия, что подтолкнуло такого мужчину, как Игорь Апрель, ко мне. Как безумная фанатка, попавшая случайно после концерта в гримерную Курта Кобейна, я была готова на все, я жила только этим моментом, не желая задумываться о последствиях.

– Ты ведь пьешь вино? – спросил меня Игорь, поднимая мое лицо за подбородок и разворачивая к себе.

– Ты думаешь, меня нужно споить? – удивилась я. – Считаешь, ты недостаточно привлекателен, чтобы соблазнить меня без спиртного?

– Я чертовски привлекателен, но, зная тебя, предпочитаю действовать наверняка, – кивнул Игорь. – У меня есть красное сухое и белое полусладкое.

– Вот проблема! – воскликнула я, качая головой из стороны в сторону. – Я-то пью только красное полусладкое и белое сухое.

– Фая! – расхохотался он и тут же потащил меня в подъезд.

Время быть женщиной… никогда не наступит для мужчин

Мы целовались на лестнице, не дойдя до лифта всего каких-то пары ступенек. Пока из окошечка будки не высунулась консьержка. Мы целовались, пока ждали лифт, напугали и смутили женщину, ехавшую в лифте со своей собачкой – маленькой лохматой дрожащей козявочкой, одетой в розовый пуховичок. Мы стояли слишком близко к дверям лифта, и, таким образом, дама практически «влетела» в нас, стоило дверям раскрыться. Мы хохотали, пытаясь спрятать за подростковым смехом смущение, а дама выразительно закатила глаза, выказывая категорическое неодобрение.

Мы целовались в лифте, где особенно остро встала проблема слоистой, капустоподобной одежды, что мы носим зимой. Попробуй просунуть руки под свитер, водолазку, майку, бюстгальтер – задача не для слабаков.

– Черт, – выругался Апрель, когда лифт остановился. – Надо было брать квартиру повыше.

– Какой это этаж? – поинтересовалась я.

– Пятый. И потолки у нас не очень высокие.

– Думаешь, если бы потолки были повыше, лифт ехал бы подольше?

– Разве не именно это подсказывает тебе математика? – удивился он, выталкивая меня на лестничную площадку.

– Технически – да, ты прав. Формулу не обманешь. Но не проще ли, чем городить потолки, нажать на «стоп»? – хмыкнула я, поправляя одежду. Мы не успели ничего, кроме того, чтобы вогнать меня в краску, и теперь я стояла напротив удивительно чистых, бежево-розового оттенка стен. Дом явно был достаточно новым, и к дизайну лестничных площадок явно отнеслись с креативом. Я прикинула, как через год или пять на этих розовых мазках появятся неизбежные надписи. Забавный будет контраст.

– Я не очень-то уверен в наших лифтах. Тут один раз нажмешь стоп, потом вообще не выйдешь. И как знать, вдруг нас подслушивает диспетчер…

– Как мы ведем себя непристойно? – ухмыльнулась я. Игорь улыбнулся одними только краешками губ, а затем вдруг нежно провел по контуру моего лица ладонью. Это длилось только одну секундочку, а потом он отвернулся, чтобы достать ключи – общий тамбур на четыре квартиры запирался. Внутри было темно, работала всего одна тусклая лампочка. Весь тамбур был заставлен велосипедами и тонкими шкафами для обуви. Только одна стена пустовала – та, что примыкала к темно-шоколадной двери Игоря. Внезапно в глубине моего подсознания зародилась и проросла мысль, острая, как чилийский перечный соус. «Я сейчас попаду к нему домой!» – подумала я, и тут же мое тело одобрительно отозвалось скачущей по клеткам радостью. Сердце билось так, что я почти могла его слышать, а Игорь, напротив, смотрелся таким спокойным, невозмутимым – если бы не то мимолетное движение ладони.

– Прошу, – коротко сказал он, махнув рукой, как заправский зазывала на ярмарке. Я улыбнулась и прошла внутрь.

– Правду говорят, что жилище отражает внутренний мир человека? – спросила я, остановившись в небольшой, чистой, но довольно безликой прихожей. Игорь включил свет – его было слишком много для такого помещения, и я невольно зажмурилась. Он забрал у меня куртку.

– Если так, я хочу посмотреть на твое, – пробормотал он, снимая ботинки «по-крестьянски», не расшнуровывая.

– Я живу, как птица, в гнезде и все в него тащу. Ты удивишься, насколько наш с сестрой внутренний мир различен. У нее всегда порядок и вкусный запах. У меня – кучи книг, бумажек, немытых чашек и коробок от дисков. И провода, о, как они бесят мою маму! Ох, я не должна бы тебе всего этого рассказывать, верно?

– Почему? – удивился Игорь.

– Я же должна хотя бы попытаться произвести хорошее впечатление, разве нет? – Я провела пальцем по краю встроенного стенного шкафа с зеркалом во всю стену. Квартира, как и дом, была достаточно новой – под ногами неожиданно оказался теплый пол, я почувствовала его, когда сняла угги. Все вещи были убраны в шкаф, не было вешалки, не было полочки для ключей. Только зеркало, коврик для того, чтобы вытереть ноги прежде, чем ступишь на терракотовый теплый пол. Пусто и чисто. Я бы не выжила.

– Думаешь, на меня можно произвести впечатление таким образом? – спросил Игорь, раздвигая дверцы шкафа-купе. Он достал свободную вешалку и аккуратно повесил вещи в шкаф.

– Ну, бросив куртку на кушетку, я вряд ли тебя впечатлю.

– А ты хотела бы? Меня впечатлить? Это обнадеживает.

– Считаешь? – пожала плечами я.

– Мне интересно, что ты скажешь про мой внутренний мир, основываясь на моем жилище. Только не стесняйся, не пытайся подсластить пилюлю, хорошо? Мне в самом деле хочется знать. – Игорь забросил обувь туда же, в шкаф, и задвинул дверцы.

– Но ведь вся концепция того, что жилище отражает внутренний мир, принадлежит вам, психологам, а не нам, технарям. Мы-то убеждены, что внутренний мир человека состоит из сердца, легких и поджелудочной железы.

– Туше! Откроешь тайну, откуда такие глубокие познания в области психологии? – Игорь прошел на кухню, такую же, говоря по правде, безликую и пустую, как и прихожая. Самое обидное – квартира была сделана дорого и качественно, в ремонт явно были вложены деньги, и немалые. Но, как результат, квартира смотрелась безжизненной. Простая ламинированная доска тусклого зеленого цвета, из которой была выполнена кухня, только усиливала это впечатление.

– Если мои знания в области психологии кажутся тебе глубокими, это очень грустно. Ибо никаких познаний в этой области у меня нет. Ты, может быть, не знал, но Лизавета вбила себе в голову, что она тоже – психолог.

– Вот оно что! – хлопнул себя по бедру Игорь.

– Это многое объяснило, да? – скривилась я. – Конечно, я не люблю психологию, потому что люблю одного отдельно взятого психолога. Между прочим, Лиза в свое время бросила экономический факультет, переучилась, и что? Воз и ныне там.

– Ты, конечно, имеешь в виду Сережу.

– Да уж, конечно. Только теперь Лиза не просто переживает из-за того, что увела его от жены. Еще она заучила кучу фраз, маскирующихся под истину, и постоянно терроризирует меня этими совершенно неочевидными связями между жилищем и психотипом. А также между психологическими установками и финансовым успехом, личной жизнью и тем, о чем я думаю перед сном.

– И, конечно, конфликтом с матерью? – рассмеялся Игорь, доставая из шкафчика бутылку красного вина.

– Почему? У нас с мамой очень хорошие отношения.

– Я знаю, заметил. Ты права в одном: вокруг психологии сформировалось экстремальное количество штампов, которые многими воспринимаются как истина. Как эта история с жилищем. Что оно должно сказать обо мне?

– Что ты – закрытый человек? – предположила я. – Что у тебя нет вкуса.

– Это удар ниже пояса! – закатил глаза Игорь. В руках у него была бутылка и штопор. Он походил на плененного алкоголика, защищающего «самое дорогое».

– И этот человек просил меня не подслащать пилюлю.

– Но я же не знал, что ты собираешься рубить правду-матку вот так, с плеча. Впрочем, я шучу. И ты права.

– Опять права? Ты меня пугаешь! – шутливо вытаращилась на него я. Игорь освободил горлышко от бумажки, аккуратно потянув за «язычок». Балл в его пользу. Затем одним весьма профессиональным жестом он вытащил пробку из бутылки и разлил темно-бордовую приятно пахнущую жидкость по высоким бокалам, также найденным в шкафчиках кухни. Посуды там было немного – только самое необходимое, но в достаточном количестве. В холодильнике нашлись сыр, ветчина, завернутый в тонкую бумагу остаток вишневого пирога.

– Это просто праздник какой-то, – рассмеялся Игорь. – Значит, я закрыт и сдержан, что еще? Пройдись по моему дому, почувствуй атмосферу.

– Задал ты мне задачку. Если честно, чтобы узнать что-то про твой психотип, я бы лучше запихнула тебя в кокон МРТ, устроила бы тебе психологический сеанс минут на сорок. Задавала бы вопросы, смотрела бы на то, какие зоны мозга активируются, а какие спят спокойно. Показывала бы тебе картинки. Установила бы датчики, следящие за движением твоих глаз, проводила бы тесты, цель которых – посмотреть скорость и направление твоих бессознательных реакций. Я могла бы узнать, каков твой IQ, насколько хорошо работает твой бессознательный автопилот, могла бы измерить уровни гормонов. Это – если бы я была психологом.

– Нейропсихологом. Ты говоришь о нейропсихологии.

– А есть другая?

– Та, что собирает эмпирические данные, – напомнил мне Игорь мои же слова. Я вышла из кухни и направилась в комнату, не забыв прихватить с собой бокал. Чистый пол, ламинат светло-желтого оттенка. В единственной комнате – самый необходимый минимум мебели. Яркий оранжевый диван и кресло в тон к нему. В глубокой нише – двуспальная кровать. Телевизор на очень простой, самой дешевой тумбочке.

– Если честно, эта комната напоминает мне номера в частных гостиницах в Сочи.

– Ты бывала в Сочи? Вроде ты клялась, что не покидала юго-запада Москвы, как джинн, заключенный в лампу.

– Я была в Сочи, – пробормотала я, жалея, что вспомнила об этом. – Там теперь полно таких комнат. Бежевые обои, шкаф, кондиционер. Все функционально. И даже это деревце – искусственное, верно?

– Верно, – кивнул Игорь, глядя на причудливое творение дизайнерской мысли, голое, без листьев, с изогнутыми ветвями деревце смотрелось древним, уже умершим в своей плоской прямоугольной подставке. Оно стояло рядом с телевизором, на той же тумбочке.

– Просто не верится, что ты пошел в магазин выбирать вещи, чтобы добавить уюта в свой дом, увидел это колючее лысое пугало и подумал: «Гхм, как раз то, что нужно для моего дизайна. Моя комната – слишком светлая и радостная, с этим желтым полом. Нужно что-то, напоминающее о скоротечности и бренности бытия».

– Замечательно! – расхохотался Игорь.

– Да? – склонила голову я, отпивая изрядное количество вина из моего бокала. – Скажи, когда мне остановиться и убраться отсюда, с глаз твоих?

– Только не это. Знаешь, для человека, отрицающего психологию, ты поразительно точна. Осталось только прийти к правильным выводам относительно меня.

– Ну… – Я огляделась. – Что еще тебе сказать? В этом доме слишком пусто, может это означать, что и ты – пустой тип? Размер телевизора намекает на остроту твоего зрения. Я имею в виду, что с твоего дивана я бы не разглядела и пикселя. Либо тебе плевать на телевизор, ты его не смотришь. В квартире чисто, но, кроме твоего философского древа, нет ничего личного. Ни картин, ни фотографий, ни даже книжек. Ты – либо маньяк, либо только недавно переехал сюда. И тогда, скорее всего, либо квартиру делали для тебя другие люди, делали просто и в соответствии с очень общими рекомендациями, либо…

– Либо? – Игорь тоже отпил вина и облизнул губы.

– Либо ты ее снимаешь, и это – лучшее объяснение, ибо такая бесчувственность и равнодушие в выборе дизайна и всех без исключения вещей подходит как нельзя лучше к квартире, где ты все равно не собираешься жить. Все подчинено рациональности.

– Ты угадала, – пробормотал Игорь.

– Про что?

– Про маньяка! Фая, ну конечно, я снимаю эту квартиру. Я бы ни за что в жизни не поставил такую болотную кухню.

– Ну почему… Она идет к твоим глазам, – пробормотала я и получила в ответ взрыв хохота. Игорь отставил бокал на телевизионную тумбочку, затем забрал мой из своих рук и поставил туда же, а сам взял меня за обе руки, запустил пальцы между моими, сплетая их в единое целое, забирая их в плен. Мы стояли неподвижно, но это было похоже на танец. Без музыки, без движения, но чувства танцевали вместо нас. Игорь был так близко, и он был так красив, что захватывало дух. Его губы пахли виноградом, они были терпкими на вкус. Я плевать хотела на то, отчего тут, в этом доме, так мало картин – пока тут имелась большая двуспальная кровать. Игорь медленно расцепил ладони, отпустил мои руки, взялся за мой длинный цветастый шарф и размотал его так, словно снимал обертку с одной из конфет из моей воображаемой коробки Шредингера. Реальность больше не была стабильной, и каждое наше слово, каждая реакция меняли ее, вызывали новые цепи событий, финал которых был неизвестен и непредсказуем. Чувство притяжения, взаимная гравитация. Любовь.

Обычно все заканчивалось плохо, как тогда, когда я была в Сочи. Я не хотела об этом вспоминать, только не сейчас, не здесь, в безликом доме, рядом с восхитительным, умным, чудесно пахнущим мужчиной, которого так хочется целовать. Все это меняло меня, делало слабой, заставляло бояться, что я недостаточно хороша, что мои губы – обветренные и недостаточно мягкие, что я хочу почистить зубы и вообще, если бы я только знала, чем закончится вечер, я бы оделась иначе, прожила бы иначе всю свою жизнь…

– Что такое? – спросил Игорь, обеспокоенно заглядывая мне в лицо. – Ты опять перестала жить и начала беспокоиться?

– Я – да, конечно, – кивнула я с кривой усмешкой на губах. – Ты же знаешь, не могу по-другому.

– Да-да, и все будет плохо. Верно? Иногда мне кажется, что ты просто притворяешься завзятым пессимистом, чтобы от тебя отстали, чтобы ни от кого больше ничего не ждать.

– Чтобы не ждать ничего хорошего, – ответила я. – Плохого и ждать-то не надо. Ты разве не согласен? Тогда посмотри в зеркало, губа разбитая. Как только тебе не больно целоваться?

– Какая же ты бываешь глупая, – прошептал он, стаскивая с меня водолазку. – Глупая женщина.

– Ну вот, приехали, – улыбнулась я, поднимая руки.

– О, тут еще и майка.

– Холодно, знаешь ли, – проворчала я, позволяя стащить с меня и майку. И тут же все стало окончательно неуправляемым, а я – уязвимой и слабой. Мне было страшно и весело, как будто я ехала по самому высокому изгибу американской горки и визжала от восторга, но заметила вдруг, что не пристегнута. Больше того, что в моей тележке в принципе нет ремней безопасности. О, Лизка бы многое дала, чтобы проанализировать этот мой образ. Уж она бы нашла, что мне сказать.

– Тебе и сейчас холодно? – удивленно переспросил Игорь, заводя руки мне за спину. Последний бастион, а я и так уже стою практически голая, и мне кажется, что миллионы глаз из домов напротив устремляются сейчас на меня. И на мой целлюлит. Впрочем, нет у меня никакого целлюлита. Хватит наговаривать на себя.

– Нет, сейчас нет, – еле слышно шептала я, не сводя взгляда с зеленых глаз. Бывает же, создает же природа что-то дельное. Ниагарский водопад. Теплые моря. Такого вот мужчину, как Игорь.

– Жаль, а я как раз собирался тебя согреть, – он тихо рассмеялся и медленно потянул за бретельку моего бюстгальтера, подцепив ее пальцем. Затем склонился и нежно поцеловал меня в плечо.

Время делать то, чего боишься, – сегодня. Или завтра. Или как-нибудь потом

Забавно, что ни единого слова о чем-то вроде чувств не было сказано в тот вечер между нами. Мы делали все молча, как жадные, потерявшие от голода рассудок дикари. Наверное, сказывалась усталость и стресс, но события, предшествующие моему появлению в чистой и пустой квартире Игоря Апреля, словно на время отделили нас с ним от всего остального мира. Пережившие кораблекрушение, мы цеплялись за обломок судна и пытались удержаться на поверхности, но обоих тянуло вниз, на дно, и сопротивляться этому не было никаких сил.

– Я так и думал, они превосходны, – прошептал Игорь, разглядывая мои груди с вниманием ювелира, заполучившего необработанный, очень редкий алмаз. Я покраснела, такое внимание было для меня в диковинку. В чем-то Лизка права, и я действительно прятала себя от посторонних глаз с упорством, достойным лучшего применения. Но на свете столько подходящих балахонов…

– Ты так и думал? – Я невольно ухмыльнулась, приподняв бровь.

– С самого первого дня, когда ты так сладко уснула у меня на диване, – признался Игорь.

– Хороший же ты профессионал, если раздумывал о грудях клиентки, – фыркнула я, стараясь получше сделать вид, что даже не замечаю прикосновения его рук. Однако это было почти невыполнимо, от каждого мимолетного прикосновения мое дыхание сбивалось.

– Как хороший профессионал, я перестал тебя обслуживать перед тем, как добраться вот сюда, – прошептал Игорь, прижимая меня к себе. Любовь – странный танец, и каждый раз ты примерно знаешь все «па» и можешь предположить, что последует за чем, но волнение все равно остается. Оно только усиливается, зная, что сейчас ваши тела опустятся на жесткий кокосовый матрас, прикрытый зелеными сатиновыми простынями. Ожидание подогревает жажду, и пить хочется, даже если точно уверен, какова вода на вкус. Игорь на вкус был как камчатская жимолость с маминой дачи, и я никак не могла насытиться поцелуями и силой его рук, крепостью его объятий. Мне было совершенно плевать на то, как я тут оказалась, на этом матрасе, в этой вселенной, рядом с нагим мужчиной, который смотрит на меня как на подарок под елочкой. Наверное, на каком-то уровне (язык не поворачивается назвать это подсознанием) я чувствовала, знала наверняка, что все это окажется мимолетным приключением, дуновением ветра, падением с небес ночной звезды.

– Я просто счастливчик! – прошептал Игорь, глядя на меня исступленно, погруженный без остатка в свое упоение, шептал много, спутанно, часто бессмысленно. Знакомые слова, песня любви.

– С тобой не поспоришь, – кивнула я, изгибаясь навстречу его рукам. Еще больше, чем секс, меня тянула вот эта почти неуловимая близость, прикосновение, возникающее на самом пике счастья, заставляющее нас хором смеяться от восторга, чувствуя бесконечную нежность друг к другу.

Мы еще долго потом лежали, усталые, но так и не насытившиеся, доверху наполненные нерастраченными желаниями и мечтами, и я смотрела на его лицо, на четкий профиль, хорошо видный в контрастном полумраке комнаты, и чувствовала, как сжимается сердце от одной мысли о том, что будут и еще поцелуи, и новые прикосновения рук. Бывает же, что ты так глупо, так всеобъемлюще счастлива, словно каждый взгляд на это красивое лицо – как новая доза самого сильного наркотика. Так бы и смотрела, и плавилась бы в горячих волнах собственного восторга. Я почти утратила контроль над собственным телом, передав его временно в руки нежного, страстного хозяина, и теперь пыталась сдержать собственные мечты, привязав их, как воздушный шар, канатом к земле. Нет, нельзя отпускать, а то понесет его под небеса, а оттуда – в самом неизвестном направлении.

– Ты не спишь? – пробормотал Игорь сонно, заметив, что я продолжаю исподволь смотреть на него.

– Нет. А ты такой сонный. Тебя сейчас можно брать голыми руками, – тихонько рассмеялась я в ответ.

– Брать меня голыми руками. М-м-м, отличный план. – И он потянулся, изогнулся, разминая затекшие мышцы, а затем навалился на меня, обнял, забросил ногу мне на бедра, притянул к себе и поцеловал в волосы. – Спи, русалка.

– Русалка? Почему? У меня что, хвост вместо ног? – возмутилась я, перевернувшись на живот. Игорь счастливо улыбнулся, проведя рукой по моим ягодицам, и я закрыла глаза только на секундочку, уверенная в том, что в таком-то положении я уж точно уснуть не смогу, а открыла их уже утром. В окно светило по-весеннему теплое солнце, и я усмехнулась – приближался апрель.

В комнате, кроме меня, никого не было. Я лежала, не шевелясь, рассматривая как бы заново это место при дневном свете, и оно не казалось таким уж пустым и безжизненным, как вчера. Солнце способно оживить все что угодно, особенно в Москве в конце марта. Даже сухое деревце смотрелось живее.

В кухне, кажется, работал маленький телевизор – новости. Мне не было слышно, что именно произошло в мире, но интонации и голоса были и без того исчерпывающими. Как будто, как в каком-то старом фильме, говорили о том, что «стабильности нигде нет» и «террористы угнали самолет». Я удивилась. Малдер смотрит новости по утрам? С другой стороны, чего тут такого? Мужчины любят новости, почти все поголовно. Даже Сережа, романтичный эзотерик, пропитанный инфантильной верой в инопланетные чудеса, смотрел новости на каналах «ТВ3» и «Рен-ТВ», чтобы не пропустить предполагаемого приземления корабля пришельцев или момента, когда земля налетит на свою ось.

– Эй, русалка, ты все еще спишь? – услышала я голос, хотя вроде ничем не выдала своего пробуждения, по голосу было ясно: Игорь прознал об этом. Почувствовал? Голос был насмешливым, бодрым. Через секунду он появился в дверном проеме, с чашкой в руке. Восхитительный, м-м-м.

– Привет, – пробормотала я. Замотанная в одеяло с головой, я теперь хитрой лисой выглядывала из этого самодельного конвертика с зеленой оберткой. – Кутузов.

– Издеваешься? – воскликнул он, всплеснув руками. – Я смотрел, синяка нет.

– Ты плохо смотрел, – пожала плечами я, не без удовольствия наблюдая за тем, как Апрель побежал к стеклу книжного шкафа, чтобы посмотреть еще раз на свое «ранение». Он был босым, в серых домашних штанах из какой-то мягкой ткани и белой майке, и этот вид буквально заворожил меня. Домашний, уютный, и мы сейчас будем завтракать и пить кофе вместе и болтать о какой-нибудь ерунде – совсем как пара. Этим утром мы – пара. Восхитительная игра моего воображения.

– Чего ты врешь? Накажу! – пробубнил он с явной угрозой в голосе.

– Как? Лишишь сладкого? – Я рассмеялась, поднялась и уселась на постели, сложив ноги по-турецки.

– Не могу, ведь тогда я и сам лишусь сладкого. Потому что, вот проблема, мой десерт – это ты. Так что давай прекращай шалить. Синяка нет, только губа разбита.

– Да уж, на губу солнцезащитные очки не нацепишь, – «посочувствовала» ему я.

– Ты думаешь, что можно скрыть все что угодно, напялив нелепые очки? – хмыкнул Игорь. – Ну-ка, ну-ка… Подожди. – Он растерянно огляделся, пытаясь что-то вспомнить или что-то найти, затем открыл один шкафчик, другой и наконец нашел – свои солнцезащитные очки, густые, совсем темные с зеркальным отблеском полароиды, похожие на те, что носят горнолыжники. Игорь нацепил их себе на нос, затем стащил с кресла лежавший там с вечера пиджак и нацепил его тоже.

– Ну и как я смотрюсь? – спросил он, пройдясь передо мной на манер моделей, идущих по подиуму. – Разве не самый глупый вид в мире? Так я ничего не спрячу, кроме собственной неуверенности. И потом, разве шрамы не украшают мужчину?

– Лучше скажи, а показ нижнего белья будет? – улыбнулась я, плотоядно разглядывая такое притягательное тело.

– А ты опасна, – пробормотал Игорь, поворачиваясь ко мне. Он сбросил пиджак и подсел на кровать, не снимая своих зеркальных очков. – Я никогда не знаю, чего от тебя ожидать.

– А ты что, чего-то ждешь от меня? Расскажи-ка? – попросила я, делая вид, что мне страшно интересно именно то, что он говорит, но не то, что творят его руки. – Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо…

– Будешь яичницу с беконом или тост с сыром? – спросил он, усевшись за моей спиной. Он расчесал мои волосы пальцами и стал заплетать их в какое-то неуклюжее подобие косы.

– Мне – каре, пожалуйста, и челку немного покороче, – расхохоталась я, выгибая спину. Как же это было здорово – сидеть вот так посреди смятых простыней и подшучивать друг над другом, чередуя болтовню и поцелуи. А потом стоять, с трудом помещаясь в узкой ванной, вдвоем под струями очень горячей воды, и целоваться, и упасть, поскользнувшись, но успеть уцепиться за крепкую мужскую руку. Мы позавтракали, решив не искать компромисса между белками и углеводами – съев все: и тосты, и сыр, и бекон. Время текло быстрее, чем я была готова ему позволить.

– Может быть, не ходить на работу? – предложила я, глядя через окно на голые ветки спящих до поры деревьев, на темные разводы воды на асфальте – лед таял под теплотой солнечных лучей и разбегался ручьями по дорогам. Машины смешивали грязь и талую воду под своими колесами. Весна тоже имеет свои плюсы и минусы, как и все на свете.

– Ого, ленимся?

– Я не для того родилась на свет, чтобы убиваться на работе, – покачала головой я.

– Ты любишь свою работу?

– А ты? – ответила вопросом на вопрос я.

– Мы что, снова играем в контрвопросы? – Игорь торопливо ел, ловко орудуя вилкой и столовым ножиком. – Я испытываю сложные чувства в отношении своей работы. Знаю, что какая-то часть меня зовет туда, откуда я так позорно сбежал. Клиническая психиатрия – штука не для слабонервных, но, если говорить о передовой науки… она там, эта передовая. Но ведь и то, чем я занимаюсь сейчас, совершенно точно не бесполезно. Хотя, если послушать тебя, то всех психологов надо сжигать на кострах.

– Я этого не говорила, – смутилась я.

– Не говорила – так думала.

– Уже и собственной голове я не хозяйка! – запротестовала я.

– Да, Фая, я согласен, что все традиционные излюбленные приемы психологов для домохозяек – это пустые шаблоны. «Поверь в себя, все получится, все будет хорошо, ты сможешь…» Но ведь их цель только в том, чтобы успокоить человека, придать ему ни на чем не основанной уверенности в себе, или в своем месте в мире, или в своем будущем. Да, все не будет хорошо, не может ВСЕ быть хорошо, и не всегда то, что делается, – к лучшему, но иногда, если человека в горе убедить в этом, он найдет способ пережить еще один день. А это, согласись, объективный материальный результат. Если все мы выйдем на улицы города в футболках с надписями «выхода нет», «жизнь бессмысленна» или «ты ничего не решаешь», это тоже окажет влияние на людей. Понимаешь, некоторым вещам совсем не обязательно быть реальными, чтобы оказывать подлинное влияние.

– Я не смотрела на это под таким углом, – призналась я.

– Вот ты спрашивала, отчего твоя сестра не хочет признать, что ее муж – уже, заметь, почти что настоящий, реальный муж – не тот, за кого она его принимает? Но ведь жизнь – это не ярмарка меда на Бауманской, и ты не можешь просто прийти, повыбирать, попробовать все сорта, а затем решить, что ты, вообще-то, больше любишь вареную сгущенку. Человек испокон веков вынужден принимать решения, стоя на коленях, с выкрученными назад руками и с завязанными глазами. Да, мы пытаемся угадать, какая из дорог безопаснее и лучше, но что делать тем, кто не угадал? Что, если обратного пути нет? Или он слишком дорог – обратный путь – и не по карману. Подумай, у твоей сестры будет второй ребенок с этим Сережей. Этого уже не спишешь со счетов, потому что придется вырвать из своего сердца человека, который туда уже пролез. И как оставить ребенка без отца?

– Когда ты так говоришь, это кажется неоспоримым, – смутилась я. – Но когда была возможность выбора, каждый раз моя сестра проходит мимо ярмарки меда, крича, что ее миссия – это быть пчелой.

– Кажется, мы с тобой зашли слишком далеко в этих аналогиях, – рассмеялся Игорь. – Я совершенно не понял, что ты имеешь в виду. Но, видишь ли, что бы там ни было, и прости, если я прозвучу банально или повторю кого-то, это жизнь не твоя, а ее. И она проживает ее как может. А ты – тут, в моем доме. То есть не в доме, конечно, а только во временном пристанище. Что лишний раз доказывает всю тщетность бытия и всей нашей суеты. Дом – это то место, где я могу сделать яичницу с беконом для девушки, которая мне нравится. И я не хочу уходить куда-то далеко, дальше этих простых понятий. Девушка, яичница, мотивационный тренинг. Мне неинтересно, что научные основы моего тренинга не вполне научны, согласно классической методологии. Мне важно, что вчера на тренинге было восемь человек, а сегодня – двадцать три. А завтра, может, наука выяснит, что именно так помогает людям и почему для них важно прийти на мой тренинг, а не просто сесть и почитать книжку. Или просто – выпить чаю, встать и сказать: все, отныне я стану успешным.

– То есть ты разделяешь теорию, что человек может меняться? – нахмурилась я. – Что Сережа может вдруг измениться настолько, что перестанет тяготиться узами, которыми он бездумно и хаотично оплетает себя? Что не уйдет, останется даже тогда, когда будет нужен больше всего? Я помню, как он уехал в его «командировку» за три месяца до рождения Вовки. Когда Лиза болела, между прочим. Теперь, значит, я должна верить в лучшее? Извини, у меня нет такой возможности.

– Верить в лучшее – для тебя это вроде дурной приметы, да? – грустно улыбнулся Игорь.

Он встал, подхватил со стола грязные тарелки, смахнул со стола крошки. Взрослый мужчина, привыкший во всем обходиться своими силами. Умеет готовить, имеет четкую, устоявшуюся позицию в широком круге вопросов. Что мы делаем вместе? Как мы вообще сюда попали? Закружили эмоции, одурманили. Глупая я, глупая.

– Мне просто не хочется питать себя пустыми надеждами. Возможно, ты прав, и иногда просто прийти в зал и сказать вслух о том, что у тебя есть проблема, может помочь ее решить. Возможно, что есть что-то важное в том, чтобы принять жизнь такой, какая она есть. Найти что-то хорошее в том, что, по большому счету, требует уничтожения.

– Ты видела старые дома в центре? – спросил Игорь, стоя ко мне спиной. Он мыл посуду, а я сидела, подтянув колени к груди, и смотрела на поставленную на беззвучный режим телекартинку. – Видела, какие там трещины есть, какой изъеденный временем кирпич? В домах часто нет нормальных коммуникаций, неудобные лестницы, нет лифтов. Дома низенькие, неудобные, устаревшие – с какой точки зрения ни посмотри. Что самое логичное? Снести их и построить на их месте стоэтажные колонны. И все же – люди чинят их, переделывают внутренности, сохраняя все, что только можно сохранить. Все сходятся во мнении, что нужно попытаться уберечь старые дома от разрушения. На многих из них вешают табличку «Охраняется государством».

– То есть ты сейчас Сережу нашего сравнил с отреставрированным дворцом графа Шереметева. Чудесно! Ты прав, и в метафорах мы зашли слишком далеко, – расхохоталась я. – Ладно, я могу признать одно – Лизина и моя жизнь не тождественны. Иначе бы я была вынуждена признать, что люблю Сережу. А это не так.

– Нет? А кого же ты любишь? – хитро прищурился Игорь, повернувшись ко мне. Я запнулась, пойманная в ловушку.

– Маму. Я люблю маму.

– Ага. Это уже что-то, – кивнул он. – Хотя ожидал… надеялся на другой ответ. Жаль, конечно, но мне и правда пора бежать. Двадцать три человека, оставшиеся без мотивации, могут не оценить высоты полета наших изысканий. Решат, что мы просто занимались любовью и прогуливали работу. Что отчасти правда – и это радует.

– Ответь только, может все-таки человек меняться или нет? – спросила я, с грустью наблюдая за тем, как Игорь поспешно надевает новую рубашку. Высокий, стройные длинные ноги, такой смешной – он стоял в носках, в рубашке, но пока еще без брюк и завязывал галстук. Такой… настоящий. Я вдруг зажмурилась, пытаясь запомнить его таким и этот миг. Кто знает, что будет завтра? Отчего-то я не могла поверить, что эта ночь может повториться.

– Меняться? Конечно, – тут же ответил он. – Больше того, он неминуемо меняется, независимо от того, хочется ему этого или нет. Ты можешь легко убедиться в этом, если достанешь альбомы с фотографиями из маминого шкафа. Они там наверняка есть. Положи в ряд все свои фотографии…

– Ты говоришь об изменениях внешних, – замахала руками я.

– Подожди-ка, Фаина! Неужели ты, человек последовательный, строгих материалистических правил, скажешь мне сейчас, что кто-то, изменившийся так драматически внешне, остался совершенно нетронутым изнутри? Не говори мне, что ты так и думаешь. Разве может быть что-то более нелогичное?

– Я этого и не говорю, – покачала головой я.

– Ты хочешь знать, может ли ваш Сережа стать вдруг другим человеком. Это тебя интересует на самом деле. Может ли он перестать быть Сережей и стать вдруг Дональдом Трампом. Если не внешне, то, по сути своей, возможно ли такое изменение? Пожалуй, нет. Хотя бывали случаи разные. Жизнь порой преподносит нам сюрпризы. Некоторые события могут проедать человека, как ржавчина, некоторые – превращать их во что-то иное. Как свинец в золото.

– Разве это не байки алхимиков? – хмыкнула я.

– Нет, Фаина, не байки, и ты знаешь это не хуже меня. Просто цена этого превращения высока. Выше, чем оно того стоит. Но ведь иногда же бывает. Ладно, милая моя умница, лучше скажи, ты всерьез решила прогулять работу?

– Да, пожалуй, – кивнула я, чувствуя отчего-то положительную невозможность вернуться в мир. – Скажусь больной. Кхе-кхе.

– Очень достоверно. Врушка. – И я могла бы поклясться, что он посмотрел на меня с нежностью. Как странно. – Ладно, тогда, если хочешь – оставайся здесь.

– Здесь – где? Прямо здесь? – огляделась я. – На коврике?

– Забавно. На коврике. Почему именно на коврике? Лежи в моей постели, голая, и пей вино. Я вернусь, а ты уже тут.

– Голая и с бокалом вина в руке, – расхохоталась я. – Такие, значит, у тебя мечты.

– Перестань, а то я сломаюсь. И будут мои двадцать три человека мотивировать себя сами. И пусть я потом останусь без работы.

– Работа не волк, – кивнула я.

– Почему мне кажется, что ты ускользаешь у меня из рук, даже когда я держу тебя в них очень крепко? – спросил Игорь, останавливаясь в дверях. – Кстати, я не шучу. Ты можешь, если хочешь, оставаться тут у меня хоть весь день. Ну а если будешь уходить, просто захлопни дверь.

– Уходя, просто захлопну дверь, – кивнула я, подавляя в себе сиюминутное желание обнять его, поцеловать в губы, в этот их разбитый уголок, попросить остаться – несмотря ни на что. Нет, так нельзя. Мы же – взрослые люди. Проведенная вместе ночь – еще не повод, чтобы рассыпаться под его ногами, как жемчужины с порванного колье. Нужно держать лицо, если уж не удержала белья.

Игорь ушел, я осталась одна в его чистой, пустой квартире. Телевизор на кухне по-прежнему работал в бесшумной режиме. Это мигание экрана было единственным, что выдавало тут присутствие людей. Даже посуда была помыта, а кровать заправлена. Я взяла свои вещи и пошла в ванну. Через полчаса я брела по улице в сторону дома. Кажется, я не прогуливала работу уже лет сто, и теперь, шаркая промокшими уггами по весенним лужам, я пыталась вспомнить и не могла, почему я не пошла на работу сегодня. И почему, скажите мне, я чувствую себя такой несчастной?

Что мешает быть счастливой? Да все!

«Ты слишком много думаешь, так много думать вредно», – говорила мне мама в детстве. Потом, правда, оказалось, что много думать может быть и полезно, если, к примеру, речь идет о поступлении в институт. Но сегодня я вдруг поняла, что устала от этой бесконечной вереницы мыслей, крутящихся по спирали в моей голове. Что же произошло со мной этой ночью? Значит ли это что-нибудь, а если значит, то что? Как далеко это может зайти и, если зайдет далеко, как я буду выбираться? В последний раз, когда я пошла по этой дороге, обратно приходилось идти, как сказали бы в мыльной опере, по осколкам собственного разбитого сердца. А ведь сегодня шансы на счастливый конец еще меньше. Потому что… просто, потому что потому, все кончается на «у».

Наступает весна, идет апрель, и в голову лезут непрошеные надежды. А мне не нравилось, когда мне вдруг что-то нравилось слишком сильно. Или кто-то. Это нервировало, вызывало беспокойство. Жизнь была такой простой и понятной еще вчера.

– Фаечка, что с тобой? – набросилась на меня мама прямо в коридоре. – Мы чуть с ума не сошли!

– Мама, то, что ты говоришь, маловероятно. Не можем же мы все сразу сойти с ума, – кисло усмехнулась я, скидывая обувь в прихожей. Потом оглянулась и, большая редкость для меня, поставила угги аккуратненько на их законное место у двери, на коврике, где жидкий грязный снег мог пропитать ткань, а не растечься по полу.

– Мы думали, с тобой что-то случилось! – возмущенно заявила мама, на что я только пожала плечами.

– Вы не так уж и ошиблись, – согласилась я. Запоздало совесть колола меня иголками от игрушечного ежа, но было не больно. Да, я не позвонила, не предупредила. Что ж поделать, если в двадцать семь лет меня понесло вдруг, неожиданно, в гости к мужчине. Могу я хоть иногда забыться и совершить что-то непристойное для разнообразия.

– Твой телефон звонил миллион раз, а я, между прочим, не умею по этим вашим смартфонам отвечать. Я хотела уже вызывать полицию, Фая.

– Чтобы они помогли тебе с моим смартфоном? – усмехнулась я.

– Мы боялись, что на тебя напали. Что ты предлагаешь делать в такой ситуации?

– Я не знаю. Мама, я правда не знаю, что делать в моей ситуации. Но я здесь, жива-здорова, цела и невредима и прошу простить меня за все те грехи, за все то зло…

– Не паясничай, Фая, – попросила мама. Я покачала головой. Сказать правду? Ту самую, которая маме даже в голову не пришла? Нет, не стану я тревожить ее покой, хватит ей глупостей, которые творит Лизавета. Мои глупости подождут.

– Мам, позвони в поликлинику, тете Зинаиде, а? – попросила я жалобно. Мама посмотрела на меня внимательно, как на насекомое под микроскопом. К моему вящему удовольствию, я выглядела достаточно усталой и издерганной, чтобы заслужить больничный. Тетя Зинаида была маминой хорошей знакомой, с которой они подружились в процессе маминых походов в поликлинику по папиным вопросам. Папа болел, его долго лечили, но не вылечили, к сожалению. Однако с некоторыми врачами стали как родные. В частности, с тетей Зиной.

– Ты мне объяснишь, что произошло? – спросила мама тихо, после того как вопрос с больничным был решен положительно. Неудивительно, ведь, во-первых, я чувствовала себя дерьмово. Во-вторых, я не так уж часто просила маму позвонить тете Зине.

– Мам, можно я ничего не буду никому объяснять, а? – попросила я.

– Но ты не больна? – уточнила она. – На самом деле.

– Нет, мам, не больна. Я – в порядке. Мне просто нужно… время подумать.

– Опять подумать? – всплеснула руками мама. – Не надо тебе ни о чем думать. Иди лучше поешь. Я суп сварила грибной. У нас стали продавать неплохие маслята, представляешь? Дорого, конечно, но в конце марта свежемороженые маслята – это же просто праздник какой-то. Поешь?

– Ну… давай, – согласилась я, причем даже не столько с тем, что свежемороженые маслята – это ответ на все вопросы, а с тем, что думать мне не нужно ни о чем. Я уже успела посмотреть на список звонивших мне людей. Среди них были Маша Горобец, были неизвестные мне номера, сообщения, в которых говорилось о новых и высокоэффективных фитнес-программах, которые предлагают в клубе неподалеку, если я, только до конца недели, решусь заключить контракт. Звонила Лизавета много-много раз. Ни одного звонка от высокого стройного незнакомца с темно-зелеными глазами. Мы расстались утром так спокойно, с нежным поцелуем, и он не позвонил. Я уже переживала, мне хотелось задать Малдеру миллион вопросов, и я ненавидела себя за это. Я не хотела признаваться в этом даже самой себе, но я не пошла на работу только для того, чтобы не оглядываться каждую минуту на дверь, чтобы не ждать его, не пытаться, не планировать, не мечтать. Не жалеть, не звать, не плакать…

И вот я на кухне, в сотый раз вожу ложкой по тарелке с «маслятовым супом», а мысли мои далеко. Не позвонит. Естественно, не позвонит. С его-то самооценкой, с его-то уверенной походкой, широким разворотом плеч. С его умением носить костюмы. А ты можешь тешить себя надеждой, а можешь упиваться жалостью к себе – результат будет одним и тем же. Девушка на одну ночь. Случайный всплеск эмоций. Спокойный, наставляющий взгляд с той жестокой мудростью, какую ты так ненавидишь. Человек, умеющий держать свои чувства под контролем, для меня был хуже, чем убийца, насильник или политик. Что-то должно быть совершенно мертвым внутри, чтобы переспать с девушкой, поцеловать ее, приготовить ей завтрак и сказать, чтобы она захлопнула за собой дверь. Это было из разряда «секса по дружбе», я слышала о таком, даже видела кино с таким названием, отборная дрянь, надо сказать. Но я никогда всерьез не верила в существование людей, способных переспать друг с другом, а потом просто разойтись в стороны и заняться своими делами. А если момент выдастся снова, еще раз сбросить стресс этим незамысловатым способом. Как друзья.

– Фая, ты чего творишь с моим супом? – возмутилась мама, когда я вдруг начала крошить в него хлеб – черт его знает, зачем и почему. Мне вдруг показалось, что так может быть вкуснее.

– Мам, прости, я не голодна, – пробормотала я, слила суп в раковину, получив еще один жесткий выговор. Я вымыла посуду – все под тяжелым, полным неодобрения взглядом мамы, но даже это сейчас было ерундой по сравнению с молчащим телефоном. Я косилась на него, ядовитый кусок интеллектуальной собственности. Уже час дня. Половина второго. Время обеда. Два часа. Я читаю книжку, но не замечаю ни единой буквы. Мои мозги отказываются мне служить. Два часа двадцать минут. Я больше не могу, мне хочется закричать и швырнуть мамину вазу с мертвыми, искусственными цветами в стену, потому что она напоминает мне о сухих ветках сувенирного дерева в квартире Игоря Вячеславовича Апреля. Он не позвонил, и тогда я решила набрать номер Лизаветы. Она сразу поняла, что со мной что-то не так. Она знает меня гораздо лучше мамы, а я знаю ее.

– Приходи, у меня «дырка» в расписании, – сказала она, и я еле сдержалась, чтобы сказать что-то ехидное про расписание. Возможно, Игорь прав и мое отношение к работе сестры необоснованно и некорректно. Плевать. Она была нужна мне не как психолог – хватит с меня их. Она нужна была мне как сестра.

Ее психологический центр занимал небольшое помещение на первом этаже одной из миллиона новостроек в районе Бутово, где она работала. Я была тут только один раз, поэтому и проплутала по району, пока нашла нужное здание, хоть оно и располагалось совсем недалеко от метро. Плутать, когда светит солнце, мне даже понравилось, и когда вывеска центра «Надежда» возникла на моем горизонте, я немного расстроилась. Я всегда была больше человеком «все в себе», чем кем-то, кто готов вываливать существующие проблемы и выдуманные на ни в чем не повинную голову психолога. Определенно, по непонятным для меня причинам, сестра предпочитает второй тип.

– Ты переспала с ним? – спросила она, глядя на то, как сосредоточенно я макаю пакетик с чаем в кипяток. Я была – как ослик Иа, играющийся своим лопнувшим шариком. «Входит и выходит, замечательно выходит».

– Да, – только и буркнула я в ответ.

– И под словом «он» ты, конечно же, не подразумеваешь своего бадминтониста? – уточнила она на всякий случай. Я оглянулась – тесная комната была обставлена довольно скудно, самый типичный признак чего-то, существующего за счет бюджета. Темно-серый, видавший лучшие годы ковролин на жесткой резиновой подложке, ободранные стулья, простые рыжие столы-парты, которые, наверное, закупали вместе с имуществом школы, стоящей во дворе дома. Не важно, все это никому не мешало. Люди хотели быть услышанными, и тут их ждали те, кто сделал внимательность и отзывчивость профессией.

– Нет, не его, – кивнула я, продолжая медитацию над чайным пакетиком.

– И что? Может быть, дашь чуть больше деталей, чем простые междометия? – усмехнулась Лизавета. В простой темно-сливовой водолазке и прямых брючках, с аккуратно уложенными светлыми волосами, она выглядела очень сообразно этому месту. Наверное, люди чувствуют себя спокойнее и увереннее, стоит Лизе только зайти в комнату. Я, во всяком случае, почувствовала себя именно так.

– Зачем тебе детали, разве тебе недостаточно того, что я тут, у тебя?

– Действительно, – кивнула она. – Он сразу показался мне каким-то… чересчур, знаешь ли?

– Мне тоже, – вздохнула я. – Поверь, я до самого последнего момента не могла поверить в то, что происходило. Да что там, даже немного после – я все равно искала подвох.

– А он был? Подвох? Понимаешь, я спрашиваю тебя оттого, Фая, что ты ведь всегда и везде ищешь подвох. Не исключено, что его не было.

– Он был, – настаивала я.

– Уверена?

– Знаешь, он накормил меня завтраком.

– О, это просто возмутительно! Негодяй! – расхохоталась Лизавета. – Значит, именно это оказалось той последней каплей? И что? Ты сбежала?

– Ты видела его? Разве от таких сбегают?

– Мы обе знаем, что ты можешь сбежать от любых, разве нет? – спросила Лиза, склонив голову к плечу и глядя на меня тем всевидящим, как будто рентгеновским взглядом, который я так терпеть не могу. И которым порой смотрел на меня Малдер.

– Не нужно вот только доставать скелеты из моих шкафов. Им там тихо, мирно и спокойно.

– Ага, и уютно, и кофе подают в постель.

– Дело не в том, что я в очередной раз саботирую хорошего мужика, Лиза, хотя, видишь, я и это запомнила. Ты ведь так считаешь? Я помню, ты именно так говорила.

– Да, так, – кивнула она с вызовом. – Я ведь говорила тебе, что Юра…

– Не надо, – взмолилась я.

– Ты должна была его послушать, – покачала головой Лиза. – Не должна была бросать его, я просила тебя, разве нет?

– Но ведь он не пытался меня удержать, – сказала я, и память любезно раскрыла передо мной свои объятия. Юра, нервные, резкие движения руками, заразительный смех. Мы лежим на диком пляже недалеко от Сочи, смотрим в темное, полное звезд небо. Самая романтическая из всех сцен, что можно придумать для влюбленной пары. Мы соревнуемся, называя созвездия и заваливая друг друга фактами о небесных телах. Каждая клетка моего тела кричит, что он – именно тот самый. – У нас все равно бы ничего не получилось.

– Ты не можешь этого знать, – нахмурилась Лиза. – Если бы ты осталась с Юрой…

– Все было бы просто в десять раз сложнее, – пробормотала я, уже жалея, что приехала сюда, к Лизе. Должна была догадаться, что та не постесняется, провернет еще раз нож в моей груди. И не забудет напомнить, что я сама его туда воткнула. И я вспомнила события того года. У Лизы был тяжелый токсикоз, Сережа в очередной раз уехал в эту свою так называемую «командировку», а я металась между загородным домом Юры неподалеку от Одинцова и Лизиной квартирой. Юра хотел мирно посидеть после работы дома. А я – чтобы Лизавету перестало тошнить. Юра хотел уехать в Таиланд на две недели. И я предложила ему сделать перерыв в отношениях. Перерыв никогда не закончился.

– Может быть. А может, ты была бы счастливой.

– Нет. Не была бы, – покачала головой я. – А знаешь, Юра ведь потом звонил мне.

– Серьезно? – изумленно посмотрела на меня Лиза. – Как, когда? Ты никогда не говорила мне об этом!

– Я забыла. Честно. Это случилось всего один раз, и он был в стельку пьяный – какая проза жизни, – но я была рада. Понимаешь, это дурацкое человеческое свойство – надеяться на чудо. Оно держит тебя рядом с Сережей, оно же заставило меня вспыхнуть от волны счастья, как только я услышала в телефонной трубке этот его низкий, вечно спешащий, комкающий слова голос. Знаешь, которые почти и не разобрать.

– Что он сказал?

– Ой, он столько мне всего наговорил. Юра сказал, что я во всем виновата, и я согласилась. Сказал, что не умею делать правильный выбор, и я снова согласилась. С его слов, я никак не могу понять одной простой истины, что на самом деле я ни за что не отвечаю, кроме моей собственной жизни. Я должна отвечать только за себя, а не за сестру и ее проблемы.

– Я говорю тебе то же самое, – мягко добавила Лиза.

– Да-да, – отмахнулась я. – То же самое мне говорила ты – миллион раз, наверное. Самое смешное, что единственный из нас, кто практикует на деле этот принцип черствости, так это Игорь Апрель, мой красивый мужчина со спокойным сердцем.

– Принцип черствости? Ты все неправильно понимаешь…

– Конечно. Юра, кажется, так же мне сказал. А я тогда сидела с Вовкой, у него был грипп, температура под сорок. Лиза, помнишь, ты лежала в отключке, и я отвечала за вас, бегала с чаем, термометром и таблетками. Но разве кому из вас что докажешь! Все делают вид, что нет никаких обстоятельств, что все либо черное, либо белое. Но выбор – его нет. Что мы выбираем – никто ни черта не знает. Все выбирают вслепую. Посмотреть хотя бы на тебя. Слепа, глуха, завязала глаза, сковала руки. Может, и правильно, ведь он – отец твоих детей. Я только теперь вдруг это увидела очень ясно. Дело ведь не в том, чтобы обязательно добежать до рекламного счастья. У тебя так сложилась жизнь. Вот и все. Так сложилась – и ты должна извлекать максимум из того, что есть.

– Все не так плохо, Фая, – попыталась успокоить меня сестра.

– Да, я знаю. Бывает и хуже. Из разбитых яиц можно сделать омлет. Цыплята, правда, не вылупятся. Слушай, но как ты выносишь это? Я понимаю, когда Сережа рядом. А когда его нет? Когда снова пропадает? Что ты говоришь себе, чтобы не задыхаться от ужаса? Я за сегодняшний день вот уже столько всего перечувствовала, что хочу пойти, взять автомат Калашникова и весь магазин разрядить в Апреля. Разве это нормально?

– Такие вещи не поддаются логике, Фая, чувства не просчитываются по формуле.

– Сейчас ты тоже будешь убеждать меня, что все может получиться? Что одна случайная ночь что-то значит? – спросила я, ерзая на стуле. Я схватила чашку, как будто это был спасательный круг. Подошла к окну, держа ее двумя руками. Чай был уже негорячий, очень терпкий, я заварила его «по полной программе», выжав все дубильные вещества из пакетика. И весь краситель. Теперь пила и кривилась от горечи, но все равно это было лучше, это отвлекало.

– Я не хочу тебя ни в чем убеждать, я вообще ничего не знаю про этого твоего Игоря. Откуда он взялся? Как так случилось, что он пришел ко мне домой? Что между вами?

– Ничего!

– Ага, ничего. Бросается в глаза. Нет, я не понимаю тебя. Только вот ты начала строить отношения с этим своим Сашей-бадминтонистом, как находится этот неизвестный красавчик, и все летит в тартарары. Ты не ночуешь дома, что в других обстоятельствах было бы даже хорошо. Но сейчас ты не поленилась доехать до Бутова, чтобы сказать мне, что ничего не получится. А это значит…

– Что? Ну, что это значит? – спросила я и вдруг почувствовала, как слезы льются из глаз и как дрожат плечи. Я что, рыдаю? – Нет, Лиза, ты не понимаешь, я не хочу ничего этого чувствовать. Я слишком стара для этого дерьма.

– Ты? Стара? Не смеши меня! – успокаивала меня сестра.

– Нет? Но я чувствую себя такой. И если твоя психология сейчас в состоянии снять этот ужасный внутренний тремор, я готова забрать все, что я говорила, назад и стать преданной фанаткой психологии, – пробормотала я, размазывая глупые слезы кулаками по лицу. – Я не знаю, что мне делать.

Лиза подошла ко мне и потерла ладонями мои такие дурацкие трясущиеся плечи. Мы плюхнулись на ковролиновый пол. Теперь это было официально – я рыдала. Лиза тихонько шептала, забрав у меня из рук чашку с недопитым чаем.

– Ш-ш-ш, Ромашка, тише, тише. Это ничего. А то, что тебе этот мужчина небезразличен, даже хорошо.

– Нет, плохо. Я не хочу ничего!

– Ты не хочешь страдать. Это нормально. Закрой-ка глаза, сестренка. Ну?

– Лечить изволите? – скривилась я, но выполнила ее команду. Я закрыла глаза.

– Представь себе, что твоя боль лежит перед тобой. Что ты видишь? Расскажи мне?

– Моя боль? Господи!

– Не капризничай. Ты же слишком умная, слишком привыкла действовать, слушая разум, но – вот беда – сейчас тебе понадобилась я.

– Ты уже проанализировала меня вдоль и поперек, – всхлипнула я, расстроившись еще больше от того, что сестра была совершенно права. – Хорошо. Значит, боль? Вот она, я ее вижу. Она выглядит как мой мобильный телефон. И он не звонит! Уже скоро кончится рабочий день, и я не могу больше терпеть это, понимаешь?

– Понимаю, понимаю. – Лиза еще крепче обняла меня за плечи. – И я здесь, рядом с тобой. Чувства – это чертовски сложно, да? Ждать просто невозможно, но как быть? Значит, телефон. Что ты хочешь с ним сделать?

– Я… разбить кувалдой, – честно призналась я. – И это все? Больше твоя психология ничего мне предложить не может, кроме этой глупой фразы «но как быть»? И как это должно мне помочь?

– Давай-ка засыплем его землей, – предложила Лиза. – Представь, что ты берешь телефон, кладешь в горшок и засыпаешь его землей. Хочешь? Что ты чувствуешь сейчас?

– Сейчас я чувствую себя глупо, я засыпаю воображаемый телефон воображаемой землей.

– Глупо. Отлично. И не забудь полить телефон воображаемой водичкой.

– И он прорастет деревом?

– А может? – улыбнулась Лиза. Я так и не открыла глаз, но улыбка слышалась в ее голосе. Я посмотрела на воображаемую картинку, на воображаемый горшок с телефоном.

– Наверное… – пожала плечами я. – Если подождать, вырастет телефонное дерево.

– Какое угодно. Полила?

– Ну, полила, – кивнула я.

– Давай теперь подумаем, куда нам поставить этот горшочек, чтобы тебе было удобно ждать, пока вырастет дерево.

– Совершенно абсурдный разговор, не считаешь? – ухмыльнулась я.

– Нет, не считаю, – строго сказала Лиза. – Ты должна найти место для этого цветка. Какой он? Он не начал прорастать? Посмотри еще раз.

– Посмотреть? – Я чуть не рассмеялась, вызывая перед мысленным взором горшок с цветком, но, к моему удивлению, воображение нарисовало цветок. Смотреть на голую землю было неприятно, и само собой в горшке выросло лимонное дерево – такое, какое росло у нас на работе, на двадцать седьмом этаже, в холле у лифтов. – Это дерево с лимончиками.

– Лимончиками? – удивилась Лиза. – Хорошо. Что тебе хочется сделать с этими лимончиками. Съесть?

– Ну нет, – покачала головой я. – Они же – кислятина.

– Ага. Кислятина. Может быть, тогда трансформируем их во что-то еще?

– А можно? – переспросила я, так как в моем мире, если уж дерево было лимонным, трансформировать его во что-то другое было довольно сложно. Годы генетических исследований, мутаций, поколения саженцев…

– Но это же твое сознание. Твое и дерево. Давай, делай с ним что хочешь, – сказала Лиза. Я посмотрела на дерево, и вдруг мне захотелось превратить его в луг. Летний луг, наполненный цветами и травой. И запахами. Медовые, цветочные, запахи травы и влаги. Недалеко будет речка.

– Отлично, – кивнула Лиза. – Что ты чувствуешь? Что ты хочешь делать с этим лугом?

– Ну… я буду там валяться. Постелю коврик и буду лежать, смотреть на небо. А ночью – на звезды.

– Ты улыбаешься. Тебе хорошо? Комфортно?

– На лугу? Ну, если нет комаров…

– Это же твоя собственная вселенная. Там есть комары?

– Нет. Никаких комаров.

– Тогда запомни эту картинку, пусть она останется внутри. Можешь открывать глаза, – сказала сестра, и я – послушный клиент, вот дожили – посмотрела на нее. Слезы пропали.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, помогая мне подняться.

– Я… хочу есть, – поразилась я.

– Да? Это очень хорошо. Слушай, а хочешь, пойдем с тобой в кафе? Закажем по куску торта или, я не знаю, какого-нибудь тирамису…

– Ох, Лизка, я, кажется, лет сто не плакала, – всхлипнула я.

– Да, это точно. Тебе же как раз сто лет и есть! – усмехнулась она. – Эх ты, сестрица Аленушка, как только ты ухватила такое счастье? Слушай, а ты уверена, что не сможешь влюбиться в своего Сашу? Это было бы намного лучше…

– Не знаю. А ты бы могла разлюбить своего Сережу?

– Но ведь это не одно и то же. У меня с Сережей – история, дети. У тебя – одна ночь и один луг.

– Даже не знаю… Сейчас вот ты напомнила о Сашке, а я вспомнила о том, что, вообще-то, сегодня тренировка и он меня на нее звал. Бадминтон – штука классная, честно. Не знаю, почему она мне так нравится. Если бы можно было, я бы на нее пошла. Постучать. Не могу понять, что в этом, но пока я бегаю там по этому зеленому корту, все остальное уходит на второй план.

– И ты можешь не думать, да? – спросила Лиза, споласкивая чашки из-под чая в ванной комнате. – И не ждать звонка? Разум твой – враг твой. Знаешь, может быть, тебе все равно надо поехать на эту тренировку.

– Серьезно? А Саша?

– А что, ты ему обещала что-то? Свою девственность?

– Я никому ничего не обещала, – ответила я, надевая куртку. – Особенно девственность.

Чтобы твердо стоять на земле, нужно лишиться крыльев. Это вообще о чем?

Мы вышли на улицу, когда солнце клонилось к закату. Было еще светло, но фонари уже зажгли. Весна откусывала от темноты по кусочку с каждым новым днем. Я не хотела говорить об этом Лизавете, чтобы не раззадоривать ее психологический пыл – ведь, узнай она, ни за что больше от меня не отстанет. Но мне определенно стало легче. Не могу сказать точно, отчего именно. То ли от того, что я выговорилась, выплакалась, то ли после всех этих трюков с поливанием лужков дождями и выращиванием ароматной травы – в подсознании, конечно. Если принять за аксиому, что оно у меня есть. Не то подсознание, что отвечает за «автопилот», когда я иду по многолюдной улице и одновременно ищу что-то в Интернете через свой телефон. То подсознание, о котором постоянно твердит Лизавета. Некая иная я, фантомная Фая Ромашина, живущая в моей голове, желающая любви.

– Так что все-таки произошло? С чего ты так уверена, что ничего не выйдет? – спросила Лиза, заворачивая за угол дома. – Помимо того факта, что ты всегда уверена именно в этом.

– Ты представляешь, что он сказал мне на прощание? Утром, после, как бы это выразиться… ночи страсти. Игорь сказал, чтобы я, уходя, захлопнула дверь. Правда, еще сказал, что я могу остаться, и тогда по возвращении он будет рад, если найдет меня там – у него. Я не понимаю, не могу понять такого. Я что, кошка? Или ему все равно, останусь я или захлопну дверь? Знаешь, вот он точно ни за что не отвечает, кроме своей жизни. Ни о чем не думает, не переживает. Игорь такой спокойный, чудовищно спокойный. Ох уж мне эта выдержка. Ненавижу. А вчера вот полез в драку, прямо как герой.

– Я не понимаю и половины, – усмехнулась Лиза. – Слушай, а что если…

– Только не говори, что я могу и сама ему позвонить. Девушка не должна звонить первой – и точка. Это правило придумали, чтобы было легче понять, что происходит, понимаешь? Звонок – это ведь как лакмусовая бумажка. Конечно, всегда можно позвонить самой, но чистота теста тогда будет нарушена и результаты неверные будут. Это допустимо, если ты хочешь заниматься самообманом, как Машка Горобец.

– А что Машка?

– Ну как же! Годами мечтать о мужчине, который тебе не светит, и делать вид, что что-то происходит, куда-то движется. Целые отношения, которых нет. Нет, я ни за что не стану звонить. Что тогда останется от моей самооценки?

– А ты так дорожишь самооценкой? – удивленно пожала плечами сестра.

– Она – все, что мне осталось. И потом, понимаешь, Лиза, ведь совершенно не важно, позвоню я ему или нет. Это только ускорит агонию, но никак не сможет повлиять на ситуацию.

– Потому что все равно все будет плохо и ничего не выйдет, верно? – усмехнулась Лиза. Я рассмеялась за ней вслед. Мы зашли в маленькое кафе, занимавшее помещение в том же доме, только с другой стороны. Я вздрогнула от удивления, услышав, что сквозь динамики стереосистемы льются знакомые звуки песни, которую я любила. Она называлась Goodbye Johnny[2], странная, тягучая мелодия, с хорошими басами и голосами, дающими глухое, гулкое эхо. Неторопливая, она вся состояла из томной усталости и уверенности в неизбежности конца света. Декаданс и упадничество этой песни так подходило мне в период, когда Лиза только родила Вовку, а я только-только начала забывать Юру. Не важно. Я слушала и слушала эту песню, снова и снова, раз за разом, словно эти слова были горьким, но действенным средством, возвращающим силы. Goodbye Johnny. Я даже охранника Сережу начала так звать – Джонни, – прощаясь по вечерам. Эта песня тогда буквально застряла в моей голове. И сейчас, услышав ее снова по радио, я словно попала назад на машине времени. Больно. Я совсем не хотела переживать подобное снова.

– Я же не могу полюбить кого-то по-настоящему за одну ночь, верно? – спросила я Лизу, а затем повернулась к стойке и спросила, нельзя ли включить какую-нибудь другую песню.

– Конечно, – кивнула официантка, посмотрев на меня из-за прилавка с недоумением, но нажала на пульт, и вот уже песенка какой-то русской девчачьей группы полилась из динамиков. Лиза смотрела на меня с беспокойством, она хмурилась и задумчиво теребила край платка.

– Ты можешь полюбить кого-то за одну минуту.

– Вы – психологи – достали меня, – разозлилась я. – Меню, пожалуйста.

– Мы – психологи? – удивилась сестра, листая меню, но не глядя туда. Она сверлила меня взглядом, под которым я почувствовала себя курицей, насаженной на вертел для гриля. – Кто это – «мы»? А кто еще – психологи?

– Знаешь что! Ты права. Я поеду на тренировку. Буду стучать по волану и ни о чем больше думать не стану. А потом, когда пройдет время, перестану беспокоиться о всякой ерунде и начну жить. Заведу новых друзей. Полюблю Сашку. Или еще кого-нибудь. Мало ли среди бадминтонистов хороших людей?

– Твой этот красавчик? Да? Он что, психолог? – спросила Лиза. Сначала я побледнела, замерла как парализованная, не зная, что делать. Спалилась, как глупо! Потом я рассмеялась и замотала головой, непроизвольная реакция. Я не знала, что сказать. Лиза смотрела на меня как председатель партсобрания, на котором меня собирались «разбирать». Смех мой был истерическим, руки дрожали, пока я искала в глубине рюкзака телефон. Этот кусок пластика, молчаливая сволочь. Когда он нужен, я никогда не могу его найти. Я делала вид, что не замечаю тяжелого, полного вопросов взгляда сестры. Дрожащими пальцами нашла нужный номер в контактах.

– Алло, Саша? – спросила я, пытаясь сдержаться, чтобы не напугать его своим ненормальным тоном. – Да, я. Ну, как… Да, заболела. Как бы. Вот именно, я об этом. Может, ты подберешь меня? Я могу быть часам к семи у метро. Вот спасибо. Да, отлично. Возьму форму. А скажи… – Я прокляла себя в этот момент, но ничего не могла поделать. – Меня никто не искал? Нет? Ладно, спасибо. Да, наверное, это хорошо. Тогда – до встречи? – И я отбросила телефон на стол. А затем и вовсе выключила, чтобы прекратить эту дурацкую бессмысленную пытку.

– Психолог, серьезно? – подступилась ко мне Лиза. – Ты привела его ко мне в дом зачем, если поточнее? А? Расскажешь?

– Отвали, Лиза. Сейчас мне и без тебя тошно, – покачала головой я.

– Не отвалю, Фаечка, – язвительно заявила она. – Значит, в психологию ты не веришь, но решила применить одного из психологов против меня? И что? Просто интересно, что он сказал тебе про меня? И про ту дикую ситуацию, в которую я попала? Да, конечно, я понимаю, глупая сестра, залетает второй раз от одного и того же мужчины, которого к тому же в любой момент – ищи-свищи. Но ведь тебя не это бесит, правда?

– Ничего меня не бесит! – выдавила я, обжигая официантку таким взглядом, что сразу становилось понятно: кушать тут я не собираюсь.

– Конечно, бесит. Сережа – ты же его ненавидишь. За меня, я понимаю. Все равно! А тут все вдруг переворачивается с ног на голову, и Сережа разводится, и мы с ним решили пожениться. Он остается навсегда, насколько вообще возможно для человека строить такие планы. Тебя это не устраивает, и ты решаешь бороться.

– Все просчитала? – скривилась я. Черт, в моей голове план был куда лучше, но когда Лиза озвучила – это прозвучало иначе. Как какое-то свинство.

– Просчитывать – это не моя сильная сторона. А тебе не приходило в голову, что я люблю Сережу. Столько лет – и я все еще не бросила его. Не странно, а? И что? Ты считаешь себя вправе разрушать мою жизнь, если она не подходит под один из твоих трафаретов?

– Лиза, я… нет, я хотела только… – Я запуталась, уже не зная, чего хочу, а чего – не имею права хотеть.

– Знаешь, я пойду, – пробормотала она. – С меня хватит.

– Нет. Не уходи. Пожалуйста! – взмолилась я, на этот раз испугавшись по-настоящему.

– Фая, не сейчас. Я… мне нужно подумать…

– Я привела его, чтобы побыть с ним. Я… не знала, что мне делать, как еще найти с ним точки соприкосновения. Потому что, видишь ли, он мне так понравился! Игорь. Наш штатный психолог. Я дура, знаю. Не нужно было, но он вдруг согласился приехать. И я подумала: это же почти свидание. А потом он сказал, что у тебя чудесный дом, и что ты – чудесная, и что у вас все будет хорошо.

– Прямо так и сказал? – изумленно посмотрела на меня Лиза.

– Да. Примерно так. Сказал, что люди не обязаны жить идеальной жизнью и что я отвечаю только за себя. Прямо какая-то проклятая мантра, которую все вы будто хором говорите. Отвечаю. Ни за что я не отвечаю. Взяла – и влюбилась совершенно по-глупому, а теперь снова не знаю, куда деваться от этих чувств. Но если ты сейчас уйдешь, если ты обидишься на меня, я тогда, тогда… У меня ведь ближе тебя никого нет. Это ведь ты мне нужна, а не я тебе. Думаешь, я не понимаю этого?

– Думаю… я возьму брауни, – Лиза сбросила куртку и плюхнулась обратно на стул. – Или нет. Возьму арахисовое пирожное с карамелью.

– Возьми оба, – улыбнулась я. И в этот момент стало легче, словно с плеч свалилась огромная бетонная плита, которую я носила все это время, боясь пошевелиться, чтобы «не придавило». Я люблю Игоря. Какая нелепица. Сердце сжалось от боли, перед глазами появилось его спокойное, слегка насмешливое лицо, темные, цвета хаки глаза. Любовь нечаянно нагрянет. Ничего. Как-нибудь переживу. Когда-нибудь отпустит. Мы сидели с моей любимой младшей сестрой в кафе, ели пирожные и разговаривали о том, какая она все-таки «сука-любовь».

Потом я уехала, на минуточку заскочила домой, чтобы взять спортивную форму и кроссовки. Рана еще кровила при резких движениях – когда я вспоминала Игоря, его улыбку, то, что он делал со мной прошлой ночью, но тут же закрывала глаза, вспоминала мой лужок с цветами, и становилось немного легче.

– Фая, ты уезжаешь? – спросила мама, поймав меня в коридоре. – Опять не будешь ночевать дома?

– Нет, мам, я на тренировку. Приеду поздно, но приеду точно.

– Свежо предание. Между прочим, мне волноваться нельзя. И вообще, если ты на больничном, какие могут быть тренировки?

– Реабилитационные, – усмехнулась я, вытряхивая из рюкзака все лишнее, чтобы запихнуть туда форму. На кровать выпал черный аппарат, как какой-то ядовитый жук. Я отпрянула, и краска снова залила мне лицо. Орудие пытки, а не средство коммуникации. На часах было без пятнадцати семь. Скоро, очень скоро мой Апрель придет домой, откроет двери в свою безликую крепость, посмотрит на неровно застеленную кровать, на сухое деревце, на пустоту, в которой ничто не напоминает обо мне. И что он сделает? Пожмет плечами, включит на кухне телевизор, может быть, со звуком – меня же нет, говорить же не с кем. А потом, на работе, нам будет неловко встречаться взглядами – как это бывает с людьми, кто переступил черту, кто видел друг друга голыми. Я облизнула пересохшие вдруг губы и отошла от кровати, не трогая телефон. Он был отключен, и я боролась с желанием включить его, посмотреть, не звонил ли мне кто. Я сказала себе: даже если он позвонит, что это меняет? Я же знаю себя, все равно все разрушу. Я так боюсь проиграть, что не стану и выходить на старт. Так что – я ушла из дома, оставив телефон и слезы там, на кровати. Сашка встретил меня у метро.

– Ого, для больной ты выглядишь отлично! – сказал он, вынимая из-за спины длинную красную розу. Я рефлекторно приняла ее у него и тут же поняла, что это была плохая идея.

– Красивая, – сказала я грустно, глядя на розу.

– Как и ты, – ответил Саша. – Ну что, поехали? – И он открыл передо мной дверцу. Я стояла, будто застыв перед невидимой преградой. Лиза сказала – это было бы намного проще, но она ошибалась и противоречила самой себе. Было бы намного проще, если бы я любила Сашу, но люблю другого. И изменить этого я не в силах. Даже если от этого мне больно. Тьфу ты, как же жаль. Я обернулась и посмотрела на Сашу. Такой хороший друг. Вот кто он мне – хороший друг. С чего вообще я решила, что мы можем стать кем-то большим? За столько-то лет…

– Саша, послушай, – пробормотала я, и он тут же нахмурился, склонив голову.

– Значит, нет? – перебил меня он, а затем натянуто улыбнулся. – Вот черт. А я надеялся…

– Я тоже, – кивнула я, чем окончательно запутала Сашу. – Мне так жаль. Я теперь не могу поехать с тобой, верно?

– Не знаю. Я не думал об этом, – покачал головой он. – Это ведь глупо. А ты хочешь?

– Да.

– Вот ведь, – и Саша застыл перед своей дверью, тоже полный раздумий.

– Слушай, а мы не можем сделать вид, что ничего этого не было? – спросила я. – Вот было бы здорово. Поедем, постучим. Завтра придем на работу, и ты будешь шутить надо мной, а я отпущу тебя пораньше. Блин, я совершенно не хочу это потерять из-за какой-то розы.

– А, правда, почему?! – рассмеялся Саша. – И я не хочу. Кто еще меня отпустит с работы? Поехали, Файка. Буду учить тебя закрытому хвату. Значит, тебе и правда нравится бадминтон? Вот же чудеса! Да это даже лучше, чем роман. Бадминтон – это навсегда.

– Вот! Когда ты прав, Сашка, ты – прав! – рассмеялась я, усаживаясь в машину.

Возьми билет до незнакомого города и просто поезжай туда. Вдруг удастся сбежать от себя?

Мы возвращались обратно поздно, было около половины двенадцатого ночи, и я понимала, что мама спустит на меня всех собак. Но после почти трех часов бадминтона я была как пьяная, причем в самом лучшем смысле этого слова. Легкость в теле, слегка усталые мышцы, и я хотела улыбаться и спать. Замечательное состояние, даже почти перестала думать о том, что произошло вчера. Вернее, в своем просветлении я сидела рядом с Сашей в его машине, держала в руках бессмысленный, но все равно приятный цветок и думала: «Ну подумаешь, провела с Игорем ночь». Я думала: переживу. Перетрется. Забудется. Это же – не прожить вместе пять лет.

Сашка травил анекдоты, рассказывал, что «по статистике, каждая девятая бадминтонная ракетка ломается о голову бадминтониста». Я хохотала, заверяя Сашу, что, хоть он и хороший парень, и программист неплохой – знает, что такое ассемблер, – но преподаватель из него никакой. Ибо ожидать от такой во всех смыслах средней девушки, как я, что она с первого раза поймет, чем отличается открытый хват ракетки от закрытого, – это абсурд и несуразица.

– Абсурд и несуразица – это твои нелепые прыжки, когда ты бьешь ракеткой по воздуху уже после того, как волан улетел, – хмыкнул Саша, выпуская меня из машины около моего дома.

– По-моему, та ракетка, что ты мне дал сегодня, была как раз девятая. Рискуешь, Сашечка, – ответила я, вытаскивая из машины рюкзак с формой и цветок.

– Нужно вообще купить тебе ракетку. У тебя когда день рождения?

– А так, значит, без дня рождения мне ракетку подарить нельзя?

– Буду думать над этим. Просто ты-то в этот раз так угадала с подарком на день рождения мне! Хочется ответить тем же. Ладно, вали, Фая.

– Спасибо за вечер, – пробормотала я, похлопав Сашку по плечу, а потом, после того как его машина отъехала, я развернулась и пошла к родному подъезду. Как вдруг боковым зрением заметила нечто, что повергло меня в глубокий шок, вызвав заново то, чего я так боялась: дрожь в ногах, тремор в руках, затруднение дыхания, учащение сердцебиения и нарушение способности мыслить. На парковке почти напротив моего подъезда я заметила вишневый «Опель». И только было попыталась убедить себя, что мало ли в Москве вишневых «Опелей», как дверь машины со стороны водителя раскрылась и предо мной возник образ бледного, кажется, злого Малдера. Что он тут делает? Мой лужок вдруг потемнел и скукожился и снова свернулся до размера черного мобильного телефона. Игорь ждет тут меня? Он звонил? Когда? По закону Мерфи, как обычно, именно после того, как я отключила телефон и бросила его дома?

– Смотрю, ты время зря не теряла, – сказал Игорь, по-прежнему стоя около своей машины. Его голос звучал так, словно он был в бешенстве. Это было поразительно, странно и необъяснимо. Но потом я проследила за его взглядом и увидела большую красную розу в моих руках. Затем растерянно и беспомощно посмотрела на Игоря и сказала фразу, которую никто никогда не должен говорить ни при каких обстоятельствах, ибо эта фраза что угодно делает только хуже.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала я. И добавила: – Я могу все объяснить.

– Рад, что твой план работает. Значит, Саша уже дарит тебе цветы. – И Игорь вдруг исчез, я услышала звук мотора. «Сейчас он исчезнет», – подумала я, и эта мысль была подобна инсульту, что-то в моей голове взорвалось, и я почти оглохла и несколько мгновений стояла посреди темного холодного двора, парализованная. Но когда машина нашего штатного психолога начала выезжать со своего парковочного места, меня словно «подорвало», я бросилась к нему под колеса. О чем я думала? Вот он – тот редкий случай, когда я вообще не думала ни о чем. Жила моментом, здесь и сейчас. Упала на капот, затем сползла на асфальт. Да, Лиза права – жить здесь и сейчас здорово, и я чувствовала каждое биение сердца, каждый вдох и выдох. То, как холодная вода пропитывает мои джинсы. Как меня колотит от адреналина.

– Ты с ума сошла? Фаина! Ты как? Ты что… ошалеть, – Малдер кричал, матерился и поднимал меня на руки. Это было замечательно, хоть я и не могла выдавить и звука. Шок. Уж кто-кто, а профессиональный психолог мог бы распознать его признаки. Игорь извернулся, раскрыл дверцу и осторожно усадил меня на переднее сиденье. Я смотрела на него и думала: «Господи, я ведь люблю его, вот нелепость!» Сказать я не могла ни слова. Малдер сел за руль, завел мотор, взвизгнули шины – он дернул машину с места со скоростью, которая более пристала бы покидающим место ограбления банка бандитам.

– Куда… кхе… куда мы… а?

– Куда? В больницу, куда еще. Ты свихнулась совсем – под колеса прыгать? Что с тобой? А? – Игорь кричал, все его хваленое самообладание вылетело в трубу.

– В больницу? Зачем?

– Господи, Фая, ну что с тобой не так? Проверить!

– Проверить, что со мной не так? – рассмеялась я. – Прямо сейчас? Ночью? Ты же знаешь и сам, что со мной не так.

– Я имею в виду целостность твоей опорно-двигательной системы, Фая. Что ты со мной делаешь!

– А что ты делал тут, около моего дома? – спросила я и дико обрадовалась, что эта фраза родилась и прозвучала. Наконец-то. Апрель молчал, насупившись, и поглядывал на меня с моей розой, словно прикидывая, стоит ли мне об этом говорить. Я разозлилась. – Я ждала твоего звонка весь день. И сейчас, даже признаваясь в этом, уже нарушаю кодекс девичьей чести, потому что, раз уж ты не счел нужным позвонить мне после того, как мы провели вместе ночь, то я должна приложить все усилия, чтобы показать тебе, насколько мне это безразлично.

– Ничего себе! – хмыкнул Игорь. – А мне нельзя почитать весь этот кодекс? Особенно ту часть, где написано про то, чтобы сразу идти и встречаться с другими мужчинами.

– Глава первая, – заверила его я. – «Клин клином».

– Но не слишком ли быстро? – возразил он. Я вздохнула и посмотрела на Игоря немного (только чуть-чуть) виноватым взглядом.

– Вообще-то я ездила не с мужиками встречаться, а в бадминтон играть.

– И ты считаешь, что я могу поверить в это? Я был первым, кто познакомил тебя с бадминтоном – помнишь, когда мы проводили наше маленькое расследование? В моем кабинете? Ты была так мотивирована найти подход к твоему бадминтонисту, и я помог тебе. Весьма эффективно, не правда ли? Все сработало.

– Получилось, да, – подтвердила я. – За исключением маленьких деталей. Так что ты делал тут, около моего дома?

– Я… забыл телефон. Да, и не смейся. Вчера ты забыла телефон, а сегодня – я.

– Если бы я была психологом, то обязательно нашла бы в этом какой-нибудь скрытый подсознательный контекст, – выпалила я странно счастливым голосом. – Забыл? Правда?

– Утром дома, – признался Игорь вдруг, и я зарделась, почувствовала, как мои ладони становятся горячими. – Я весь день хотел позвонить тебе, но у меня не было телефона. Я ведь на работе даже карточку твою не заполнил. Ты же так и не стала мне клиентом. Максимум, ты использовала мой кабинет как ночлежку. И вот я прихожу домой, звоню тебе, а ты недоступна. И недоступна, и недоступна. И дома у меня ты не осталась. Ни следа, если не считать скомканной постели, но это мне даже понравилось.

– Я застелила постель, – возразила я и покраснела.

– Да? – удивился Игорь. – Я бы не сказал. В общем, я ответил на твой вопрос.

– Нет, не ответил, – покачала головой я. Игорь посмотрел на меня возмущенным и одновременно беззащитным взглядом.

– Пленных не берешь?

– Нет.

– Ладно. Я тут ждал тебя, потому что очень хотел увидеть. Довольна? Теперь ты скажи, зачем под колеса мне бросилась?

– Я НЕ довольна. С чего мне быть довольной? Ты же – самый спокойный и хладнокровный мужчина на земле. Ушел на работу, сказал мне, чтобы я «захлопнула дверь». И что я должна была подумать? Что я – просто случайное явление, женщина на одну ночь.

– Ты так обо мне думаешь, да? Интересно, – хмыкнул Игорь.

– А чего такого? – пожала плечами я. – Ты на свидания меня не звал, цветов не дарил, слов не говорил. Согласно кодексу девичьей чести…

– Ты права, цветы тебе дарил не я. Это я уже понял. А что за маленькая деталь?

– Деталь? – удивленно посмотрела я.

– Ты сказала – все получилось с этим твоим Сашей, за исключением маленькой детали. Что за деталь? – И Игорь вдруг резко свернул с улицы и залетел на парковку около какого-то супермаркета.

– Осторожнее, а то мною на капоте ты сегодня не ограничишься. С ума сошел?

– Да. Сошел. Думал о тебе весь день. Что за деталь? – начал злиться Игорь.

– Ну… видишь ли, если я скажу, то опять-таки нарушу…

– Ни слова про девичий кодекс чести, умоляю.

– Я не люблю Сашу. Вот в чем проблема. Такая вот деталь. Не люблю я его. Я люблю бадминтон, это да. Такое, знаешь, своеобразное чувство, когда удается со всей силы вмазать по волану. Мне нравится постучать ракеткой. А Сашу не люблю. Хотела бы – но нет. Поздно.

– Ненавижу бадминтон, – заявил Игорь.

– А зря.

– Ни слова больше про бадминтон, а то я пойду и разломаю ракетку его об его же голову, этому Саше, – прорычал Игорь, и тут я начала хохотать. Он, Игорь, смотрел на меня так, словно я делала нечто предосудительное и даже уголовно наказуемое, когда смеялась так. – Значит, это тебе смешно?

– Ты не поверишь, – сквозь хохот пропищала я. – Но каждая девятая ракетка… – закончить я не смогла. Игорь склонился ко мне, взял меня за плечи – довольно грубо, должна отметить, но я не возражала – и поцеловал меня в губы так, словно хотел этим самым поцелуем наказать за все мнимые и реальные грехи женщин, начиная от самой Евы. Я же и не подумала сопротивляться, только изогнулась, чтобы увернуться от мешающейся ручки коробки передач и приблизить свои губы к его губам. Упоительный запах кожи Игоря опьянял, и каким-то шестым чувством я поняла, что и сегодня вряд ли дойду до дома. Права была мама, ой права. Прощай, честь девичья.

– Но что тогда значит этот цветок? – спросил Игорь приблизительно минут через сорок, когда мы смогли хотя бы временно перестать целоваться. Я попробовала пошевелить губами – это было непросто, они горели и отказывались слушаться.

– Ничего. Ничего он не значит. Просто мне задали вопрос, и я дала на него ответ. А цветок все равно себе оставила, ибо он красивый, а я девочка.

– Объяснение вполне точное, – кивнул Игорь. – Можно? – и протянул руку к моему цветку. Я отдала ему розу, хотя, честно говоря, не ожидала, что его злость и ревность потребует цветочной жертвы.

– Ты куда? – крикнула я, когда Игорь вышел из машины.

– Сиди тут, – скомандовал он, исчезая в ночи. Счастливая – хотя и не вполне понятно, с чего, – я откинулась на сиденье и прикоснулась пальцами к губам. О, истерзанные поцелуями губы, как вы мне подходите. Как бы я хотела всегда чувствовать эту звенящую серебристую лунную дорожку в груди, улыбаться при одной мысли о том, что сижу в машине Игоря. Мой месяц – Апрель, это точно.

– Держи. Это тебе, – услышала я его голос, а затем увидела, наверное, самый большой, вычурный, набитый всевозможными цветами букет, который только можно найти в ночном супермаркете.

– Ничего себе! – рассмеялась я. – Это что?

– Ну… как ты сказала? Это был вопрос? Так вот, я тоже задаю тебе вопрос.

– Хороший вопрос. Даже с гортензиями.

– А ответ?

– О, ответ будет «да», не сомневайся. Слушай, ничему меня жизнь не учит. Согласно кодексу девичьей чести, я же должна сказать, что мне нужно подумать. Тем более что ты ведь до конца не прояснил, что именно предлагаешь. Еще одну ночь?

– Почему одну? – хмыкнул Игорь. – Много ночей. И дней. И всего. Фая, это ведь только начало, да? Ты не убежишь от меня?

– «Фаина Ромашина. Начало». Звучит как название для фильма. Слушай, а по-моему, я даже видела такой. С Леонардо Ди Каприо в главной роли. Он там в собственном подсознании такого начудил…

– Едем домой, там мне все расскажешь, ладно? И покажешь. – И Игорь на всякий случай снова поцеловал меня так, что вся вереница бесконечных мыслей покинула мою голову.

– А ты не убежишь? – спросила я, глядя на красивый, спокойный профиль Игоря, на то, как уверенно он ведет машину, как освещает мелькающий свет дорожных фонарей его усталое лицо. Он повернулся ко мне и улыбнулся.

– Можешь привязать меня к кровати, если хочешь. Хотя… вообще, у меня самого были такие планы.

Следующее утро было самым восхитительным и самым ленивым утром за многие годы. На этот раз – для нас обоих. Я была на «больничном», Игорь решил, что на сегодня с него тоже достаточно мотивировать других. Он и сам был весьма решительно настроен провести весь день тут, в квартире, я бы даже сказала точнее, в постели. Я эти планы решительно одобряла, хотя моя совесть и шептала, что, мол, нехорошо. Телефон опять забыт – валяется дома. Мама теперь уж точно подумает черт-те что. Впрочем, в моем возрасте и с моей историей я уже могла себе позволить подпортить репутацию. А с телефоном получилось нехорошо. Не будь я такой растяпой или, вернее, не брось телефон дома из-за детской неспособности ждать звонка, я бы знала, что в это же самое утро, когда я так счастливо устраивала свою личную жизнь, в моем родном отделе на двадцать шестом этаже происходило нечто невообразимое. Весь наш IT-отдел с самого утра был заблокирован, работа остановлена, компьютеры опечатаны, процессы, которые остановить нельзя, переданы под управление сторонних сотрудников. Кто-то инициировал официальное служебное расследование. Даже Кренделя отстранили от дел. Саша Гусев бегал как угорелый по всем этажам, пытаясь выяснить, что же за всем этим стоит, а я – единственная, кто имел хотя бы отдаленное представление о том, кто может стоять за всем этим и с чем все это было связано, – я наслаждалась чудесным утром в постели Игоря. Что показательно – без телефона. Случайность? Да, а почему нет. Согласно закону Мёрфи, если что-то плохое должно произойти, оно обязательно произойдет в самый неудачный момент.

Продолжение следует.

Примечания

1

Микст (англ. mixed – «смешанный») – вид игры в бадминтон, когда пара, состоящая из мужчины и женщины, играет против другой пары, тоже состоящей из мужчины и женщины. В этом и есть отличие микста от простой игры в бадминтон парами, где играют друг против друга либо только мужские, либо только женские пары.

2

Primal Scream, альбом «More Light».

Content

Татьяна Веденская
Апрельский кот

Всем есть дело до того, что думают о них другие люди

Кто сказал, что жизнь полна удивительных сюрпризов?

Путь к мечте начинается с первого шага. Потом, правда, придется топать бог знает сколько

Все, во что веришь, превратится в реальность. Мысль, знаете ли, материальна

Знаешь же, что не хочешь. Вот и не делай

Источник всех страданий – это привязанности, так что отвяжитесь от меня – и не будете страдать!

Чтобы все наладилось, не обязательно что-то делать. Чтобы все разладилось – тоже

Этап первый. Сформулируйте проблему насколько возможно точно

Этап второй. Установите доверительные отношения, найдите союзников

Этап третий. Трезво оцени свои возможности

К черту этапы. Надо твердо понимать задачу!

Возможно, именно сегодня ты встретишь того, кто перевернет твою жизнь

Даже взрослые иногда могут немного поиграть в прятки

Имей смелость признаться, чего ты хочешь на самом деле! Мороженого?

Невозможное – невозможно, иначе оно бы звалось – возможное, и тогда, конечно, было бы вполне возможным

Я не хочу начинать новую жизнь, мне бы со старой разобраться

Все, что ни делается, – к лучшему, кроме того, что делается к худшему. И, кроме того, что делается, не меняя ровным счетом ничего

Никто не сказал, что ты обязана всегда и во всем поступать правильно

Время быть женщиной… никогда не наступит для мужчин

Время делать то, чего боишься, – сегодня. Или завтра. Или как-нибудь потом

Что мешает быть счастливой? Да все!

Чтобы твердо стоять на земле, нужно лишиться крыльев. Это вообще о чем?

Возьми билет до незнакомого города и просто поезжай туда. Вдруг удастся сбежать от себя?

Примечания