Сергей Смирнов

ЦАРЕГРАДСКИЙ ОБОРОТЕНЬ

Роман-предание

…а ложь и в самый полдень

отбрасывает две долгих тени, совсем

не похожих одна на другую;

и только враг рода человеческого

может сосчитать их на глаз,

ни разу не сбившись со счета.

Павел из Корсуни (ум. ок 667 г.). «О местоположении на теле Адамовом семи смертных грехов».

…и восстал род на род.

Предание.

Пролог

Столь велик и необъятен был царский дворец в Константинополе, что в светлое время дня в нем всегда можно было насчитать не менее трех тысяч комнат не доступных солнцу.

Денно и нощно во дворце горели огни. В черные жала фитилей вытекала река оливкового масла, равная Нилу. Свечи истаивали за сутки целыми рощами, в которых порой укрывались от охотников звериные стада и птичьи стаи. И звери не выходили из восковых чащоб до тех пор, пока им на холки не начинали падать горящие перья. Тьмы же в любой час оставалось в избытке, безо всяких на то царских трат.

Тьма лишь отступала, сгущалась в тех местах, на которые не хватало нитей и лоскутков света, терпеливо дожидалась последних времен, когда наконец все реки иссякнут и рощи уступят место голым пустыням. От рассвета до заката тьма отпускала дворец, как лихорадка отпускает человека, коварно затаиваясь во всех жилах, мышцах и порах его тела.

И только дважды в году, а именно в дни равноденствия, солнце золотыми стрелами поражало, пронизывало всю дворцовую тьму насквозь, но об этом никто не знал.

По такой причине никто во дворце не знал и дурную примету, гораздо худшую, чем все известные в ту пору приметы, имевшие силу в пределах дворцовых стен. Если в заветные дни тучи начинали заволакивать восток перед рассветным часом, то василевсу ради спасения жизни надлежало немедля отречься от престола, покаяться в грехах и уйти в монастырь. Но василевсы не ведали опасного предзнаменования, а если бы и ведали, то кто бы из них, вседержителей, отказался бы испытать судьбу?

Первым подтвердил неведомую примету Анастасий, имевший глаза разных цветов; причем его карий правый глаз видел только днем, а левый, цвета падающей воды, — только ночью. Анастасий был низложен на второй день по знамении и ослеплен поочередно на оба глаза, которыми так гордился: дневной глаз ему выкололи в полдень, а ночной — следом, в полуночную стражу. Потом посреди ипподрома при большом стечении народа этого вчерашнего василевса торжественно освежевали «по-аварски», ибо до той поры только авары сдирали шкуру с овцы, начиная с курдюка.

Вторым оказался Ипатий, правивший без году неделя. Этот настырный самозванец, зная толк в логике и ораторском искусстве, с помощью своего таланта узурпировал власть накануне осеннего равноденствия. На другой день пошел дождь, и спустя неделю царя отравили настойкой на индийских пауках. Говорят, когда он умирал в муках, его язык почернел и вытянулся, извиваясь, изо рта на целый локоть, чтобы достать и ужалить насмерть самих отравителей.

Третьей жертвой пасмурного утра стал император Михаил Хризокопр, который свел со света четырех племянников, имевших более него прав на престолонаследие. Ему было позволено царствовать три года и еще почти целый год по знамении. Он очень любил мед, и наконец его утопили в меду мятежные гвардейцы-схоларии[1]. Четверо стражей схватили императора за столом, в час трапезы, опустили его голову в чашу с медом и крепко держали до тех пор, пока мед не проступил у василевса по всему хребту сквозь парчовую далматику[2] и не потек по золотым ножкам стула на пол.

Утро осеннего равноденствия года семьсот сорок девятого от Рождества Христова выдалось как никогда ясным, но чуда не произошло.

Уяснить земные причины нового, не менее удивительного, события можно, лишь постигнув земные механизмы самого чуда, не подводившие на протяжении трех веков — с того памятного дня, когда властитель Восточной Римской Империи Зинон Исавр[3] присутствовал при диспуте епископов православных и епископов-ариан[4]. Ужасные еретики-ариане утверждали, будто Господь Иисус Христос был простым смертным, хотя и отмеченным благодатью Божьей. Император Зинон сам склонялся к этой варварской ереси, которая уже едва не объяла темной тучей весь мир. Однако в тот самый день, когда радуга появилась на небесах и по обе от нее стороны не упало ни капли дождя, Зинон прислушался к жарким речам и ясным доводам православных. К исходу того же дня был исполнен недавний указ императора покрыть купол дворцового храма Господа золотым листом. Купол великолепно засиял на закате, а восход нового дня положил долгий счет добрым знамениям и дурным приметам, ускользнувшим от летописцев подобно солнечным зайчикам, что испокон века разбегались по царству от корон василевсов или от мечей тех благородных воинов, коих впоследствии признавали святыми.

Как только солнце появлялось, так изначальный луч дня, пролетев с востока над бухтой Золотой Рог, ударял точно в купол дворцового храма. Неприметная кривизна купола, отражая луч, посылала его на север, в сторону сенатской площади, именовавшейся Августеоном. На площади возвышалась колонна Константина Великого[5], основателя Восточного Рима. Некогда Константин стал первым императором, принявшим христианство, и был погружен в крестильный котел сидящим на троне. Ныне золотой император, затаивший дыхание на высоте храмовых крестов, держал в руках золотую книгу, раскрытую не для своих глаз, а для всего мира. Луч попадал в книгу и в ней чудесно раздваивался.

Тогда один из двух новых лучей, совершенно равных по силе первородному, летел на юго-восток и в мгновение ока проникал в высокое окно тронного зала. Там с двух сторон от трона возвышались статуи «ангелов победы», терпеливо державшие над василевсом ветви золотого лавра. Коснувшись этих ветвей, луч сразу рассыпался уже на сотню тончайших лучиков, пронизывавших все углы вокруг, все щели, все складки тяжелых занавесей и ворсины бескрайних ковров. Мелкая и неистребимая в иное время тьма тронного зала погибала на одно мгновение…

Второй же луч, пущенный Великой Книгой, летел на юго-запад, в окно Триклиния Схолы[6], то есть — в часть дворца, отведенную для отрядов личной императорской стражи. Там луч всегда отражался щитом стоявшего на часах схолария и начинал многократно дробиться на развешанном по стенам оружии — парадных мечах, шлемах, щитах, нагрудниках. И вот уже сотни новых лучей-потомков пронизывали темные углы, щели, слуховые окошки и так попадали в соседние триклинии, полутемные комнаты и галереи.

Отражаясь от мозаик, золотой и серебряной чеканки на дверях, украшений, золотого шитья, зеркального порфира колонн, всюду успевали проникнуть лучи солнца. Даже в самые потаенные комнаты, темные лона и подмышки гинекея[7], женской части дворца. Даже в бесчисленные соты Фермастры[8], в ее кухни, бани и мастерские, где никогда не ступала нога в сандалии или сапоге из мягкой телячьей кожи. Даже в бездонные подвалы дворцовой тюрьмы, где места хватило бы на всех жителей Константинополя и половины народов Империи.

Наконец все лучи, нашедшие выход — а таких набиралось не меньше тысячи, — попадали в галерии южного предела дворца и, в последний раз легко оттолкнувшись от рукотворной тверд, разлетались в мир, кто куда. Они сливались с потоком небесного света, не познавшего императорских тайн и чудес.

К юго-западу от дворца стоял храм святого Апостола Петра. Однажды, в заветное утро, на хорах церкви, как раз у окон, случилось остановиться дьякону. И когда лучи покидали дворец, служителю Господа послышался оклик или неясный призыв. Он обернулся и увидел, что в сумрачной галерее дворца будто бы разом вспыхнула и тут же погасла вереница из двенадцати свечей. Дьякон не успел бы сосчитать огни, но число двенадцать ясно запечатлелось в его памяти даже до сорокового дня после кончины.

Как же за минувших три века никто из обитателей дворца ни разу не заметил удивительного нашествия света, случавшегося дважды в год? Почему ни один стражник, ни один блюститель дворцовой тишины, ни один остроглазый и все примечающий евнух не донес о чуде главному хранителю дворца — куропалату, второму человеку в империи после самого василевса?

Причина той мимолетной, но опасной для василевсов слепоты была проста. Поток света проносился сквозь дворец за одно мгновение, за одно движение глазных век, за ту неуловимую частицу времени, которую греки издревле называли «стигмой», то есть «ранением от укола стрелы», ибо, если время остановится, то в в месете остановки на теле мира сразу появится смертельная рана. Но время не замирает и не опускает век, и свет, как вызнали те же греки, проносится через мир с быстротой взгляда, а божественный свет — тот превышает быстроту взгляда в триста тысяч раз и потому вовсе невидим для простых смертных.

Впрочем, кто-то в самом дворце, вроде того дьякона за его пределами, порой замечал отблеск в темном углу. Перед иным писцом вспыхивала на миг серебряная чернильница. Порой луч попадал прямо в глаз иному полуослепшему узнику тюрьмы, и зрачок его вместо того, чтобы сузиться, наоборот расширялся, впитывая последнее прощание со светом, а потом, уже вместе с темной, как окрик смерти, слезой, рождались слова благодарственной молитвы.

Но никто и никогда не имел возможности связать все эти быстрые отблески и вспышки в поток света — единый, пронизывающий дворец быстрее, чем любую толщу морской воды.

К тому же во дворце совершенно отсутствовали пыль или дым, которые в этом грешном мире только и становятся бестелесной плотью всякого света. Трижды в день по всему дворцу проводили три сотни черных нубийцев. Они шумно втягивали всю налетевшую во дворец пыль своими широкими, вывороченными наизнанку ноздрями.

И вот осенью семьсот сорок девятого года от Рождества Христова два луча, отраженные Великой Книгой, ворвались один в тронный зал, а другой в Триклиний Схолы, а наружу вовсе не вышли, и двенадцать свечей так и не вспыхнули в южных галереях.

Этим событием завершилось повсеместное уничтожение икон и всех священных изображений, длившееся уже три десятилетия подряд.

Первым властительным иконоборцем стал отец нынешнего василевса, грозный Лев Исавр[9], который сумел излечить Империю от лихорадки и бессилия и восстановил ее в былом блеске. Лев Исавр сначала отстоял пределы своего православного царства от бешеного натиска арабской конницы, в гуле копыт которой все громче и неотвратимее слышалось имя чужого пророка, а потом повелел свозить иконы отовсюду и складывать их горой посреди Августеона. В присутствии императора лики Господа, Богородицы, ангелов и апостолов поворачивали к земле, после чего заочную сторону образов поливали горючей смолой и поджигали.

Никто не видел чуда, как слезились мирром сразу сотни икон, как внезапно отходили от горящей древесины краски и на мгновение отпечатывались зеркальным отображением на беломраморных плитах площади. Никто не поднимал глаз, устремленных на пламя, и не видел, как золотой Константин Великий в вышине своих небес решительно закрывал книгу до тех пор, пока пламя не умирало от сытости и не развеивался странный, зеленоватого оттенка дым.

Сын Льва Исавра, Константин[10], Пятый по счету от Великого, продолжал дела отца, но икон становилось все меньше, а искать их, припрятанные по самым темным углам царства, становилось все труднее. Ведь света и так всегда не хватало.

И вот однажды, когда Константин вышел из дворцового храма Господа и двинулся по галереям, связывавшим нижнюю, более старую часть дворца, с верхней, ему показалось, будто сквозь узор стенной мозаики, изображавшей райские сады, явственно проступает кто-то из архангелов; причем архангел казался ростом от пола до самого свода, так что и самому василевсу пришлось бы униженно задирать голову, дабы уразуметь, какая весть — добрая или злая — у небожителя на уме. Император замер в удивлении и повернулся лицом прямо к глухой стене, чего властители обычно избегают делать.

Архангел пропал из виду.

Тогда василевс отошел назад и даже походил из стороны в сторону. Вместе с ним качалась из стороны в сторону растерянная свита и качались над головой императора золотые секиры стражников-схолариев.

Изображение мерещилось василевсу, проступая только при движении вдоль стены и при взгляде сбоку, через плечо. Архангел как бы грозил из-за крепкой ограды вослед тому, кто проходил мимо него…

Именно здесь, на стене, всегда сходились лучи, чтобы, множась в новых отражениях, устремиться дальше.

Константин Пятый приказал немедля ободрать всю мозаику. Был канун осеннего равноденствия.

Хвост императорской процессии едва успел отползти, как на мятежную стену налетела варварская орда с молотками, скребками и рукавицами, сделанными из шкурок морских ежей.

Не минуло и часа, как райские сады исчезли и превратились в пустынную дорожку, хрустевшую под ногами, и в клубы пыли, забивавшие всякому прохожему горло и грудь. Солнце, между тем, опустилось за дворцовую стену, и поскольку подданные так и не дождались нового повеления василевса относительно наказанной стены, то ее так и оставили до следующего утра в освежеванном виде.

А наутро лучи ринулись во дворец и общей своей световой силой уперлись в огромную стигму. Крохотные, не заметные для глаза кусочки мозаики, кое-где вдавленные в стену ударами молотков, всю ночь продолжали тихонько осыпаться на пол. И теперь эти разноцветные крошки, обнаруженные и озаренные лучами, засверкали и превратились в кусочки света. Они отделялись от стены, уже не падая, и своим невесомым роем начинали принимать некую, поначалу неясную форму…

Наконец явственно развернулось одно широкое крыло, а за ним — сразу и другое. При виде крыльев уже всякому смертному могло почудиться, будто архангел выступил со стены, отряхнул от пыли земной свои прозрачно-золотистые крылья и легчайшей походкой двинулся по дворцу путем лучей равноденствия. Но никто из смертных не увидел этого явления.

Таинственное мерцание, покинув нижний дворец, именовавшийся Халкеем, в мгновение ока достигло верхнего — Дафнея — и пронизало дворцовый храм Преображения Господня, где, в этот час испытывая на сердце необъяснимую тоску, василевс Константин молился перед высоким темным крестом, выточенным из ливанского кедра.

Император искренне верил в Господа Иисуса Христа и молил Его уберечь православное царство от бесчисленных врагов, махавших неподалеку кривыми саблями, чтобы испугать западный ветер. Сам он, в отличие от отца, Льва Исавра, не надеялся на свой полководческий дар.

Удивительная теплота на миг прикоснулась к сердцу василевса, и он забылся, затаив дыхание.

Потом василевс осторожно повертел головой, опасаясь, как бы кто не приметил, что его молитва оборвалась на полуслове, а в следующий миг тоска сжала его сердце с удвоенной силой.

Мерцающий вихрь, между тем, уже давно миновал Фермастру, где посреди множества кухонь стряпчии разом остолбенели от аромата елея, который внезапно перебил запах рыбы и животных потрохов. Когда у стряпчих перехватило дыхание, писцы в Канцелярии тайных приказов уже заморгали, будто им в глаза попал сверкающий золотой песок. Каждый пытался отвернуться от соседа, дабы тот не заметил смятения и не донес начальнику о неуместных грезах своего сослуживца. Кто-то едва не посадил пурпурную кляксу на свиток с приговором. А кто-то посреди последнего слова в указе о земельных конфискациях написал ненужную в том месте букву «омега», похожую на след потерянной подковы.

Общее замешательство писцов, начавших спозаранку скрипеть тростниковыми перьями, мог засвидетельствовать только один человек, которого звали Филипп Феор. Во дворце он имел весьма высокий чин силенциария, то есть блюстителя тишины, и был одним из трехсот тайных исполнителей личных поручений василевса. На рассвете дня осеннего равноденствия он возвышался над писцами подобно Золотому Константину над городом, ибо писцы сидели, согнувшись под тяжестью еще не написанных ими слов, а он стоял налегке, дожидаясь, пока новый указ василевса не вытечет на свиток пурпурным ручейком. Однако ему повезло с писцом, который трудился с быстротой таракана, обмочившего ножки в чернилах. В то мгновение, когда у всех засверкало в глазах, силенциарий Филипп Феор уже выходил из комнаты со свитком в левой руке, погруженный в тишину своих мыслей.

Он, правда, и сам чуть забылся, переступая через порог, а потом, вздохнув с облегчением, двинулся вдруг не к Кубикулуму императорских печатей, куда поначалу собирался идти, а — совсем в другую сторону. Он шел в задумчивости по переходам, галереям и лестницам, пока не очутился под сводами южного Триклиния Юстиниана, именно в тех местах, где некогда возгорелись двенадцать свечей, замеченные дьяконом с хоров соседней церкви. Там силенциарий опомнился и с удивлением огляделся по сторонам. Сначала он восстановил в памяти, что дошел до того места, невольно следуя за кем-то одетым в широкий златотканный далматик. Но чем быстрее прояснялась его память, тем быстрее угасало в ней мерцание далматика, которого не могло существовать и в помине.

Силенциарию стало не по себе. Не в силах восстановить ни одной из мыслей, которые нес столь необычным кружным путем, он перекрестился и прошептал короткую охранительную молитву.

Заторопившись, он решил сократить путь и пройти по самым верхним галереям и террасам, примыкавшим к Ипподрому[11].

Там было царство голубей, устланное пухом и пометом. Там дули ветры, когда внизу стояла тишь. Только в дни больших ристалищ, шумевших на Ипподроме, как бурное море, тучи пернатых покидали дворец и улетали на юг, в Египет, дабы переждать чистку полов и нашествие императорских лучников, бравших под прицел пяти тысяч стрел самые беспокойные ложи.

Там-то и пошел Филипп Феор, запахнувшись в шерстяной гиматий[12], ибо утро было прохладным. Он шел быстро, но очень осторожно, чтобы, во-первых, не пугать птиц и, значит, уже их испугом тревожить слух охранников на нижних галереях, а во-вторых, чтобы не испачкать голубиным пометом свои новые сапоги с носами и задниками, обитыми крокодиловой кожей. На свету идти было просто, а в тени колонн приходилось приглядываться к полу.

Так и шел силенциарий, то сгибаясь в сумраке, то гордо выпрямляясь на свету, пока не замер, застигнутый на полосе сумрака тихим окликом.

Кто-то шепотом, гулко отдавшимся в мраморных пустотах, позвал его по имени.

Холод пробежал по спине Филиппа Феора.

Не разгибаясь, он медленно повернул голову и сначала заметил только белое перышко, медленно опускавшееся на пол поблизости.

Тогда силенциарий разогнул спину на треть, не треть вздохнул и, перекрестившись, прошептал:

— Господи, спаси и помилуй меня, грешного…

С последним словом молитвы он шагнул на освещенные плиты, уже не заметив, что ставит сапог прямо на свежее голубиное пятно.

— Филипп! — послышался оклик и на свету.

Невольно пряча свиток с указом о конфискациях в тепло, под нижнюю тунику, силенциарий повернулся назад и похолодел уже до самой сердцевины своего на треть разогнутого хребта.

Во мраке боковой галереи стоял некто, кого он легко узнал по силуэту, поскольку этого человека многажды видел и во тьме, и на свету.

Окликнувший двинулся и выступил на светлую полосу.

Тьма и свет сошлись в памяти силенциария. Теперь перед ним въяве стоял тот, о ком во дворце было накоплено очень много самых разных сведений, и кто именно по избытку этих сведений сам, во плоти и крови, никоим образом не мог оказаться во дворце.

Первая и самая давняя весть, принесенная во дворец василевсу Филиппом Феором, гласила, что этого человека захватили на левом берегу Данапра сурожские угры и то ли продали в рабство хазарам, то ли принесли в жертву своим идолам.

По более поздним сведениям, этого человека, когда он вернулся домой, не признали за своего сородичи, славяне-северцы[13], и убили осиновым копьем без наконечника, как всегда поступают с переметным покойником, способным внезапно появляться под разными личинами.

Сведения тянулись из дальних земель, не иссякая, вплоть до самых последних дней. Ныне тому, кого ясно видел силенциарий на самых верхах царского дворца, полагалось бродить оборотнем-волкодлаком в глухих северных лесах, пугая всякие варварские племена.

Так или иначе этому человеку не полагалось быть живым.

— Филипп, ты бледен, как мертвец, — между тем, изрек он с улыбкой, какая бывает только у самых живых.

Давно похолодевший силенциарий нашел в себе силы еще раз перекреститься и, пошевелив губами, немо произнес имя…

Книга первая

РОД

Стелились по равнине прозрачные, как роса, крылья вилы[14], девы небесной. Стелились по тягучему зеркалу реки, по остывшим за ночь берегам и травам бескрайних лугов. Покрывали хребты спящих туров, нежно свисали с их мощных рогов и трепетали над теплыми, большими ноздрями. Тянулись по дальним лесам за окоем видимых земель.

Скоро лучи Даждьбожьи[15], словно ветер паутинку, взметнут легкие, легче всякой паутинки, крылья вилы над землей, и дева воспарит до будущего заката в горячее небесное дыхание Сварога[16]…

Всадник на гнедой кобыле осторожно спустился к реке и встал у самой воды, неотрывно глядя на ромейский корабль, замерший на якоре у другого берега.

Земли Собачьей Слободы, откуда был родом воин, начинались выше по течению, но он не мог дотерпеть до того часа, когда чужая лодья медленно проплывет мимо его селения. Узнав поздним вечером о месте стоянки, он не сомкнул глаз всю ночь и напросился в сторожевой разъезд, хотя наступал не его черед. Он поехал один, поскольку никаких угроз ни от чужих племен, ни от иных родов давно, с прошлой весны, не доходило.

Зато вести о приближении корабля из ромейского царства прилетали в последние дни, словно стаи диковинных птиц.

Полянский род Враноглавов, живший на двенадцать переходов ниже по Данапру, прислал весть, будто корабль перелетел все Дикое Поле на огромных полотняных крыльях, и угры бесполезно стреляли из луков, пытаясь сшибить с небес богатую добычу, а потом он опустился на реку прямо перед стенами их Вранова града, чтобы поторговать княжеской парчой и златыми бирюльками.

— Допрежь врали черноголовые и ныне врут, — рек старейшина в Слободе.

Все согласились, что врут на свете только одни поляне, и стали ждать ромеев, поглядывая в небо.

Полянские Добры, до которых можно было неспеша доехать в семь переходов, а торопясь и за девять не добраться, добавили весть, что плывет корабль длиною в целый день. При своем новом, молодом князе Добры всем на удивление заладили мерить время дня шагами — по длине тени от воткнутого в землю посоха. Этому научил их какой-то эллинский мудрец, забредший к ним от хазар вдвоем со своим посохом. Он уверял Добров, что, если верно рассчитать шаг, то можно обогнать свет и вместе со светом — череду грядущих дней. Тогда можно вернуться молодым в ту пору, когда собственные сыновья, внуки и правнуки уже успеют состариться. Добры отрубили мудрецу голову, сказав ему перед тем, что так, как советует делать чужак, всегда делают неприкаянные покойники, пугая своих потомков. Но задрожавший от страха посох эллина сберегли и к новой мере пристрастились.

— Больно умные стали Добры, — проворчал старейшина. — Такая лодья на первой излучине реку заткнет, запруду учинит.

Над Добрами посмеялись и стали присматриваться к реке, не мелеет ли часом.

Наконец уже свои по давней крови, северцы, Роды Гусиные, стали доносить похожее на правду: плывет из ромейского царства к Роду Турову, к Большому Дыму, корабль ширины обыкновенной, длины невеликой, без перьев и клюва, везет толстых ромеев[17], пахнущих чесноком и заморской амброй, и много всякого их добра на торг. А вместе с ромееями плывет, возвращаясь на свою родину, княжич из Рода Турова, который прожил в Царьграде девять лет и девять зим. А держали его там в золотой клетке, висевшей на изобильном дереве посреди царского дворца.

Княжича вспомнили многие из слободских, кто был не младше самой старой в Слободе собаки, а у воина, который напросился в сторожевые, сердце так и забилось, ибо знал он того княжича лучше остальных и втайне почитал его своим старшим побратимом.

По обычаю, когда приплывала лодья из чужих земель, полагалось не только встречать, но даже разглядывать ее, не сходя со своей земли, чтобы не потерять силу родных оберегов от порчи и сглаза.

Но воин не вытерпел и покинул пределы родовой земли, без оглядки перескочив межи. Он понадеялся на свои сильные обереги, которые, скрытно от сородичей, собрал с собой в дорогу все, какие имел. Он понадеялся и на силу обережных знаков, которым учили его старейшины рода.

Еще не увидев галеры, а только почувствовав издали ее необыкновенный пряно-горьковатый запах, тянувшийся вспять реке и щекотавший изнутри грудь, воин вывесил на нее снаружи два ожерелья — железных коньков и собак, и вычертил перед собой в воздухе круг, пересеченный косым крестом.

Он подъехал к реке, не отрывая правой руки от ожерелий, а потом, уже у самой воды, прошептал долгий охранительный заговор, от которого корабль и вовсе пропал с глаз. Опешив, воин добавил одно слово, ослаблявшее заклинание, и ромейская лодья возникла там, где была.

Тем временем, жеребенок, семенивший позади, вышел вперед, потянулся к реке и встал в нее передними ножками. Дуги тонких волн покатились по ровной глади, тревожа невесомые крылья вилы, девы небесной…

* * * *

На рассвете, в один из первых осенних дней года 748-года от Рождества Христова, а от сотворения давно уже переспевшего и зачервивевшего мира года 6257-го, речные волны достигли ромейской галеры и тихо постучали в ее днище.

Княжич проснулся. Он открыл глаза и увидел над собой отяжелевший от влаги парусиновый навес и красные полосы на нем.

Княжич глубоко вздохнул, и внезапно глаза его наполнились влагой. Теплой, не холодной, как роса того утра. Неподвижные красные полосы превратились в волны и поплыли над ним, а теплые капли так и побежали из глаз, из правого — на полуденную, а из левого — на полуночную сторону земли[18].

Наяву пахло пресной водой, речным песком и в миг пробуждения ставшей чужою смолистой сыростью корабля.

Не совладав со слезами воспоминаний, вдруг заполнившими и сразу отогревшими душу до самого дна, княжич шепотом выговорил имя, которое дал ему отец девять лет назад, накануне того дня, когда ромейская галера увезла его в свою дальнюю страну. Имя, которое было отринуто в той дальней стране вместе с северской одеждой, оберегами и вещими снами.

Когда наконец все слезы перелились через край души и красные волны над головой остановились, Княжич приподнялся, оперся на руку и заглянул через борт на дальний берег, до которого было нетрудно добросить копье, даже припав на одно колено.

Речной пар окутывал темного всадника. Впереди кобылицы, по коленки в воде, стоял жеребенок, и от его ножек катились через реку серебристые дуги.

Кто-то из сторожевого разъезда приглядывался к судну.

Копья корабельных стражников, целя в небо, сонно покачивались. Стражи смотрели на всадника без особой опаски.

Когда заломило руку, княжич решительно отбросил верблюжью шкуру. Прохлада перехватила дыхание. За девять лет жизни среди порфировых колонн и парчовых занавесей тело, хоть и окрепшее, полюбило нежные ветры Пропонтиды, привыкло к рассветным фимиамам Золотого Рога[19].

Княжич легко поднялся, вышел из-под навеса и, перешагнув через спящего гребца, навалился на борт, чтобы хоть еще на локоть приблизить к себе тот дальний берег.

— Брога, никак тебе тоже не спится? — едва слышно позвал он всадника.

Тот в единый миг соскочил с седла и кинулся в воду. Шум пошел по реке такой, что едва не закачалась галера.

— Княжич! — крикнул из воды сторожевой. — Княжич Стимар!

На галере волны пошли по верблюжьим шкурам, там и тут вспыли над ними чьи-то головы.

— Я первым признал тебя, Брога!

Воин крикнул во весь голос боевой клич слобожан и выпрыгнул из воды, разбрасывая брызги.

«Точно понтийский дельфин!» — вообразил княжич и рассмеялся.

Вся галера сразу заходила ходуном, переполошась.

Корабельная охрана гремела для виду железом. Гребцы, как совы, крутили головами. Ромейские торговцы, спавшие на корме под навесом, тяжело, словно крышки своих сундуков, приподнимали веки и, видя, что настоящей опасности еще нет, плотнее кутались в широкие хламиды с меховым подбоем, хрипели от сырости и невнятно ругались.

Из тумана на ближнем берегу темной горою поднялось стадо разбуженных туров. Оно гулко загрохотало громами копыт и двинулось, потекло прочь, тревожа и содрогая равнины до самого Дикого Поля.

— Слава тебе, внук Сварогов! — кричал Брога сквозь гул и топот копыт, уже зайдя по пояс в воду и широко раскинув руки. — Здравствуй!

— Здравствуй, Брога! — кричал ему в ответ княжич. — Помню! Там, правее будет, мы с тобой раков таскали! Сам помнишь?

Брога от пущей радости только заплясал в реке, так и закипевшей вокруг него бурунами.

Жеребенок попался ему под руку. Он обхватил его и пригнул неуклюжую головенку к воде.

— Кланяйся, кланяйся, малой! Первым княжича встретил! Счастье — тебе!

— Брога, оставь малого! — уже принялся повелевать княжич.

Воин потянул кобылицу за поводья и двинулся вместе с ней в реку, а жеребенок несмело заплескался следом.

— Ты куда! — обернувшись, прикрикнул на него Брога. — Тебе рано уши мочить.

Малой совсем заробел и уперся на месте. Брога сердито зарычал по-собачьи, подхватил его и, вынеся на берег, громко шлепнул по заду. Жеребенок отпрыгнул и закачался на своих ходульках.

— Накажи-ка, мать, — попросил Брога кобылицу. — Пускай дождется, не бросим.

Кобылица фыркнула, и малой отпрыгнул от воды еще на пару шажков. И вот две головы, человечья и кобылья, двинулись по вязкой, студеной глади, раскатывая в стороны серебристые кольца.

Княжич потянулся навстречу Броге и едва сумел сдержать в себе силу.

Девять лет, девять зим ромеи учили его сдерживать в себе помыслы, думать о них со стороны, превращаясь в двух человек, живущих в одном теле. «Такова мудрость, не доступная варварам, — говорили они, — и ты должен впитать мудрость сию, ибо твоя участь особа: по милости Божьей стать великим рексом[20] среди северских племен и привести их ко главенству среди всех варваров. В тебе будут двое. Свои увидят в тебе своего, но ты среди них, в роде своем, будешь более, чем один, видимый плотским глазом. Так ты объединишь два царства.» «Так я воздвигну свой Рим», — решил княжич, вспоминая давние слова отца…

Он сдержал в себе силу и гордым взором обвел людей, сбившихся под шкурами и называвших себя «римлянами», а потом — их охранников, с любопытством следивших за пловцом. И так неторопливо обозрев плавучий островок великой Империи, княжич Стимар отпихнул ногой ближайшего гребца, поднялся на гребную лавку и легко встал на борт.

— Филипп, просыпайся! — властно позвал он одного из ромеев на том языке, который знал уже лучше своего.

Силенциарий Филипп Феор, посланный в долгую дорогу царским провожатым княжича, уже давно не спал.

Филипп Феор первым услышал, как застучали в днище галеры маленькие волны. Он не вертел головой, как все, а только раз-другой невольно приподнял веки. Блюститель дворцовой тишины умел чутко прислушиваться ко всем звукам, скрупулезно укладывать их в памяти, превращая в мозаику, на которой для внутреннего взора ясно проявлялась картина не только происходящего, но и всего того, что произойдет в ближайшие мгновения.

Казалось со стороны, один только он на корабле не был разбужен шумом и до сих пор не ведает, что делается с варваром и что тот замыслил. Но Филипп Феор ведал и уже давно размышлял, как ему надлежит ответить на все слова, которые скоро скажет наяву, но у ж е сказал в его, силенциария, памяти, этот будущий великий рекс варваров.

— Филипп! — вновь настойчиво позвал его княжич.

«Голос крепнет. Почуял свой двор, — подумал силенциарий, лениво выпрастывая из-под теплой шкуры свою холеную руку, дабы этим неторопливым жестом еще немного потянуть время. — Придержать бы щенка, а то свои принюхаться не успеют… Порвут, не ровен час.»

— Слышу, княжич, — тоже захрипев от чужой сырости, откликнулся он на северском наречии, но продолжил на своем, эллинском: — Послушай и меня, будущий рекс. Остался переход. Сегодня доберемся до твоего города. Разве истинный рекс спешит?

— Филипп. Скифский жеребец почуял родную степь.

— Напрасно будущий рекс портит священный обряд встречи. Напрасно. Народ любит вспоминать такие дни…

«Может, и не стоит удерживать, чтоб не брыкался, — усмехнулся про себя силенциарий. Сам придет к своим — легче примут…»

Еще накануне будущий рекс сбросил с себя ромейские одежды, облачился в свои. Надел узкие кожаные штаны длиной до щиколотки, пропустил через верхние поясные петли завитую косой толстую льняную бечеву и затянул ее сбоку, над бедром. Потом оказался в светлой льняной тунике с длинными прямыми рукавами и с узорной — всякие крестики и уголки — вставкой на груди. Запястья стянул двумя широкими красными тесьмами. Опоясался грубым кожаным ремнем с железной пряжкой в виде уплощенной бычьей головы.

Примерил еще раз и верхнюю одежду, присланную с родных земель на вырост позапрошлым летом — толстый кафтан с овчинным подбоем, шерстяную накидку с куньей опушкой, княжью шапку с горностаевым околышком. Зимние рукавицы с отдельным перстом тоже натянул.

«Все ученье ослу под хвост, — усмехнулся тогда Филипп Феор, наблюдая за превращениями. — Только полинял раз-другой в неволе — вот и все. Пришел варвар — и уходит обратно тем же варваром.»

Но варвар заметил-таки усмешку, прищурился совсем не по-варварски хитро и окатил силенциария латинской премудростью, которую любил часто повторять его духовник, отец Адриан:

— Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Пожалел и оставил только сапоги на ногах, роскошные сапоги цареградской выделки.

Теперь княжич в своей варварской тунике, штанах и ромейских сапогах встал обеими ногами на узкий бортик и прошел несколько шагов, почти не шатаясь.

Филипп Феор позавидовал его звериной легкости.

— Сколько лет жеребец бегал по кругу, будто на Ипподроме, — услышал он от северца. — Долго, Филипп. Я ведь варвар, разве не так?

Силенциарий повел бровью:

— Всякий, если рассудить, рождается на свет варваром.

— Я нырну в реку ромеем, а вынырну северцем.

«Теперь не удержишь!»- со смутной тревогой вздохнул силенциарий, а вслух проговорил:

— Если только северцем, мне не сносить головы, будущий рекс.

— Я сберегу твою голову, Филипп. Заплачу за нее, сколько попросит василевс. Пусть пришлет мне. Буду пить из нее вино, чтобы набраться твоего ума, Филипп… Так делают все варвары.

— Проси уши, — тихо засмеялся силенциарий. — Довольно будет одних ушей… Пускай их отмочат в уксусе и подадут тебе в полночь. А к ушам поджарь еще вот этот палец.

Он шевельнул указательным пальцем правой руки, похожим на слугу, который когда-то согнулся пред господином да так больше и не смог выпрямиться. Княжич знал, что этим пальцем Филипп Феор в затерянном своем детстве вздумал как-то, едва освоив счет, провести перепись зубов в пасти одного из псов, охранявших дворцовую тюрьму. До того дня свирепый пес всегда лизал Филиппу руки и нос, радостно виляя хвостом.

— И глаза, Филипп. Еще нужно съесть твои глаза, чтобы все видеть, даже когда отвернешься или крепко сомкнешь веки, — решительно добавил княжич.

Силенциарий приоткрыл один свой глаз пошире и пристально посмотрел им на молодого славянина.

«А ведь так и договоримся… — с легким опасением подумал Филипп Феор. — Кто знает, что ему взбредет в голову у своих.»

— Тогда не торопись, княжич. Последи сам, чтобы столь ценный для тебя товар был доставлен без порчи, — посоветовал он.

— Я доверяю тебе, Филипп, — ответил княжич, поворачиваясь лицом к реке, — и приму твой дар на своем столе, как надлежит князю. Потому и спешу упредить посольство…

Тут княжич Стимар изо всех сил оттолкнул от себя и корабль, и силенциария Филиппа Феора и всю Империю, кормившую, одевавшую и учившую его эллинской премудрости целых девять лет подряд. Он с наслаждением расправился весь в короткой, как вздох, пустоте и канул в реку.

Вода обожгла его, будто кипящая в котле смола, и он обмер, потеряв себя в глубине. Если бы Брога мог опустить голову и посмотреть в глубину реки, то изумился бы еще глубже. Ему почудилось бы, что княжич разбился об воду и рассыпался весь по дну, как рассыпается, упав с неба на реку, тень чересчур высоко летящей птицы.

Но Брога, плывя со своей кобылой навстречу княжичу, ничего не увидел, а на корабле только силенциарий Филипп Феор тревожно повел еще целой своей головой, не понимая, почему ему послышалось сразу несколько всплесков, вместо одного, и почему теперь, если верить звукам, должно всплыть сразу несколько человек, хотя нырял только один. «Так и бывает, когда отрубают голову, — подумал он. — Кровь вытекает из нее, и все звуки катятся эхом по пустым жилам от одного уха до другого, будто тщетные крики в ущельях.»

Княжич Стимар, очнувшись в глубине, с трудом собрал все осколки, чтобы понять, кто он теперь и откуда тут, у самого дна, взялся. Вода сразу вытолкнула его вверх, и он вынырнул, чуть было не столкнувшись с Брогой лоб в лоб.

Кобылица Броги испуганно покосилась на его большим глазом и зафыркала. Сам Брога тоже изумился и зафыркал под стать своей кобылице.

— Здравствуй, Брога, — сказал ему княжич. — Здравствуй, брат мой.

Брога обомлел и скрылся весь под водой. Княжич успел ухватить его за ворот и потянул наверх:

— Ты куда, Брога? За раком?

Воин замотал головой, раскидывая брызги:

— Помилуй, княжич. Тебе поклон земной. До дна как раз и будет. А ты вот не позволил.

Княжич привлек к себе друга детства и обнял его, пусть инородца, но все же своего, по племенному корню. Вода сомкнулась над обоими и понесла прочь от земли Турова рода — к морю.

Жеребенок, торопясь, семенил вниз по течению и тонко заржал, наткнувшись на непреодолимые заросли ивняка.

Далеко отстав от ромейского корабля, оба поднялись из реки, окутанные клубами пара, а когда вернулись назад по берегу, Брога вытянул из-под кустов брошенную туда раньше седельную суму и извлек из нее подбитую собачьим мехом накидку.

Княжич отстранил его руку:

— Оставь, не мерзну.

— Свет еще глубоко… А тут, низом, лихорадка часто бродит, — тихо проговорил воин, чтобы ненароком не позвать лихорадку. — Возьми, княжич, мой корзн, пока до своих не дошел. Добро заговорен. Послушай раз и молодшего.

Теперь изумился княжич. Он, сын князя-воеводы, назвал кметя, хоть и знакомого с детства, но чужеродного, братом, а тот, улучив черед, отдал ему еще большую честь, отозвавшись по-кровному — молодшим. Если б стояли оба на меже, так в единый миг затянулась бы межа у них под ногами и не раскрыть бы ее потом вновь ни сохой, ни железным плугом, хоть режь землю до самого подземного царства.

— Запомним, Брога. Разломим на двоих, — сказал княжич, посмотрев слобожанину глаза в глаза, и принял накидку.

Он не заметил, как дрогнула рука Броги, который вдруг увидел, что глаза княжича смотрят по-разному: правый глаз вроде бы ясно видел Брогу, а левый смотрел так, будто и не было перед княжичем никакого Броги, а была лишь одна пустая даль, до края которой никакой птице не долететь, не растаяв раньше в небесах.

Брога испугался, но вида не подал, а как только отвернулся от него княжич, быстро пробежал пальцами по холодным от воды ожерельям, висевшим на груди, и вычертил перед собой охранительный знак — круг, пересеченный косым крестом.

Княжич, как шел, так и шел себе — не рассыпался пучками гнилой соломы, не разлетелся вороньими перьями, не заверещал, проваливаясь в землю, захлебываясь ею и цепляясь за кочки огромными синими ногтями, какие вырастают у заложных мертвяков. Даже не запнулся ногой.

«Помстилось», — легко вздохнул воин и, поспешив взобраться первым на береговую крутизну, подал княжичу руку, а уж потом вывел за поводья наверх и тянувшуюся следом кобылицу.

Жеребенок, не справившись со своими ходульками, застрял на осыпи. Тогда сам княжич живо спрыгнул обратно и приподнял малого. Тот забрыкался было, но тут же затих.

«Чует, признал живого», — вновь с облегчением вздохнул Брога.

Отпустив наверху жеребенка, сын северского воеводы с наслаждением понюхал ладони.

— Видать, тоску избывал княжич, — заметил воин.

Внизу, на ромейском корабле, уже бойко копошились, но весел пока не выставляли.

— У нас на Большом Дыму должны знать, — сказал княжич, полагая, что все же стоит поторопиться. — Вчера пустили на берег вестового.

Луга быстро светлели, а лесная гряда на востоке наливалась густой рассветной тенью. Темное облако турьего стада вновь приникло к земле и, заполонив собой всю полуденную сторону земного окоема, окуталось тяжелым паром.

Брога смотрел в другую сторону, следя за мельтешившим у перелеска лисьим выводком.

Вдруг он рассмеялся, и княжич сердито толкнул его в плечо:

— Делись.

— Чего хочешь, княжич? — спросил Брога, хитро прищуриваясь.

— Домой. Более ничего. Ни спать, ни есть.

— Не дожидаясь? — чуть помолчав, проговорил Брога; его смутило, что княжич как бы наперед отказывается от еды, и, если блюсти себя, как полагается, то вновь потребен заговор против блазна и всякой нечисти; откуда ни посмотри, негоже встречал он княжича… — Как же без величания?

— Пусть ромеи дожидаются, — отмахнулся княжич, не заметив перемены в голосе воина, ибо сам еще не съел чудесных ушей цареградского силенциария. — Им величания — вместо хлеба.

— Вот и смекай, княжич, — заговорил Брога уже смелее, потому как тайно пошевелил пальцами у него за спиною, просыпав на землю щепоть обережной соли. — Хочешь добраться скорей — срезай дорогу через Лисий Лог, по новым палям. Там жгли поверху, да Лог не удержали. Выгорел весь до самой реки, как солома в лодье. Так с весны чернота и лежит. Гляди, сами, как шиши болотные, почернеем. Всю свою родню распугаешь, княжич… А родова-то тебя из ирия[21] ждет с белыми крыльями, будто лебедя…

Княжич искоса посмотрел на воина, тот — на княжича, и лисята, забыв про перепелов, сорвались и дунули в перелесок, спасаясь от страшного человечьего хохота, раскатившегося по всей округе.

Воин радовался: княжич смеется вместе с ним, а смеются только живые. И увидев, как вила взмахнула крыльями от чудских болот до самого Дикого Поля, он бросил поводья и устремился вверх по склону пологого холма, прямо по густой и высокой, отяжелевшей от холодной влаги траве. Кобылица со своим малым припустили за ними вдогонку.

Княжич, не видевший никакой вилы, невольно поддался порыву, и на вершину возвышенности поспел вместе с воином в тот самый миг, когда первый солнечный луч вспыхнул над волнами самых далеких лесов и небесным благословением позолотил землю.

— Первый свет — первый поклон твой, внук Сварогов, — часто дыша, выговорил Брога.

Он опустился на колени и раскинул руки.

Как раньше, в детстве, княжич прищурился, рассыпав солнце пучками огненных стрел, и так же невольно, шепотом, стал повторять за Брогой древнее славословие солнечному божеству.

И вдруг опомнился, и широко раскрыл глаза, и воззвал к Богу небес и земли по-эллински:

ОТЧЕ НАШ, СУЩИЙ НА НЕБЕСАХ,

ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ…

На последних словах молитвы уже не хватило силы сдержать поток света. Княжич опустил веки — и золотой круг остался висеть перед его глазами в багряной плоти предвечного Хаоса.

Стоило вновь открыть глаза, как посреди лугового простора появился град, окруженный белокаменный стеной, а в его сердцевине, в самом кремнике — белый храм с крестом на таком же пологом, как этот холм, золотом куполе.

Каждый видел свое.

Брога — то, что заповедали видеть своим потомкам древние пращуры. Пред тем, как покинуть явь, они холодеющими пальцами перебирали, не поднимая век, свою дорожную поклажу, уже пахшую землей, и вещали в предсмертных снах о мутных глубинах нави и о прозрачных, как слово изреченное, высотах прави[22]. Об оке Даждьбожьем, что, видя мир, оживляет его, не различая слезы и дождевой капли, горячей струи крови и весеннего ручья, первого снега и погребального пепла.

Княжич Стимар видел только свой замысел, заповеданный ему в Царьграде человеком, более далеким по крови, чем самые украинные роды, уже смешавшиеся на одну треть с хазарами, на вторую с уграми, а на последнюю — с кочевыми степняками, кровь которых по цвету и запаху похожа на сгоревшее поле пшеницы.

Он уже принялся возводить вторую стену, ибо град его стремительно ширился, прорастал улицами и посадами по холмам и равнинам куда быстрее весенних трав, когда воин Брога из Собачьей Слободы посмотрел на княжича и напугался в третий раз.

Воин выдохнул еще один обережный заговор, самый сильный из тех, какие знал. От этого заговора у него даже зарябило в глазах, и ему самому показалось, будто земля разверзается под ногами и теперь неведомо, кто из них двоих переметный покойник, прикинувшийся живым.

Брога тряхнул головой, пргоняя морок. Оба остались стоять на месте, и тогда воин осмелился и прямо спросил:

— Ты ли, княжич? Ответь пред оком Дажьбожьим.

Кто бы ни был перед ним, теперь уж обязан был ответить начистоту.

Тогда град растаял в лучах ока Даждьбожьего, и княжич, взглянув на воина, догадался наконец, что тому сделалось страшно.

Воин с детства знал сына князя-воеводы Хорога, ждал его возвращения из далеких, изобильных чудесами земель, и обрадовался, увидев его, так, как умеют радоваться только малые дети и собаки. Но теперь он видел или чуял, как собака, того второго, кто родился в самом Стимаре, пока Туров княжич жил в золотой клетке, повешенной посреди Царьграда на вечно плодоносящее древо. Глаза того второго были повернуты внутрь зрачками — вот чего так испугался воин. Он подумал, что второй вошел в княжича на чужой земле, стиснул руками его душу и теперь, пятясь, пришел на северскую землю, чтобы продать схваченную живую душу подороже.

— И говорю ныне не так, как северцы? Верно, Брога? — воспросил княжич, пережидая с прямым ответом, чему также научился в Царьграде.

— И говоришь не так, — кивнул воин. — Будто камешек гладкий под языком держишь.

— Так ведь и собака, если с неделю на чужом дворе костей погрызет, потом месяц-другой у себя дома на чужой лад брешет, верно?

— Верно, — качнув головой, признал Брога.

Воины, возвращавшиеся по осени с Дикого Поля, потом до самых зимних братчин пришепетывали. В их голосах посвистывали степные ветры и слышался отдаленный клекот стервятников.

— И не хром теперь, каким уродился, так?

— Верно, княжич, больше не припадаешь ты на левую ногу, — подтвердил Брога, немного ободряясь таким разговором.

— Лекари добрые были, верь — не верь, Брога, — ответил княжич и соврал, применив одну из сказок, что завозили на своих лодьях ромеи: — Добывают они в дальних горах помет птицы Семург. Вот и распарили мне ногу в горшке с таким пометом, а потом растянули роговым луком вместо тетивы. Что еще не так, Брога?

— Все бы так, да смотришь не так, княжич, — сказал воин, все еще с опаской выдерживая взгляд старшего побратима. — Будто видишь при мне свое, потаенное… а не говоришь.

— Нечисти во мне страшишься? Сомневаешься, не блазно ли в себе принес?

— Сомневаюсь, княжич. — Брога глубоко вздохнул и крепко уперся ногами в землю. — Уже все слово на тебя перевел, какому старыми учен.

«Из рода в род привыкли храбро мечом махать, да всякого куста боятся, — подумал о своих по-ромейски княжич. — Во всякой луже для них бог, во всяком тумане — темная сила… А меня крест хранит. Теперь всякому докажи, что не покойник. А ведь спроваживали не по моей воле — как хоронили. Родова… Чего ж хотят?»

— Верно, Брога, ты первым признал, — сказал он и положил руку на плечо воину; тот собрал силы и не дрогнул. — Вижу и свое, потаенное. Только ныне сразу сказать не могу… Но придет день — скажу. Тебе первому и скажу.

«И как сказать — еще не знаю. Разве скажешь сразу, как кир Адриан учил говорить? Так вот, как рожном ткнуть — нет никаких ваших богов, а только одна темная сила, дьяволом как блазно и насылаемая. И в туче громовой нет никакого бога, а та же сила тяжкая без души и разумения, и можно заговорить ее и даже устрашиться ее не великий грех, а только почитать эту силу, будто князя живого, да кланяться ей — если по истине, то так же зазорно, как кланяться безродному степняку или броднику[23]. Оттого-то, от поклонов этих и водятся колдуны по свету, от поклонов рабских набираются черной силы, которой живого нетрудно согнуть и ослепить, как мертвого.»

— Вот, княжич, теперь-то и глядишь ты на меня… будто слепой волхв, — тихим голосом выговорил воин.

— Польстил, Брога, — с усмешкой отозвался княжич. — Нынче же проверим по-твоему. Вспомни-ка, где-то тут у тебя ближайшая осина стоит.

И воин под рукою княжича как будто врос в землю разом на целую пядь. Колени у него ослабли.

— Помилуй, княжич! — еще тише выговорил он. — Так ведь только мертвеца заложного…

— Неволить не стану, если далеко ходить, — поспешил ответить сын туровского князя, и, теперь уже сам вздохнув с облегчением, безо всякого труда вытащил воина из земли. — А твой, который не заложный, а засапожный, верно, ближе осины. Достань.

Слобожане всегда хвалились своими высокими, почти до колен, остроносыми сапогами из мягкой кожи, подсмотренными у варягов. За голенищами своих сапог держали узкие и длинные ножики, обернутые берестой.

Воин достал свой и протянул черенком вперед.

— Сам проверишь, Брога, сам. — Не убирая правой руки с плеча воина, княжич левой отпустил тесьму на правом запястье и оттянул рукав до локтя. — Хорошо точил, Брога?

— Добро, княжич, — кивнул воин, глядя на его жилы и на знакомый, ныне уже еле заметный рубец. — Еще не портил. Знак вижу… иного не нужно.

— Режь Брога. Режь, как тогда. Режь ныне прямо по нашему знаку.

— Велишь, княжич?

— Велю, как своему молодшему.

Брога, быстро облизав лезвие с обеих сторон, скользнул им по старому рубцу и сразу перехватил нож в левую руку, чтобы правую подставить под разрез.

Кровь часто закапала на его ладонь.

— Какова, Брога?

— Живая, — ответил воин. — Тепла.

— Попробуй.

Тогда воин, сжав руку в кулак, подставил под алую капель тыльную сторону кисти и, немного подождав, своим быстрым собачьим языком принялся слизывать княжескую кровь. И пока собирал он кровь, пятилась его кобыла, толкая задом жеребенка, а от сырой травы у ног воина начал подниматься пар.

— Живая, — шумно вздохнув, радостно изрек воин. — Солона… Нынче же силы прибавится у меня, княжич, девать станет не ведомо куда. Только к тебе на службу идти… хоть смердом… или уж бродником на Дикое Поле[24], если к себе не возьмешь.

Глаза его стали блестеть, как у охотничьей собаки, втягивающей ноздрями жизнь только что задавленного ею зверя.

— Возьму не глядя, Брога, — радостно ответил и княжич, отирая кровь другой рукой безо всякой жалости о потерянной силе. — А теперь дай мне слободского хлеба, свою силу восполнить.

В два счета воин успел сбегать до перелеска и принести оттуда, уже во рту, разжеванный лист подорожника. Сам же прилепил его к руке княжича. Потом достал из седельной сумы ячменную лепешку и разломил пополам, как и велел ему старший побратим.

Они сели на том же месте, посреди луга, и княжич, начав трапезу, вопросил воина:

— Реки, Брога, едят ли покойники хлеб посреди дня?

— Не слыхано такого, — отвечал тот.

Он хотел было предложить княжичу заново смешать свою слободскую кровь с его Туровой кровью, как первый раз они сделали тогда, за холмами и лесами девяти минувших лет — в ту весну, когда Брога вытащил княжича из полыньи. Хотеть-хотел, но поостерегся.

В те давние времена им было еще далеко до совершенных лет, и побратимство не могло считаться истинным. И сам князь-воевода Хорог, когда узнал, что делалось у полыньи и на берегу, отрек детское побратимство, хотя и вынул из своего ларя за спасение сына всей Слободе по куне на дым[25]. Тогда оба были малыми щенками, и княжич первым предложил побратимство…

Воин заметил, что жеваный лист отпал от руки княжего сына, словно сытая пиявка, и кровь снова закапала — то на его порты, то на траву. Земля же тут была Слободская, не Турова.

— Гляди, истекает, княжич, — указал он. — Оберечься бы.

— Сама станет, — отказался княжич от нужного оберега. — Собаку бы сюда. Живо затянуло бы.

— Забыл, княжич? Мы-то собачьи и будем, — напомнил воин и коротко полоснул ножом по своей руке, немного повыше запястья. — Может, собачьей и возьмешь на мену, княжич, чтоб не ослабеть… коли живой.

— Помню, Брога, наше с тобой побратимство, — проговорил Стимар, пристально глядя в серые глаза воина, смотревшие на него с собачьей преданностью. — Найдется и ныне, чем сухой хлеб запить.

И больше ни одной капли крови не дали они пасть на землю, пока не стала, и Брога радовался, что теперь уж верно они оба, хочешь — не хочешь, сохранили давнюю клятву. Клятву, более всех оберегов подтвердившую, что княжий сын из Турова рода вернулся живым, раз не холодело в слободских жилах, когда княжич брал чужую кровь на мену. Кобылица же, пока люди трапезовали, отходила от них все дальше, пугливо отступая за круг курившейся паром травы.

— Мнится мне, княжич, не один день будет тебя родова в бане томить, — со вздохом проговорил воин, когда встала кровь, кончился весь хлеб и последние хлебные крошки пропали с ладоней.

— Пускай томит, — согласился Стимар, а про себя решил: «Придет черед — и я их заставлю потомиться в своей бане. Не днем — веком не обойдтся.»

Зарябило вдруг по всему полю — то ветер пронес по травам от реки тени выставленных с галеры весел и аромат ромейского воска, похожий на невольный сон в летний полдень.

— Поторопиться бы, княжич, — сказал воин, снова встретив потаенный взгляд Турова отпрыска. — Так ромеи поспеют к Большому Дыму раньше нас. Неудобь выйдет.

Он заметил, что кобылица вздрагивает, чуя еще не запекшуюся кровь и успокоил ее, обмазав ей ноздри своей слюною, еще пахшей съеденным хлебом. Дальше через слободские земли кобылица понесла сразу двух седоков.

Брога гнал ее к граду Турова рода по такому пути, который княжич Стимар никак не узнавал.

Когда же перескочили межу, княжич велел воину сдержать ход, чтобы запах родной земли не проскочил через ноздри раньше, чем удастся его вспомнить.

Он, сидя позади Броги, вертел головой, и казалось ему, что все вокруг узнает, только чего-то все еще не хватает для того, чтобы места признать своими от рода.

— Сойди-ка, — толкнул он воина.

Тот живо соскочил вниз.

Тогда княжич обозрел землю вокруг и увидел, что все на этой земле стало ближе и теснее, чем виделось в детстве. И Лисий Лог должен был оставаться еще далеко, а чуялось, что уже где-то рядом, рукой подать.

— Лог далеко еще? — спросил он, недоумевая.

— Вон, княжич, рукой подать, — подтвердил Брога его догадку и протянул руку, указывая на черный покров.

Стимар посмотрел в сторону палей, видневшихся вдали, и у него, словно межою, захлестнувшей горло, перехватило дыхание. Издали свои земли казались совершенно чужими, как холодные зимние тучи.

Он ударил чужую кобылицу по ребрам и помчался туда, оставив позади остолбеневшего от изумления Брогу.

Он гнал во весь опор к той широкой черноте и, достигнув, верно, проскочил бы всю ее в одну незримую стигму бытия, как проскакивает душа черноту между двумя сновидениями — так миновал бы он просторы гари, если бы кобылица сама не уперлась вдруг на месте, у опасного края, и не заржала испуганно перед глубоким черным провалом в земле.

Озноб охватил княжича Стимара под теплым корзном. Он хотел обернуться и переспросить бежавшего следом воина, где же дорога и где тот заветный Лог. Но страшно было спрашивать воина, потому что черный провал и был тем Лисьим Логом, где испокон его, княжича, короткого века росли высокие липы, рос орешник и где он вместе со своими братьями любил когда-то красться за всякими зверьками, а потом еще девять лет подряд любил охотиться уже в одиночку, легко отыскивая Лисий Лог в своих цареградских снах.

Роща, некогда подступавшая к Лисьему Логу с другой стороны, тоже вся сгинула, оставив за собой только сплошной черный покров теней, что тревожил взгляд издали, а теперь тяготил дыхание горьким и соленым запахом золы, под которым теперь были погребены все запахи любимых снов.

У Стимара закружилась голова, и он на миг потерял себя, будто вновь канув с ромейской галеры в холодную глубину реки. Чуткая кобылица сразу сделала шаг в ту сторону, куда княжич стал валиться, и, когда он очнулся, едва удержавшись в седле, то огляделся по всем сторонам света и стал думать, что же случилось с ним и с землею.

А случилось, что, пока княжич таился за межами родных земель, кто-то отнял у него Лисий Лог и вместе с Логом отнял какое-то огромное богатство, которым он владел и цену которого не знал до того, как заметил кражу. Будто бы исчезло такое особое богатство, без которого он не только не имел права быть на этих землях княжьим сыном, но и родиться на этих землях никогда не мог, а потому неизвестно откуда теперь взялся — из каких неведомых и потаенных мест.

Древний заговор против всякого морока так и просился на уста — тот заговор, которому старейшины рода обучили княжьего сына перед его отбытием в ромейское царство.

Все должно было пропасть от этого грозного реченья из трех имен верховных богов небес и солнца — и этот черный провал в земле, и черное поле, и Брога, поивший его своей собачьей кровью, и чужая кобылица со своим жеребенком, и та река, в чьей глубине он потерял себя; и, должно быть, пропал бы от заговора сам корабль, какой привез его через море против течения реки в этот край, который теперь не в силах было признать своим. И где же тогда суждено было очутиться княжичу Стимару после тех разруштельных слов, в иную стигму бытия?..

Тогда он отринул древний заговор и вновь осмотрелся по сторонам, собирая для себя под небесами новую землю, без которой ему вот-вот пришлось бы пропасть самому, оставшись только тенью в своих цареградских снах.

Замкнув взглядом земной круг, княжич Стимар устало вздохнул и проговорил в чужую сторону света:

— Широко палили…

— Широко, — откликнулся слобожанин и добавил с завистью и уважением. — Твоих, Туровых, знатно народилось, княжич. И за Черной горой нынче весной жгли. Широкие поля открылись, поглядишь сам. Далеко видать стало.

— Отец дома? — спросил Стимар.

Он, верно, и не задал бы инородцу такого вопроса, не окажись они у края черного провала в земле, по другую сторону которого, еще далеко, за лесом, стоял град Турова рода, называвшийся Большим Дымом.

Брога стал отвечать важно, по-бычьи опустив лоб:

— Дома, на Большом Дыму, князя-воеводы, отца твоего, княжич, пока еще дожидаются с богатой добычей. С Дикого Поля не вернулся князь-воевода. Нынешней весной князь, отец твой, ушел на первой же седьмице по Радунице[26].

Стимар вздохнул теперь с невольным облегчением, которого сам в себе не заметил, хотя и обучали его учителя в Царьграде замечать в себе все движения души, дабы понимать, как древние эллинские мудрецы, всю свою человеческую сущность.

По весне, с первым талом, князь-воевода Хорог начинал грозно дышать и подолгу глядел на черные стаи птиц, тянувшиеся с юга. Он выводил коня Града, сверкали глаза у обоих, оба раздували ноздри, шумно храпели.

Выходили из своих домов окутанные волчьим мехом, в сапогах из черненой кожи, готы графа Улариха, который некогда позвдорил на вечную кровь с королем сурожских готов[27] и и ушел со своими воинами на Дикое Поле. На Поле он сошелся в битве с северским князем, однако ж обоим пришлось разворачивать коней лицом к хазарскому вихрю. Оба сражались плечом к плечу, стремя к стремени. Князь Хорог рубил хазар правой рукой, а готский граф — левой. Страшная битва длилась весь день и всю ночь полнолуния, и хазары дрогнули, когда им почудилось против луны, что с ними бьется двумя руками огромный двухголовый великан. Так и стал союз между северцем Хорогом и готом Уларихом.

Зиму белобородые чужаки пережидали на Большом Дыму, губя запасы медов наперегонки с северскими, а по первому теплу вместе с князем выходили за стены в дикий снег, долго и медленно шли, с хрустом проваливаясь по колени, и потом, бывало, от рассвета до заката стояли, глядя на юг, хищно выдыхали пар, весело и страшно улыбались князю. Отцу…

Градские с опаской смотрели им в спины, слушая их лающий говор и с нетерпением дожидаясь того дня, когда они погонят долгими кругами своих коней, а потом оседлают их, крепко зажмут между коленей и понесутся вдаль с криками, от которых собаки будут пригибать зады к земле и брызгать от страха, а вороны — срываться с тына, роняя перья.

Кони с седоками уносились, разбрасывая черные комья грязи, осколки льда и оставляя за собой еще надолго, не на один день, волны терпкого пота. И потом еще не один день собаки трусливо принюхивались к тем дымящимся вроде головешек следам.

Но вместе с чужаками, впереди их, уходил на юг отец — с вятшими и молодшими и иными, из других родов, всеми, кто шел к нему настяг.

А осенью, когда вновь поднимались с лесов, с высохших трав и полевой стерни бескрайние стаи пернатой твари, малые сыновья князя-воеводы что ни утро, едва проснувшись, взбегали скопом на южную башню града или на поставленную в стороне от него, на холме, высокую вежу. Они взбегали по узким лестницам с радостно бьющимся в груди ожиданием подарка — не показался ли далеко-далеко змей вещего дыма, не заклубилась ли пыль на концах дорог.

И увидев, и сразу подравшись между собой за самый зоркий взгляд, сыновья слетали по ступенькам вниз и бежали навстречу отцу.

Навстречу сыновьям неспешно ехал князь с выбеленной ветром и жаром Поля бородой, с темным лицом, будто покрывшимся сосновой корою. Он пах по-чужому — разом и горько, и сладко. Он привозил с собой сладкое и горькое, жгучее и дурманящее из чужой далекой земли. Его сыновья бежали к возам, горланя от удовольствия. Они облепляли сверкающие горы, гремели чудесными звонкими вещицами, рассыпали монеты, напяливали на головы шишаки и чужеземные шеломы, трясли ножны. И обоюдоострая сталь со сладким, перехватывающим живой дух стоном выскальзывала из упругой кожи, стукая рукоятями в землю. Сыновья князя Хорога подхватывали тяжелые рукояти, и тогда острия мечей упирались им под ноги, мягко протыкая землю….

Сыновья князя, как щенки, принюхивались к рукоятям мечей, холодея от оставшегося на них запаха боевого пота. Шеломы сползали им на глаза, больно впивались краями в переносицы. И воины — свои и чужие — смеялись, глядя на княжеских сыновей, которым только одним и позволялось в тот день сразу хватать все, что придется по душе. В тот лучший в году день, День Осеннего Сретенья, под огромным шеломом, скрывавшим глаза и уши, не различить было, кто смеется, свой или чужой, гот. Вернувшись с Дикого Поля, все смеялись одинаково, хрипло и пугающе.

Потом самая великая сила — княжеских сыновей всегда знобило в ожидании этого мига — самая прекрасная сила отрывала их от земли, и все они оказывались высоко-высоко, выше всех веж, на отцовом коне. Вместе с отцом. Князь отдавал поводья сыновьям, и те выдергивали поводья друг у друга из рук, сердя терпеливого коня, который хоть и фыркал и тряс гривой, но, зная только руку хозяина, продолжал идти прямо, раздвигая грудью тучи и распугивая залетавшие к нему под брюхо перелетные стаи. Княжичи принюхивались к поводьям и вцеплялись в терпкую кожу зубами, еще не зная, что так и делают воины в пылу кровавой сечи.

А вокруг на поднятых руках женщин, певших тягучим хором величальную, плыли навстречу венки и караваи, и женщины выгибались и вздрагивали, припадая губами к седлам и сапогам своих и чужих, северцев и готов.

И готский граф Уларих с красивым, красивее, чем у отца, мечом, всегда ехал в пшеничном венке по правую руку от князя и скалился в широкой улыбке.

Так жил Туров северский род, и никакой иной не жил в ту пору лучше него. Было кому без устали жечь новые пали, хватало кому распахивать черную землю, хватало кому и держать ее от всех чужаков. Находилось кому пасти стада, на которые и сам древний Велес[28], скотий бог, поглядывал с завистью. И хватало в достатке тех Туровых, кому летом, оставив без опаски дом, землю, стада и жен, можно было развернуть плечо на просторе Дикого Поля, показать силу свою всем племенам иной крови. Возвращалось тех Туровых в невеликом убытке и по осени.

Хорошо поживали еще полянские роды. Но у тех на круглых животах сорокопуты и жаворонки вили гнезда да еще кормили птенцов досыта всем, что выклевывали у полян между зубов. Так и коротали лето поляне, пупами в небо, слушая своих жаворонков, потому что земля им досталась слишком живородная: плюнь — через седьмицу на том месте об тыкву споткнешься, воткни оглоблю в кочку — через месяц яблоки с нее на голову посыпятся. Бывало, и сражались поляне с теми, кто зарился на их изобилие, да только битвы бывали недолгими. Глянешь к вечеру — уже и угры всей ратью развалились рядом с ними, а на пузе у каждого по выводку перепелов. Неподалеку и хазары, бывало, успеют раскинуться, поразинув свои чесночные пасти и раздув волосатые ноздри, из которых трясогузки любили выклевывать жужелиц и пауков.

Бодры были и вятичи, да скакали больше на грибах, а не на конях, а на грибе далеко не ускачешь.

Радимичи — те слишком гордились собой и гордость свою так берегли, что за порог не выносили, боясь уронить в неподобном месте.

А об остальных племенах, по крови северским не дальних, и говорить нечего — им в ту пору о славе разве со свиньями северскими было рядиться. Древляне — те белого дня в своих чащобах не видели, а на опушках слепли, как кроты. От кротов и вели свой род, хотя и скрывали от всех. Белоглазые дреговичи пасли лягушек на своих болотах и жевали клюкву, от которой и рожи у них всегда были кислыми и набок перекошенными. Кривичи круглый год в непролазном дыму чихали, у них только и сил хватало, чтобы лес палить и пни корчевать, потому зерно прямо в золу и бросали, не распахивая, в той же золе и пекли свои черные хлебы. А дальние словене-рыбожоры, те и оттаивать-то не успевали, как новая зима уже снова к ним подкатывала носы и уши морозить. У них даже леший в меховых штанах ходил и барсука в них держал для согрева. Все веселье было у словен — с чудью да весью схватиться, друг друга в бока костяными ножами потыкать, а потом брагу вместе пить и немужними бабами меняться.

Некому было сравниться с северскими, а среди северских родов — с Туровым. До Итиля[29] на восток, до бужских земель[30] на закат, до сурожских и понтийских вод на полдень, до не тающих ни зимой, ни летом снежных изб и ледяных кровель на полночь — всюду докатилась молва о князе-воеводе Хороге и его стяге, всюду с опаской ждали, что, не ровен час, вдогон за молвой докатится и само турово войско, нынче и вовсе неодолимое вкупе со свирепыми готскими волками.

Многим позже мысли в славянских головах стали похожими на строчки-нитки в ромейских книгах, и можно стало тянуть их от начала к концу, не торопясь вытягивая буквы и целые слова. Так повелось с той поры, когда прошлись по славянским землям со своими зрячими посохами два солунских брата, два мудреца — Кирилл и Мефодий[31]. По дороге они поймали все полянские и северские мысли, как птиц, в свои мудреные силки, собрали в мешок, а потом сели в затвор, ощипали с добычи пух и стали тянуь из него витую канитель. Все собрались вокруг того затвора посмотреть, что получится у хитрых иноземцев, и чем дольше те терпели свою задумку внутри, тем меньше оставалось терпения снаружи. Зато когда братья-мудрецы, щурясь, как новорожденные кроты, вынесли на свет свою работу, то заворожила та канитель все племена, и племена, растащив ее по всем землям, пустили в свой обиход.

Но в ту давнюю пору, когда княжич Стимар и слободской воин Брога стояли на краю выгоревшего Лога, северские мысли еще походили на разноцветных птиц, крылья которых расписаны перьями-буквицами. Взмахнет птица крыльями и пролетит стремглав, а за ней — другая. Так изначально мыслили и северские, и все прочие славянские племена.

Такими птицами и думал Брога, с опаской поглядывая на растерянного княжича, и всех отпускал, не зная какую оставить. Он все силился уразуметь, почему так осторожно, как на хрупкой льдине, мнется на одном месте княжич, вернувшийся домой в полной силе — окрепнув телом, забыв где-то за горами свою хромоту да еще набравшись ромейской мудрости.

— В нынешнее лето на Дыму князем-старшиной остался Вит, — наконец проговорил Брога, найдя подходящий умысел.

Он стал полагать, что последыша в отсутствие князя примут неподобающе — того, верно, и страшился теперь княжич. Старый же Вит, приходившийся воеводе дядькой, хотя годился тому по летам и в деды, очень любил младшего княжьего сына от умершей при родах Ладе — не меньше, чем своих сыновей.

— Под ним две сотни смердов[32],- добавил он. — Да наша Слобода по договору… Тихо было. Кого ж на Поле не тянет, княжич?

Стимар не слышал его слов. Сойдя на землю, он встал на самом краю провала, так что из-под носков стали осыпаться вниз комки темного дерна. Он завороженно глядел в черноту, и хотелось ему кинуться туда очертя голову, как в воду — здесь княжичу уже по своей воле хотелось потерять себя на миг, как случилось в глубине реки, и всплыть-очнуться по ту сторону сна, среди живых лип, маленьких зверьков и своих братьев.

Он наощупь подхватил поводья стоявшей рядом кобылицы и потянул ее за собой. Та уперлась и мелко задрожала всем телом.

— Дорогу! Дорогу-то гляди! — вздернулся Брога и храбро вырвал поводья из руки княжича. — Дай сам сведу.

Стимар безропотно двинулся следом, пропустив вперед всех — даже малого жеребенка. По узкой, косой тропе они спустились на дно гари, где из земли безликими идолами торчали огромные черные головешки, а сажа поднималась клубами при каждом шаге. Кобылица с малым стали темнее мастью. Люди же, как и предсказывал Брога, сделались похожи на шишей и кикимор, а вернее на таких человеков, какие в этих краях никогда не водились, но которых сам Стимар повидал во множестве в императорском дворце Царьграда. Потому при взгляде на Брогу княжичу не приходили в голову охранительные заговоры, а чумазому Броге — тому так опять страшные слова в обилии лезли на язык.

Наверху Брога не успел умыться росой, не успел посоветовать княжичу сделать то же, как почерневший княжич вспрыгнул на почерневшую кобылицу и погнал ее к лесу, снова бросив слободского воина и жеребенка позади в несказанном удивлении.

Удивился и силенциарий Филипп Феор, которого к Большому Дыму неторопливо вез красивый корабль. Он задремал, и ему приснился всадник. Всадник чернел-мчался вдали по широкой равнине в полном одиночестве, а на слух казалось, что скачут широким галопом двое.

Филипп Феор от изумления приоткрыл один глаз, но не увидел никакого движения, кроме мерного взмаха весел и встречного безмятежного тока усеянных кустами берегов. Тогда он снова опустил веко и сразу услышал в своем сердце, как взмахнул крыльями черный голубь дурного предчувствия.

То, чего не увидел силенциарий, узрел воочию воин Брога. С поскакавшей от него кобылы вдруг разом слетела вся сажа и легла на стерню густым следом, будто всадник оторвался от своей обветшавшей тени и сразу обрел новую — легкую и прозрачную, какая только и пригодна для ясного Божьего дня.

Ветер свистел у Стимара в ушах, рождая дурные предчувствия Филиппа Феора. Ветер срывал с ресниц княжича слезы, в которых высыхали, превращаясь в сажу его заветные цареградские сны о родных землях, зверьках и братьях.

Стимар гнал кобылицу, спасаясь от своего страха, что выскочил следом за ним из выгоревшего Лога. Тот, второй человек в его душе, какого не имел еще ни один из северских и ни один из всего славянского народа-племени, — тот тоже спасался, и потому Стимар не мог понять, по какой причине спешит в лес и сдерживает изо всех сил дыхание, боясь запахов родной земли, тех запахов, что цареградскими ночами заставляли его сладко и горько плакать во сне.

Наконец княжич на полном скаку канул в старую дубраву, уцелевшую не только в его снах, но и в яви. Тогда и Брога, на глазах которого княжич разом пропал из виду, пришел в себя и, забыв вдруг о всех обережных словах, двинулся вслед за чужим страхом.

В полумраке, среди темных стволов под тяжелыми сводами крон, сквозь которые косо сквозили лучи солнца, княжич вспомнил темные колоннады Дафнея, верхнего Дворца, те ранние цареградские часы, когда солнце косыми лучами пронизывает порфировые аллеи, легкую и сумрачную их пустоту. Он вспомнил чудесный радужный блеск мозаик и узнал его в усеявших землю осенних листьях. Тогда-то страх отстал и остановился позади, уже не в силах войти за ним в дубраву.

Княжич вздохнул с облегчением, размазал по щекам слезы, потемневшие от сажи и навсегда вытекших снов, и стал высматривать сверху потайные дорожки, когда-то протоптанные в дубраве сыновьями князя Хорога. С седла и с открытой взору всех, своих и чужих, дороги он не различил ни одной из потайных, зато как только спустился на землю и сделал шаг с большой дороги в сторону, так тут же и попал ногой на узкую извилистую тропку.

Он не узнал и этой тропки, но уже не испугался новых потерь и не обронил слез.

Княжич подумал, что эта поайная тропка могла принадлежать братьям, сыновьям его отца, которые родились позже — в пору его жизни за морем, во дворце.

Брога, между тем, заметил перед лесом место, где совсем не высыхала роса, и обогнул его стороной, не зная, что на этом месте остановился страх княжича. Воин смело вошел в лес по своей, слободской тропе, которая крепко держала все слободские заговоры. Ему, прирожденному охотнику, ничего не стоило различить свою лошадь далеко в дубраве, сквозь стволы и густой кустарник. Он чувствовал запах кобылы и жеребенка, текущий по земле и палым листьям. Запах княжича из Турова рода раздваивался, будто кобыла со своим жеребенком шла за двумя людьми — одним северским и одним чужаком-ромеем. Но Брога знал, что его кобыла так спокойно не пойдет за чужаком, и потому не волновался и не трогал своих железных коньков и собак. Он уже решил, что как примет княжича его род — так и будет верно, а ему, простому воину, не старшине и не волхву, хотя и тайному побратиму самого княжича, легко ошибиться в чужой крови.

Он настиг княжича, когда тот, выйдя на самый край берега, обрывавшегося высоко над рекой, едва не шагнул с кручи. Однако кобылица вместе с малым спокойно встали позади него.

Заметив через плечо Брогу и ничуть не удивившись его скорому появлению, княжич указал вниз:

— Гляди!

Внизу, у самой воды, лежали мертвые деревья, что упали с обрыва, подмытого рекой, дождями и весенним талом. Брога невольно поискал глазами какую-нибудь водяную тварь, которую княжич успел приметить раньше него.

— Моя мета, — сказал княжич. — Помнишь?

Тогда только Брога различил знак стрелы, глубоко вырезанный на коре одного из упавших и давно обглоданных дождями и снегом деревьев.

— Помню, как же! — радостно ответил он княжичу. — Берег-то вон где был. Шагов пять еще хватало пройти, а то и оба-напять. Река подмыла.

— Жалко, — вздохнул Стимар и повторил: — Жалко.

Брога недоуменно посмотрел на него:

— Чего теперь жалеешь, княжич?

— Наше с тобой дерево, Брога…

— Так оно-то давно уж упало, позапрошлым летом, — проговорил слобожанин и, не понимая, почему княжич жалеет дерево, каких несчитано-немерено вокруг, сам рассеянно огляделся по сторонам. — Нашу мету можно и заново поставить. Леса кругом хватит. Да ведь мы подросли с тобой, княжич, нам теперь и отсюда все видать…

Но от таких слов еще горше стало на душе у Стимара, и он вспомнил белую колоннаду в Царьграде, тянувшуюся рядом с Вуколеонтом, дворцовым портом. Те белые колонны были поставлены еще при великом императоре Константине, точно по его следам, у края берега, где он любил прогуливаться и беседовать с морем, как с младшим братом. И с какой натугой ни бились бы морские волны, забывшие о василевсе, об каменное подножие тех колонн, уже вовек не осилить им рукотворной тверди. Никогда не пошатнется и не упадет вниз, в беспамятное море, ни одна из тех прекрасных колонн. Так думал Стимар, а до Филиппа Феора стал доноситься в полудреме скач одного-единственного всадника.

Брога не ведал, чем развести тоску княжича, чем можно ему помочь. Случись такая тоска у кого-либо из сородичей, все бы разом осенили себя охранными знаками и разошлись бы от него в стороны не менее, как на дюжину шагов. Всем бы стало ясно, что тот поддался в лесу блуждающим огням и какая-то нечисть раскрыла перед ним страшный простор и страшные тайны нави, которых не полагается знать живому. Такого человека волхвы продержали бы целую седьмицу в кругу священного живого огня на одном оставшемся с прошлого лета хлебе и воде, вытопленной из камня, а то — и вовсе без пищи. Но воин не замечал в глазах княжича того непроглядного, зябкого тумана, которым перед рассветом наполняются дальние болота, а вместе с дальними болотами — душа и голос зачарованного нечистью человека. Глаза княжича ясно блестели, и его тоска была похожа на золотую ромейскую монету, упавшую в полдень на дно реки. Воин Брога видел, что ему никак не дотянутся до той монеты, да нельзя и пытаться ему, инородцу, — запретно. Только Туровым — князю-воеводе Хорогу да князю-старшине Виту — да тем втроем с древним Богитом, жрецом Дажьдбожьим, было под силу крепкими заговорами избыть-извести тоску своего сородича, а значит — и достать эту дорогую ромейскую монету, оброненную им на дно своей души.

Так думал воин Брога, и вот одна из его птиц-мыслей слетела с высокого берега на речной залив, издавна памятный обоим. Ныне его стало видно с этого высокого места на берегу, так что меты, указывающей тайный путь, уже совсем не требовалось.

— Гляди, княжич, куда гляжу я. — А смотрел Брога на тот самый речной залив, что именовался Свиным Омутом.

В Омуте второй век жил огромный сом с кабаньей головой, которому два раза в год — весной и осенью — бросали откормленную свинью, чтобы страшная рыбина не покидала своего загона и не бралась опрокидывать лодки или, того хуже, подрывать берег со стороны Большого Дыма, чего боялись второй век все Туровы — боялись с тех самых пор, когда один из родичей приполз домой по берегу с отъеденной стопой. Выходить его, оставившего почти всю свою кровь красной дорожкой от залива до града, не сумели. До того, как замолкнуть и начать холодеть, он беспрерывно поминал потерянный бредень, сома и свинью, которую осталось отдать по клятве, иначе, с его слов, всему граду предстояло обвалиться в реку и пойти сплавом к полянам.

Кровавая дорожка начиналась прямо из прибрежной тины, и, когда Туровы склонились над мутной водой, мелкие рыбы еще доклевывали там темные сгустки. Водились в омуте сомы, но такого людоеда еще не являлось. Никто из Туровых не слышал, как накануне бедный рыбак бился с одним из слободских, что вытянет за полный день столько сомов, сколько тот успеет насчитать у себя пальцев, и между жбаном медовухи и началом великой ловитвы клялся страшными словами, что скорее всему граду поплыть по реке, чем он отойдет от омута без улова. Клятва та и вышла боком. Слободской, усевшись судьей на круче, увидел, как со второго заброса опрокинулась однодеревка, а хвастливый рыбак вскрикнул и пропал, растревожив тину. Со страху слободской кинулся к дому, творя охранные знаки и заговоры, а, переведя дух, сам воды в рот набрал. С рыбаком же случилась неудача, происходившая в те поры со многими — и не только северскими — от медовухи, страшных клятв и заговоров. Бредень зацепился на дне за тяжелый топляк и так стронул его с места, что ствол пошел дальше в глубину да еще попал в течение. Наверху же веревку дернуло и нечаянной петлей захлестнуло рыбаку ногу. Крепкий был рыбак и быстрый в разумении, как все Туровы. Догадавшись в беспросветной мути, что приходит ему худой конец, как тому же сому, попади тот на берег, и сам он теперь пойдет прямо на тризну, если не сомам, то ракам, — о том и догадавшись, извернулся он в глубине и острым поясным ножом откромсал себе кусок ноги. Так и продлил гордый рыбак свою жизнь до заката, перед смертью хоть отдышавшись вволю.

Он, пока доживал свое последнее слово, верил в бреду, что наказал его за клятву сам водяной дед или же, по особому велению водяного, сомовий князь-старшина. Остальным Туровым, кто смотрел на умирающего или же, не глядя, творил поодаль всякие заговоры, ничего мудрее в головы тоже не пришло. А в те времена, пока еще не прошлись по славянским землям ученые греческие мудрецы Кирилл и Мефодий, а потом не промчался вдоль да поперек на своем ретивом крещеный князь Владимир[33], всего-то трем пустым страхам хватало свиться в один жгут-вихрь, чтобы пошел-двинулся по лесам, полям и водам сам собой один настоящий живой страх, показываясь то из леса оборотнем-волкодлаком, то из топи болотной нечистью, то пугая, а то, круто загустев, и унося пуганых с собою неизвестно куда. Так-то, забродив на страхах, заговорах и пересудах, завелась въяве посреди омута какая-то опасная сила. Сом не сом, змей не змей, а хлопот и страхов с ним северцам уже на два века через край хватило.

И вот однажды по ранней весне дошло дело до последыша, который вышел хром от рождения и еще синел и обмирал, когда волновался, и цена которому оказалась — вся жизнь его матери Лады.

Среднего сына князя-воеводы Хорога и Лады, которую некогда взял князь от Гусиных Родов, звали Увратом, и он недолюбливал младшего. Ясным днем он всегда норовил отдавить ему тень, а если не было солнечно, то украдкой, пока никто не видит, мочился и плевал на его следы. Однажды вечером Уврат облизал языком середину лучины. Когда всех Туровых отпрысков загнали спать на полати, под теплые шкуры, лучина затрещала, и сестры задрожали от страха.

Тогда Уврат стал нагонять на них больше страха, шепча, что младшего брата украл из зыбки водяной, а потом вернул за виру[34] в свинью, да только теперь от братца всегда идет сырость, почему и очаг при нем всегда дымит и лучины киснут. Младший сжал зубы и выпрыгнул было из-под шкур на брата, но старший, Коломир, упредил. Одной рукой он удержал и придавил младшего зубами к доскам, а другой вкатил Уврату подзатыльник, от которого тот прикусил свой вертлявый язык. Затихли все, а последыш, поворочавшись, надумал поутру разбудить в омуте водяного уговорить его на месть, чтобы тот утянул среднего, не дожидаясь лета — по холодку под лед.

Не усмотрели мамки за ним. Нелегко усмотреть за хромым, да шустрым, а от хромоты своей — и хитрым не в пример всем Туровым. Едва посветлело небо, как он выскользнул из кремника, где в лучших хоромах града, важно поднятых над клетями и погребами, зимовал князь со всей своей прямой лествицей[35]. Малой свернулся под соломой, на дровнях, так, что и в отцовых горстях уместился бы, и там замер, затаил дыхание. Холопы[36] тронули коней, направляясь за строевым лесом, подрубленным месяцем раньше, и, когда мамки хватились, что в кремнике княжий выводок не полон, им, бабам, поздно уж было тужиться-открывать ворота и бежать следом.

Последыш под хруст снега под полозьями утек с последних дровней и откатился в кусты. По началу пути повезло ему: после оттепели наст что на поле, что в лесу, стал крепок, — и, как только скрылась порожняя подвода среди деревьев, он зайцем припустил через поле к дубраве. Запасся он и на случайную беседу с волком, и на толковый разговор с водяным. Волка он не боялся, зная, что, как начнут грохотать в лесу порубщики, так даже угрюмый и бесстрашный волк-бирюк пригнет уши и, подобрав бока, отойдет подальше от стука, а стучать-то свои собирались дружно неподалеку от омута. Для волка был готов нож. Да и большое долото, которым предстояло колоть лед пригодилось бы ножу в подмогу. Для водяного же была припасена золотая ромейская монета, найденная еще по осени посреди полуденной дороги. Много добра привез отец из последнего гона на Поле, ломились телеги, нелегко было усмотреть за всякой мелочью. Старшие братья не по одной такой монете припрятали по всем щелям в срубах и углах.

Уже у самого омута, под обрывом, дважды нырял последыш с головой в снег, и потом, выбравшись и зло отплевавшись, жалел, что побоялся прихватить с собой в розвальни свои маленькие лыжины.

Лед был еще крепок, хотя на самой стрежени уже начал синеть. Покружив по заливу и постучав там да сям по льду долотом, последыш решил, что как-нибудь обойдется водяной и без широкой проруби, а хватит ему одной маленькой лунки, в которую сумеет проскочить монета. Главное — потом припасть к лунке и, как в стариковское ухо, прокричать в нее ясно тот заговор, что он слышал от старшего брата, Коломира.

Выбрал он на льду посреди залива место самое темное и на вид подо льдом самое глубокое и принялся тюкать в него долотом поначалу тихонько, чтобы омутного деда не разбудить заранее, а потом, видя, что лед сопротивляется побудке, разозлился и стал уж грохать по нему с плеча, только жмурясь от острых брызг.

В тот час и Брога не сидел дома. На Слободе со свободой легче было, все — охотники. Как научился ходить, так иди куда хочешь, добывай, что найдешь. Накануне он пообещал старшим, что принесет давно выслеженную им лису, свою первую настоящую добычу. Старшие и смеятся над ним не стали: седьмой год малому — пора. Сами стали снаряжать его с макушки до пят. Наладили маленький лук, вручили маленькую сулицу и нож для обороны от других охотников, мохнорылых и зубастых. Еще положили в суму сломанную лисью кость, наговорив на нее, что положено. Наконец поставили малого на просмоленые лыжицы и дали для верности глаза и быстроты ног крепкий подзатыльник, полагавшийся всякому по первой охоте.

Собака хорошо шла по следу, но, приблизившись к дубраве, потянула носом в другую сторону, к реке, и навострила уши. Брога — в ту пору просто Чиж, как и все его малые братья, — замер, дошептал скорей уже несчитанный охотничий заговор и прислушался. Из-под обрыва, со стороны Свиного Омута, доносился настойчивый, злой стук. Хоть Чиж — будущий воин Брога — и разгорячился на бегу, а тут морозец сразу подкрался сзади и пробежал у него между лопатками. Оберегся Брога, погремел поясными коньками, и стал раздумывать, отойти ли подальше от неизвестной беды или сунуть свой любопытный нос, куда не просят.

Он запретил своей собаке подавать голос и пугать лаем нечистую силу, а сам подобрался к обрыву.

Туров последыш тем часом разошелся во всю мочь. Скинув зипун, он колошматил по льду долотом, уже не страшась, что угодит спящему водянику прямо по темени или разбудит-разозлит сома-свиноеда. Его охватила та неуемная злость, которая, вспыхнув внезапно, пугала всех родичей вокруг, не только мамок, сестер или собак, но тревожила и самого князя-старшину. И даже самого отца, князя-воеводу Хорога, заставляла мрачнеть и сводить грозные тучи-брови. Только древний Богит, жрец Даждьбожий, мог разом утихомирить последыша, положив ему на голову шершавую ладонь, похожую на остывший блин или ржаную лепешку. Еще удавалось успокоить его Коломиру, который приподнимал младшего за шиворот, как щенка за загривок. Тогда только затихал последыш, промокая слезами. Здесь же, на льду, не оказалось с ним ни Богита, ни Коломира, и некому было утихомирить малого, надумавшего для испуга старших поднять со дна всю омутную нечеловечью силу.

От ударов разлетались в стороны ледяные иглы. Княжич крепко зажмурился и колотил по льду в полной тьме, слушая только, как вздрагивает все живее под ногами зимняя твердь, и не ведая, что за ним наблюдают сверху две пары зорких глаз — одна человечья, а другая собачья. А вскоре появилась и третья пара глаз — самая зоркая, с двумя красными огоньками в зрачках. По дну лесной балки, с подветреной от охотника стороны, к заливу подошел волк-бирюк и стал смотреть. Он же первый и попятился прочь, когда княжич распластался на льду и сунул руку в прорубь.

Золотая монета упала на темную воду и не сразу пошла вглубь, так застоялся за зиму омут. Княжич ткнул ее долотом и стал призывать на службу водяного.

У старого волка приподнялась шерсть сначала на загривке, а потом и на седом переносье. У него помутились зрачки, и он попятился назад, роняя из ноздрей на снег капли темной крови.

Страшно стало и слободскому охотнику, но ему было стыдно потерять свою первую, самую крепкую охотничью храбрость, которой с ним поделились на Слободе и снабдили вскладчину старшие. Без той первой храбрости не прижилась бы потом в его душе на целую жизнь и своя, кровная. Чиж-Брога только отодвинулся в сторону, оставив свой страх остывать на снегу. Собаки уже не было с ним, она еще раньше волка стала отступать, поджимая хвост и тонко скуля, отошла далеко и стала думать, не пора ли кинуться в Слободу за спасением.

Не успел охотник устроиться на новом, бесстрашном месте, не успел и княжий последыш договорить в ледяное ухо свой приказ, как заскрежетала, будто ворота, от заветной лунки да через весь залив глубокая трещина и загудела-заворочалась под ногами глубина, раскалывая над собой зимний панцырь. Княжича оглушило тем, первым расколом, он широко раскрыл глаза и стал проваливаться в бездонную тьму, откуда на него неподвижно смотрели два больших красных зрачка, расходясь кругами.

Вздрогнул от того раскола и старый Богит, который в тот тревожный час сидел в святилище между двух огней и разыскивал княжьего последыша в своем бескрайнем сне.

Вздрогнув и раскрыв глаза, он повелел княжьим кметям мчаться во весь дух к омуту.

Собака, оставившая охотника, успела, тем временем добежать до Слободы и лаем поднять на подмогу своих.

Туровы кмети поспели бы к омуту первыми, но по пути, прямо посреди поля, увидели волка-бирюка. Словно ослепнув и потеряв всякое чутье, зверь медленно шел им навстречу, то есть напрямик к Большому Дыму. Три кметя пустили в него с полусотни шагов по каленой стреле, одна из которых пробила волку лапу, другая на вершок пронзила глазницу, а третья завязла в хребте. Волк остановился и стоя подох, а кмети потом увидели, что за ним тянется по снегу красный бисер. Испугавшись самой худшей беды, воины поспешили пересчитать все бусины. Так они добрались до оврага, через который поначалу уходил от реки зверь.

Слободские же, которых вела собака, выехали на лыжинах прямо к обрыву, где на нашли только остывший страх своего маленького охотника, похожий на выброшенную из омута тину.

Посреди Свиного Омута огромной пробитой глазницей зияла полынья с колотыми краями, а двое малых, слободской и Туров, мелко дрожа, сидели под обрывом, у оскаленного ледяными зубами берега, и, побратавшись кровью, вылизывали друг у друга запястья. Слободской был мокрым по колено, а Туров — по самое темя.

У Чижа-Броги тогда начисто отбило из памяти только то, как вытаскивал Турова последыша из полыньи. Тот же три дня и ночи провел в полном беспамятстве, твердя в жару и бреду отдельные слова, которые даже мудрый Богит не смог нанизать на одну нитку. Слова были такими: «денаро», так в ту пору называли ромейские золотые монеты, «глаз» и «волк». В эти три ночи средний сын князя Хорога и Лады, Уврат, кричал во сне, а потом долго боялся задирать младшего.

По весне из Ромейского царства пришла весть, что в Царьграде умер грозный василевс[37]. Передавали, будто в ночь перед смертью ему приснился волк, который напал на него и вцепился в горло. Василевс кричал и отбивался от зверя мечом, который по приказу постельничего, слуги вложили в его руку. Они сами едва успели отскочить, хотя и не досчитались пальцев. На рассвете же, стоило василевсу очнуться и отложить меч, как у него в голове лопнула жила и залила левый глаз кровью. В тот же час василевс умер.

Увидев в небесах разлетавшиеся из Царьграда новости, князь-воевода Хорог призадумался и долго стоял на сторожевой башне, глядя в сторону далекого Царьграда, пока оттуда не подул ветер, пахнущий воском и ладаном, а потом князь пошел к старому Богиту и сказал жрецу, что решил судьбу последыша в полном согласии со случившимся знамением.

Ныне, спустя много лет, княжич Cтимар и воин Брога вышли из дубравы на то самое месте, откуда с высоты берега кмети, посланные из града и шедшие по следу волка-бирюка из конца в начало, увидели полынью, похожую на вырванный глаз, и двух спасшихся из нее маленьких охотников.

— Брога, я вспомнил, как ты достал меня из омута, — сказал княжич. — А мог убежать. Тебе было страшней, чем мне. Тогда бы я утонул.

— Не мог, — ответил Брога, гордо вскинув голову. — У собаки страх всегда позади хвоста. Она боится только тогда, когда отступает. Мы — от собачьего рода. Собака всегда подходит к капкану, если в него попала добыча. Неважно, чей капкан.

— Верно, Брога, — согласился княжич. — Тогда я попал в свой капкан. А ты почуял добычу.

В тот миг оба увидели вдали, на реке, ромейский корабль, уже утолявший парусом жажду полуденного ветра. Парус, раскрытый прямо против солнца, блестел золотистым отливом и напоминал золотую ромейскую монету, упавшую на воду, — ту единственную в мире монету, которая не может потеряться или утонуть, если ей не прикажешь. Именно такую монету некоторые древние цари находили во чреве пойманных и поданных к столу рыб, что не предвещало их царствам ничего хорошего.

Стимар вспомнил, как бросал свою монету в омут, и вдруг обрадовался, что в граде нет ни отца, ни любимого старшего брата, Коломира, ни, тем более, Уврата. Уврат, как передавали княжичу свои купцы-находники еще в Царьграде, два года ходил с отцом на Поле, потом своевольно подался в бродники, сделавшись не по годам рано степным волком-бирюком. Наконец он сумел отличиться в набеге на ромейские веси и даже собрал не великий, но свой собственный стяг от разных-перепутанных родов-племен.

Стимару захотелось, чтобы свои признали его у града не сразу, а поначалу поглядели бы издали, как на инородца. Тогда хватило бы одного старого Богита да одного князя-старшины Вита, чтобы в самом граде утвердить его родство и право. Так хозяин входит в пустовавший без него до осени дом.

— Быстро плывут ромеи, и парус надули, и веслами шибко машут, — раздался у княжича за плечами голос Броги. — Гляди, княжич, обгонят нас… Вдруг выдадут за тебя кого другого, подменят своим.

Вместо тайных и неслышных слов слободского оберега позади княжича раздался смех.

Брога смеялся, больше не вспоминая за спиной княжича никакие обережные заговоры и не примечая, что по дороге ко граду Турова рода растерял весь свой страх. Теперь он знал, что княжич остался его истинным побратимом.

Перед тем местом, откуда град Турова рода внезапно появлялся весь, как на ладони, княжич опять невольно помедлил. Из того самого места росла мощная береза, которую он некогда запечатлел в своей первой, детской памяти последним знаком родовой земли, и от этой березы начинались в Царьграде все его любимые, самые радостные сны. Береза тоже опасно приблизилась к обрыву, но, заметив княжича, успела остановиться.

Стимар закрыл глаза, вообразив, что заснул и его сновидение вот-вот начнется, и так, вслепую, двинулся к березе, выставив вперед правую руку. Он хотел поднять веки в миг прикосновения. Тогда, думал он, явь просто окажется на месте сна, а не взломает его, как весенняя вода взламывает лед, а ведь нет ничего опаснее того, как остаться на льду в этот час пробуждения глубины.

Так и сделал княжич, как хотел.

Когда его пальцы уперлись в теплую кору, он отступил на шаг в сторону и открыл глаза, и замер в удивлении, потому что явь оказалась теперь гораздо меньше и легче сна. Эту явь можно было завернуть в кусок белого полотна, бережно уложить в суму и увезти с собой в Царьград, радуясь, что уже можно обойтись без снов, от которых по ночам идут слезы. Если бы он когда-то уезжал в Царьград уже большим, то так бы и поступил, забрав с собой в дорожной суме весь град Туров.

Именовавшийся Большим Дымом, в ту пору самый величавый и красивый град среди всех градов на славянских землях, и вправду уместился на ладони княжича.

Весь град — с кремником, что был обнесен стеною вровень с верхушками ближайшего леса, и со всем посадом, с россыпью изб, с рядами низких амбаров, с плавильнями и кузнями, и даже вместе со всеми гумнами и овинами, разбросанными по краям обжитого простора — весь уместился на его ладони, и уж вовсе безо всякого труда можно было бы поставить его во дворце цареградского василевса, заняв разве что четверть сада, или треть пристани, или же половину всего царского Ипподрома.

Княжич тяжело вздохнул, но теперь глаза его остались сухими до самого дна, где выгорели и рассыпались пеплом последние цареградские сны. Так княжич обрел новую, еще никому из его племени не доступную мудрость. Мудрость была неподвижной и безмолвной, как грядущий полдень, поэтому ее не услышал ромей Филипп Феор. Зато увидел внуренним взором и, выходя, замер на пороге святилища старый жрец Богит.

Старый жрец прозрел начало и конец Турова рода. Он прозрел, что когда-то правда была на его стороне и нельзя было отступать перед железной волей князя-воеводы Хорога, выкованной посреди Поля, в то дали, где вместо слова «род» помнят только «рать». Нельзя было отдавать его третьего сына, княжьего последыша, на ромейский корабль.

Ныне княжич вернулся ромеем, как и должно было случиться.

Ныне княжич стоял где-то поблизости и смотрел на град. В неподвижном, безмолвном пламени его ромейской мудрости, пламени, похожем на купола цареградских храмов, святилищ Бога, Который у ромеев один, — в том пламени весь град сгорал без остатка. В ромейской мудрости сгорало начало времен Турова рода, и сгорала, становясь бессильным прахом, шуяя великого князя Тура, таившаяся в основании града и доныне оборонявшая его от врагов.

Полный век миновал с той поры, когда по славянским землям пронеслись полчища обров-авар[38]. Дыхание у авар было красным, а у их кони скакали по земле не на копытах, а на волчьих лапах. Их мечи состояли из трех полос, сплетенных косою, и только одна из полос была железной, остальные же две полосы одноглазые аварские кузнецы выковывали целиком из ядовитых аспидов. Аварские щиты могли схватить вражеский меч зубами, аварские стрелы всегда попадали в сердце, потому что перед выстрелом стрелки на каждый наконечник осторожно надевали живое ястребиное око.

Никто не мог победить авар.

Половину восточных славян, антов[39], авары сделали рабами, а другую половину аварские колдуны превратили в овец, чтобы кормить своих хищных жеребцов их мясом. Полянам, как рассказывали самые старые, слепые поляне, авары вспарывали их большие животы и, повесив тела под седлами, качали в них, как в люльках, своих младенцев, пивших кровь вместо молока. Древлян авары загнали под землю, в норы, и затоптали конями. Дреговичам пришлось погрузиться глубоко в топи и годами дышать в темной глубине через камышовые трубки.

Только северцы не испугались клыкастых аварских коней и колдунов, но северское племя таяло в битвах, как брошенная на очаг горсть снега.

И вот однажды, когда северских воинов оставалась всего одна сотня без недели во главе с князем Туром, князю удалось хитростью зарубить их кагана, и тотчас все авары пропали, будто и не было их в помине.

Своего кагана, который вместо рта держал третью ноздрю, питавшуюся дымом жертвенных коней, авары всегда хранили в самой сердцевине войска и берегли пуще, чем муравьи или пчелы берегут свою плодовитую матку. Смерть от врага не могла угрожать кагану, ибо никому никогда не удавалось пробиться на своем коне в середину аварской орды, а все копья и стрелы, брошенные через головы авар, застревали в чаще их высоких султанов. Никто не мог добросить копье или добить стрелой до кагана.

Однажды на закате северцы разбили посреди Поля стан и поклонились Солнцу, полагая, что видят светило в последний раз. Они ждали, что наутро подойдет аварская орда, и всем им придется погибнуть.

Однако ночью, раньше авар, подошла огромная туча, и бог Перун, показав из тучи по локоть свою шуюю, в которой был зажат огромный лук, выпустил в землю громовую стрелу, ослепившую северских коней. Пришлось воинам идти пешком на то место, куда угодила Перунова стрела. Там они наткнулись на теплый холм, в котором не сразу угадали великого тура, сраженного насмерть небесным князем.

Возрадовались северцы и отбили у тура его великие рога. Из рогов они к рассвету сделали могучий лук, а из яремной жилы быка вытянули тетиву, которая — если ее оттягивали на один шаг и отпускали — легко перебивала подставленый острием меч.

И вот перед самым восходом Солнца затмила весь восток и поползла по земле с гулом и грохотом, сверкая зубами щитов, другая туча — черная аварская. Тогда князь Тур надел на себя три кольчуги, а на голову — три железных шишака, для чего у двух верхних пришлось надрубить края. В правую руку он взял свою тяжелую пику, свитую косой из трех молодых ясеней, а в левую — топор, выкованный целиком из железного самородка.

Воины князя вбили две берцовые кости тура в землю вроде столбов для ворот и прикрепили к ним жилами лук на высоте человечьего роста. Потом двое самых сильных богатырей сначала обмазали своего князя жиром, чтобы легко пошел по отшлифованной ладонями седелке лука, а потом осторожно, с натугой, подняли его и положили сверху, уперев подошвами сапог в тетиву. Князь пришелся своим пупом как раз на седелку. Княжеский конь, разрывая копытами землю, потянул тетиву, и тогда уж князь Тур последний раз вздохнул и запер дыхание, чтобы не завихлять при выстреле и не улететь не на славу а на позор, куда-нибудь в кривую канаву.

На два шага сумел отойти конь, напрягши все силы, и захрипел, да уж и того хватило — по плечи князю пришлась седелка. Тут младший брат Туров размахнулся мечом и разрубил жилу, одним концом прикрепленную к тетиве, а другим — к седлу жеребца.

Гукнула тетива так громко, что ближайшие воины опрокинулись навзничь и обмерли, а у остальных просто уши позаложило. Князь же северский полетел в сторону аварской орды, так что ветер пронзительно засвистел в щелях его шишаков. Хотели воины вскочить на коней и кинуться следом, да разве поскачешь прямо, а не вкривь, на слепых конях. Так и осталась вся сотня на месте, щурясь и ожидая, что будет.

Увидели авары живую стрелу, блестевшую на солнце невиданным наконечником, остановили коней, сгрудились и подняли мечи. А их зубастые щиты широко разинули свои пасти и стали пихаться — всякий хотел заглотить целиком такую славную добычу.

Тогда и князь, летя да зорко поглядывая, приготовился к скорому бою, выставил копье и поднял руку с топором. Канул он в аварово войско и понесся сквозь, пробивая живую силу своим тройным шишаком. Дюжина аварских щитов подавилось княжьим копьем, но отяжелело оно от такой снизки и упало на землю. Авары стали махать своими аспидными мечами и изо всех сил рубить князя, шинковать его на лету. Удалось врагам рассечь его на мелкие кусочки. Отрубили они князю и руку с топором, но не удалось им сбить с неудержимого лета княжью шуюю. Так сильно выстрелил князем турий лук, что вооруженная рука, отскочив от тела и завертевшись на лету, снесла дюжину аварских голов, а тринадесятой достала безротую голову кагана. Каган не вскрикнул да и не успел бы, даже если бы мог. Удар топором пришелся ему прямо в лоб. С треском развалился каганов череп, и вместо крови вырвался из него вверх столб красного пара.

В мгновение ока сдулся весь каган, как проколотый бычий пузырь. А паровой столб закружился вихрем, подхватил всех авар и поднялся тучей. Не успели опомниться северцы, как им на головы посыпались с помутневшего неба всякие потроха и панциры, клешни и усики, ракушки и чешуя, и всякие диковинные хвосты и конечности морских уродцев, которых славяне никогда не видели. Зато всю эту водяную нечисть видели в прошлые века на своих золотых блюдах и тарелках, не имевших дна, как море, желтолицые императоры, что правили на самом краю земного востока. И не только видели, но и все давным-давно съели, оставив шелуху и очистки пропадать в глубине бездонных тарелок. Вот чем оказались на самом деле страшные обры-авары. А их кони — те и вовсе не понятно из чего взялись и куда подевались. Когда пришли северцы на место, где остановилась перед сечей орда, то вместо коней нашли на следах от копыт и кучах лошадиного помета россыпи свитков, исписанных мудреными значками и буквицами. Разным картинкам подивились воины. Там были голые люди; у одних от пупов или ото лбов расходились круги, точно от брошенного в воду камня, а другие были все разделены межами на ровные части, как поле.

Подивившись чудесам и порадовавшись нежданной победе, стали северцы горевать о своем князе, собирая по полю его вовсе не ровные части. Нелегко было все собрать. Кое-что успели утянуть степные мыши и суслики. Уже на лету подшибли палкой ворона, успевшего выклевать княжий глаз. Так и пришлось под курганом хоронить вместе с князем черного мародера, не копаться же в птичьем брюхе. Все собрали, только не смогли сыскать руки с топором. Пропала без вести. Подумали северцы, что полетела с вихрем добивать оставшихся обров, коли где такие еще не совсем рассыпались, а сами стали думать, где ставить князю Туру ворота в небесное царство. Огляделись по сторонам и увидели вдали курган. Тогда, как клялись потом воины-северцы, вернувшись домой, вышел из кургана седобородый дед в кожаных штанах, подвязанных его же, деда, сухими жилами, и назвался древним скифом-Замолксисом. Он сказал северцам, что приходится князю Туру прапращуром и что ему, скифу-Замолсксису, уже скучно ворочаться одному в своем царском кургане среди опостылевших жен и слуг и он теперь с радостью примет в гости своего кровного родственника и сам напоит его подземной мертвой водой, чтобы все его порубленные части сошлись на своих местах. Для пира же в стране мервых, князю, чтобы поднимать кубок, и одной руки хватит.

На том и сошлись. Воины мечами прокопали в кургане ход, поклонились древнему скифскому царю, а тот унес с собой под землю мешок с княжьими членами и увел княжьего любимого жеребца, жалобно заржавшего на прощанье с белым светом и воинами своего господина. К вечеру из кургана вылетел вон распотрошенный ворон, после чего ход снова закопали.

Сплошную седьмицу справляли северцы на кргане тризну по своему князю. Вспоминали его подвиги, сражались между собой то понарошку, то в полную силу ради славы князя, но порубить друг друга и отправиться за своим князем в ирий, как случалось нередко на тризнах[40], опасались: кому-то полагалось и живым до дома добраться, чтобы рассказать о победе над обрами, да и прочих врагов на обратном пути заранее всех не пересчитаешь. Так и решили остаться целыми про запас.

Еды для стравы хватало — не скупясь, кромсали тура, сраженного Перуновой молнией. А вот с дровами для жертвенного костра оказалось туго. Когда прогорели туровы кости, тогда стали собирать аваровы свитки. Свитки едко чадили и, поев закопченого на них мяса, северцы вдруг начали говорить между собой на каком-то чужом языке, клекующем и шипящем, как кипяток. Однако друг друга понимали.

Тут с полуденной стороны света появился на черном осле старый торговец-еврей. Он не спеша распускал за собой ровную дорогу, как распускают на ночь кожаный пояс. Подъехав к подножию кургана, он очень удивился, что северцы говорят на таком наречии, которое известно разным людям-книжникам, бродящим по дорогам между горами ливанскими и горами персидскими, однако ныне это наречие только слушают, но никогда на нем не говорят, чтобы не потерять силу на новый вздох. Еврей упрашивал северцев продать ему свитки за любую цену. Он предлагал им все богатства восточных и полуденных царств и, видя, что северцы все равно мнутся, обещал им показать тайную дорогу на Царьград, по какой можно добраться до самого дворца василевса всего за один переход и при том не встретить на пути никакого войска и никаких стен, то есть — никакой обороны. Но было уже поздно: все аварские свитки сгорели.

Узнав наконец об этом, еврей сам побледнел, а его густая борода стала прозрачной, как вода. Он посыпал свою голову пеплом, оставшимся от свитков, и сказал северцам, что им никогда не обрести истинной мудрости и все они теперь обречены задохнуться от чужого языка, слова которого забивают грудь, как песчаная буря. Сказав все, что хотел, мудрый еврейский торговец выплюнул на землю щучью косточку и уехал назад, очень торопливо сворачивая перед собой свою дорогу.

От недоброго пророчества северцы немного приуныли, однако ночью скиф-Замолксис подал им из кургана скифский кувшин с подземной водой. Испив ее, северцы тут же забыли опасный, хоть и мудрый, язык и, спохватившись, сами заторопились домой.

Скиф-Замолксис оказал им и третью, последнюю, услугу. Ночью он снова вышел из кургана и, покряхтывая, успел-таки собрать до рассвета всех слепых славянских коней, разбежавшихся кто куда. Он обрызгал им морды той же подземной водой, и тогда кони увидели солнце. Скиф-Замолксис подарил храбрым северцам деревянный ларец, весь обитый всякими золотыми зверями, сказал, чтобы положили в тот ларец самое дорогое сокровище, и тут же камнем пошел на дно своего кургана.

Воины отрезали от тура-кургана по куску мяса, положили под седла и отправились в сторону дома.

А над тем местом, где обры просыпались дождем, сильно отдававшим тухлятиной, еще долго стояла кроваво-алая радуга.

В ту пору оставшиеся в домах северцы ждали вестей, кто кого окончательно одолел на Поле, и все никак не могли дождаться. Вдруг смотрят: плывет по реке против течения боевой топор, а при при нем, крепко держась за топорище, отсеченная до основания плеча рука. Самые зоркие опознали в ней княжью руку, и тогда все обмерли и от страха целый день и целую ночь не могли двинуться с тех мест, на которых стояли.

А руку с топором прибило к высокому берегу, на котором тогда не было еще никакого града.

Опомнившись, северские стали думать, что это за примета, каково знамение и что делать с рукой. Полагали, что все славянское войско пало в сече с аварами. Одни старцы говорили, что теперь на том открытом месте, куда пристала грозная рука, надо смело селиться — такой знак подает князь из ирия, а другие сомневались: как теперь селиться открыто, если скоро придут авары со своей последней, самой лютой местью. Те, кто потрусливее уговаривали тех, кто посмелее, похоронить руку, будто самого князя целиком, а всему племени уходить навсегда в дальние леса, на поклон к прокопченым кривичам.

Пока толковали и сомневались, боясь подойти к берегу, княжья рука с топором потихоньку взобралась на кручу, достигла леса и принялась валить деревья.

Тут уж и самые мудрые, и не самые мудрые северские волхвы решили не мешаться под княжьей рукой со своими советами.

Ловко работала рука. За день одной-собой левой положила не один десяток лесин и принялась возводить такой ладный и грозный кремник, на какой еще ни у кого ни духу, ни разумения не хватало.

У хитроумных полян в их Кыеве на реке Данапре всего-то натуги доставало — поднять тын крепостью в один дубовый ствол, тесаный да заостренный так, чтобы вороне неудобно садиться, а перед тыном набросать вал, который походя кнутом да с одной же левой и перешибешь. Иных племен и вспоминать нечего, никто еще не умел добрых стен ставить: древляне — те из нор остреливались да с елок метко шишками бросались, а кривичи и прочие словене перед тем, как жилища бросить и в лесах укрыться, сбивались в кучу и забрасывали врага своими огромными меховыми шапками, которые они в иное, доброе и безопасное, время, не снимали ни зимой, ни летом. Шапки, похожие на филинов, налетали стаей, махали ушами, как крыльями, и многих пугали.

Княжья рука теперь показывала, какую славу должны держать отныне северцы Туровы. Стены рубила хитрые — и в обло, и в лапу[41], - высокие, так что у глядящих на работу северцев шеи начинало ломить. Стены кичились оконцами для меткого глаза и мостками-заборолами[42] для сторожи и обороны града. По концам прясел[43] рука ставила вежи[44], на которые вороны побоялись взлетать. На такую высоту духу у пернатых уже не хватило. Вежи росли непростые — с башенками-кострами и обламами[45] для стрельбы прямо в подножие стен.

Дивились северские и новому кремнику, и княжьей руке, не знавшей устали. Когда отлетела в сторону последняя щепка и рука отложила топор, думали, что наконец угомонилась и отдохнет, но ошиблись. Шуяя направилась на ближайшее болото и обогатилась там железным самородком, который приволокла по полю в кремник. Так северцы Туровы узнали, что около их нового града много руды, и княжья рука указывает им на самое важное дело.

Оставив самородок своим живым соплеменникам, рука князя облюбовала себе стожок сена, чтобы передохнуть и расправить затекшие пальцы.

Тогда северцы, стоявшие до того часа, как вкопанные, опомнились и стали рядить, что им теперь делать, какой почет княжьей руке оказать и как эта левая будет теперь ими править.

Решили начать со священного пира-братчины.

Только поставили посреди нового кремника долгие столы, только выставили на них меды, как запылила вдали рать, возвращавшаяся с победой над страшными обрами. Как раз успели воины к началу великого пира. Сели за стол и стали повествовать о том, что случилось на Поле. Дивился род. Дивились и воины рассказам соплеменников.

Ларец, подарок скифа-Замолксиса, поставили посреди стола. К тому часу ларец был полон золотых ромейских монет, которые рать подобрала на Поле. Думали о том золоте, как о главном для всей жизни сокровище. Тут княжья рука тихонько сползла со стога, где отдыхала после великих трудов. Никто не приметил, как она без всякой помощи оказалась на столе. Княжья шуяя дотянулась до ларца и безжалостно, будто золу из ведра, вышвырнула из него все ромейское золото. Северцы поразевали рты, а кто-то едва не подавился сладким куском насмерть. Рука же убралась в ларец и сердито захлопнула за собой крышку.

В тот же миг с треском расселись доски стола, а под самим столом расступилась земля, и скифский ларец ушел-ухнул под землю посреди нового кремника.

Так и не стало у северцев заботы, как им благодарить за труды княжью руку и что с ней делать. Рука легла в основание града и, поднимаясь наверх в худой час, отбивала вместе с живыми северцами набеги булгар, угров и пахнущих чесноком хазар.

С той поры Туровы стали рубить свои дома-избы выскими, с горницами, под стать стенам и вежам. Гладели Туровы из них на все прочие северские роды сверху вниз и гордо топали по крепким, сухим половицам. Стыдно стало строиться ниже и проще, да и княжью руку прогневать страшились.

Кольцо святилища Даждьбожьего лежало на опушке леса. От самого града — в трех сотнях молодых шагов и в шести сотнях старых. Жрец Богит опасался, что не успеет выпрясть из ветхих волокон своего дыхания такой крепкий заговор, которым можно опоясать град и надежно оберечь его от взгляда княжича Стимара, третьего сына князя-воеводы Хорога. Вот-вот весь град Турова рода мог сгореть дотла в его пристальном взгляде.

Перед вратами Дажьбожьего круга стояли двое близнецов, младших Туровых, рожденных князем от второй жены семь весен тому назад. Теперь они жили при старом жреце и помогали ему передвигаться по земле, как два живых, легких посоха, а вернее, как два бычьих пузыря на воде. Сам Богит полагал, что, не опираясь на их плечи, уже на десятом шаге опустится в землю по колено, на сороковом — по пояс, а на сорок первом — по самую шапку. Так был он древен годами.

Близнецы смотрели на старика и жались друг к другу. Им стало страшно, когда Богит вдруг замер, так и не сойдя с самого края священной земли, закрыл глаза и обратился весь в безмолвного идола. А к деревянным идолам старшие еще запрещали близнецам подходить близко.

Малые увидели, как на белых ризах жрецах зашевелился узор, замерцал вышитый на них круг Солнца, завертелся, и через край-порог священной земли потекла им прямо под ноги полотняная река. Они едва успели расступиться перед ней, а река-дорога устремилась к граду, в одно мгновение достигла его и окружила непреодолимой защитой.

— Пришел брат ваш, Туров, — раздался над близнецами глас жреца Богита. — Настал час встретить его.

— Где же наш брат? — изумились близнецы. — Где будем встречать его?

— С четырех сторон… — сумрачно и непонятно отвечал старый жрец. — С четырех сторон… Торопитесь. Обегите кругом града и тогда увидите своего брата. Зовите свет Дажьбожий, как я учил вас, просите Даждьбога показать вам брата вашего — и увидите.

И младшие Туровы побежали к граду по полотняной дороге, призывая себе на помощь свет Даждьбожий. И как только они обежали вокруг всего града, так сразу растаяла у них под ногами белая дорога. Однако своего брата они так и не увидели.

Тем часом княжич Стимар стоял на западной стороне от града, на краю высокого берега, откуда были видны все вежи, все прясла кремника и почти все дома.

Стимар перебирал глазами каждую вежу, каждый сруб, как перебирал когда-то те вещицы, что по осени отец привозил из своих походов на Поле.

В те лета и зимы, когда Туровы братья еще резвились, как щенята, и их еще не подпускали к Дому Воинов, к святилищам и погосту, все их медвежьи охоты, походы на далеких и грозных врагов, и великое, опасное Поле — все умещалось здесь, на двух пядях земли, среди плетней, амбарных закоулков и крохотных двориков, усеянных овечьим пометом..

У отца были настоящие дороги, настоящие враги и настоящее Поле. Но теперь среди Туровых его сын Стимар, третий, младший княжич, уже владел самой долгой дорогой из всех в ту пору ведомых северцам дорог. Он прошел ее в оба конца и обрел мудрость, не доступную его отцу, храброму князю-воеводе. Увидев свой град по прошествии девяти лет и зим, проведенных в золотой клетке, княжич вернулся и прозрел уже издали, что и сам град Туров не велик да и Поле вовсе не так велико, как казалось когда-то не только малым, но и старшим.

Княжич посмотрел издали на град Туров и захотел построить свой град, уже ведая, что сможет обойтись без вещей руки прародителя Тура.

«Дерево горит. Дерево истлеет и уйдет в землю, — думал Стимар, невольно следя за двумя малыми, которые бежали во весь дух вдоль стены кремника. — Как листва осенью. Теперь я знаю. Я привезу сюда камень. Белый, как свет. Я возведу новые стены, которые не сгорят никогда. Царьград старше моего рода и старше всех исконных родов северского племени. Я привезу сюда искусных мастеров-каменщиков. Будут мостовые, как в Царьграде. А вокруг до самого леса выложу по земле мозаики. Станут дивиться сами ромеи. Я возведу храм. Такой, что будет выше даже Софии Премудрой[46]. Пусть весь град уместится в моем храме. Я привезу сюда отца Адриана. Он станет епископом для моего рода. Я попрошу за него василевса. Так будет. И тогда меня благословит стать василевсом сам апостол Андрей[47].»

— Княжич! С кем ты говоришь? С сонными мухами? — донесся сзади веселый голос слобожанина, без опаски оставившего за чужими межами всю поклажу своих обережных заговоров и пришедшего за княжичем налегке.

«Не хватит нынче твоего разумения, Брога», — усмехнулся мудрый княжич.

Тогда старый жрец очнулся и наконец переступил через кольцо святилища, поняв, что наделенного опасной мудростью последыша придется встречать ему самому.

— Здороваюсь с градом, — вслух ответил через плечо Стимар.

— Негромко здороваешься, княжич. Не в силу. Верно, велишь граду принять тебя, как надумал? Без величания?

— Без величания, Брога. Успеется… — радостно вздохнул княжич, уже увидев свои мостовые и мозаики, белые каменные стены и храм посреди разросшегся втрое новыми каменными стенами кремника.

— Проведу тебя прямо к кремнику, никто не приметит, — пообещал Брога. — Покажу тебе нашу, слободскую тропу. Волчью.

Княжич изумленно обернулся.

— Волчью, княжич… — с удовольствием повторил Брога. — Вам, Туровым, не ведома. У вас свои тропы, у нас свои.

— Отдаешь свою тайну, Брога?

— Отдаю, княжич. Нынче мой дар.

Туровы тоже издревле держали такие потайные тропы, которые вели и к Слободе, и в землю рода Всеборовых, и к иным соседям.

Протаптывали их, ходили по ним и заговаривали свои следы только малые. Друг другу и передавали их — братья братьям. По обычаю, прокладывать такие тропы в земли инородцев и устраивать на них засады можно было только до совершеннолетия, до дня посвящения в воины. После того дня эти забавы считались уже зазорными, хотя и не запретными. Все знали, что молодшие из чужих родов могут подобраться к овчарне, или к овину, или же к самому тыну, так, что и своя собака их не учует, и сторожам разве что мышь померещится. Ведь у молодших были свои крепкие заговоры, иные не слабее княжеских. Однако все старшие ведали и то, что вреда от тех вылазок немного, а пользы для будущих охотников и воинов — вовсе немало. Недаром даже князья, сойдясь на межевом сходе, порой начинали разговор с того, что хвалились между собой своими детскими тропами, божились друг перед другом, что могут привести соседа с того места прямо в его собственный кремник, не попавшись на глаза даже сороке.

Теперь слобожанин Брога, подтвердив свое тайное побратимство с Туровым княжичем, был готов нарушить старый обычай и гордился своей новой силой. Он еще той весной, когда спас княжича, пообещал ему показать слободскую, волчью тропу, да летом не привелось — братья мешали, — а уже на исходе того лета княжича увез за моря, за дола ромейский корабль.

Привязывая кобылу к дереву, Брога хищно скалился и сверкал глазами. Он предвкушал старую забаву и радовался наперед.

— Не великоваты мы теперь стали для твоей тропы? — засомневался княжич. — Поди, уже не за мышей примут, а за настоящих волков.

— Мое обещание было, — напомнил Брога. — Нынче можно. Нынче сын Турова князя вернулся. Нынче все можно.

И он повел княжича к Большому Дыму по тропе, проложенной и заговоренной молодшими слободскими охотниками.

Ступив на тропу, княжич хотел было перекреститься, как велел ему делать отец Адриан на всех заговоренных, поганых местах. Но Стимар чуял, что крестным знамением навсегда погубит здешнюю, нахоженную тропу и теперь не на царьградской, а на своей, на северской земле, обидит Брогу, доверившего ему свою родовую тайну. Он уже было поднес руку ко лбу, но заколебался, а тот, второй человек в его душе, которого он привез с собой из Царьграда, стал его укорять и велел слушаться мудрого отца Адриана.

Брогу будто кольнуло в спину, и он оглянулся:

— Никак побоялся, княжич, нашей тропы? — гордо удивился он. — Не бойся. Добро заговорена.

И княжич опустил-таки руку, устыдившись погубить тропу своего побратима, который первым встретил его на родной земле.

На глаз эту тайную дорожку и вовсе нельзя было различить. Только земля под ногой показалась княжичу чуть мягче, чем в стороне от нее. Он так привык ходить по каменной тверди, ровной и гладкой, что еще на слободском лугу его слегка покачивало, и даже чудилось ему там, что идет он не по земле, а по мягким тюфякам дворцового гинекея.

Тропа сначала спускалась в глубокую балку, так что град ненадолго пропадал с глаз, потом, вновь выведя «лазутчиков» наверх, начинала замысловато петлять среди ольховых зарослей, пока наконец не выпрямлялась прямо у зерновых амбаров перед градом.

Родные запахи и звуки, особенно глухой перестук в кузнях, и горьковатый дух тянущегося из кузен дыма, тревожили и волновали княжича, и он все норовил соступить с тайной тропы. Брога едва успевал вовремя схватить его позади рукой и вернуть на свой след:

— Приметят, княжич. Испортишь всю охоту, — укорял он шепотом.

Тропа так и продолжала вести — от амбара к амбару. Охотники перебегали от сруба к срубу, вжимались в темные бревна, пахшие старым обжигом. В одном месте княжич провел рукой по седым лохмотьям мха, торчавшим между бревнами. Мох рассыпался и дымком соскользнул вниз, под ноги.

«Дерево истлеет, — вновь подумал княжич. — Придет век, когда никто уже не вспомнит о Туровом роде… Теперь я знаю. Я привезу из Царьграда настоящего летописца.»

Кто-то из Туровых, тем временем, проходил мимо, кто-то поблизости хлопотал у овинов, не замечая пришельцев. Брога все чаще оглядывался, хвалясь слободской тропою, и хитро подмигивал.

Наконец тропа вывела прямо под самую высокую, угловую вежу кремника. Вал у подножия деревянной башни был усеян яблочным огрызками.

Брога вдруг замер и, подняв руку, растопырил пятерню:

— Княжич! Дальше — поворот. Можно по тропе идти прямо в кремник. Что велишь?

Стимар растерялся и стал озираться по сторонам. Место было открытым, не считая плетня козьего загона. У малых только бы макушки над плетнем сверкали, а Броге и княжичу плетень приходился по пояс. Рядом не было никого, но те Туровы, что ходили стороной по своим делам, даже их собаки, — все словно нарочно отводили от «лазутчиков» глаза. Добро была заговорена слободская тропа.

— Глянь, кто там, на веже, яблоки грызет, — не придумал ничего более важного княжич.

Брога оставил тропу, быстро взбежал на вал кремника и, задрав голову, стал приглядываться под облам, в длинную щель-бойницу под нависавшим выступом сруба в верхней части вежи.

Из той бойницы, предназначенной для стрельбы в подошву стен, вылетело цельное яблоко и едва не угодило Броге в лоб.

— Рат! — в полный голос кликнул слобожанин того, кто «стерег» вежу.

Княжич затаил дыхание: Брога назвал не чужое имя. Рат приходился ему племянником. Когда княжича забирали к себе ромеи, Рату шел девятый год.

— Чего тебе, Слобода? — донеслось сверху. — Шустро подобрался.

— Да вот думаю Турову яблоньку обтрясти. — И Брога крепко уперся руками в вежу.

— Гляди, вчерашний дождичек стрясешь…

Брога успел спрыгнуть с вала, едва не попав под «дождик» веселого Рата, любившего, как и Уврат, всякие злые каверзы.

— Ромеев, небось, уже видал, — донесся голос с башни, — раз давно мышкуешь.

— Как же, видал, — важно усмехнулся Брога, подмигнув княжичу. — Два рогатых да три кудлатых…

— А шесток — ты без порток! — опередили с башни.

— Теперь-то что, велишь, княжич? — растерянно зашептал Брога.

— Зови его за раками, — велел Стимар, вспомнив, что для Рата в давние времена то была самая любимая охота. — На Свиной Омут… Скажи, что княжич зовет.

Брога передал.

— Какой княжич? — удивилась вежа.

Сердце у Стимара вдруг гулко застучало, словно молот в ближайшей кузне, и он не выдержал — вышел из защиты слободской тропы и твердым шагом подступил к веже.

— Слезай, Рат! — крикнул он, довольный, что ошеломит родича. — Стимар тебя зовет! Или у тебя с твоими раками уже договор на меже?

Брога гоготнул позади.

На башне затихли. И вдруг в ее утробе загремело что-то, будто котел уронили на лестнице.

— Княжич?! — донесся сверху чей-то испуганный голос, не Ратов.

— Он! — изумленно подтвердил Рат. — Выколи мне глаз, он!

Снова гулко, еще громче загремело внутри вежи, и сама вежа будто покачнулась из стороны в сторону.

— Княжич Стимар! — раздался крик уже внизу, за стеной кремника. — Княжич Стимар вернулся! Встречайте!

Весь град внезапно зашумел, как людное торжище. Во все стороны сорвались со стен и тына сороки да галки.

Первой к княжичу подскочила под ноги собака, но, поджав хвост, залилась испуганным лаем и попятилась.

Брога, почуствовав, что праздник чужого рода не для него, тоже стал отступать и, когда княжич поднял на него глаза, только развел руками и рассеянно пробормотал:

— Гляди-ка, все признали, а эта холопка не признала.

Лай донесся и до ушей старого жреца Богита, и до ушей силенциария Филиппа Феора, и оба насторожились. Богит увидел над градом кроваво-алую радугу и пуще устрашился того, что уже ничем не предотвратит беду, грядущую вместе с княжичем в кремник. Силенциарий же вспомнил, как однажды из цареградской ночи донесся подобный этому лай а потом, спустя много дней, ему рассказали, что собака лаяла перед воротами на человека, принесшего в город чуму.

— Ничего. Скоро признает, — надеялся княжич Стимар, радуясь заклубившейся вокруг него суете.

На закате того же дня, в который, словно в прорубь посреди омута, провалились все девять лет и зим цареградской жизни, княжич Стимар посреди глухой рощи, окружавшей Дом бродников, сидел на его гнилом крыльце, и пытался вспомнить все страшные события, успевшие произойти перед вратами кремника еще до полудня.

Минувший день казался ему теперь чужим темным домом, по которому его стал неохотно водить какой-то незримый хозяин. Хозяин дома держал в руке светильник. Проходя мимо предметов, он ненароком освещал их, и Стимар не успевал ничего толком разглядеть и соединить предметы в единую мозаику-картину.

Он замечал то рыжую собаку, испуганно поджавшую хвост, то растерянные глаза Броги, то его круглую блестящую серьгу, то чью-то поднятую руку, то остановившееся в стороне колесо.

…Открывались перед княжичем врата кремника, и навстречу ему устремлялись две вереницы сестер в белых срядах. Сестры несли на вытянутых руках маленькие пшеничные снопы и пели величальную. Княжич присматривался к сестрам, старался всех узнать — и старших, и самых младших, что родились, пока он жил в сорока птичьих перелетах от Большого дыма, и по лицам старался угадывать их имена.

Между вереницами, замыкая их ход, торжественно ступал сам князь-старшина Вит, держа в руках родовой священный меч Дар.

Стимару казалось, будто он сам плывет в лодке между вереницами сестер навстречу князю, и теперь, в своем воспоминании, ему очень хотелось оглянуться назад. Но в воспоминании, как и в недобром сне, нельзя оглянуться.

Князь-старшина приблизился, поднял на руках меч, и стал произносить имена. Так, остановившись перед княжичем, он повел ему навстречу череду-вереницу предков от седьмого колена Турова.

Удар грома, которого не слышал никто, кроме старого жреца Богита и княжича, прогремел вместе с именем его старшего брата, первенца князя-воеводы Хорога и Лады, Коломира. Своего старшего брата Стимар любил больше всех, даже больше отца.

Оглушенный громом, княжич упал ничком, ударившись коленями и ладонями об землю, и земля отозвалась эхом и гулко треснула под ним, как лед над омутом той далекой весною. Но теперь оцепеневший на месте Брога уже не имел сил вытащить побратима из страшной полыньи.

Великий страх закружился вихрем, унося имена предков.

Вместо имен в свисте и гуле вихря послышалось только одно зловещее слово:

— Волкодлак!

Вскрикнула одна из сестер, первой увидевшая оборотня, и, когда все обмерли и оцепенели, прозревая от ее крика, то зловещее слово замерло и повисло над градом красной радугой-заревом.

Когда боль, вспыхнувшая в груди, стала стихать, княжич приподнял голову, и увидел перед собой белую дорогу, тянувшуюся к нему с небес. По этой льняной дороге опускался вышитый на ней круг солнца.

Над княжичем стоял старый жрец Богит.

— Глас Дажьдбожий! — невольно позвал его на помощь Стимар.

— Княжич Стимар! — словно издалека, с высокой кручи, донесся до него голос волхва. — Найдешь ли силу подняться?

С великим трудом поднимая над собой небо, княжич сумел встать и распрямиться в полный рост. Земля все еще покачивалась у него под ногами, как зыбкая льдина.

Лицо волхва казалось мертвым, глаза его смотрели в темную бездну. Он медленно поднял руку, и княжич похолодел, увидев между собой и родом обережное кольцо:

— Зачем, глас Дажьбожий?

— Посмотри вокруг, княжич Стимар, — повелел Богит.

Вихрь страха разбросал всех, кто был перед вратами кремника, кто пришел встретить сына князя-воеводы с радостью и восхищением, как самого князя. Сестры, разлетевшиеся, как белые перья, скрючились на земле и от страха прятали лица в траву. Многие Туровы стояли на коленях, шептали заговоры и тоже страшились поднять глаза от земли. Сам князь-старшина стоял поодаль, сгорбясь. Он держал священный меч наперевес и изготовился защитить род от страшного пришельца.

— Они видят волкодлака, княжич Стимар, — рек старый Богит.

— Где он, глас Даждьбожий? — стуча зубами от нахлынувшего озноба, еле выговорил княжич.

— Там, где стоишь т ы, княжич Стимар, — отвечал волхв.

— Здесь стою я сам, глас Даждьбожий! — не верил княжич.

— Род видит волка, — твердо повторил жрец.

Солнце на его белых одеждах опускалось в тучу. День угасал в мутно-алых сумерках.

— Я слышу тебя, глас Даждьбожий, ты говоришь со мной, — с трудом выдавил из себя княжич не звериный хрип, а человечьи слова.

Он тщетно пытался задержать в памяти слова Богита, но они все сразу пропадали, улетая, будто ночные птицы, которых не раглядишь.

— Я вижу обоих, княжича и волкодлака, — сказал Богит и позвал: — Воин-инородец, подойди ближе.

Рядом появился бледный и растерянный Брога.

— Кого видишь ты, чужеродный? — вопросил Богит, обратив на него взгляд.

— Глас Даждьбожий, я вижу княжича Стимара, сына князя-воеводы Хорога, — хрипло отвечал слобожанин.

— Кого видишь ты? — повторил волхв свой вопрос.

— Княжича Стимара! — стоял на своем Брога.

И в третий раз вопросил его старец, и тайный побратим княжича дал тот же ответ.

— Кровь, — сказал волхв.

Он снова обратился к Стимару.

— Кровь. Тебе испортили кровь, княжич Стимар, — изрек он и только теперь опустил руку, сотворившую обережное кольцо. — Ромеи испортили тебя. Твой отец не послушал моего слова. Вот минуло девять лет. Ныне род видит волка.

— Я же стою здесь, — снова прошептал Стимар, не в силах поверить.

— Смирись, княжич, — горько вздохнул Богит. — Ныне тебе не войти в град. Порча сильна. Тебе должно очиститься. Придет час — я призову Даждьбога. Твое сретенье еще грядет. Настанет день величальной. А ныне ступай во Немеженную Рощу, к Дому бродников. Помнишь ли дорогу?

— Я не инородец! — со стоном выдавил из себя княжич.

— Пойдешь старой тропой, детской, — велел Богит. — На полуденной стороне Рощи ныне есть сторожа для бродников приходящих. Ожидай меня там. Теперь торопись. Не мучай род. Они не могут долго смотреть.

Всем хорошо известно с глубокой древности, что жрецы и волхвы никогда не имели своей собственной памяти. Время выпадало на их глазах, как выпадает на траву вечерняя роса. Когда жрецы возвращались в свои святилища, дни по каплям стекали из их глаз в озеро, не видимое для непосвященных, простых смертных. Упавший в озеро день разбегался по его поверхности тонким водяным платом, а поверх потом, спустя один рассвет и один закат, ложился прозрачный слой-пенка нового дня.

У жрецов не было своей памяти. Зато, задержавшись на берегу своего тайного озера хотя бы на одну стигму бытия, они могли увидеть каждый из принесенных ими дней в отдельности или же все разом. Задержавшись чуть дольше, они без особого труда прозревали глубины времени, вылитого в озеро их предшественниками, жрецами-пращурами. Если из глаз жреца вытекало все его время, а он продолжал пристально вглядываться в глубину, тогда он мог прозреть самое начало времен, дно, твердое только с другой стороны, с той, где времени еще нет. Тогда он видел красные зрачки того, что было во мраке перед приходом богов, а те красные зрачки начинали видеть самого жреца.

Старый жрец Богит едва не ослеп от жгучей росы минувшего дня. Он встал на кольце-берегу святилища Даждьбога, и две багровых капли упали из его глаз, всколыхнув кругами уже неподвижное, стылое время.

Он прозрел и сразу увидел весь минувший день целиком, от берега до берега. Он увидел чужую радугу над градом. Он увидел смятенный род Туров и великий страх рода, поднимавшийся вихрем выше всех веж и кузнечных дымов. Он увидел на земле тень оборотня-волкодлака, что легла за спиной княжича и осталась портить землю тягучим пятном сажи.

Княжич вырос и окреп, но теперь издалека пах ромейским ладаном.

Лицо его стало светлее, но походило на полированный камень, которым хвалятся ромеи.

Он перестал хромать, но ступал легко и осторожно, словно шел по льду, зная, где опасные места.

Он принес в своих глазах ясный и не по годам мудрый взгляд, но в его глазах мерцали чужие звезды.

Его дыхание отдавало ветром, по которому нельзя определить сторону света, откуда такой ветер дует, а на губах княжича остался след от какой-то прозрачной восковой печати.

Княжич Стимар стал похож на своего отца, Хорога, как если бы князь-воевода со дня своего совершеннолетия вдруг перестал стареть и питался бы с той поры только медом диких пчел и летучей осенней паутиной.

— Вину себе и роду своему сотворил князь Хорог, — сказал Богит, едва поспевая к вратам кремника и движением руки уже издалека отводя в сторону острие копья, направленное в невиновного княжича.

— Вину роду своему сотворил князь, — повторил Богит и теперь, уже на исходе всматриваясь в озеро времени и видя в его глубине другой, далекий день, когда он и вовсе не поспел к вратам кремника, к порогу княжьего дома.

Разве обойдешь-обгонишь вороного княжьего жеребца угорских кровей!

В ту осень, минувшую за девять месяцев до рождения третьего княжьего сына, жрец Даждьбожий был уже очень древен. Так был он древен, что ходя по земле, оставлял следы не сверху, а на глубине в один вершок. Уже в ту пору в густой белой бороде Богита можно было выловить рыбешку с птичьей головой, а его посох каждый день обмазывали сметаной, чтобы в него не врастали пальцы всемудрого старика.

И вот в один из осенних дней Богит услышал топот княжьего коня и, прозрев беду, заторопился ко граду.

В ту осень князь-воевода Хорог вернулся с Поля с несказанно богатой добычей. Он ходил на Данувий и вместе с булгарами взял несколько малых ромейских городов.

Задолго узнали на Большом Дыму, что с великой славой возвращается князь. Лунными ночами на полуденной стороне земли часто сверкали золотистые зарницы. То переливалось на возах и телегах взятое у ромеев богатство. Монет по дороге просыпалось несчитанно, а довезли столько, будто не убыло ни одной. До самого снега вся полуденная дорога поблескивала потерянными денарами, как река в летний день, а жадные до всего блестящего вороны роняли с веток звонкий помет.

Гордым вернулся князь, в силе великой.

В Дружинном Доме полагалось ему провести седьмицу, очиститься от безудержной воли, от степной нечисти, посреди Поля завивавшей гривы и хвосты жеребам тройной косою в единый миг и прямо на скаку.

Но и трех дней не выдержал он, как невмочь ему стало без жены своей, Лады. Он сел на коня, покинул Дружинный Дом и подъехал к кремнику. Весь род оцепенел перед самоуправством князя.

— Ныне все искупил, — сказал он князю-старшине, невольно загородившему собой ворота. — Перунова воля дать мне славу на Поле. Чист я от первого дня. И вся моя дружина чиста от первого дня. Ни один из коней не пал. Никого лихорадка не трясла. Мой день ныне, старшина, а завтра — не ведаю чей. Отойди.

Рука его еще не полегчала с Поля — будто малой, отлетел в сторону князь-старшина от одного взмаха в четверть княжьей силы.

Попятились от князя собаки, скуля и прижимая уши. Дымы от кузен, поднимавшиеся в тот ясный день над кремником прямыми столбами, легли в разные стороны.

Трещали и проседали ступени под ногами князя, когда поднимался он в горницу.

А потом, когда он остался наедине с обомлевшей супругой, то в кровле, над горницей, вся расселась щепою князевая слега[48] и свалился сверху на землю один из заговоренных коньков.

Не поспел к кремнику «глас Даждьбожий», не решился остановить князя издали тайным словом, которое больше трех раз в сто лет и произносить нельзя. От того слова остолбенел бы своевольный князь и врос бы по колени в землю. Оставалось бы тогда вырыть его и отнести обратно в Дружинный Дом, где уже без беды, не торопясь, — отлить молоком еще не телившейся коровы. Да все равно до следующей весны ходил бы князь немым и глухим.

Только и увидел старый Богит, подходя к кремнику, как над его вратами покосилась белая турья голова и упал с нее на землю правый рог.

Князь вскоре вышел из кремника с помутневшим взором, и Богит не приметил в его глазах зрачков — только тени бежавших с запада туч.

От князя пахло только что вытопленным из болотной руды железом. Словно отяжелев втрое, он сел на коня, долго не мог тронуть его с места. Потом конь, сдирая копытами сухую кожу с линявшей к осени дороги, двинулся-таки вперед, и князь уехал обратно в лес, ни разу не оглянувшись.

Через девять месяцев, на девятый день травеня[49], пришло время супруге князя-воеводы рожать. Весна удалась очень ранней и теплой. Жаворонки, вернувшись с небес, из ирия, запели едва не с Радуницы, однако оставались висеть так высоко, что никто не мог разглядеть их в небесах, даже тот из сыновей Вита, который с полуденной вежи без труда считал пчел на дальних заречных лугах. Пшеница взошла так густо, что сквозь нее руку к земле было не просунуть, да только едва не от самого корня пшеница сплеталась с сорняком в косу. Вестимо было, как по жатве придется расплетать каждый колос в отдельности, и все ломали головы, что это за невиданная примета. То ли полевика чем обидели, то ли в роду ждать какой-то немыслимой путаницы и нестроения. Даже Богит не ведал, что грядет.

И вот на девятый день травеня стало ясно, что не сможет разрешиться Лада. Плод уперся ногами в чрево и словно бы не желал выходить на белый свет. На огромном животе княжьей супруги алыми жилками выступил невиданный узор, и, если бы ромейские мудрецы в тот роковой час подошли бы к ее ложу на банной лавке, то потом, много поразмыслив, сказали бы, что на чреве княгини показалось, как на пергаменте, все их ромейского царство, видимое разве что только с вышины ангельского полета.

Князь Хорог, помня о предостережениях Богита, задержался в ту весну дома, несмотря на ропот готской дружины. Он стал дожидаться своего третьего сына.

Наконец и сам прозрев близкую беду, он сник и стал смотреть на Богита, как на последнего спасителя рода.

— Вот твой урожай, князь, — без жалости сказал ему Богит. — Не в добрый день сеял, не с верной руки — не добро и пожнешь.

Для трудных родов княгини на берегу реки поставили обыденную баню[50]. Срубили ее по-особому — в реж, с пазами между бревен, так что свет пронизывал ее всю насквозь. Богит велел всем Туровым распустить пояса и развязать все узлы, что найдутся во граде. Распахнули все двери. Раскрыли все клети, короба, сундуки, туеса и бочки. Вывернули мешки. Разодрали надвое последний вытканный холст. Наконец девять раз облили роженицу водой, собранной в березовый туес по течению реки. Ни град, ни река не помогли.

Безропотная, тихая Лада с круглым лицом, похожим на утренний свет уходящей с неба луны, проведала лучше бабок и волхвов свою участь. Когда за стенами наступил полдень, в ее глазах еще только поднимался рассвет, а на побледневших губах уже выпали сумерки. Она попросила Богита войти в сруб и приблизиться к ней.

— Не по мне горюйте, — прошептала она, роняя слова в сумерки. — Князя прости, а дитя спаси.

В золотой скифской чаше жрец Богит все утро сберегал росу, взятую из священного озера. Он заглянул на дно чаши и, увидев на дне рассеченное надвое яйцо, сказал князю-воеводе:

— Твое распутье, князь. Отдаешь ли обоих, берешь ли одного. Сына.

— Беру сына, — хрипло отвечал князь-воевода.

Пот, пахший загнанным жеребцом, тек с князя ручьями.

— Беру сына, старый, — повторил он. — Что велишь, старый?

— Не я велю, — отвечал Богит. — Нынче твоя вина велит. Ты — князь. Веление одно. Сечь.

Князь просил у супруги прощения и ронял слезы в наступавшую на ее губах ночь.

Когда он отошел от скамьи, по его волосам и по бороде струями-змейками стекала на рубаху седина.

Он покинул сруб, крепко встал на земле у входа и, разодрав на себе рубаху снизу вверх, острием ножа рассек себе кожу от пупа до грудины.

— Вижу врата! — прошептала княгиня, когда в ее глазах встало солнце. — Ирий! Откройте мне!

Когда первая капля княжьей крови упала в землю, выгнутый серп священного лезвия потек серебристой тонкой струйкой по чреву княгини Лады, рассекая надвое все ромейское царство. В Царьграде, посреди перехода между верхним дворцом и нижним, треснула сверху донизу настенная мозаика, изображавшая райские сады. И раскололась под самим дворцом одно из гранитных водохранилищ с пресной влагой, затопив половину зерновых подвалов и подземных ходов, прорытых для спасения василевсов от их врагов..

Шумно вырвались из чрева княгины воды, вынося на свет неподатливый плод, третьего сына князя-воеводы Хорога.

И столь велики были плодные воды, столь долга была пуповина, что плод понесло из сруба под ноги князю, а у него из-под ног — прямо в реку. Замер князь, глядя, как река обмывает сына и, подергивая за пуповину, как за жильную лесу, тянет его за собой в полуденную сторону света, рямиком к ромейскому царству.

— Бери сына! — велел Богит.

— Пусть уносит! — оскалившись по-волчьи, вдруг прохрипел князь. — С ним смерть моя!

— Бери, князь, не гневай Мать-землю! — громовым гласом рек жрец Даждьбожий.

И очнулся князь Хорог, и бросился в реку, и вынес из текучей воды сына, испачкав его уже своей черевной кровью.

Так родился княжич Стимар.

Как только Богит пригляделся к долгой пуповине, то увидел, что вся она испещрена ромейскими буквами, вся свита-сплетена из этих чужих букв. Пуповину не могли перерезать ни на мече, ни на каленой стреле. Перепробовали все, даже кузнечный молот и простой серп. Пуповина поддалась только тогда, когда ее стали резать на ребре золотой ромейской монеты, принесенной по велению самого Богита.

Тихая Лада почти не мучилась и умерла, когда на ее губах миновала ночь и показался холодный рассвет.

— Что же будет, старый? — вопросил князь, когда над побледневшей княгиней сняли с обыденной бани крышу, когда сам князь свыкся с нелегким днем, вернулся в себя и кровь запеклась змейкой на его чреве.

— Богатым быть твоему сыну, — хмуро, через плечо, отвечал ему жрец. — Сохранит он сокровища твои и преумножит. А то и до Царьграда дойдет, сядет в нем самим василевсом.

Сказал так Богит и сразу пожалел о сказанном. Он хотел укорить князя, уязвить его, а вышло обратное. Князь приободрился, расправил плечи, гулко вздохнул.

— Хоть какой толк, — сказал он. — Коли уж не в реку… коли уж не волхвом ему стать.

Намекал князь на самого Богита. Кому случалось родиться у северцев да и у прочих племен нелегко да с чудесами, тому прямая была дорога — сделаться с годами ведуном, жрецом, вещим старцем.

Сам Богит был из прямой Туровой лествицы, а не стал ни князем-старшиной, ни воеводой, никогда не ходил на Поле и не брал в руки меча. Он родился весь перевитый и удавленный пуповиной. Первую седьмицу был он холодным, как уж. Отогревали его и в печи, и в разверзнутом чреве только что заколотой овцы, проносили много раз через расщеп в молодом ясене. А на восьмой день Солнце вдруг закатилось не за лес, а прямо за зыбку, в которой качали полуживого младенца. С того заката Богит пошел жить в полную силу, а его зыбка все лето зарастала буйным, цветастым разнотравьем, хотя мамки и выпалывали из нее всю траву с корнями не единожды.

В стороне от кузнечных дымов, с холма у погоста, поднялся к небесам погребальный дым-путь, по которому душа княгини направилась к светлому ирию. Все, запрокинув головы, смотрели ей вслед. Не только Туровы, но и соседи их, Всеборовы и прочие роды замежные, в своих кремниках и посадах, кто на берегу, кто на лугу, кто на опушке — все в округе, ближней и дальней, кто мог увидеть дорогу, потянувшуюся с земли к небесам, все остановились, оставили свои дела и заботы и стали провожать взглядом легкую северскую душу, вставая на цыпочки.

Соседские князья пришли к Туровым на поминальную страву. Они навели на межах особые мосты-однодеревки из ясеня. По таким мостам можно было пройти только два раза: туда и обратно. Потом их полагалось сжечь. Придя, соседи вместе с Туровыми вдоволь посмеялись над Смертью, которой как всегда достался в богатство только остывший дым. Потом они узнали, что душа княгини Лады поднялась в ирий, оттолкнувшись от своего третьего сына, как отталкивается от воды, чтобы подняться на крыло, лебедь или утка.

И сыну ее предстояло, судя по всем приметам, взять со славой все ромейское царство. Так сказал соседям князь-воевода Хорог. Приснился ему сон, будто третий сын его сидит на высоком седалище, усеянном драгоценными камнями, а из-под ног его течет река из золотых ромейских монет.

Соседи дивились знамению, а старый жрец Богит предчувствовал, что тяжелая роса этого дня вытечет из его глаз в священное озеро и не останется наверху, а впитается в самую глубину времен, где светятся красные огни-зрачки дородной бездны.

Князь повелел, чтобы первый месяц последыша заворачивали не в его рубаху, а в ромейскую шелковую тунику. Когда княжич мочился в нее, ни одна капля не оставалась в материи, а все стекало ручейком на пол и очень быстро, безо всякого следа уходило в щели. Поэтому последыша держали в зыбке с маленьким отверстием, какой бывает у бурдюка.

До полного года его не выносили за порог отдельной маленькой горницы и не показывали никому, кроме Богита. Потом стали выпускать под присмотром и особой заботой мамок. Последыш рос, ничем не отличаясь от других Туровых, разве что немного прихрамывал через шаг то на правую, то на левую ногу и потому, от хромоты, выдался похитрее остальных братьев. Поначалу, правда, его следы мамки и челядь тайком от князя расковыривали, желая найти в них ромейские монеты, но не находили.

Никаких чудес не случалось с последышем, однако на четвертый год жизни появилось у него одно свойство, которое стало тревожить Туровых и заставляло мамок подолгу перебирать разные заговоры, не зная толком, какой подойдет вернее — от прилога и безумия, от порчи и притчи, от скорбей и злобы. Случалось, начнут княжича одевать-обувать не так, как ему в тот день по душе, не с того рукава, или же сам он споткнется где-нибудь, ударится — тогда вдруг замрет, как вкопанный, побледнеет, в глазах не найдешь ни слезинки, скорее сам обожжешь себе веки, коли будешь долго к нему приглядываться. И нельзя было подходить к нему близко, пока сам не остынет. Иначе кинется, как зверь, — и уж не попало бы тут ему под руку чего-нибудь тяжелого или острого. Подпускал одного лишь старого Богита и Коломира. Старший брат мог подойти, погладить младшего по голове. Тогда последыш отмирал, и к нему, вслед за Коломиром, начинали подходить собаки, робко виляя хвостами. В той своей злобе последыш мог кинуться и на самого бодучего козла, и даже на быка. Козел опрометью отскакивал в сторону, а бык упирался на месте и только мотал головой, терпя град ударов.

— Чую, достанется от него ромеям, — говаривал князь Хорог, сводя и разводя густые брови, которые в ту пору тоже начали седеть по краям, как осенние облака.

Однажды в миг, когда замер и побледнел княжич, в небе, прямо над его головою, словно ударилась об столб и камнем рухнула вниз ворона, переломав себе об землю хребет и крылья.

Старый Богит целую ночь простоял на валу святилища. При свете четырех огней-костров, зажженных на четырех сторонах света и сходившихся в озере спицами медленно катившегося в гору колеса, он всматривался в священное озеро. Ему никак не удавалось прозреть, что же такое сделали ромеи с Туровым княжичем и ради какой своей пользы.

Он заглянул и в тот день, когда последыш едва не утонул в полынье, и княжича, мокрого и озябшего, принесли в кремник. Князь Хорог после того долго стоял на веже, лицом к богатому и древнему Царьграду, а потом пришел к жрецу и сказал, что пора настала. Сами ромеи предложили ему осенью договор: они обучат своей ромейской мудрости любого из его сыновей и будут хорошо платить за долгий союз против валахов, булгар, а заодно — и против уличей с тиверцами[51].

— Провижу, придет день — сядет он в Царьграде высоко. Раз тут самого водяного одним денаром со сна поднял, — говорил князь, а видел перед собой не Богита, а тот край земли, до которого смог достать взглядом с полуденой вежи града.

Старый жрец Даждьбожий молчал, пока в глазах князя не засверкали холодные зарницы, а из его ноздрей не стали валить паром те слова, что он еще сдерживал в себе и не хотел говорить Богиту.

— Отдаешь сына, как мертвого. Боишься его, князь, — изрек Богит. — То боишься, то каешься. Вот и хочешь отдать. Пускай река уносит.

— Что речешь, старый! — Брови княза-воеводы сошлись тучами. — Взять не мне Царьград, а ему. На то вещий сон был. И твое слово, старый. Отречешься ли от своего вещего слова?

— От слова не отрекусь. Мое слово — моя вина, — отвечал Богит, видя внутренним взором, как распадается сеченное надвое яйцо. — Мое слово — твой сон. Иные северские роды с твоего слова узнали: не от добра умерла княгиня, но — к добру твоему, князь. Потому и не прокляли нас вдоль по всем межам. Однако же глас Даждьбожий молчал, а к самому Перуну-богу ты ходок, князь[52]. Ты и ведай. А только сына отдавать ромеям — вновь не к добру.

— То и ведаю, старый, — надвигался сверху князь, — что сын — м о й, и виру сам за него положил в своем же роду немалую. То и ведаю, что Тур-князь ходил до Царьграда, да не дошел. А мой третий сам Царьград вирой возьмет за мать свою… коли за Полем ромеи на меня скверну накинули.

Вечером, когда князь Хорог ушел, а Солнце последний раз отразилось в священном озере, ослепив до полуночи красные зрачки его глубины, Богит вдруг увидел, как по его поверхности порывом ветра проносится день, который еще не наступал и наступит нескоро. Там град Туров, словно оставленный кусок мяса мухами, весь кишел золотыми ромейскими денарами.

Еще глубже заглянул Богит в озеро — в те дни, что были оставлены-вылиты из глаз жрецами-пращурами.

Он смотрел в те дни, когда по землям скифов и венетов прошел странник из далекой полуденной страны Галилеи. Странник называл себя именем Андрей и говорил, что несет на полуночный край земли сердце, сотканное, как полотно, и скованное, как кольчуга, из слов Бога. Из тех слов он собирался построить там нерушимый город, вокруг которого будут вечно плодоносить поля и деревья. В сам город никогда не смогут войти ни моры, ни лихорадки, и всякий человек, кому хоть раз в жизни доводилось проливать слезы от беды и горя, безо всякого труда найдет в тот город дорогу, а в его сияющих на весь белый свет стенах — вечное утешение.

Над головой странника всегда стояла маленькая радуга, а его тень на пядь не касалась земли и оставалась ослепительно-белой как днем так и ночью. На закате его тень сама собой рассекалась крестом, начетверо, указывая на все стороны света. Странник звал всех недужных наступать на свою чудесную тень, и те, кто осмеливался ступить на нее, выздоравливали в мгновение ока.

В тех лесах, где он проходил, леший терял свой ветер, как теряет дерево листву по осени, и все украденные им дети сами приходили домой с кошелками грибов, весело смеясь по дороге. На перекрестках дорог навстречу чужеземцу выступали заложные покойники[53] и, увидев его, собственными руками опускали свои веки и навсегда исчезали под землей, съезжая в глубину, как на салазках по снежному склону. На болотах от его дыхания гасли болотные огни, а на полях целый год серпы и косы не попадали на камень.

Те, кто, слушая речи странника, прошел следом за ним хотя бы три шага, а потом отстал, на три года забывали все обережные заговоры, и, однако, к ним не приставала никакая нечисть.

По дороге, в трех племенах, странник заглянул в озера святилищ, куда жрецы приносили по каплям — иногда соленой воды, иногда крови — свои дни. И вот что случалось там: озера высыхали и красные зрачки бездны в тех местах слепли навсегда, покрываясь бельмами из ила или известки. Жрецы же сразу теряли всю накопленную веками память и, к концу дня придя в себя от испуга и беспамятства, вынуждали странника скорее покинуть их земли и больше никогда на них не возвращаться.

Странник говорил, что послан Богом, Который поцеловал его на прощание, как живой человек. Он говорил, что его Бог не стоял вкопанным и безмолвным древоликим столпом, а ходил по всей земле, исцелял недужных, а потом принес себя в жертву и был Сам распят на сухом древе, положив Собою полную виру[54] за любую вину каждого, кто жил в прошлом и будет жить в грядущем.

Первыми захотели идти вместе с инородцем на край земли, строить светлый город, те, у кого предок в одном из колен приносил собою полную виру за большую вину. Странник повелел им войти по самое сердце в реку. Когда он увидел, как в такт со вздохами и ударами северских сердец стали разбегаться по реке маленькие волны, то начал опускать свою ладонь поочередно каждому на темя и заставлял трижды погрузиться в воду с головой. На третий раз, уже под водой, у северцев на головах загорались волосы и гасли на берегу, оставаясь в целости и распространяя вокруг запах сосновой смолы. Когда они пошли за странником, то позади них тоже засветились тени, хотя и не так ярко, как у самого галилеянина. Они ушли, и больше их никто никогда не видел.

С тех пор на земли северцев еще не раз приходили в темных и долгих одеждах эллины, приносившие слова галилейского Бога. Теми словами их сердца были уже не скованы на огне и не сотканы на ветру, а витиевато исписаны, как пергаментные свитки. Их тени были уже не ярче полной луны, а северские заговоры у них за спиной забывались не дольше, чем до первого «волчьего месяца».

Когда взгляд Богита снова всплыл из глубины озера на самую поверхность, пустив кольца легких волн, жрец увидел, что тень за княжичем легла сажей, золой от паленой шерсти. Из той-то сажи и поднялся страшный волкодлак, распугавший весь Туров род.

Никто раньше не являлся из ромейского царства с такой тенью. Ни один из северцев никогда не возвращался с Поля, волоча за собой такой черный след, вывернутый к небу исподней стороной. Не нашлось в днях пращуров ответа, что же такое содеяли с княжичем ромеи, девять зим и девять лет подряд учившие его древней эллинской мудрости по договору с князем-воеводой Хорогом.

Всю ночь перед священным озером, по которому катилось лежа огненное колесо, маялся старый Богит в тяжком неведении, каким пламенем теперь обносить княжича, какой водой очистить его от наведенного морока.

В глазах слободского воина Броги тот день еще долго сверкал острием нацеленной в него стрелы. Он клял себя за то, что повел княжича «волчьей тропой», нарушив извечный запрет: ведь по таким тропам нельзя водить инородцев, хоть даже и побратимов. Мысли-птицы Броги кружились над ним вспугнутой с тына стаей вспугнутых ворон. Брога думал, что не по чьей чужой, а только по его слободской вине родичи Стимара увидели на месте своего княжича страшного волкодлака.

Он видел, как перед вратами кремника княжич вдруг рухнул ничком на землю, хотя его тень осталось такой же долгой, как если б тот оставался на ногах, возвышаясь ростом над всеми вокруг. Он видел, как все Туровы родичи от страха бросились врассыпную, а все оказавшиеся поблизости холопы-инородцы застыли на месте, как вкопанные, не ведая, не видя, что случилось. Он слышал крики сестер княжича, воочию узревших в своем брате оборотня-волкодлака, хотя сам он и не увидел того, что недоступно оку инородца. Зато он увидел и запомнил сверкнувшую на Солнце, как меч, руку жреца Богита, покрывшую голову княжича и защитившую его от смертельных заговоров и копий.

Старый жрец Туров призвал его, инородца Брогу, и велел ему сказать свое слово. Зоркий глаз слободского охотника-воина не мог ошибиться, и он отвечал, ничего не страшась. Если бы Богит повелел ему зачерпнуть рукой из тигля живое железо, он бы не дрогнул и не ожегся бы.

Он видел, как закрылись ворота кремника и княжич остался один. Все Туровы вдруг пропали, будто в одночасье покинули свой град и переправились подальше от беды на другой берег реки. Стих гром в кузнях, истаяли над градом дымы. Посреди дня стала тишина «волчьей ночи», когда даже собаки боятся выть, а петухи кричат, только засунув голову под крыло.

Княжич остался на том месте, словно на отколовшейся льдине, которую все дальше от берега уносило течением, и озирался, будто не ведал, какой силы прыжок, в какую сторону, на какую иную льдину, может его спасти. Глаза его были красны, а губы бледны, и пот уже не каплями, а градинами падал на землю с его волос.

Брога запомнил, как княжич вздрогнул всем телом и, закрыв лицо руками, издал протяжный стон.

Брога в тот миг испугался, что княжич снова упадет, и кинулся поддержать его.

— Ты, Брога? Здесь? — изумился третий сын Хорога, открыв лицо.

Теперь опасные льдины покачивались под ногами у обоих.

— Куда ныне денусь? — твердо сказал слобожанин, без страха глядя княжичу прямо в зрачки. — Моя вина.

— Не бери вину, молодший, не ведаешь чья, — хрипло проговорил Стимар, а в его зрачках все еще светилось белым пламенем обережное кольцо, сотворенное Богитом. — Меня ли видишь?

— Повторю тебе, княжич, как и Гласу Даждьбожьему. Под огненной клятвой повторю, земной или иной, как велишь, — крепко рек Брога. — Ты есть передо мной, княжич Стимар из рода Турова, сын князя-воеводы Хорога.

Глас Даждьбожий вещал, что ромеи испортили княжью кровь. А он, воин из Собачьей Слободы, брал кровь тайного побратима на мену.

— Если ты волкодлак, то и я такой же волкодлак, — собравшись с силой, добавил Брога.

Стужей, дыханием Мары[55], окатило воина Брогу. Запретные слова выпали инеем у него на губах, а спустя миг растяли.

— Вели, княжич, пойду с тобой, — твердо рек слобожанин и легко выдохнул из груди весь нахлынувший на него холод, не ведая, что такое же легкое, холодное дыхание бывает у ушедших из своего рода на Поле бродников.

От такого их дыхания у коней седеют гривы и скакать им бывает легче по туману или дыму, чем по твердой земле.

— Смотри, княжич, и помни.

Он сорвал с пояса железную собаку, защищавшую охотника в лесу от оборотней, крепко сжал ее в кулаке, а потом изо всей силы бросил в густо заросший осинами овраг.

— Вижу, не боишься, княжич, — сказал он то, чему удивился в самом себе. — Берешь с собой?

— Нет, Брога, не беру, — с тяжелым вздохом отозвался княжич. — Я от рода Турова. Старый велел, я должен пойти один. Если берешь теперь мою волю, то предупреди ромеев. Пусть поворачивают обратно. Здесь они найдут смерть.

Воин вздрогнул:

— Княжич, ведь ромеи испортили твою кровь! Так рек Глас Даждьбожий! Смерть — их вира.

— Не ищи чужой вины, молодший, — отступил от него Стимар. — Делай, как велю. Раз вызвался.

— Как велишь, княжич, — поклонился ему слобожанин и тоже отступил на шаг, на другую льдину.

Стимар вдруг зажмурился и тряхнул головой, будто хотел сбросить зацепившуюся за его волосы посреди дня летучую мышь.

Брога так и не узнал, что мгновением раньше княжич едва не перекрестил его на дорогу и не сказал «иди с Богом», да опомнился и подумал, что только напугает слобожанина и тот поспешит не к ромеям, а в овраг, разыскивать свой оберег.

В памяти силенциария Филиппа Феора тот день остался коротким и злобным шипением, с которым гасли, падая в реку рядом с галерой, горящие стрелы.

Корабль плыл к северскому граду, и навклер[56] щелчками языка и кнута подгонял гребцов. Торговцы поглаживали себя по коленям. Они шевелили толстыми пальцами, в мыслях своих нежно поглаживая северские меха, еще не купленные ими на золотые монеты, парчу и пряности. Они облизывали губы и глотали слюну, дожидаясь северского меда.

Силенциарий же сидел, сцепив руки в замок и все сильнее упираясь ногами в доски, словно так хотел остановить корабль. Во рту у него было сухо. Каждый взмах весел гнал ему в сердце новую волну дурного предчувствия, появившегося еще на рассвете.

Он услышал стук копыт, смешанный со стуком сердца и тревожным шепотом, каким варвары произносят свои обережные заговоры. Приоткрыв глаза и увидев на берегу, далеко впереди, всего одного всадника, он тут же вновь опустил веки. Всадник соскочил с седла и, не став искать места для спуска, с разбега прыгнул в воду. По всплеску силенциарий узнал того варвара, который встречал княжича в рассветном тумане.

— Кир Филипп! — раздался слишком близко от силенциария слишком громкий для него голос начальника корабельной стражи. — Он плывет к нам.

— Поднимите! — велел силенциарий и поморщился: грубое дыхание, шумевшее около него, мешало слушать.

Вскоре об воду шлепнул конец корабельного вервия, и стражники, словно большую рыбу, вытянули пловца на корабль, а потом подвели к Филиппу Феору. Только для того, чтобы не пугать и не оскорблять варвара, он приоткрыл глаза.

Варвар, с которого по доскам ручьями растекалась вода, не поклонился, приложив руку к сердцу, как обычно делают славяне, и не сказал никакого приветствия, а сразу сообщил, что княжича род не принял, что у княжича порчена кровь, ибо так вещал Глас Даждьбожий, их верховный жрец.

В дыхании варвара послышался зимний ветер гиперборей, и силенциарию показалось, что его губы белы от инея. Он пригляделся, но привык не слишком доверять глазам.

— Повтори! — велел он, плотнее закутываясь в свой гиматий.

И еще дважды заставил он повторить охотника то запретное слово, которым варвары-славяне именуют оборотня, и всякий раз удивлялся, что варвар не творит своих обережных знаков.

Наконец у блюстителя дворцовой тишины заложило уши.

— Волкодлак… — проговорил он сам и почувствовал во рту горечь с привкусом сажи.

Он отвернулся к берегу и некоторое время наблюдал за кобылой, двигавшейся вдоль воды за кораблем. Корабль все еще плыл в сторону северского града.

Силенциарий поблагодарил варвара и сказал, что тому пора возвращаться.

— Княжич не велел вам подходить к его граду, — твердо повторил славянин.

— Помню твое слово, — качнул головой силенциарий и протянул варвару золотую монету.

Тот, однако, отшатнулся от нее, как от протянутой ему в лицо змеи, и одним махом прыгнул с корабля в реку.

Начальник стражи вопросительно поднял бровь.

— Пусть уходит, — распорядился Филипп Феор.

Один из охранников отступил от борта, и ромейская стрела нехотя отпустила натянутую тетиву его лука.

Торговцы смотрели на силенциария во все глаза, и ему показалось, будто все его лицо, обветренное ледяным северным ветром, уже покрылось коростой инея.

— Вы хотите купить себе смерть? Разве она здесь имеет большую ценность, чем та, за которой можно отправиться в Персию или в Египет? — спросил он их, пытаясь оставить на своих застывших губах хотя бы тень улыбки. — Если нет, тогда почему мы все еще идем против течения?

Когда берега поменялись местами, Филипп Феор снова попробовал на вкус чужое слово:

— Волкодлак, — прошептал он и понял, что варваров так и не удалось провести.

Силенциарий Филипп Феор знал Тайну. Еще семь лет тому назад он как-то поутру услышал неподалеку от Консистории[57] шаги варварского княжича и шелест парчи, похожий на шелест лавровых листьев на ночном ветру. Мальчишка крался под занавесями, думая обмануть спафариев у входа в Тронный зал и подсмотреть за василевсом. Это была излюбленная забава всех маленьких варварских рексов, которых держали во дворце. Походка княжича изменилась за последние дни, и теперь звук его шагов не понравился силенциарию. В тот же день он высказал свои опасения Первому хранителю свитков, ведавшему обучением маленьких варварских рексов, которых держали во дворце.

— Славянский щенок совсем перестал хромать, — для начала заметил он.

— Дело пошло быстрее, чем думали, — остался доволен хранитель.

— Не перестарались бы мудрые наставники, — осторожно добавил силенциарий. — Сегодня он выходил на охоту… однако же, когда подбирался к добыче, слишком рано выпустил когти… и выгнул спину.

Хранитель нахмурился и пристально посмотрел на Филиппа Феора.

— Он от рождения вспыльчив и склонен к падучей, — продолжал силенциарий. — Не в моем ведении… и не мое дело знать, что теперь делают с ним в нижних пределах Халкея… но я предполагаю, что отвары слишком круты… и снадобья слишком сладки на вкус. Его сила и его желания могут проснуться слишком рано. Когда он вернется, его родственики могут заподозрить неладное. Все варвары обладают звериным чутьем… Особенно в своем роду Если случится непоправимое, то случится слишком поздно.

— Я передам твои опасения Учителям, — хмуро пообещал Хранитель опечатанных слов.

Варварскому щенку в тот день удалось подсмотреть, как василевс собственной рукою прикладывает к свитку пурпурную печать. Он мог похвалиться перед сверстниками и подняться в их глазах. Но он забылся, глядя на мраморно-белую руку василевса и не почувствовал, как пол под ним дрогнул от тяжелой поступи спафария. Княжича высекли, как и полагалось, когда рексов ловили за их забавой. Он укусил дворцового палача за большой палец и не пролил ни одной слезы.

— Волкодлак, — и в третий раз повторил силенциарий Филипп Феор.

От горечи он сплюнул и заметил, что плевок его черен, будто он весь день просидел в коптильне.

Теперь страх силенциария гулял под его теплым гиматием, как вездесущий дворцовый сквозняк. Сквозняк то холодил ноги, то леденил сердце, то овевал змеиным дыханием шею и затылок.

Отвернувшись от черного пятна, оставшегося на корабле по левую руку, силенциарий наложил на себя крестное знамение и в своей молитве попросил милости у Господа.

«Глупая, дьявольская затея… Но Ты, Господи, свидетель — не моя. Не моя, — признавался Филипп Феор. — Я ничего не видел своими глазами, Господи. Я не видел, каким огнем они подменили таинство Крещения и с каких крыш собирали дождь вместо святой воды. Я не слышал никаких слов. Я слышал, как они ходят, вот и все, что я знаю. Но Тебе ведомо: я предупреждал. Но меня никто не слушал… И вот что вышло из их учения. Они думали, что все скрыто. А теперь все их учение проросло шерстью. Волчьей шерстью. Прямо через парчу, Господи. Прямо через парчу!»

Когда на правом берегу загрохотали копыта коней и северские всадники, жаждавшие мести, стали пускать вдогонку кораблю горящие стрелы, силенциарий подумал, что наказания ему отныне все равно не избежать — ни на земле, ни на суде Божьем.

Однако достигнув предела своих земель, северцы встали. Они побоялись ромейского колдовства, и их последние стрелы, шипя, жалили реку позади галеры. Дымки поднимались с воды и со щитов корабельной стражи.

Увидев, что опасность миновала, Филипп Феор приободрился и подумал, что Господь милостив, потому можно надеяться, что наказание, предназначенное рабу Божьему Филиппу, и будет не самым строгим, и дойдет до него не в первую очередь, как до главных виновников. В конце концов он, простой дворцовый силенциарий, оказался не по своей воле всего лишь перевозчиком чужого греха.

И теперь ему оставалось только довершить то, что не может не довершить перевозчик, уже достигший середины реки.

Тяжело вздохнув на закате дня, силенциарий Филипп Феор стал писать тайное послание хазарскому кагану.

Почувствовав скорую дорогу, в клетке из омеловых прутьев стал волноваться и распускать крылья гонец — черный хазарский голубь с ястребиными когтями, чешуйчатым клювом и двумя смарагдами в глазницах. Хазарские вестовые голуби летали только по ночам. Они легко находили путь до дворцовой крыши в Итиле по падающим звездам.

Всю ночь третий сын князя-воеводы Хорога просидел на пороге замежного Дома бродников, стоявшего на пяди ничейной земли. Он не решился войти в стены дома, сложенного на пять углов из цельных осиновых стволов так, что на углах «остатками» торчали корявые лапы корней. Венцы ничейного дома были связаны между собой только веревками из козлиной шерсти, а на кровле вместо дерна лежал стеблями вниз копченый камыш.

Молодшим запрещали приближаться к погосту, к Дружинному Дому, а пуще всего — к Дому бродников. Пугали, что сразу забудут дорогу домой, а поведет морочная тропа в подземное царство, откуда уже никогда не докричишься до своих.

Княжич сидел без движения, не замечая, что подошвы его сапог начинают светиться, как гнилушки, а душа его мерила невидимую дальнюю дорогу, разыскивая в памяти вину.

Тонкий посвист крыльев, недоступный даже силенциарию, пронесся прямо над головой княжича и над крышей безродного дома. В своих когтях черный хазарский голубь крепко держал полторы сотни ромейских слов, свитых в змеиное кольцо.

В миг тайного перелета дурных вестей всю вину взял на себя тот, кто родился в душе Стимара по священному слову и благословению отца Адриана. Тот, второй, вернувшись из странствия души, говорил княжичу на ромейском наречии слова о гордыне и покаянии, складывавшиеся в тень креста слова, а княжич слушал и принимал их в свое сердце.

Хазарский голубь пролетел и над кремником, рассекая ночь надвое, и свиток в его когтях сверкнул в небе падающей пурпурной звездой, отражая факельный огонь, что ярко пылал в тот замкнутый кругом час перед вратами кремника.

Сразу после заката, следы княжича перед вратами по велению жреца Богита были очерчены глубокой круговой межой.

По четырем сторонам света трещал, бросая на землю жгучие капли, факельный огонь, замешанный на жиру ягненка. Освещенные огнем, выскакивали из круга через межу обезглавленные петухи. Сестры княжича, сойдясь кольцом, пели заговор оборотня. Длинными осиновыми прутями они стегали по лапкам и бокам мечущиеся белые комья, валили их набок, загоняли обратно в круг, где лежали петушиные головы, разинув клювы и сторожа волчий череп, засыпавший от протяжных слов.

«На острове на Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов пень, в зеленый лес, на широкий дол. Подле пня того ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый, а в лес волк не заходит, а в дом волк не забродит. Месяц ты, месяц — золотые рога. Поломай стрелы, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гада, чтоб они серого волка не брали, и теплой бы с него шкуры не драли. Слово, слово крепко, крепко, крепче сна, крепче силы турьей, крепче силы богатырской.»

Старый жрец Богит стоял у полуночного огня и, не мигая, смотрел в круг, пока череп не стал тонуть, будто брошенный в болото камень.

Хазарский голубь пронесся в вышине, и Богит увидел, как на одно мгновение через священные межи и через весь круг черной радугой перекинулся узкий невесомый мост.

«Черный мост! Влесова дорога ждет княжича!»- прозрел он судьбу третьего сына князя-воеводы.

Как только волчья кость погрузилась в землю и наверху остались зиять до рассвета лишь две пустые глазницы, старый Богит поспешил к своему тайному озеру, бережно неся в глазах жгучую влагу минувшего дня.

Капли упали в озеро и, как предрекал жрец, сразу пошли в глубину под тяжестью вместившхся в них заговоров и обрядов. И там, почти у самого дна, они всколыхнули тень моста, пересекшего два красных зрачка бездны.

Жрец Богит наконец различил в озере день, хранивший ответ.

Тот день был так далек, что даже век, в каком он затерялся, мерцал всего лишь крохотной каплей дождя, выпавшего на самом краю света.

Тот век был раньше века обров-авар, скакавших на своих волколапых жеребцах,

раньше нашествия готов[58], об чьи слова можно было обрезаться, как об серп или об осоку,

раньше гуннов[59], которые ездили на больших гривастых крысах и два раза в год разрезали кинжалами свои сроставшиеся веки, потому что глаза у них были чересчур узки,

раньше жестоких сармат[60], чьи кони и женщины обрастали железной чешуей и сбрасывали ее по осени,

раньше киммерийцев[61], которые ковали свои мечи только из золота, а крепкие щиты лепили из орлиного помета и закаливали потом в свете полной луны.

То был день и век иных времен.

В те далекие времена

у Солнца еще был брат, который вставал раньше, но никогда не поднимался над землей,

две невидимых луны двигались навстречу друг другу

с двух сторон неба и, сливаясь, начинали освещать ночь, а ночь в ту пору еще можно было порвать так же легко, как и паутину,

звезды еще были с косточкой внутри,

само небо было таким нежным,

что перья птиц оставляли на нем царапины,

ветер всегда дул сразу с двух противоположных сторон,

облака еще не могли летать без крыльев,

огонь обжигал не сразу, а только с третьего счета,

вынутая из реки вода имела форму кувшина и, чтобы она не расплескалась, нужно было облепить ее сырой глиной.

В те времена

хищный зверь мог съесть человека,

но душа съеденного человека могла проглотить самого зверя,

и потом долго ходить на его лапах, избегая дорог.

В те времена

людям не нужно было спать,

потому что сон начинался сразу за порогом дома, стоило сделать шаг наружу,

а все слова были живыми

и, говоря, приходилось у каждого слова быстро перекусывать пуповину.

В те времена только боги раз в году, по осени, ложились спать и всякий раз умирали, потому что начинали хвалиться друг перед другом силой своего сна.

И всякий раз, достаточно подождав зимой, пока боги выспятся в смерти своей, к ним посылали вестника на побудку, иначе уж никогда не наступить бы весне.

Отправлялись на небо только сильные воины. Стариков нельзя было отправлять, потому что за ними каждой зимой приезжали дровни без лошадей, и старики с веселым смехом уезжали на них в глубокие овраги, доверху заметенные снегом.

Тризну по вестникам полагалось справлять не позднее, чем за один день и одну ночь до их смерти на земле. Сам вестник пил, ел и смеялся вместе со всей своей родовой, вспоминая, каким он был славным охотником, землепашцем и воином.

Все следили, чтобы он случайно не отошел в сторону и не заснул.

В те времена вестника еще не обводили межой, а начинали водить вокруг него хоровод до тех пор, пока сам круг земли внутри хоровода не начинал вращаться вместе с посланцем в противоположную сторону. Тогда жрецу Сварога оставалось только улучить миг и ударить вестника сзади по темени священным камнем, упавшим с неба, — ударить так, чтобы не пролить ни капли крови, ни капли силы, которой тому нужно немало для побудки богов.

Однажды, в тот год, когда жрец, выпив лишку поминального меда, первый раз промахнулся, в племени появился первый бродник — посланец к неизвестным богам неизвестно зачем. Это был первый человек, кто захотел уйти из дома туда, неизвестно куда, и принести домой то, неизвестно что.

Выйдя за порог дома, он не заснул на ходу, что случалось со всеми, а пошел себе, оглядываясь по сторонам и дивясь тому, чего еще никогда не видели его широко открытые глаза.

Он был из Турова рода, а вернулся домой через семь лет с бараньей головой и, ступив на порог своего дома, сразу забыл, где странствовал, какую долю нашел и что с ним случилось.

Семь дней он лежал около погасшего очага, ничего так и не мог вспомнить и, всем на страх и удивление, просился в подземное царство. Он говорил, что там есть Забыть-река, отнимающая память у мертвых при переправе, но возвращающая память изгоям и тем, кто растерял всю свою память при жизни.

Думали, гадали волхвы, как теперь поступить с пришельцем на голову чужим, а на все, оставшееся ниже — своим, Туровым, и наконец догадались отправить его к самому старому богу, Велесу, который днем пас стада коров, а ночью — стада покойников. Привели бродника ко Влесову Дому, стоявшему в дальней роще.

Тогда еще не было вокруг Влесова Дома ни межи, ни вала, а лежал кольцом большой змей. Змей потом подох от того, что за несчетные века его всего изъели-источили муравьи.

Вот жрец подвел беспамятного бродника к чешуйчатому кольцу и ударил его по затылку осиновым поленом, потому как живому человеку переступить через змея было никак невозможно. Голова бродника внезапно отскочила от плеч, откликнулась незнакомым медным словом, и слово то еще долго звенело по лесам, будя и пугая сов. Бродник же стремглав упал через змея прямо во Влесову яму, посреди которой, как на твердой земле, стоял Влесов дом.

На другой день бродник сам вернулся во град, держа в руке свою медную баранью голову. Вместо нее у него на плечах сидела голова человечья, только без кожи и вся оплетенная бородой, будто большое красное яйцо, лежащее в гнезде или в корзине.

На весь род тогда напал великий страх, но никакие заговоры не могли загнать пришельца обратно в землю. Пришелец был голоден, однако вместо того, чтобы есть живьем своих родственников, стал он есть только что испеченный теплый хлеб, а потом, зайдя в один из домов, оставленных испуганными хозяевами, сразу завалился на лавку и заснул крепким сном. Тогда все догадались, что бродник пришел не мертвым, а живым, и при том получил дар видеть сны, не выходя за порог дома.

Когда он проснулся, то поведал родичам, что было с ним за межами было.

Он сказал, что вновь обрел память и теперь помнит, как в ту давнюю весну, когда он покинул свой род, ему очень захотелось найти богатую и теплую страну, где жить лучше, а найдя ее, привести в нее и весь свой род ради своей славы. И вот дошел он до берега, за которым расстилались бескрайние воды, а на берегу царь-каган с медной бараньей головой собирал на огромные лодьи лучших воинов со всего света.

Увидев могучего северского бродника, царь-каган подозвал его к себе и снял свою баранью голову. Оказалась голова таким необыкновенным шеломом для битвы. Царь-каган поставил на плечи голову человеческую — очень мудрую и с густой бородою, — чтобы поговорить с инородцем. Он великодушно пригласил бродника в свое войско и сказал, что царство его самое богатое и сильное на всем белом свете. Тогда удивился бродник, зачем и в какую-такую даль собирается с войском самый богатый и могучий царь-каган.

Тот же отвечал, что за морем есть царство-град, еще более богатое, чем его царство, уж такое богатое, что дочь царя польстилась на одно-единственное яблоко, подаренное ей всего лишь младшим из трех сыновей тамошнего царя. Польстилась на яблоко царская дочь и убежала с последышем за море. И вот теперь царь-каган собирает войско, чтобы отбить дочь и в отместку за позор увезти к себе все богатство, какое найдется в той еще никем не виданной стране.

Северский бродник согласился идти за царя-кагана и воевать с той далекой страной, только попросил, чтобы ему для битвы выковали такой же чудной шелом, каким мог похвалиться сам царь. Тот велел, и шелом сделали, хотя и пустой внутри: поскольку северец не мог снимать и класть в походный мешок свою голову, то и пустую баранью голову ему приходилось надевать сверху.

Плыли по великим водам три лета и три зимы, а потом еще семнадцать зим и лет воевали с заморским царством, хотя на северских землях за то время не минуло и шести годин.

То царство было все обнесено высокой стеной из белого, холодного и скользкого, как лед, камня, потому нелегко было воевать. Если лестницы не соскальзывали, то все на них замерзали насмерть, как только лезли на приступ.

Так долго воевал северский бродник за царя-кагана, что медный шелом сросся с его головой и обтянулся кожей.

И вот однажды кобыла царя-кагана, случайно общипавшая вместе с травой и свою тень, принесла жеребенка, спереди наполовину белого, а сзади наполовину вороного. Увидев со стены того жеребенка, устрашился царь заморского града, ибо волхвы предсказали ему, что такой черно-белый конь привезет его смерть через запертые ворота. Заморский царь очень захотел получить обамастного жеребенка, пока тот не вырос, и предложил царю-кагану вернуть в обмен его дочь.

Царь-каган думал целый год и согласился. Тогда его дочь закутали в двенадцать мехов, чтоб не примерзла к стене, и стали спускать на веревках вниз, в то время как в другом месте поднимали посаженного в деревянную люльку жеребенка.

Получив свое, царь-каган сразу сел на лодью и отплыл от заморского царства, боясь, что кобылий приплод пригодится заморскому царю для какого-нибудь колдовства. С ним отплыли его вятшие и молодшие, а северский бродник вместе с прочими инородоцами остались воевать, потому что им еще не досталось никакое богатство.

Заморский царь принес жеребенка в жертву своим богам, а на другое утро пришел на то священное место, где от малого остался один пепел, в котором пустой череп и плавал, как в болотном бочаге. «Сгорела вся и смерть моя», — рек царь и пихнул череп ногой, чтобы тот навсегда утонул в прахе. Тут же высунулась из черепа змея, заползшая туда ночью погреться на теплом кострище. Царь не успел отскочить далеко, как она ужалила его прямо в пяту. От укуса заморский царь и скончался к исходу дня, став снизу наполовину черным, а сверху оставшись наполовину белым.

Так устрашились все жители богатого белокаменного града, что откатили палками тот череп вместе с угнездившейся в нем змеей прямо к запертым воротам, сделали под них маленький подкоп и вытолкнули мертвую голову вон. Вот и вышло пророчество заморских волхвов, ведь не рекли же они, в какую сторону через запертые ворота проедет на чудном коне царева смерть.

Воины-инородцы, стоявшие перед воротами снаружи, тоже испугались. Думали, что колдуют градские и воют за стенами не поминальные песни, а свои чудные заморские заговоры. Самые храбрые, и северец среди них — без него ничего там не делалось — подступили к воротам и копьями издалека затолкали череп обратно под створы, чтобы испортить колдовство. Градские тоже были начеку и, не колеблясь, выпихнули опасную кость обратно.

Еще один круглый год перепихивались инородцы с градскими под их воротами тем потихоньку подраставшим конским черепом, пока не довели весь заморский народ до слез. Согласились заморские откупиться от бродников-инородцев всем своим богатством-золотом, только бы те разошлись по домам и прекратили невыносимую осаду. Думали бродники еще полгода да четверть года и дали себя уговорить. Так и разбогатели. Да только до дому ничего не донесли, все спустили и растеряли по дороге. Одних ограбили на межах Гоги и Магоги, других и вовсе поубивали, меды по усам у всех текли, да в рот не попали. Сам же царь-каган, воротившись из богатой страны, не успел, как передают, и в бане попариться. Зарезала его жена прямо на банной лавке, плеснув мужниной кровью на горячие камни для крепкого пара. Дожидаясь мужа, она сошлась с тамошним князем-старшиной, который тоже измаялся, оставшись дома без чужого богатства.

А заморские выкатили череп из града и, разбив его камнями на мелкие кусочки, обнаружили среди них костяную веревочку — ту высохшую от страха и голода змейку. Потом они стали каждый год праздновать снятие осады. Раскрывали настежь городские ворота и разбивались на два войска. Одно вставало во граде, а другое снаружи. Главный волхв бросал с высокой крепостной стены в ворота конский череп, и оба войска сразу кидались к нему с обеих сторон: первое воинство старалось вынести череп из града наружу, а второе, наоборот, — занести внутрь. Игра всегда кончалась убытками и увечьями.

Все это и забыл бродник, вернувшийся на свою северскую землю. Ничего еще не вспомнил он и тогда, когда полетел стремглав в бездонную Влесову яму. Долго летел, коротко ли, да только ударился больно и сразу очнулся на далеком берегу. Встал бродник, потер ушибленный лоб и посмотрел вокруг.

Видит он перед собой великую Забыть-реку, по правую руку водяную, а по левую — огненную. Справа через воду перевоз, а слева через пламя переброшен высокий мост. Справа костлявый старик-перевозчик сажает мертвецов в долгую лодью, слаженную из костей, а слева, через мост, покойники, как овцы, бредут своим ходом. Иные, оступаясь, валятся вниз, прямо в огонь. Не понравился броднику худой мост, подался он к перевозу. Однако высохшийдед-фараон оттолкнул его своим горбатым посохом, выточенным из змиева волоса. На мост броднику тоже не суждено было попасть. Только заносил он ногу, как мост отодвигался на шаг, только разбегался он, как мост отступал от края-берега на весь прыжок.

Отчаялся было бродник, но видит вдруг, что от моста по воде, в сторонке, тянется черная тень. Подошел бродник к тени, тронул ее рукой — крепко, ступил на нее ногой — твердо. Так, доверившись чудесной опоре, и двинулся он через Забыть-реку, однако на середине реки испугался и начал тонуть. По реке в ту пору, едва выйдя из обжига и дымясь, плыла слева направо глиняная лодья с чудными людьми, которые имели на всю дюжину только один глаз. Глаз тот и передавали друг другу по очереди. Они вытащили бродника, поглядели на него, от нетерпения выхватывая друг у друга око, и стали расспрашивать, кто он и как его угораздило живым попасть в Забыть-реку.

Пуще того напугался бродник, думая, что ущербные из зависти отнимут у него один глаз, а то и оба разом, и соврал. Признался слепым-одноглазым, что он царь-каган острова Буяна-За-Тремя-Морями, а самого его зовут Никто и воевал он с заморским царством семнадцать лет, одолел его, да на обратном пути лодью его разбило бурей. Так и занесло туда, не ведомо куда. Пообещал он лодейникам немалую плату за перевоз, только бы высадили они его на богатую землю. Задумал он так: как высадят его да как моргнут они своим единственным глазом, так в тот же миг успеет он от них убежать и спрятаться, а если не успеет, то плату за перевоз на богатой земле украдет или силой возьмет — как получится.

«Знаем мы твой остров Буян, — не удивились слепые-одноглазые. — Там тебя жена давно ждет, убивается, как по мертвому.» «Убивается,»- для опаски согласился с ними бродник. «Отвезем мы тебя на твой остров, — сказали ущербные. — Только ты нам по дороге песни пой и сказки рассказывай, а то мы тебя съедим.»

Не стали они приставать к левому берегу Забыть-реки, а повезли бродника на далекий остров. Делать было нечего, и стал бродник слепым-одноглазым врать-рассказывать сказки про свою родову, сначала про братьев, потом про сестер, потом про отца, потом про мать, потом про дядьев — стрыев и уев, потом про теток — тетей и лелей, потом — про дедов, потом — про пращуров. Больше не про кого ему было рассказывать. Но и своих хватило на все три года, пока плыли по реке и по морю. До седьмого колена успел дойти бродник, когда лодья ткнулась своим глиняным конем прямо в гору.

Не успел северский бродник спрыгнуть с лодьи и убежать. Слепые крепко схватили его с двух сторон за руки, а тот из них, который оказался при глазе, стал показывать дорогу.

Пришли в кремник, а там уже сто женихов сватаются к жене буянского царя-кагана, словно к вдове. Посмотрел бродник на царицу, увидел, что она пригожа собой и подумал, как бы теперь не сплоховать, раз не удалось отвертеться. Выступил он и сказал, что есть настоящий муж своей жене, а только за обанадесять лет и зим позаветрился на чужой земле и подзабыл немало. Так ведь и камень-гора за обанадесять годов на ветру источится — на первый погляд не признаешь былую.

Долго присматривалась к броднику царица, да, видно, тоже немного подзабыла своего мужа-бродника, не оставлял же он ей на память своего лица. Подала она северцу великий лук и сказала, что один только муж и мог натянуть тетиву. Не успел бродник взять лук в свои руки, как вбежал в кремник еще один инородец, и сыпалась с него соль от семи высохших потов, так он торопился. «Я истинный муж царице!»- изрек он, переведя дух. «А имя твое как и чьего ты рода?»- спросили его слепые-одноглазые, ждавшие платы за перевоз. Посмотрел на них новый гость-пришелец и, побоявшись чародейства, скрыл от них свое имя. «Я Никто», — сказал им. «Он тоже Никто», — указали одноглазые на северца.

Тогда дело дошло до лука. Северский без труда натянул тетиву и попал стрелой в летевшую над кремником утку. Другому Никому то испытание тоже оказалось по плечу, и он успел пробить стрелой выпавшее из утки яйцо. Растерялась царица и долго думала, а потом подозвала обоих к себе и спросила, на чем стоит ее брачное ложе. Загадку того места мог знать-помнить только истинный муж.

Испугался бродник, но виду не показал. Делать нечего: или угадывай, или пропадай. Огляделся он вокруг и увидел, что доброй земли на острове Буяне нет, а все одни камни-валуны. Потянулся он к левому уху царицы, а сам-другой — к правому. «На камне стоит ложе», — собравшись с духом, соврал северский. «На дубовом пне», — не боясь ошибки, ответил «сам-побратим». А вышло и то, и то верно: брачное ложе царицы зиждилось на дубовом пне, оплетшем своими корнями огромный валун. Если толком размыслить, то северский крепче гадал, ведь валун лежал на том месте куда раньше, чем вытянулся и заматерел на нем вековой дуб, срубленный потом по самое голенище.

Царица совсем растерялась, даже глаза у нее закосили в разные стороны. А женихи, потеряв терпение, предложили обоим биться и в честном поединке решить, кто настоящий муж, а кто самозванец. Никто, весь просоленный потом, согласился было, но северский успел ему шепнуть, что добра от этой битвы не будет обоим. «Один из нас совсем жизни лишится, а другой притомится не на час. Тут оставшегося-то женихи и добьют без труда, вспотеть не успеют, — растолковал он неумному. — А мне еще за перевоз платить. Мы с тобой после столкуемся, а поначалу этих воров надо наказать, как полагается.» Сказано — сделано. Оба навалились на болтунов единой ратью и истребили всех на месте и поголовно.

Пока глядела царица на ту неравную сечу, ум у нее прояснился.

«Потрудились вы, мужья мои, на славу, — сказала она, когда с последнего непутевого жениха голова слетела и, кашляя, покатилась с горы к берегу. — Теперь отдыхайте. Натоплю вам баню, а после пожалуйте ко мне на ложе. Только по очереди и жребий заранее выньте, кому пестиком масло, а кому сметану взбивать.»

Попарились напоследок оба вместе, похлестали друг друга березовыми вениками, порассказали друг другу, где, как и с кем бились и пожалели, что не выйдет у них больше единого стяга, а то без труда бы вдвоем завоевали бы чужие царства и обогатились бы сверх всякой меры.

Взялись за жребий, и северскому броднику досталось вытянуть цельную косточку, а иному — сломанную. «Опять мне счастье дают наши северские боги!»- обрадовался северец, ведь первое-то масло всегда и легче, и веселей взбивается.

Бродник подбоченился и пошел к царице в опочивальню. Только поглядел на нее, как в глазах у его помутилось и колени расслабли, как мостовые быки в ледоход. Тряхнул он головой, глядит: спела царица. Обнял ее: мягка. Стал целовать губы и грудь ее налитую: сладка до того, что и мед после нее горек покажется. Тут бродник и задал своему песту работы, не топчась, не разминаясь, так задал, что от всех загадок царицыных мало чего вскоре осталось. Пень дубовый весь расселся, и все муравьи-осы из него от страху растеклись, унося своих личинок. А большой валун под пнем треснул, как от банного жара и холодной водицы, и былой крепостью своей весь в песок тронулся.

Глядит бродник между делом, каково царице, признает ли своих. Той, по всему видать, удобно с северским на своем царском ложе. Сначала она просто шипела-ахала, потом как будто величальную затянула на чужом наречии, а потом и вовсе глаза закатила, спала с лица и принялась пузыри пускать.

Как откинул бродник масло по-первому разу, так утер со лба пот и подумал, что рода не посрамил и как бы теперь предупредить сам-друга, что тому оставаться нечего, а убегать от беды пора.

Пока раздумывал-разводил чужую беду, царица охолонула, поворочалась, искоса, да зорко поглядела на бродника и говорит: «Чужой ты, не муж мне настоящий, хоть пестик у тебя не деревянный, а золотой, ладно отлит да искусно обточен. С полночи ты, обманщик, пришел. Из гиперборейских далей. Там хмельные меды пьют, а не вино, дар лозы виноградной. От тебя, перекатного, меня, как от меда, в голову ударило и закружило, будто в водовороте. А от мужа моего, богами мне суженого, вся сила ко мне в душу идет, и душа моя сначала потомится, потом разогреется и наконец вылететь из груди норовит и попорхать над цветами вроде разноцветной бабочки». Сказала такие слова царица и потянулась рукой куда-то в сторону.

«Чем мои-то меды хмельные хуже?»- только и успел удивиться северский бродник.

А никакого ответа так и не получил. Сверкнул в руке царицы острый серп, и отмахнула она броднику напрочь весь его уд.

Тут и полетел бродник с чужого ложа в одну сторону, а уд его — в другую. Летел, летел северец и очнулся на пустом месте, перед Влесовым домом. Вспомнил он разом все все свои небывалые подвиги, схватился руками за срамное место, поглядел в горсти — а оттуда ничего не улетело и не пропало, все осталось, с чем когда-то родился на свет! Вскочил бродник на Влесовой яме, зажмурился, чтоб не глядеть в глубину и от страха не провалиться опять, подобрал наощупь свой чудный шелом, перепрыгнул через круг-змея и, прибежал в свой град, радуясь, что остался жив и цел, и на бегу гадая, счастьем или той же пустой бедою свершилось дело у второго маслобоя.

Пришел бродник в град, отоспался у первого очага и, пробудившись, рек, что на родине уродиться лучше всего и никогда более он свои межи за спиной не оставит.

Пока старый жрец Богит видел в глубине священного озера времени хождение за тридевять земель первого северского бродника, княжич Стимар, задремав перед самым рассветом на пороге безродного дома, видел сон.

Ему снилось, что он в Царьграде и с великим трудом — то с разбега, то ползком — взбирается на купол-свод, раскинувшийся прямо над тронным залом дворца. Он то и дело соскальзывает с этого гладкого и круглого, как пол-яйца, холма, и спешит-торопится, зная, что василевс до конца своего заветного часа сидит на троне, а когда сойдет, то вся нелегкая княжичева затея пойдет прахом.

И вот наконец он достигает вершины и, достигнув ее на седьмом поту, принимается что есть силы колотить по темени купола железным пестом в надежде устроить полынью-прорубь.

Долго не поддается твердь, уже немеет у княжича рука. Но вот вдруг трескается купол лучами во все стороны, а его каменное темя проваливается под ударом песта вниз.

Смотрит княжич в прорубь и видит: глубоко, на самом дне, стоит трон василевса, а на нем сидит сам василевс, а на темени ромейского царя блестит золотая корона. И хочет княжич во сне дотянуться до короны рукой. Тянется — и все никак не достает.

И вдруг обламываются под княжичем края проруби, рушится под ним твердь и падает он с великой вышины прямо на голову василевсу и на его корону.

Тут княжич вскрикнул от страха, широко раскрыл глаза и увидел прямо перед собой красное солнце-колесо, катившееся из-под земли в небеса по белому, льняному одеянию жреца Богита.

Прямо перед княжичем стоял старый Богит, творя правой рукой обережное кольцо, а левой опираясь на свой посох, изрезанный идольскими ликами.

Княжич поднялся с крыльца безродного дома и сделал шаг навстречу старому жрецу, навстречу его колесу-солнцу, поднимавшемуся все выше. Тьма покидала лес, стягивая за собой из-под темных крон лоскутья ночного тумана, сеть для ловли сновидений и ночных голосов. А на вершинах крон уже вздрагивали и мерцали верхней, небесной росой крылья вилы, девы небесной

Княжич Стимар ступил навстречу Богиту, и очутился весь на подставленной жрецом широкой ладони.

Он огляделся вокруг. Много старых нахоженных троп и наезженных дорог бежало во все стороны по ладони жреца. Темная ладонь Богита напоминала высохшую пустыню, которую надо переходить всю от рассвета до заката, нигде надолго не останавливаясь. Княжич стоял прямо посреди пыльной дороги, что вела то ли с полночи на полдень, то ли с полдня на полночь.

Еще под утро, задремав на пороге безродного дома, княжич решил, что пойдет по земле на полдень, до Царьграда — спросить с тех, кто виновен в порче его северской крови.

Он и двинулся вперед по пыльной дороге, к солнцу-колесу, встававшему из-за ладони жреца Даждьбога.

Пошел княжич и сразу наткнулся дыханием на невидимую стену

— Слово Даждьбога! Слово Даждбога, княжич Стимар! — словно порыв ветра в кронах дерев, раздался над ним глас старого жреца. — Твой путь — на полночь. К большому Дому Велеса-бога! На Черный Мост твой путь! Велес-бог древний очистит подземными водами память твою и кровь твою от порчи ромейской!

Давным-давно, когда пуповина княжича была перерезана на ромейской монете, старый жрец Богит целый день, до самого заката, продержал на своих руках третьего сына князя-воеводы Хорога.

— Я пойду по слову твоему, Глас Даждьбожий! — как завороженный, покорился княжич.

Великая сила рода у порога Дома бродников запретила ему путь на полдень, путь к другой руке, доброй и мягкой, как только что испеченный хлеб.

На конце полуденой дороги только рука отца Адриана могла защитить северского княжича от всякой недоброй силы на единую стигму бытия.

Когда княжич стоял, склонив голову, у самого амвона[62], та добрая и совсем не сильная рука запечатлевала на его душе крест благословения, легким порывом эфира касавшийся его головы.

Там, в Царьграде, княжич любил то воздушное прикосновение, его безопасную неотвратимость. У амвона он стоял на крыльях большой птицы, поднимаясь ввысь и почти засыпая под тихий голос отца Адриана — «Во имя Отца и Сына и Святого Духа…» — под его шепот, сливавшийся с шелестом морских волн за прохладной колоннадой базилики Иоанна Предтечи.

И бережно несла его на крыльях та невиданная птица, сотворенная из тысячи гладких кусочков разноцветного камня.

Слово княжича было дано роду:

— Я пойду, Глас Даждьбожий…

«Господи, помилуй!», — прошептал в душе княжича второй, пришедший в его душе из Царьграда.

Под ногами у Стимара что-то зашелестело. Он опустил глаза и увидел, что стоит уже не на ладони жреца, а на земле и между ним и старым жрецом быстрым черным ручейком протекает уж, творя невидимую межу. Тогда княжич поклонился жрецу и повторил свое слово в последний, третий раз.

— Дорога на Лосиную звезду[63],- напомнил Богит. — Она приведет. Иные роды пропустят тебя, княжич, но держись межей. Никто не станет гнать твой след. Коня у тебя не будет, княжич. Запретен. И меч запретен.

Он приподнял от земли посох, и рядом с посохом сразу появился воин, перед тем хоронившийся в чаще. То был один из внуков князя-старшины, плечистый и высокий, на полторы головы выше Стимара. Он протянул своему цареградскому дядьке-волкодлаку лук и тул, державший дюжину стрел, сулицу и расшитый крестами кожаный мешок с лямками. Родич, подступаясь, щурился и сжимал губы, будто приближал свое лицо к огню, к головешке, что, гляди, вот-вот стрельнет ему в глаза искрой.

— В дорогу тебе верный бегун, — сказал Богит, указывая на мешок, и повелел девушке: — Ляпун, уходи и не оглядывайся.

Родич поклонился до земли и разом пропал в чаще.

Княжич догадался, что старый Богит избавляет его от страха — страха повернуться спиной к родичам, однажды увидевшим волкодлака. И тогда он захотел сказать жрецу доброе слово:

— Старый Богит, прости меня.

Лик Богита одеревенел.

— Княжич Стимар! — изрек он утробным гласом. — За что ныне кладешь виру словом?

— Я напугал род, — отвечал княжич. — Я принес в род беду.

— Воля Даждьбога — твой путь, — глядя сквозь княжича, как сквозь рассеившийся утренний туман, рек Богит. — Иди!

— Прощай, старый Богит! — сказал Стимар и, не оглядываясь, быстро двинулся прочь.

Он спешил отойти как можно дальше, загородиться от взора старого жреца лесом, ветвями, листвой, травами. Наконец, растеряв все тропы в глубине густой чащи, княжич остановился и ударил себя ладонью по лбу.

«Старый не понял покаяния! — прозрел он. — Ведь не от рода оно, а от святого крещения!»

И тогда он первый раз оглянулся, и увидел, что весь род остался наконец далеко позади, отгородившись от княжича-волкодлака и стенами града, и лесом, и травами.

Густой лес стоял и навстречу княжичу Стимару, мрачен и едва проходим, по пояс запруженный скользким, с гнилым хрустом проламывавшимся под ногою валежником. Среди валежника колыхалась рябая гуща папоротников и кудрявой крапивы.

Здесь тишина не стелилась незримым туманом, как на лесных болотах, а лежала высоко наверху тяжелой кровлей — на древесных кронах.

Не стрекотали сороки, быки-туры стояли далеко, лисы сторонились.

Теплокровная тварь не подступала к этим местам, опасаясь их больше, чем близких окрестностей Большого Дыма.

Меченые скобами и висевшими на ветвях железными кольцами оберегов, деревья стерегли подступы к Дружинному Дому.

С этой стороны к Дому воинов княжич и его братья не подходили никогда. Была другая сторона — от востока — с широкой темной тропой, разбитой конскими копытами, с мягкими тропками заложных женщин[64], что прислуживали в Доме по особым дням. И на той стороне вились еще тайные тропки всего в змейку шириной, тропки, о которых не знал никто, кроме самых смелых лазутчиков, что припасали по всему пути, потаенному даже для волхвов, всякие ямки, укрытия, шалашики, дупла. Только братья от двенадцати годов до совершеннолетия ходили вместе по таким тропкам — подглядывать и бояться того, что было запретным для них не менее погоста и дома бродников.

Висевшие на ветвях родовые обереги были знакомы княжичу. Такие он видел не раз в кузнях Большого Дыма. Многие скобы-меты на стволах поржавели и оплыли корой. Однако своя тропа пряталась еще далеко и ожидала, пока со всеми нужными заговорами ее как слудет поищут и найдут.

Княжич присел на упавшее дерево без мет, с которого уже давно облезла вся кора, и его мысли наконец слетелись птицами, как бывало тогда у всех славян, а не завились в ромейскую канитель из букв и строчек. Княжич подумал, что он теперь один, с какой стороны света на него ни посмотри, хотя еще и не вышел за пределы своего, северского леса. Он понадеялся, что его тайный побратим, инородец Брога, конечно же успел предупредить Филиппа Феора о случившейся беде и что всю беду скоро сумеет развести своими сильными руками его отец, князь-воевода Хорог, когда вернется с Поля в сверкании ночных зарниц и в темных тучах дорожной пыли.

Мешок, собранный на Большом Дыму волкодлаку в дорогу, был полон всякой подмоги.

Княжич притоптал в папоротниках пядь земли, вытряхнул из мешка все добро себе под ноги и несказанно обрадовался: род спасал его как человека, а не гнал прочь от себя как вещего зверя, отделавшись от него одним жертвенным куском.

Сначала из мешка посыпалась разная необходимая в пути мелочь. Потом на ту мелочь вывалилась одежда, вся простеганная, с мехом, и широкий теплый корзн — все на холода.

Под одеждой на земле оказались завернутые в чистое полотно лепешки, куски соленого сала и вяленого мяса. Нашелся охотничий нож в узорчато прошитом, с алыми бусинами чехле — наверно, сестры старались. Было огниво с кресалом. А вокруг огнива — еще множество разных кошельков. В одном княжич нашел золотые ромейские денары, среди них половину надрубленных — для подорожных расходов в подземном царстве Велеса-бога. Во втором звякали кусочки серебра. Из третьего потянулись дубленые куньи шкурки, половина — надрезанных вдоль до половины. Еще один кошелек хранил толстый моток нитей и две иглы, одну добротную, другую гнутую так, что вот-вот сломается, и предназначенную для починки одежд в царстве мертвых. Был кошелек с поясными оберегами-подвесками. Наконец, в кожаном мешочке, отмеченным громовым знаком колеса, ожидал воли княжича верный бегун.

Стимар растянул тесемки, осторожно опрокинул мешочек на ладонь и поймал в нее серый клубок шерсти. Тогда, в давнюю пору, никому из малых сыновей князя-воеводы не давали с ним поиграть, хотя очень хотелось. Только тронь без спроса — тут же и убьет на месте молнией, так говорили старые. Теперь верный бегун был отдан княжичу-изгою.

Он потер его о волосы и, услышав легкий треск, сразу бросил себе под ноги. Бегун прокатился мышкой на пару шагов в сторону — точно на полночь, куда и лежал путь княжича.

Кошелек с клубком из таинственного состава шерсти, паутины и железного волоса княжич спрятал себе за пазуху, потом сложил в один большой мешок все остальное, отказавшись только от оберегов. Он повесил их на ближайшую ветку, к дружинным — и так преумножил родовую силу леса.

А потом княжич пошел на полночь.

Вскоре пересекла его путь разбитая копытами дружинная дорога, на которой леший никогда не направлял своего ветра в лицо князю, едущему во главе стяга.

Здесь княжичу уже все было памятно, все — свое от роду.

Он увидел на ветвях вереницу лоскутков и ленточек, развешанных над женской тропой. Та тропа была нарочно приметной для всякого путника, какому не хочется попасть под тяжелый хомут обережного заговора, хранящего женские следы от всякой порчи.

Тайная же, детская тропа имела свои тайные знаки. Со стороны — верховым взглядом взрослого человека — только по раздвоенным деревьям можно было соединить перебежки малых в один опасный путь, проторенный двоенадесятым коленом Турова рода, по преданию самых младших — самим Коломиром, первенцем князя-воеводы Хорога.

Невольно княжич затаился и перебежал с одной защищенной пяди на другую — как делал с братьями тогда, в счастливую пору беззаботных, хоть и настоящих, страхов.

Он едва не подпрыгнул от радости, как малой, когда между корней мощного двурогого дуба открылась перед ним продолговатая выемка, обложенная дерном, а с другой стороны ствола — новая, дело рук тех Туровых, которые, верно, только и успели увидеть своего старшего братна[65] в шкуре волкодлака.

Княжич присел на корточки и с такой малой вышины сразу узнал всю окрестность, все прочие деревья и деревца, что теперь оказались ростом выше него. Этот лес был его родной лес и земля была родной. Она потихоньку впитывала в вместе с водой, золой, прахом старой листвы и мертвой звериной плоти все человечьи, Туровы страхи.

Красивая, легкая птица слетела к княжичу. Он подумал-понадеялся, что страшный сон про волкодлака скоро развеется и будет забыт, как в детстве порой легко таяли утром на солнце и забывались многие страшные сны, что по ночам заставляли братьев вскрикивать, а чутких мамок — хвататься за обереги и скорее шептать нужные слова.

Отсюда тропа вела к другому дубу. На его вершине всегда сидел большой столетний ворон, зорко глядевший вниз. Если не уважить его подношением, он мог камнем пасть с вышины и в один миг выклевать глаза хоть у одного храбреца, хоть у десятка разом. Достигнув того дуба, полагалось оставить между корней убитую крысу или мышь и сказать ворону:

«Черный глаз, золотой клюв, жаль ты глаза красные, пропусти глаза белые».

Смотреть вверх, на ворона, было запретно и после тех усмирительных слов, иначе разгневается пернатый князь и никакой данью его наперед уже не ублажить. За следующим заветным дубом следил сам леший. Там ему ничего не стоило сдуть следопытов с тропы своим завитым в восемь кос ветром и уволочь всех в чащобу. Для лешего тоже несли подарок — ломоть хлеба со щепоткой соли. Доставали дань из мешка сразу, как только с левой руки начинало тянуть низовым лесным дыханием, пахшим болотной прелью.

Стимар одолел еще одну перебежку, до Вороньего Дуба, но теперь не учел свой нынешний рост и нечаянно сломал пару веток. Следы от ног тоже огорчили его. Когда по своей дороге, вернувшись с Поля, двинется дружина, малые потянутся за дружиной своей стороной и, наткнувшись на это место, испорченное старшим братном, могут растеряться и выдать себя. Кто-то из воинов, своих или чужих, готов, краем взора поймает «зверька», мелькнувшего в чаще и, не разобрав, каков там «зверек», живо согнет лук.

Эта тропа тоже стала запретной для княжича, перерос он ее.

Он изменил-переличил свои следы так, будто бы на этом месте тропу пересек лесной бык, не ведающий человечьих законов. Как это сделать, княжичу показал когда-то Коломир, а того еще раньше научил сам отец, князь-воевода Хорог.

Княжич теперь не побоялся и поглядел вверх, сквозь живую дубовую кровлю. Не было черного сторожа ни на одной из ветвей — то ли улетел, то ли умер, пока рос княжий сын в Царьграде.

Вскоре уж и длинные срубы Дружинного Дома показались Стимару навстречу.

Ястребиное крыло коснулось темени княжича, он подумал-решил, что ныне вправе идти в полный рост по широкой и прямой дороге воинов.

Невысокий, не выше плеч, тын встал перед ним. За тыном были видны темные стены, сложенные из обхватных бревен, узкие продолговатые окошки-волокуши, пологая крыша над срубом, покрытая толстым слоем дерна и мха.

Ворота с турьим черепом на надвратнике стояли не заперты. Смыкать их замком не полагалось, чтобы не сердить Перуна-бога, защищавшего Дом своей великой громовой силой.

Княжич, взявшись за тяжелое кольцо, потянул на себя одну из створ. Врата с недовольным скрипом поддались и пустили Турова последыша во двор.

Как ступил княжич на заветную пядь за порогом, так ему сразу почудилось, будто он вновь ступил на ладонь жреца Богита. Темной и твердой здесь была земля, издревле посыпавшаяся золой и мелкими угольями.

Огромное кострище посреди двора успело порости за лето высокими стрелами, выпустившими кое-где готское, черное, а кое-где северское, белое оперение.

Древний-деревянный Перун-бог с глубокой трещиной через темя, правый глаз и щеку, возвышался над прогоревшей чернотой и бесстрастно смотрел на врата, поверх темени пришедшего к нему княжича.

Когда-то обделенный законом и обычаем, княжич теперь попал в передний двор Дружинного Дома впервые и вдвоем с тем, кто пришел в его душе из Царьграда, и почувствовал себя здесь непрошенным чужаком-инородцем, так и оставшимся стоять вовне, за вратами.

Увидев железную тяжесть дверного кольца, княжич не решился войти под кров самого Дома и преступить порог, а вместе с порогом — и тот закон, по которому младшего брата, замкнувшего первый круг лет, вводил в Дом старший, посвященный в мужчины одной зимой раньше.

Его, последыша, должен был ввести в Дружинный Дом нелюбимый Уврат. Полагалось у самых ворот положить правую руку ему на правое плечо и покорно следовать за братом шаг в шаг, след в след. Когда-то последыш наперед боялся, что Уврат сделает ему подножку или заставит оступиться на пороге, что могло предвещать смерть в первом же бою на Поле.

Княжич обошел Дом с восточной стороны и двинулся вдоль долгой тыловой стены, невольно пригибаясь под узкими оконцами.

Здесь, на заднем дворе, он побывал однажды, и потому между третьим и четвертым окошком его встретила еще одна памятная мета, оказавшаяся теперь не выше пояса. То была сквозная щелка с обточенными краями. Из нее тянуло наружу кисловатой гарью и выдохшейся брагой.

Когда-то, много раньше того дня, что вытянулся лезвием вывернутого наизнаку серпа и рассек надвое вместе с чревом княгини Лады весь родовой Туров корень, старшие братья последыша, трудясь не один месяц, проточили эту щель с помощью ножей, кремневых осколков и речных ракушек.

Княжич сел на угольную, хрустевшую под ногами землю, привалился к срубу Дружинного Дома спиной и стал вспоминать, глядя в небо, не запертое над Домом тяжелыми вратами-кронами старых дубов. И древний жрец Богит видел из святилища, как над Дружинным лесом поднимаются и пропадают в небе, летя по осени не на полдень, а на полночь, невиданные птицы, прозрачные, как крылья вилы, девы небесной.

Осенью, когда небо днем и ночью, от края и до края шумело перьями, колыхалось волнами птичьих стай подобно волнам встревоженной ветрами Пропонтиды, отец возвращался с Поля, с концов дорог, по первым золотым листьям и помету улетающих на полдень птиц. Помет падал с небес и покрывал не только дорогу, но и плечи воинов, их шишаки, телеги с сокровищами — и чем больше было помета, тем богаче ожидался и будущий гон на Поле, и грядущий урожай.

Отцу навстречу плыли из града венки и караваи, и если приближалась новая туча-стая, то сретенские дары дружине оберегали плетеными берестяными платами.

В тот день Осеннего Сретенья один радостный страх — от степного, хищного отцовского смеха, слышного издали — скоро сменялся другим страхом. Нелегко было сразу признать обточенное за лето чужими вихрями лицо отца и его покрасневшие от битв и стремительных скачек глаза. А сердце, колотясь, как у стиснутой в горстях птахи, уже хотело-ждало третьего страха.

И за первой усталостью — от чужих запахов, от жестких рук отца, от звона и блеска оружия и диковинных вещиц, и за второй — от грозной и гулкой поступи воинов, протяжных песен и дурманного духа величальных медов, уже нестерпимо хотелось третьей — от жара раскаленных камней и жгучего холода реки.

Еще не были раскрыты врата кремника, встречавшего дружину, а уже калился и дышал дымом, оживал тайной и грозной жизнью дом, стоявший на отшибе, под градом, у самой реки. Сердце замирало, стоило только глянуть в его сторону.

Дружина спускалась в тому дому пешей, на ходу снимая гайтаны, распуская пояса, вынимая из ушей кольца. У порога отец первым кланялся баннику, который, разыгравшись в предвкушении встречи с большим хозяином, трещал внутри горячими камнями и ворочал всем срубом. Так, совершив низкий поклон с приговором, отец вступал в жаркую тьму. От его движения раскаленный дух подкатывал с реки наверх, до самого кремника, порой опаляя не убранные вовремя холсты.

Как только дружина уходила в банный жар, так все женщины скрывались со света. Даже шелест их подвесок, всегда откуда-нибудь да слышный с рассвета до самой ночи, в этот час стихал вовсе. Нельзя было тревожить зрение и слух воинов, собравшихся в нижнем доме и дышавших оттуда шумно, по-бычьи. Хищные духи Поля, изголодавшиеся по женской плоти, выходили из их тел с каплями и ручьями горького, полынного пота, что порой прожигал насквозь банные лавки. Такой пот не впитывался в земляной пол, а оставался на нем остывшими железными бляхами.

Бывало, случалось плохое, против закона. Случалась и смерть. Однажды сверху, из града, увидели, как понесла река прочь от того раскаленного дома совсем растерзанную холопку, осмелившуюся было обойти его жар всего на обанадесять шагов стороною. А за несколько мгновений до того огромная, жилистая змея-рука высунулась из дома и, схватив женщину, убралась внутрь. Тогда сторожевые кмети успели загнать малых в стены кремника прежде, чем тело с окровавленным лоном выпало из огненного дома в воду.

Когда не зачиналось плохого, малых не прогоняли наверх. Только им, молодшим княжьего рода, не грозило у стен горячего дома ничего, кроме такой же страшной, но безопасной и радостной поимки.

Братья подкрадывались к срубу сквозь высокие травы и, как настоящие воины, крепко терпели крапиву. Полагалось каждому по очереди подобраться к самому крыльцу, которое сторожил двухголовый уж. Он пропускал лазутчика на ступеньку, если тот ублажал его лягушкой и ласковым заговором. Дальше оставалось только стукнуть в дверь колотушкой и тут же отпрыгнуть в заросли. Изнутри могли вовсе не откликнуться, но, бывало, с первого же удара из жаркой тьмы огромная рука успевала-таки — зацепить за шею, схватить за волосы, стиснуть плечо. И тогда уж малой летел, все забыв, в черную пасть, в горячее облако. Воины живо срывали с малого порты и рубашонку. Громовой хохот гудел кругом него. Лилово светилась, давя жаром, горка больших камней. Солнечный луч из окошка узко пронизывал пар и всю банную черноту. Огромные голые ноги обступали малого, огромные руки прижимали его к скользкой, сильно пахнущей лавке — и спину его вдруг широко осекало болью, радостно ожидаемой и едва стерпимой. Пугали, фырча и отплевываясь жаром, камни. Упругое тепло пихало и обхватывало малого, как материнская утроба в час опростания. И вновь, и еще, и в несчетный раз обжигала боль. Потом малого вдруг сметало с лавки, и он вылетал в холодный и яркий свет, как в первый миг своего рождения — и летел над крыльцом и над мостками.

От удара об воду весь свет кругом лопался с треском, обжигая тело уже со всех сторон, от макушки до пят. И следом за малым, следом за его в свой черед уловленными, а потом выброшенными в реку братьями оттуда же — из того дома, полного огненных камней, вываливалась багровая, распаренная дружина. Огромные, жаркие тела воинов падали в воду, и вода вскипала, волнами бросая малых в разные стороны.

Белое облако клубилось над рекой. Из года в год случалось потом одно и то же: ниже по течению, на плесе, слободские три дня краду цедили реку сетями, выгребая из воды обваренную рыбу и закрасневших раков.

По берегу, еле держась на ногах, уже засыпая от радости и счастья, малые поднимались наверх вместе с дружиной, со своими и чужими, готами, давно уже привыкшими ходить вместе с северскими в их горячий дом.

Братья поднимались ко граду в мощном дыхании воинов и громе-гуле их шагов, сотрясавших землю и осыпавших листья с лесов.

Шли мимо открытых врат кремника, вокруг стен и тына, и град, словно подсолнух, поворачивался им вслед своими вратами.

Отец примечал, как его последыш валится на ходу от усталости, от не изжитой еще хромоты, и подхватывал его правой, самой сильной своей — от меча — рукой, брал к себе только его одного. И вот младший из княжеских сыновей, на зависть Уврату да и самому Коломиру, уже плыл на отцовском плече высоко над землей, над головами воинов, над их развевавшимися по встречному ветру золотыми волосами.

Замкнув обережный градский круг, дружина направлялась через поле к святилищу Перуна-бога. Молодший княжич теперь плыл на отцовском плече высоко над жнивьем и видел впереди белые вереницы женщин, сходившихся кольцами вокруг святилища, открытого небу и всем ветрам, Стрибожьим внукам. По ветру, всегда дувшему навстречу дружине тянулась протяжная величальная песня.

И вот наконец воины, умерив шаг, входили в первое кольцо женщин, потом — во второе, внутреннее кольцо, где становилось почти так же жарко, как в бане — и так подступали к священному огню, зажженному в незапамятные времена самим Туром-Пращуром. Они подступали к высокому, выше всех людей, стволу Перуна-бога, днем и ночью озаренного тем священным огнем, сыном неугасимого Огня Сварога.

Темный лик бога-древа смотрел черными глазницами поверх рода и поверх княжича, сидевшего выше всех, на отцовском плече. Бог-столп видел лишь свой, неведомый северцам окоем. И тогда последыш снова забывался в полусне, в тихом и желанном страхе. Над ним стоял крепкий и высокий Перун-бог, но перед высоким Перуном-богом крепко стоял на земле отец, князь-воевода Хорог.

Потом воины передавали княжича по рукам назад — к женщинам, к их молочному запаху и шелесту подвесок.

Величальные песни Перуну-богу стихали, и все затаивали дыхание, слыша, как вздрагивает земля, как трепещут золотые листья в лесу и падают на землю, как идет из-за леса великий жертвенный бык, отпущенный с кольца на волю — на полное лето. Он шел, раздвигая вековые стволы и ударами копыт пуская по земле волны. Пар поднимался из его ноздрей облаками до самого неба. От его поступи вместе с листьями старые гнезда валились с деревьев и зверьки спешили покинуть свои норы, чтобы не оказаться в них погребенными заживо.

Сердце не только у маленького княжича, но даже у самого князя и старого жреца Богита подскакивало при каждом шаге жертвенного быка.

Бык шел к священному огню сам, словно его тянула цепь неслышного человечьими ушами заговора-зова. Белые кольца широко раскрывались ему навстречу. Княжич видел, как идет-приближается черная сила-гора. Бык на ходу все ниже опускал голову. Его дыхание становилось все горячее, тлела и дымилась следом за ним сухая осенняя трава.

Бык шел к огню. Княжичу еще многое не полагалось видеть но он уже знал, что в середине круга, подле Перуна-бога широкий тяжелый нож уже опускается-скользит и льется железным родником из рук старого Богита в горсти отца и, проливаясь между его ладоней, застывает лезвием, ни разу не тронувшим и не повредившим Матери-земли.

Свет дня содрогался. По Солнцу пробегала алая дымка. Порыв теплого, густого ветра обдавал лица Туровых северцев, и темный горячий поток, запретный для глаз молодших, начинал гулко вскипать и струиться там, в середине сомкнувшихся колец из женщин и мужей, у подножия бесстрастного столпа-бога, стоявшего над родом. И в вышине, над столпом и над сжатыми полями рождалось и тяжелело багровое облако бычьего дыхания, исходившего вверх уже не из темных ноздрей, а прямо из разверзшейся яремной вены.

Потом кольца-круги Туровых родичей размыкались, выпуская отца наружу. Он подходил к своим сыновьям и поднимал багрово сверкавшую руку. Он проводил перстом по лбу и переносице каждого из своих отпрысков. Каждый чувствовал на своем лице упругую полоску крови, и кровь опукалась по переносью вниз тяжелой каплей. Ту каплю так приятно было подхватить языком. Во рту делалось густо и солоно, а потом вдруг становилось горячо в горле и во всем теле. Жертвенная кровь кружила голову, пахла железом, пахла мечами, пахла забытым материнским чревом, и малые порой начинали шататься, как пьяные, и мычать на смех всей дружине, смех, от которого малым не могло сделаться стыдно.

Вслед за отцом и его дружиной выходили из белых колец готы со своим князем-вождем Уларихом, державшим в руках блестящий золотой крест. Тогда княжич вовсе не понимал, для чего готам была нужна эта вещь при священном жертвоприношении Перуну-богу. Да и ныне, вспомнив об этом, княжич только изумился готскому святотатству[66].

Потом дружина вновь подхватывала на плечи последыша и уже вместе с ним — всех его старших братьев, осоловевших от великого действа, и направлялась обратно ко граду, увлекая за собой с Перунова холма белые вереницы женщин и с ними поток факельных огней, истекавший от подножия столпа-бога. Когда проходили мимо бора, звери уходили далеко от дороги и сам леший отступал в глубину, оставляя пустым и прозрачным на целое поприще свой великий лес.

Огромную тушу быка разрубали на куски и уносили вслед за дружиной. Последняя кровь быка тянулась от бога-столпа по дороге единой жилой-пуповиной, а потом растекалась тонкими жилками по всему граду, напитывая его родовой силой.

После священной трапезы дружина обходила кремник по ходу Солнца, садилась на кормленных коней и отъезжала в третью сторону — к Дружинному Дому.

Дружина отъезжала одна, отделив от себя весь род и запретив всем, кроме заложных женщин, что бывали только из бывших полонянок, из седмижды на семь чужеродных родов и племен.

Кони медленно, чередой тонули в глубине бора.

Там, в темной глубине, до новолуния дружина должна была оставаться в своем особом Доме, отпивая из заговоренных серебряных чаш брагу с отварами пустырной травы и изветника, остужая свою кровь, изгоняя из пор и ноздрей, из рук и сердца, из снов и яви свою степную лютость, нажитую на Поле. Потому и не подпускали хищных зверей к Дружинному Дому меты и обереги, окружавшие Дом. Изгнанный, но еще не истаявший, не задушенный петлей верного слова и доброго отвара дух нападал на волка, втягивал его в себя, как в болотный омут или как дым в ноздри, и потом мог долго ходить на его лапах и открывать его пасть, охотясь за охотниками, пока не попадал в капкан железной скобы-оберега и не оставался на древесной коре лоскутом сажи.

Древним велением самого бога Сварога был поставлен запрет дружине оставаться во граде хотя бы на одну, первую ночь по возвращении с Поля, или даже на четверть ночи. Раз на памяти Турова рода, в девятом колене, запрет был нарушен волей буйного князя-воеводы — и тогда была великая и страшная Сеча Теней, была Смерть, было много смерти среди сторожевых кметей и даже в самой дружине. Обуянные духами Поля и невзначай разбуженные, воины в беспамятстве отвечали только одним движением воли на всякое постороннее слово, на всякий посторонний шаг, на всякую постороннюю тень — взмахом меча.

Вот что это была за Сеча Теней.

Издревле известно, что на Поле тени всадников, в отличие от них самих, никогда не спускаются с седла и остаются на конях и днем, и в лунные ночи. Тень, сошедшую на землю за своим хозяином, сразу уносит степной дух-ветер и за окоемом земель свивает с другими тнями в черные косы губительных смерчей. А сам всадник теряет от такого внезапного похищения память и дорогу домой.

На самом исходе гона князь-воевода увидел какой-то дурной сон, которого поутру не смог вспомнить. Тогда он дал зарок более не ложиться спать и вовсе не сходить с седла до тех самых пор, пока обратная дорога не доведет его до кремника. Он повелел дружине на всякий случай дать такой же зарок, чтобы княжий сон не обрел вещую силу в ком-нибудь из воинов. Так и возвращалась дружина ко своему граду, не делая привалов, и достигла кремника прямо посреди ночи, когда ярко светила луна.

Князь-старшина и жрецы напомнили князю-воеводе о древнем запрете, но тот уперся на своем: он твердо порешил простоять эту первую ночь в кремнике, чтобы то опасное степное сновидение навсегда потеряло свою силу. Тогда все родичи в страхе покинули кремник, оставив там князя и дружину.

Воины с трудом спустились со своих коней и увидели, что все их тени тоже смело спускаются на землю. Тогда воины, уставшие, уморенные долгой дорогой и бессонницей, в темноте запамятовали, что безродные, опасные просторы уже остались далеко позади. Они принялись загонять свои тени обратно на коней, но — тщетно. Тени больше не слушались их. Тогда воины выхватили свои мечи, дабы угрозой заставить тени подчиниться, но и тени стали угрожать им темными мечами, вынутыми из бесплотных ножен.

Услышав гибельный звон железа, родичи заглянули в кремник и ужаснулись. Там в лунном свете сверкали мечи, и разгоралась битва непонятно с кем. Градские поспешили на помощь своим, и тогда произошло самое ужасное и непонятное: все тени перемешались, и воины князя стали махать мечами во все стороны, тщетно пытаясь достать и наказать оружием свою собственную непокорную тьму. Тогда уж крепко досталось всем — и оставшимся на все лето дома, и вернувшимся с Поля.

Поняв, что враг мерещится, а пощады все равно никому не будет, градские вместе с князем-старшиной спешно покинули кремник, отбиваясь от дружины. Утром раскрылись ворота кремника, и оттуда, пошатываясь, выступила-выползла вся в крови, порезанная и пораненная со всех сторон дружина. Кто выходил на своих ногах, тот сразу падал с ног и, еще падая, уже начинал всхрапывать, забываясь глубоким сном. А звон мечей — или тень звона — еще целый месяц стоял посреди кремника и днем и ночью. Не помогали никакие заговоры: звон никому теперь не давал спокойно уснуть. И все боялись входить в ворота. Кто и осмеливался войти, тот сразу выскакивал обратно весь со всех боков порезанный и порубленный.

Такая мука в Туровом граде длилась, пока однажды с полуденной стороны света не появился чернобородый торговец на муле и не сказал северцам, что хочет у них купить звон их мечей.

Северцы поначалу не соглашались на продажу, удивляясь, как же это можно купить и унести с собой звон мечей и чем он может быть полезен. Тогда торговец сказал, что его предки добывали это ценное, хоть и бесплотное вещество, на развалинах самых древних городов, разрушенных во время осад много-много веков тому назад. Чтобы безопасно добыть из-под руин звон мечей, нужно особым образом проколоть себе кинжалом одно ухо и таким образом наполовину оглохнуть. При таком условии звон не способен угрожать человеческой плоти. Вот и он, торговец из далекой страны Сирии, наполовину глух, поэтому не побоится войти в северскую крепость. Там ему останется только произнести нужное заклинание, и тогда весь звон превратиться в одну маленькую железную монету, гладкую, безо всяких надписей и знаков с обеих сторон. Главное: потом не потерять ее из кошелька по дороге, ведь что края у той монеты бывают очень острыми. Когда-то, говорил торговец, переплавленный и отлитый в монету звон мечей очень ценился в полуденных странах. Такую монету можно было перебросить через стену вражеской крепости или просто просунуть в какую-нибудь щель или под ворота, сказав при этом тайное слово. После этого можно было спокойно слушать наружи, как звенят за стеной невидимые мечи, и дожидаться, пока осажденные сами не откроют ворота и, уже все израненные, не выйдут из города вон, сдаваться на милость победителя. Но вот уже прошло три века с тех пор, как весь древний звон был добыт, переплавлен и применен против каких-нибудь врагов, а сам торговец был в детстве оглушен на одно ухо своими родителями всего лишь в дань родовому обычаю тех когда-то очень уважаемых всеми правителями торговцев звоном мечей. И вот узнав о настоящем, живом звоне мечей, появившимся у славян, сирин страшно обрадовался и поспешил в их далекие земли.

Северцы раздумывали три дня, а потом спросили торговца, а не продаст ли он потом их звон мечей уграм или хазарам, а те явятся и уже безо всякого труда возьмут весь град Туров голыми руками.

«Умное племя задает умные вопросы», — покачал головой чужестранец и сказал, что звон северских мечей будет для них уже не опасен, если не он отдаст им за их звон плату, а сами северцы заплатят ему за избавление от нечаянной напасти, которая, как видно обоим глазам торговца и как слышно его единственному уху, уже нанесла племени немало вреда и всех не на шутку напугала.

Тут уж северцы более не раздумывали, а согласились сразу и вынесли сирианину столько куньих шкуров, сколько смогло уместиться в его седельном мешке. А торговец потребовал, чтобы раскрыли перед ним врата кремника, потом торжественно въехал в них, хлопнул там в ладоши, пробормотал себе под нос какие-то тайные слова — и тогда весь звон пропал, а только что-то один раз напоследок звякнуло об камень прямо перед мулом. Чернобородый иноземец спустился с мула и, как подсмотрели северцы, долго ползал по земле, что-то ища и приговаривая, потом нашел, подобрал, спрятал в свой кошелек и торжественно, будто князь-воевода на гон или полюдье[67], выехал из кремника.

С тех пор северцы свой древний запрет держали крепко.

И Туров князь-воевода Хорог со своей дружиной всегда крепко держал тот верный запрет.

Из града следом за дружиной, но уже на следующее утро, уходили по своей тропе, среди обережных лент, женщины, крепко хранившие заветное слово — то тайное, известное только им слово, которым можно окоротить и показавшего зубы волка, и опустившего к земле свой тяжкий лоб быка, и пришедшего с Поля мужчину — окоротить мужчину даже в то самое, ни какой иной силою неудержимое мгновение, когда его кожа загорается изнутри, когда он весь наполняется громовой тягой и уже готов обжечь женское лоно текучим огнем, пахнущим степной полынью и перепелиными гнездами.

Как только женщины скрывались в лесу, так начинали собираться княжьи малые. Они делали друг другу тайные знаки, доставали из кустов припрятанные загодя веревки и проносили их под рубашонками в кремник.

Дневные вылазки к Дружинному Дому были не страшны и кончались у тына, где можно было подсмотреть в щелку и послушать, что говорят и делают воины во дворе. К ночному же походу готовились целую седьмицу, протаптывали для этого в лесу отдельную тропу, рядом с большой, дружинной. Из века в век малые в большой тайне на краю леса готовили отвар на маковых зернах и потом с приговорами подливали его в то молоко, которое пили под вечер мамки. Оттого засыпали все мамки, будто мертвые. Дождавшись тягучего бабьего храпа, малые потихоньку спускались с полатей и выбирались из княжьих хором.

Всеми братьями и братнами верховодил Коломир. В ту осень, когда последышу надлежало покинуть свой род, он впервые взял его в ночной поход к Дружинному Дому. Последышу тогда еще не доставало одного года, чтобы пойти наравне со всеми, но Коломир знал, что брата вот-вот отправят в чужую землю, в ромейское ученье. Он решил посвятить последыша в мужчины по своему обычаю. Ведь их отец, князь-воевода Хорог, захотел, чтобы его третий сын от княгини Лады овладел в совершенстве всей хитрой ромейской премудростью, и по такой причине даже отказал последышу во вступлении в Дружинный Дом и посвящении в северские воины. Князь-воевода полагал, будто две мудрости, своя и чужая, в нем не уместятся. «В Царьграде охота иная, и охотники с иной смекалкой», — думал князь, в роде своем полагаясь на Коломира и других сыновей.

И вот ночью, накинув на бревно тына веревку с петлей и пропустив наверх Уврата, Тема и Ратшу, старший из Туровых, Коломир. крепко взял последыша рукой за шею, как любил делать, и, подтянув к себе, сказал на ухо:

— Твой черед. Полезай!

Сердце у последыша заколотилось от радости: брат наконец-то взял его с собой.

Он подпрыгнул, ухватился за конец веревки и побежал по стене прямо в полное звезд небо. Добравшись до петли, умело накинутой на острие бревна, он, как делали старшие, осторожно уселся на стену, между заостренных бревен, верхом и повертел головой.

Ночная тишина, молчание богов, стояла по всему окоему земель. С лучинным треском опадали, сыпались с небосвода осенние звезды и гасли низко, опаляя последышу волосы на темени. Летели безо всякого ветра по своим воздушным тропам тонкие паутинки, касаясь его щек и тихонько щекоча кожу. Под небом, на земной черноте, кое-где мерцали красные зрачки охотничьих костров, а вокруг костров, поодаль от них, поблескивали и неторопливо кружились ожерелья звериных глаз. По черной глади реки мерцали, текли отблески-чешуйки, и никто не ведал, что так, перед наступлением зим, безлунными осенними ночами спускается к теплому морю, к бескрайней воде погреться великий северный змей.

Последыш нащупал рукой вторую веревку, внешнюю, крепко ухватил ее пониже петли и свесился вниз. Веревка оказалась перекрученной, и малого развернуло спиной к бревнам тына. Под лопатками у него громко зашуршало. Испугавшись, что теперь наделает шума, последыш оттолкнулся от стены пятками и отпустил веревку совсем. Он полетел вниз, во тьму, как во Влесову яму, поджал ноги, угодил боком на насыпь перед тыном и скатился с нее, едва не сшибив кого-то из братьев с обрыва в реку.

— Тебя звали? — надвинулся из тьмы Уврат.

— Коломир позволил, — прошептал последыш ни жив ни мертв.

Старший брат уже спускался со стены. Став на землю, он заложил конец веревки дерном под самую стену, а потом взялся за молодшего брата и поставил его на ноги.

— Убился никак? — грозно вопросил он.

— Живой… — робко ответил последыш, испугавшись больше всего того, как бы брат не прогнал его обратно и не заставил вернуться на теплые полати, к храпящим коровам-мамкам.

Коломир потыкал молодшего пальцем в бока:

— Весь ли живой? Где болит, говори.

— Нигде, — обрадовался последыш.

— Попрыгай, — велел брат.

Последыш повиновался. В правом боку у него несильно заломило, но он смолчал.

— Держись за мной, — сказал Коломир и повел братьев по новой, ночной тропе.

Только по дыханию малых, еще с утра застывшему над землей от их крепких заговоров, можно было теперь различить эту тропу в кромешной безлунной тьме. Она вела в черные щели посада, к овинам, а дальше — к черной, грузно дышащей стене леса, где с приближением малых быстро скопилось так много человечьего страха, что страх этот уже начинал моросить вокруг по листве, как обложной дождь.

Там, у края леса, Коломир заставил всех вытянуться цепочкой и взяться за веревку, передний конец которой опоясывал его самого, в эту ночь самого старшего из Туровых.

Как только братья взялись, веревка сразу крепко натянулась и потащила всех в лесной мрак, как в яму. Коломир заставил братьев спускаться бегом, не оглядываясь по сторонам.

Последыш загородил свободной рукой лицо, чтобы в лесу не хлестнула по глазам ветка. Так бы он сказал братьям, если бы его стали укорять за трусость. На самом деле он прятал глаза от страхов, шумевшим по листьям и ветвям вокруг. Неисчислимые лесные глаза мерцали везде, видели братьев отовсюду из тьмы, неслись вместе с ними то рядом, то поодаль, стремительно просачиваясь сквозь ветви и листву. Живые облака неведомой силы расходились впереди от крепких слов Коломира и смыкались позади, за спинами у его младших братьев. Черные комья сов косо падали с вершин леса, и когтистые лоскутья летучих мышей со свистом проскальзывали мимо, цепляясь за волосы и царапая кожу на темени.

Вдруг веревка провалилась, и последыш ударился лбом в спину старшего брата.

— Близко уже! — прошептал Коломир через плечо. — Чуете? Наш дух тут.

Братья дружно потянули носами. Пахло угольной горечью, и этот дух близкого огня и жилища уже отгонял страхи в сторону, как отгоняет ветер дождевую тучу.

От того места Коломир повел братьев прочь с тропы, через густой кустарник. Он сказал, что лесной ветер тянет прямо на дружинную конюшню. Все братья уже знали, что будет хуже всего, если их почует конь. Тогда уж прячься-не прячься, а выловят воины в лесу всех без труда и день-другой придется отлеживаться на полатях от березовой каши.

Собравшись с духом, последыш выглянул из-за спины брата. Впереди, за черными зубьями тына, стояло зарево. До самого неба, до самых высоких звезд взлетали снопы искр. Доносился треск большого пламени.

Красные отблески огня трепетали вверху на листьях.

И внезапно из клубившейся за тыном красноты, поднялся сильный голос отца.

Все Туровы братья замерли, затаили дыхание.

Отец, князь-воевода Хорог, зачинал Круговую Песнь Воинов, Песнь, отгонявшую всякую вражью силу до самого окоема земель. Голос отца стал гулко дробиться, будто он пел, пустив своего коня вскачь. Вслед за отцом вступали в Песнь его воины. Высохли, кончились в лесу и все страхи молодших. Застыл лес, как сон, окованный священной песнью мужей.

Последыша сладко зазнобило, и он стал засыпать против желания. Глас отца уже стал казаться ему гласом того резноликого и всевластного в своем молчании и неподвижности столпа, что глядел с возвышенности поверх дружины, поверх лесов и Турова града.

Рука Коломира крепко ухватила молодшего за шею, и он, не успев очнуться, стукнулся лбом в бревно тына. Но тут же ему в глаза из щели в тыне ударили стрелы света и коротко ослепили.

Когда наконечники ослепительных стрел растаяли в слезах, последыш стал видеть: во дворе Дружинного Дома мощно пылал огонь, запечатленный угольными очертаниями людей. Воины чудились небывало худыми, и последыш догадался, что все они обнажены, как бывало раньше в горячем доме на берегу реки. Отец — последыш сразу узнал его, хотя князь был виден лишь черным бесплотным рисунком на текучей огненной плоти, — отец поднимал правую руку, вдвое удлиненную чудесной прямотою меча…

Княжич запомнил, как отцовский меч опускался, проникал в плоть огня, вспыхивал молниевым блеском, и вновь поднимался-восставал из огня вверх, сразу чернея, сразу превращаясь в смертоносную тень…

и было самое запретное для глаз молодших.

меч скользил по пламени, как падающее с неба черное перо сокола Перунова, и превращался в упругую мужскую плоть, наделяя плоть своей вечной Перуновой силою.

Тогда у последыша перехватило дыхание, и перед ним из тьмы, клубившейся над пламенем костра, проступил и придвинулся вплотную к самому тыну нечеловечий столп Перуна-бога, его резной лик с черным шрамом трещины и черными, как ночь в лесу, глазницами, древесный лик, освещенный огнем снизу сильно, до медного блеска.

Когда последыш очнулся, то не помнил, как оказался по другую сторону того невысокого тына, стерегшего Дружинный Дом. Может быть, Коломир поднял его от земли своей сильной рукой и так перенес через тын.

Там, где последыш очнулся, было совсем темно. Стояла перед ним стена, колыхалась терпким духом гари и мха. И на той стене, словно лоскуток неба в черной туче, сияла, тянулась короткая полоска света, которую ему очень захотелось потрогать рукою.

Кто-то из братьев загородил сияющую полоску, но Коломир отодвинул того в сторону, и тогда падающей звездой сверкнул глаз Уврата.

Коломир заглянул в заветную щелку, и снова взял младшего брата за шею:

— Гляди!

Последыш напугался света, вдруг распахнувшегося в его глазах, а его шея сразу заныла в сильной руке брата.

В свете, что открылся ему, последыш увидел, как две белые женские руки неторопливо, умело распускают косу и превращают ее в чудесную золотую реку. Пальцы шевелились так гордо, будто кому-то показывали свое колдовское умение. Золотая река бежала вниз по обнаженному телу и растекалась по бедрам, прикрывая лоно.

Последыш смотрел и начинал потихоньку бояться, что та чудесная река вот-вот достигнет его, подхватит и понесет прочь от рода, от братьев, от света — в ночную тьму.

Внезапно появилась сильная десница, огромная мужская десница, покрытая выгоревшим, как осеннее поле, волосом. Рука подхватила сбоку золотой поток и отвела его прочь. И последыш тут же увидел посреди света самую сердцевину тьмы — бездонную тьму между женских бедер. Бедра содрогнулись и разошлись в стороны, будто створы ворот кремника.

В тот же миг, схваченный небывалым страхом, последыш отшатнулся от стены. Земля закачалась под ним, разверзаясь в стороны, и он, вскрикнув, стал проваливаться в бездну.

— Сиди тихо! — рявкнул Коломир последышу в самое ухо, схватив его и крепко встряхнув.

Старший брат сам приник к стене, а младший остался сидеть на земле рядом с ним и только ухватил брата за щиколотку, еще страшась, что его, последыша, вот-вот закружит и все-таки утянет в бездонную тьму.

Сквозь дубовую стену ему послышался вздох, похожий на шум воды, другой, а из третьего вздоха, как эхо из колодца, донесся короткий стон.

И вот из Дома сквозь несокрушимую дубовую стену стали доноситься одни только стоны. Частые и ровные, те стоны словно выталкивали друг друга во тьму, и в такт с ними принялись упруго вздрагивать и дышать земля, сама стена, и весь ночной мрак.

Последыш, крепко держась за Коломира, чувствовал, как и старшего брата начинает охватывать дрожь, но уже не боялся того, что земля снова разверзнется. Он не боялся провалиться в бездну вдвоем со своим старшим братом.

Коломир же вдруг как будто одеревенел, содрогнулся всем телом и сам издал короткий хриплый стон. В следующий миг старший брат весь ослаб и опустился на землю рядом с молодшим. От брата пахло разбитыми перепелиными яйцами. В узком движении света у Коломира на лбу звездами блеснули крупные капли пота. Брат тряхнул ногой, сбрасывая с себя младшего, будто надоевшую в долгой дороге обузу.

— Отпусти, — велел он, потом помолчал и сердито добавил: — Мал еще.

С тех пор последыш долго полагал, что отец вместе с дружиной уходит в лес, а потом спускается в женское лоно, чтоб родиться вновь — очищенным от всякой замежной скверны.

С порога святилища старый жрец Богит увидел, как над далеким Дружинным Лесом поднялась темная птица и полетела на полночь, быстро тая в небесах. И Богит прозрел, что эта хищная птица-мысль, выпущенная княжичем, оставила за собой весь Дружинный Лес пустым, выклевав из него всю лесную силу вместе с древними оберегами.

А княжич в тот миг, в ту стигму бытия, когда сорвалась с его век не известная в тех краях птица, обрел новую мудрость, глубиной не менее, чем в половину священного озера Даждьбога.

Княжич прозрел-догадался, что тайная щелка из леса в Дружинный Дом была проточена вовсе не его старшими братьями, вовсе не Коломиром.

Вооружившись ножиками, кремнями и ракушками, молодшие двенадцатого колена Турова рода только обстругивали и обтачивали края этой щелки, стараясь навсегда оставить для будущих поколений малых на этой запретной для них стене свою мету, свой тайный труд. Первым — тем, кто прикоснулся к дубовому срубу заточенным острием или сколом камня — мог быть и отец, когда был не старше Коломира, и отец отца, и прадед.

Старшие рода конечно же знали обо всех вылазках молодших. Отец знал и о тайной тропе, и о раздвоенных деревьях. Когда-то они принадлежали ему самому. Следы и тропы передавались молодшими по наследству со своими особыми преданиями.

И тот, кому первому померещился грозный ворон среди ветвей дуба, тот и оставил его там, наверху, тенью своего нечаянного страха, страха, сразу вросшего корнем-пуповиною в память всего рода. Остальные же, шедшие следом в иные лета, ублажали ворона данью и лишь укрепляли его силу, силу пернатого морока, своими заговорами и своими собственными страхами, без которых лес оставался бы совсем пустым, постыдно опасным для человека разве только своими безгласными хищниками да злыми инородцами. И ветер, которым баловал леший, поднимался всего лишь следом пугливого дыхания молодших, пробиравшихся по тропе к Дружинному Дому… И вовсе не водилось никакого великого ужа в зарослях крапивы, перед порогом бани. Любой инородец прошел бы через крапиву, не споткнувшись ни о какую опасную тварь. Но только нельзя было ходить в том месте инородцам, и не появлялись они там никогда. Не бывало их там и не будет до черной поры, когда иссякнет кровь рода и иссхонет его ветвь на Великом Древе племен.

Сила рода оставляла свой след, никому из иных родов не ведомый, тянула за собой по земле свою отсыхавшую веками пуповину.

Додумав непростое, княжич собрал силы, оттолкнулся от дубовой стены, поднялся в полный рост и, глубоко вздохнув, перемахнул через тын.

Вместе с коротким хрустом у него под ногами хрустнули ветки и поодаль, среди кустов.

Княжич отскочил в сторону, выхватив нож.

Там, где только что хрустнуло, уж и след простыл того человека, кто оставил висеть на ветвях свою седельную сумку, давно знакомую княжичу.

Стимар живо присел и вгляделся в глубину леса на высоте колен. Коломир учил его, что именно так легче всего поймать взглядом крадущегося в чаще человека.

Но слободские были хитрыми охотниками, хитрее северцев.

— Брога! — крикнул вдогонку Стимар, уже не надеясь на удачную «охоту».

С ясеня вспорхнула стайка мелких птах и унеслась прочь лесным ветерком. Тот ветерок и унес с собой искусного слободского охотника.

— Благодарю тебя, молодший! — крикнул княжич, обращаясь ко всему притихшему лесу, и, сняв с куста сумку, сдернул узелок с ее горловины.

Тем, что таила в себе та сумка, можно было прокормиться по меньшей мере седьмицу.

— Вот так инородец! — прошептал Стимар, опасаясь, как бы Брога не услышал негодное слово.

Княжич еще раз повторил шепотом это слово, почувствовал его горький вкус и подумал, что ему, последышу Турову, отныне вне крови роднее тот, кто не видел и никогда не увидит в нем волкодлака.

В сумке княжич нашел еще большую снизку наконечников для стрел с насечками охотничьих заговоров, по которым сразу признал Слободу. А на самом дне он обнаружил очень ценную вещь — кожаную перчатку с шипастыми железными кольцами для защиты пальцев и с поперечными штырями, вставленными между слоями кожи и со стороны ладони, и с тыльной стороны кисти. Такую перчатку надевали для встречи с бирюком, волком-бродником — таким волком, что держится вблизи жилья и не боится смотреть на огонь.

Когда Дружинный Лес остался за спиной княжича, вдоль его пути на полночь, по правую руку легла глубокая борозда межи. За ней расстилался широкий ковер стерни, сжатое поле Всеборова рода.

Со Всеборами частенько дрались то там, то здесь — вдоль межи, от чащи до дубового перелеска, заслонявшего погост. Сначала сходились с двух сторон, лоб в лоб, грудь в грудь и начинали косить, переваливать межу. Хвалились друг перед другом дедами. Малые Всеборовы вспоминали предка Хлуда — тот, когда был малым, мог одним словом отодвинуть межу на три шага, вторым словом — еще на локоть, а, натужась третьим, — еще на полстопы. Малые Туровы гордились своим пращуром Тавром — тот, когда был молодшим, мог приникнуть к самой земле и, наговорив в межу нужные слова, сразу разбегавшиеся по ней в обе стороны, как муравьи или косолапые медведки, приподнимал ее рукой до пояса. Тавру ничего не стоило и оттянуть межу на несколько шагов и даже проползти под ней, словно под простой веревкой, натянутой между задними ногами жеребца.

Потом малые отступали от межи на полный шаг самого младшего в своем роду и, сплотившись, будто два войска перед битвой или пальцы на двух рукоятях пилы, принимались шептать с двух сторон на одну межу свои заговоры — но так, чтобы инородцы по иную сторону могли расслышать только шелест губ и свист ноздрей. Распря завязывалась тут же, не успевали дойти до последних слов. Кто-то, глядя во все глаза, не выдерживал и начинал кричать, что межа уж давно выгнулась на полшага на чужих и, раз земли прибавилось, то и победа за своими. Начинали мерить — то от дальнего куста, то от кочки, то от торчащего из стерни василька. Шаги получались у всех разные — и у чужих, и у своих — поэтому без драки ничего окончательно не мерилось и не решалось.

Однажды, когда перепалка пустыми словами уже иссякала, а кулаки уже сильно чесались, последыш Туров ошеломил разом всех — и чужих, и своих. Он вдруг выпалил то, что невзначай пришло ему на ум:

— У нас, Туровых, дед мог межу зубами перекусить и на животе ее тремя узлами завязать!

Всеборы остолбенели. Уврат прыснул. Даже Коломир разинул рот и захлопал глазами.

— Как завязать? — растерянно спросил он, выдавая чужакам свое негожее беспамятство.

— А вот так. — И последыш показал, как можно завязать на животе мудреный узел, по всему видать ромейский.

Всеборы переглянулись. Их старший что-то пробормотал себе под нос, и они потянулись друг за другом восвояси.

Туровы долго смотрели им вслед.

Потом Коломир надвинулся на последыша и стал сердито выспрашивать:

— Кто тебе сказывал? Тятя? Дядька Вит?

— А никто, — признался последыш.

— Как так «никто»? А откуда ведал? — еще больше удивился старший брат.

— А ниоткуда. Сам вымыслил, — гордо сказал последыш. — Вот и побили мы Всеборов. Межу их перевалили. Вон они уже где… Ослабели. В иной раз и завяжем их межу, как захотим.

Братья смотрели на него во все глаза. А Коломир даже побледнел, не зная, что сказать.

— Так в иной раз и молчи. Не твое дело, — только и проговорил он упавшим голосом, догадавшись, что силы последышева вранья чересчур намного хватило.

Последыш обиделся, но не озлобился, видя, что даже старшего брата сумел невзначай ошеломить.

Вечером отец, князь-воевода, порадовался, что между малыми обошлось без драки — со Всеборами издревле был Большой Мир — и что свои ринули чужеродных одним крепким словом.

— Показывай, как завязывать межу, — велел он последышу.

Тот, робея, показал, хотя и перепутал что-то в сравнении с первым разом, когда все вышло совсем хитро и немыслимо.

Густые брови отца приподнялись, как утренний туман над полем, усы в вышине над последышем пошевелились, как ветви дуба, и огромные отцовы руки попытались неуклюже повторить сыновью смекалку.

— Мудрено, — покряхтев, сказал князь. — Кабы ты такую мудрость ромеям показал для острастки.

И поспешив пригласить к себе на трапезу князя Всеборова Мечислава, князь Хорог принялся за чарой меда рассказывать ему о чудном умении своего отца, перекусывавшего межу и заплетавшего ее на пузе небывалыми узлами, какими и змеи по осени не перевиваются. И немало дивился Всеборов князь, почему не сказывал ему ту быль Туров князь раньше, когда сам был малым и когда они оба так же, как нынешние малые, грозно сходились на той же самой меже неподалеку от погоста и выбивали друг из друга спесь.

Драку между малыми запрещали и их деды, запрещали и они сами, нынешние князья. Зорким сторожевым, стерегшим земли, было такое веление: если малые, не переспорив друг друга, сцепятся, то немедля окружать их с обеих сторон межи и стегать плетками без всякой жалости и опаски, не разбирая своих и чужих.

Сколько у малых было радостного страха — убегать общей гурьбой от конных, мчаться что есть духу до перелеска, шустрыми белками взлетать в самую глубину дубовых крон и уж оттуда, сверху, бросать и в хохочущих всадников, и друг в друга сучки и желуди.

Последыш прихрамывал, отставал и ему всегда доставалось. И вот вскоре после того, как он вымыслил новую Турову быль, посрамившую соседей, снова сошлись малые посреди того поля, снова помучили-потеребили древнюю межродовую межу, снова между собой повздорили и, обменявшись затрещинами, с тем же задором понеслись от сторожевых кметей к дубам.

И когда плетка, не дотянувшись до самых шустрых, достала-таки последыша по лопаткам, вдруг встал он на месте, побледнел и сухими, как только что остывший уголь, глазами поглядел на всадника — и так поглядел, что конь от него, храпя, попятился, и подпруга лопнула, а вокруг ног последыша скорчились, обожженные, все земляные муравьи, хоть этой малой беды никто из людей и вовсе не приметил.

Все всадники остановились, как вкопанные. Замерли у деревьев молодшие — и свои, и чужие.

— Убью тебя сейчас! — прошипел последыш на сторожевого, бросился на всадника и, повиснув у него на ноге, вцепился зубами ему в бедро.

Всадник был свой, Туров, из дальних родичей. Он так опешил, что только закричал от боли и стал трясти ногой, стараясь скинуть последыша, как назойливого щенка. Малой мотался во все стороны, но висел цепко — хоть отрубай его от ноги мечом.

Тут произошло и вовсе неподобное. Все малые, точно завороженные силой последыша и его небывалой храбростью, бросились ему на подмогу, причем Туровы налетели на Туровых, а Всеборовы — на своих. Плетки не помогали конным. Малые разъярились, прямо как бешеные псы, рычали и захлебывались пеной. Свершилась битва тем, что покусанным кметям удалось-таки всех малых скрутить в бараньи рога, прижать к седлам и развезти по родовым градам, облизывая свои окровавленные пальцы и запястья.

Целый час потом простоял последыш в горнице под грозовой тучей отцовой бороды. Борода то надвигалась на него, то с рокотом княжьего дыхания отходила в сторону, обнажая солнечный свет в окошке. Князь-воевода думал-гадал, засунув руки за пояс, шуршал-шевелил еще и дремучими бровями, громко скрипел половицами вокруг малого.

Никакого наказания он не вымыслил, только громко вздохнул, напугав сына шумом и ветром своего вздоха, а потом тихо проговорил себе под нос:

— Верно, пора настала. И ромеи уже близко… Пускай им и достанется, покуда у нас самих межи целы. Не то и взаправду все их перекусишь. Земля лопнет, по швам разойдется…

Межа, которую положили между собой по земле два северских рода, тянулась к перелеску, делила его, а за перелеском поднималась на холм, разделяя, как всю северскую землю — по родам, так же и раскинувшийся на холме погост, град мертвых.

На том холме частой рощей стояли тесаные обкуренные столбы в четыре человечьих роста. На верхушках столбов зиждились маленькие домики. Весной и осенью, по особым священным дням, в те домики тянулись сверху, с небес, белые, едва приметные дымки-перышки. То прилетали из ирия вместе с птицами погостить на земле души дедов-предков.

Малым запрещалось подходить близко к погосту. Только от перелеска и позволялось им смотреть на домики, обязательно проговоря заранее все обережные слова. Иначе любого могло затянуть, как в водовороте, через незримую воздушную межу, к мертвым. Те же станут воротить от живого носы и угощать его холодной мертвецкой кашей целый век напролет, ведь дорогу назад от них уже не найти, как ни старайся: спросишь — укажут по-своему, для мертвого-то — прямо, а для живого выйдет вкривь-вкось, хотя и напутствуют на дорогу такими мудрыми и правильными советами, как на земле жить по правде, что дальше и жить не захочется. В их же замежных краях нет толку от таких советов, потому как вся жизнь там и так уже кончилась.

Удобнее всего было подглядывать за погостом с тех самых дубов, где среди ветвей спасались от сторожевых.

Снова спорили со Всеборами — теперь на расстоянии друг от друга, спорили о том, у кого деды веселей пригрелись на земле и задержались до зимы, а у кого — нет. До боли в глазах вглядывались в маленькие окошки — в них тьма густела смолою и в иной недобрый год даже распирала тонкие стенки домовинок, стекая вниз по столбам и расползаясь по норам струйками-ужами.

Наконец кто-нибудь из старших первым затевал крик, с хрустом ломая мешавшие смотреть ветки:

— Гляди, гляди! Вон сверкает! Наш дед кресалом бьет! А ваших и след давно простыл!

И весь перелесок начинал шуметь и трещать, как от буйного ветра.

— Где?! Где сверкает?! — слышались крики чужих.

— Да вон же!

— Врете!

— Ослепли, кроты!

— Сами кроты! У нас тоже сверкает!

Тут уж и тем, и другим — и Туровым, и Всеборам — начинали мерещиться огоньки то в одном, то в другом окошечке, а из иных домовинок начинал сочиться дымок. Там дед-пращур и вправду затевал долгую зимовку.

Давным-давно, когда еще не водилось на земле никаких бродников, жил только один род, не знавший чужой крови,

когда все Дикое Поле было обнесено тыном, а за тыном обитали Гоги и Магоги, распахивавшие Поле разом вдоль и поперек и засевавшие его по осени градом и лягушачьей икрой,

тогда мертвые не отходили далеко от живых родичей, а селились по соседству, за Велесовой межой. Той межой лежал-стелился золотоглазый уж, не имевший ни начала, ни конца и потому закусивший зубами свой хвост ради того, чтобы хоть как-нибудь кончиться.

Когда наступал час человеческой смерти, в ту пору быстро прораставший из земли черным колосом, из которого с железным стуком падало на пол одно черное семя — тогда родич подбирал это семя, сжимал его в кулаке, вставал с лавки и выходил, оставляя дома свое имя точно так же, как, заходя в дом, живые славяне всегда снимают с головы шапку. То имя вместе со всей мудростью умершего, скопившейся за его век, передавалось по наследству кому-либо из потомков третьего колена. Так жил род, а мертвых за змеиной межой с каждым коленом становилось все больше и потому все меньше оставалось в змеином кругу простора, где Велес-бог, древний пастух с медной чешуйчатой кожей, серебряной бородой и златыми когтями на ногах, мог без лишней толчеи выгулять бесчисленные стада покойников.

В те далекие поры уже и началась межевая игра между живыми и мертвыми. Сходились по Радунице и Купале, как ныне молодшие, стена на стену, и начинали — живые живыми словами, а мертвые мертвыми словами, вывернутыми наизнанку, — косить и переваливать змеиную межу. А как мертвых собиралось с каждым разом все больше, то и силы с той стороны прибывало и напирала та сила все крепче, как вода в переполненных мехах. Силе живых по их сторону межи мешал вольный земной простор. Налетала их сила на кольцо-межу и растекалась легко, как ветер, направо и налево.

И вот однажды не удержал златоглазый уж натуги изнутри и выпустил из зубов конец своего хвоста, нечаянно откусив самый кончик, из которого потом выросла одна лишняя ночь в году.

Вот когда хлебнули горя и живые, и мертвые. Возьмется живой за ложку, а та — сразу рассыпается в щепки и в труху. Дунет мертвый на горячую кашу, остудить ее — тут же вся в плесени и в червях каша. Мертвым обидно — отгоняют их от столов. А что делать, если они к живым в гости просятся да на них же, своих родичей, волей-неволей голод наводят. К тому же мертвецы все ослепли — перестали видеть и на своем замежном просторе, и здесь, на чистой земле. У живых тоже появилась немалая закавыка: пройти через свои двери стало невмоготу — упираются двери; зато выйти из дома или войти в него рядом с дверью, прямо через крепкую стену, хоть своему, хоть чужому сделалось легче легкого — что плюнуть. И дождь через всякую крышу — хоть дерном, хоть в три шкуры ее крой — все равно, как сквозь рыболовные сети, стал сыпать без задержки. На земле северской тогда все перепуталось, все пошло наперекосяк. Младенцы рождались седыми, коровы давали черное молоко, коптившее стены, а пшеница принялась расти корнями вверх и пахла падалью.

Наконец не вытерпел князь-старшина в своем доме мертвого духа. Он, конечно, почитал предков за их мудрость и всякие добрые советы, что те без перерыва нашептывали ему в княжеские уши, так что уши начинали вянуть, а голова — раскалываться от мудрости. Но однажды он помрачнел, как туча, напился прокисшего вблизи древних гостей меду да и подпалил свои хоромы, чтоб напрочь и навсегда покончить-управиться с дурным запахом.

Живые на то и живые — со страху сразу вон повыскакивали, а мертвые — те поначалу опасности не приметили, жару не почуяли и замешкались. Как их спасать из горящего дома, никто не ведал.

Глядят живые, дивятся: мертвые наружу не спешат. Рухнула крыша, повалил густой дым, и видят: полегчали от огня предки, как осенние листочки, тронулись в легкий пепел и по дыму, словно по реке, потянулись гуськом к небесам. Весело стало, засмеялись живые, а от смеха своих живых родичей мертвецы еще быстрее устремились вверх. На небесах нашли они ясный край, светлый ирий, широкий-преширокий простор без дна и покрышки, там и решили остаться.

С той осени и научились живые возводить краду[68], погребальный костер, чтобы без лишнего труда и промедления, грозившего порчей молоку и хлебу, отправлять своих мертвецов в ирий. После крады полагалась тризна, чтобы проверить, не тухнет ли трапеза — не притаился ли поблизости родич-мертвец, скоро заскучав по дому и по такой причине спрятавшись на земле, пока живые моргали и жмурились от крепкого дыма.

С того же года славяне начали ставить на погостах курные столбы с домиками, высоко поднятыми над землей, поближе к ирию, и хранить в тех домиках золу-прах, оставшуюся от предка и его земных дел, чтобы в худой час дед-пращур мог дотянуться до него с небес и уберечь свой остатний след на земле от чужого наговора.

Впрочем, у многих древних и особенно многолюдных родов с недавних пор даже в самом ирии места стало не хватать: там свою межу далеко не протянешь. С небосвода вниз, к дальнему окоему земли, она сама собой начинает загибаться. Да и непрочны оказались межи наверху: чуть ветер подует — сразу в сторону их относит, как веревки с бельем. Кабы ветер только на чужих покойников дул, но у ветра своя воля, Стрибожья[69].

В тех славянских родах князья да волхвы думали-думали и наконец додумались своих мертвецов глубоко в землю хоронить, новый простор осваивать: там если и темнее, зато с межами никакой беды — режь-тяни их по земле хоть под ногами, хоть над головой, хоть по плечам с обеих сторон. И сносу таким межам нет.

Туров погост — град-роща — был виден накануне путешествия последыша в Царьград

Теперь княжич пообещал верному бегуну, что сойдет с пути в последний раз, свернул от межи в глубину Туровой земли, немного прошел вдоль дубового перелеска и спустился в небольшую лощину.

Он хорошо помнил это место и встал так, как стоял в тот день, в тот час, в ту мимолетную стигму бытия, когда с полуночной стороны появился всадник на гнедом жеребце.

Деревья и кусты поднялись с тех пор выше и раскинулись вширь. Зато холмы стали ниже, поистерлись холмы под людскими и конскими ногами за минувшие годы.

Тогда Стимар опустился на колени, чтобы ближний окоем пришелся ему чуть выше глаз — как было в тот далекий день.

Тотчас же с вершины холма навстречу княжичу заскользила тень всадника. Не успел он опомниться, как тень пронеслась сквозь его дыхание порывом гари и выпала сажей на его веках.

Княжич растерянно заморгал, протер глаза

и увидел сторожевых кметей, которым было велено в тот день присматривать за сыновьями князя-воеводы.

Малые не помышляли о распре со Всеборами, а охотились на тура. Туром назвался сам Коломир, спешивший обучить последыша главной охотничьей сноровке. Он наступал на братьев и уже отбросил Уврата на кусты шиповника. Тот теперь кружил стороной, злобно сопя и дергая зубами из ладони шпы. Вскоре старший брат и Ратшу так боднул в бок, что посчитали — насмерть. Ратша, поднявшись на ноги, остался стоять на месте и с ухмылкой наблюдал, как самые младшие во главе с Будом то подступают к туру кучей, мешая друг другу, а потому только сильнее страшась быка, то вновь рассыпаются во все стороны и тогда каждому на просторе становится весело и совсем нестрашно. Бык из Коломира получался самый лучший — самый сильный и умный тур.

Последыш держался с краю, не отбегал далеко, замыслив прыгнуть туру прямо на загривок, когда тот кинется за кем-нибудь вдогонку, и той охотничьей уловкой удивить всех. Невольно он следил и за сторожевыми всажниками, темневшими поодаль. Внезапно на окоеме возвышенности возник еще один, какого с утра в этих местах не было видно. Тот всадник неторопливо двинулся вниз, в сторону потешной охоты.

Княжич замер на месте и с затаенным испугом стал смотреть на нового всадника. Живая тяжесть двигалась вниз по пологому склону, вырастая в размерах.

— Держись, увалень! — не вытерпев растерянного вида молодшего, крикнул Коломир.

В тот же миг сила подхватила последыша, подбросила вверх. Небо и земля перевернулись — и последыш кубарем покатился по жесткой стерне, сразу исколовшей ему все бока и руки.

Так, без всякого труда, Тур-Коломир покончил с еще одним охотником — тем самым, для кого и затевалась важная забава. Оттого он крепко рассердился.

— Чего ворон считаешь? — грозно надвинулся Коломир на последыша и даже больно пихнул его ногой.

Последыш живо вскочил с земли, не чувствуя ни обиды, ни стыда за свою оплошность, и показал пальцем на всадника:

— Вон же! Едет кто!

Коломир тоже стал смотреть, будто раньше не замечал никого вокруг, кроме братьев. Тогда и остальные разом повернулись в ту сторону и затаили дыхание.

— Может, бежим, а? — предложил Уврат.

— Погоди! — резким жестом остановил порыв младших Коломир.

Всадник приближался, хотя стука копыт не было слышно, а его тень тянулась с восточной стороны крылатым копьем. И он смотрел последышу прямо в глаза.

Тот всадник казался своим, кем-то из дальних родичей, но княжич, как ни напрягал теперь память, так и не мог вспомнить, кто это был, словно имя всадника успело тогда проскакать мимо раньше, чем княжич заметил его приближение. Он ясно запомнил только взгляд — две маленьких черных луны, катившиеся с утреннего неба. Сам всадник вместе с конем оставался только тяжелой тенью своего взгляда, тяжелой тенью, без которой и вся неведомая сила, спускавшаяся с холма к молодшим, только пронеслась бы впустую от окоема до окоема, через все межи, ничего на земле не нарушив.

— Княжич! — сказал всадник, когда малой уже запрокинул голову, неотрывно глядя на две маленьких черных луны. — Твой отец, князь-воевода, зовет тебя. Садись.

И тогда последыш вдруг, против своей воли, очутился за неведомой межой. Он один из всех братьев оказался нужен отцу — такого не случалось никогда. Все братья остались у него за спиной, по ту сторону межи, и теперь оказалось страшнее всего — просто оглянуться на них, живых и растерянных.

Тогда последыш попытался перебрать в памяти весь целиком вчерашний день — от пробуждения до гаснущего огонька последней лучинки — и не нашел в том дне никакой такой вины перед отцом, которую нельзя было разделить на всех.

Всадник нагнулся с седла, бережно поднял последыша, и тогда он увидел всех своих братьев сверху, с коня. Братья смотрели на него, как смотрят на летящую высоко в небе неизвестную большую птицу. Даже Коломир был растерян и стоял, обгрызая ноготь на большом пальце.

Чья-то чужая, неумолимая сила отнимала последыша от братьев и забирала с собой в неизвестное место.

Конь стал поворачивать, и его тень стала поворачиваться вместе с ним против солнца.

Последыш успел помахал своим братьям рукой, смутно надеясь, что потом, как только его отпустят, он прибежит на поле бегом, нигде не останавливаясь, и обо всем, что случилось с ним одним, сразу расскажет Коломиру.

Темный конь в одно мгновение ока домчался до Большого Дыма. Тень вытянулась пред конем заговоренной тропой, на которой только стоит пройти два шага, как она сразу вздымается позади и, чтобы не упасть, надо сделать и третий шаг, чтобы тотчас оказаться на дальнем ее конце.

Повиснув на руке всадника, последыш опустился на землю перед самыми воротами кремника и, когда, сделав несколько шагов к воротам, обернулся, позади на земле уже не было ничего, кроме завившейся косой травы и далекого перестука копыт, ручейками стекавшего в глубокий овраг.

Внизу, на реке, плавали и клевали вместе с северскими утками речную тину корабли ромеев, и последыш вспомнил, что всадник принес с собой на поле ромейский запах: приятный, хотя и немного надоедливый запах сухих ломких листочков, испещренных золотистыми буквицами. Ромеи привозили такие листочки в пергаментных кульках, приправляли ими свою еду и уговаривали северцев последовать их примеру. Князь-воевода и готы уже пристрастились жевать и нюхать эти листочки, а у остальных северцев, стоило им сунуть эти листочки в рот, пока что сразу сводило языки.

У ворот дожидалась последыша старшая из его теток, Жула. Она хмурилась и глядела на княжича с тревожной и сковывавшей его движения заботливостью, будто он, малой, только учится ходить и может на всяком шаге упасть и расшибиться.

Тетка очень крепко схватила последыша за руку, потянула за собой в кремник и вдобавок стала подгонять:

— Иди, иди живей. Тятя заждался.

За воротами ромейский запах сделался сильнее, клубился, залепляя ноздри, но был знаком и не пугал последыша. На этот запах тянулись со всех сторон последние осы, а мыши от него пьянели, и их что ни утро собирали у крыльца княжьих хором полными ведрами и выбрасывали в овраг.

Чужаки-ромеи приплывали снизу по реке каждый год, порой дважды — весной и осенью — и ныне гостили-торговали уже двенадцатый день. Они ходили, оставляя за собой двуглавые следы, говорили разными языками и хвалились богатыми одеждами, такими гладкими, что с их плеч соскальзывали и падали мухи и птичий помет, сыпавшийся с перелетных стай. Ныне все игрушки, пояски и цепочки они давно успели раздарить нетерпеливым «варварским щенкам», и потому малым можно было спокойно охотиться на тура и прочих зверей, не боясь, что их забудут и чем-нибудь обделят.

Тетка Жула тянула-дергала последыша вверх по ступеням княжьего дома, а потом торопливо провела его, словно пряча, через сенцы в боковую клеть, где стояли, мирно пылясь, большие лари. Там она откинула горбатую крышку одного из ларей и стала живо раздевать малого, радуясь, что тот совсем не упирается, а только завороженно хлопает глазами.

— Живо, живо, — приговаривала она. — Уже все истомились, поди… Собрались орлы — одного воробья никак не дождутся.

Тут тетка стала одевать последыша в новую сряду, очень красивую. Она достала из ларя совсем новые алые сапожки и новый, пестрый поясок, вышитый бисерными узорами. Она сначала полюбовалась одежкой и порадовалась, а уж потом изумилась, что последыш все так же сонно хлопает глазами и стоит, как заговоренный, с тем же безучастным видом.

— У тебя не жар ли! — испугалась тетка и, быстро коснувшись губами лба княжича, облегченно вздохнула. — Испугался, поди… Так ничего страшного нет. Тятя подарок тебе готовит, хвалиться тобой хочет перед ромеями.

В доме сильно пахло чужим — хоть не страшно, но до тошноты приторно. Осы летали с тяжелым гудом и ненароком прилипали к стенам.

— Мамка, а кто дома? — тихо спросил княжич, глядя на красивые сапожки и каждым порывистым вздохом пытаясь поймать куда-то убегавшую от него радость.

— Тятя твой… и все тут, — шепотом, даже пугливо отвечала тетка, озираясь; даром только, что обережных знаков не творила. — И самый старый ромей тоже пришел. Все тебя одного дожидаются… Ногу! Ногу прямо суй. Вот так. Стой, не кособочься.

Последыш стал тихонько, совсем неслышно нашептывать заговор, с которым прокладывают через лес новую потаенную тропу.

— Повернись, — велела тетка и одернула у княжича позади рубашонку. — Вот теперь хоть женить. Пошли.

Она взяла его за руку, потянула и не смогла сдвинуть с места, обомлев от удивления.

— Не трогай меня, — прошептал последыш, и тетка испуганно отстранилась от него прочь. — Отсюда сам пойду.

Он вышел из клети по своей тайной тропе и, шепча сильные слова, которым научил Коломир, пошел стопа в стопу к горнице. Тетка, раскрыв рот, подглядывала за ним из клети.

Тайная тропа кончилась у закрытой двери, дальше вести не могла. Все дверные щели были залеплены осами, стремившимися на сладкий ромейский запах.

— Сам да сам, да еще не по усам, — приободрилась тетка, покинула клеть и двинулась на помощь княжичу. — Не бойся.

Она потянула на себя дверную скобу, и подтолкнула малого в горницу. Осыпавшиеся на пол осы захрустели у него под ногами.

В горнице за широким княжьим столом сидели отец, князь-старшина и старый Богит, — а на другой стороне стола — три ромея. У всех трех не было бород, и их лица напоминали зрячие ладони. У старого ромея, который был главным среди своих, лицо даже походило на ладонь старого Богита.

Все — свои и чужие — стали смотреть на последыша точно так же, как недавно смотрели на него из-за невидимой межи братья.

Робея, последыш отвел глаза на столешницу и увидел, что по ней, среди блюд и в тени братин и кубков, несутся со стороны ромеев на северскую сторону не тараканы, а скачет настоящее конное войско, а над войском летят не мухи, а стаи крохотных разноцветных птах с длинными, как носики у комаров, клювами.

Отец, тем временем, протягивал ему со стола сладкий кренделек, веля подойти.

Княжич шагнул раз и другой безо всякой тропы и взял кренделек, потянувшись к нему издалека.

— Не бойся, сын, — повелел отец вслед за теткой.

Чужой приторный запах стал так силен, что последышу не хотелось подносить ко рту даже свое любимое лакомство. Он искоса поглядел на главного ромея, и лицо-ладонь перед ним нестрашно улыбнулось.

— Вот он здесь, Агатон. Я выбрал, — сказал отец главному ромею. — Он будет самый умный из всех.

Ромей снова улыбнулся, взглядом не отпуская последыша. И его улыбка стала княжичу такой теплой и доброй, что малому захотелось переплыть на ней, как на красивой ромейской лодке, от кремника на другую сторону реки.

— Мое слово крепко, — твердым голосом продолжал отец. — Твой василевс увидит сам… Сын, подойди ближе.

Отец протянул над последышем свою огромную руку, и последыш впервые устрашился ее, как чужой силы, не подвластной простым заговорам.

Княжич собрался с духом и едва смог подвинуться еще на полшага, вдруг сделавшись весь уморенным, как те одуревшие от ромейского дыхания осы.

Ладонь отца жарко прикоснулась к его темени, а потом погладила между лопаток.

— Счастье — тебе, сын, — сказал отец, убрав руку. — Я видел только край ирия. Ты увидишь весь ирий.

Перед последышем все тропы, все дороги вдруг потеряли свои начала и концы. Перед ним теперь расстилалась только бескрайняя гладь стола, лишенная всяких троп и дорог и уставленная золотыми блюдами, до которых никогда не дотянуться.

Последыш вдруг догадался, что его уже никогда не отпустят назад, на то поле, где он охотился с братьями на грозного тура и уже никогда он не сможет рассказать Коломиру о том, что случилось. Ведь еще ничего не случилось, а когда случится, то уже не останется никаких обратных дорог и троп.

И тогда последыш разревелся что было сил, и все — стол, блюда и ромеи — поплыло в его глазах, как льдины в половодье. Только отец и Богит остались на своих местах, их никуда нельзя было смыть слезами.

Главный ромей, которого звали Агатон, рассмеялся и заговорил, чеканя языком из северских слов забавные маленькие украшения:

— Вижу, каган Хорог: из твоих сыновей этот самый догадливый.

Стараясь заглушить его голос, последыш занялся ревом еще сильнее.

Отец пока терпел, хотя сидел грозен и неумолим, но старый Богит своим взглядом и молчанием берег последыша, и малой видел его крепкую защиту. Богит смотрел на ромея плохо. Он уже завязал немыми узлами все ромейские тропы-дороги, что вели по суше и воде к северскому граду. Теперь он мог зачерпнуть ковшом воду в реке вместе с ромейскими кораблями и вылить ее с помоями в поганую яму. Но старый жрец все еще держал свою силу на темени своего посоха, как кончик нити, чуть только просунутый в игольное ушко. Богит не желал распри с князем-воеводой.

Дядька, князь-старшина, сидел сам по себе, остерегаясь обронить хоть какое-то слово, которое упадет неведомо как — то ли низом, то ли верхом. То ли к добру, то ли к худу.

Кренделек в руке последыша сделался скользким и гадким — и в том тоже зрела причина, чтобы реветь громче.

Еще одним годом раньше отец вернулся из самого дальнего далека, с той межи, которую можно перескочить только на полном скаку коня, а если уронить в нее камень, то не услышишь стука об дно.

В ту пору последыш уже знал, что ромеи живут в каменном граде на берегу такой большой реки, что ее другого берега совсем не видно, на какое дерево ни залезь и на какую гору не взойди, а вода в той реке соленая, как слезы, потому что это и были слезы великого змея, зарубленного в начале веков одним могучим богатырем.

Отец, хотя и не доехал до великого ромейского града, но погостил на чужой земле и привез домой очень много диковинных вещей, нестерпимо сверкавших на солнце, а ночью ослеплявших луну. Их дали малым только один раз потрогать, а играть с ними отец запретил сразу, даже не успев спуститься с коня и отряхнуть с себя пыль чужих дорог.

Отец сильно пах какой-то сладкой травой, что растет за Полем только тогда, когда все спят, и подолгу улыбался, глядя на своих сыновей. Последышу тогда казалось, что отец не видит никого, а сам спит на ходу с открытыми глазами.

А еще отец громко вздыхал до самой зимы, подолгу стоял на краю обрыва, за тыном или на угловой, полуденной веже, и смотрел в ту сторону, откуда по весне прилетают птицы, а в летний зной идет по небу смуглый пастух с черными глазами и в белой шапке, свернутой целиком из высохшей реки.

Обычно отец стоял там только на исходе зимы, дожидаясь гона на Поле. Последыш догадывался, что отец глядит куда-то очень далеко, куда дальше самого Поля.

— Ирий… — вздыхал отец и усмехался.

В одном ирии, самом высоком, жили ушедшие по дымам деды-пращуры северских и иных родов.

Ромеям, оказывается, было проще. Их ирий стоял на земле, посреди великого града. Они богато жили в своем ирии, прикованном к земле, чтобы не улетел по ветру, железной стеной. Ромеи сеяли слова, выраставшие колосьями, полными золотых монет, и никуда не умирали.

Княжич мечтал увидеть тот чудесный ирий ромеев, но совсем не собирался глядеть на него в одиночку, без отца и старшего брата.

Теперь, в горнице, отец изрек это сладкое слово, глядя не вдаль, а — прямо в глаза своего сына:

— Ирий, — тихо проговорил он, сидя за столом вместе с ромеями. — Ты увидишь ирий.

Вернее всяких волхвов последыш в тот миг прозрел свое будущее: как чужая сила подхватывает его вихрем и уносит на тот далекий берег, откуда больше никаких иных берегов не видно. Не видно оттуда ни отца, ни Коломира, ни даже Большого Дыма. Оттуда не добежать домой, когда очень захочется. И нет от этой силы никакого спасу, никакого слова.

Только последыш вздохнул, чтобы вновь зареветь и утечь со своими слезами в реку, как отец спросил громко и страшно:

— Ты чей будешь?

Больше плакать было нельзя.

— Чей, скажи? — еще грознее велел отец.

— Туров, — ответил последыш.

Он опустил глаза, и красные сапожки стали расплываться в слезах, как раздавленная клюква.

— Не ведаю, Туров ли, — донесся суровый глас отца. — Кто такого поведет в Дом?

— Каган Хорог, не гневайся на сына, — добрым голосом заступился за последыша главный ромей. — Тот воин хороший, который знает наперед все опасности. Такой воин позволит своему страху выйти из сердца наружу за день до битвы, а потом уже не даст страху вернуться обратно… Вижу, твой сын таков.

Отец помолчал и, не став добрее, ответил ромею:

— Хороший воин не знает страху отроду. Таковы были Туровы от начала века.

Он перевел взгляд на старого Богита и рек так же, как рубил мечом:

— Мое слово крепко, Глас Даждьбожий.

В доме князя-воеводы жрец держал свою силу на темени посоха. Потому он молчал.

— У меня ныне всего шесть сыновей, Глас Даждьбожий, — все наступал на него князь, чуя, что жрец не принимает его крепкого слова.

Жрец только опустил веки, и как только по его векам пронеслись тени всех воронов, живших на Туровых землях, снова открыл глаза.

— Разве жертва оказалась мала, Глас Даждьбожий? Разве гас священный огонь? Разве губил его ветер? — гневно вопрошал князь, начиная раздувать ноздри.

Ромей же отвернулся в сторону, к окошку-повалуше, в котором были видны зубцы тына и немного синего неба над зубцами.

— Ты слышал все слова, князь Туров, — спокойно и смиренно сказал старец-волхв.

— Из твоих слов, старый, не скатаешь крепких стен, — не унимался отец. — Разве было слово о кагане хазар? Куда он пойдет весной? Кто скажет, куда? Сам ли Даждьбог твоим гласом? Разве речено твое крепкое слово о печенежской орде? Ты не ведаешь того, а я ведаю. Ныне печенеги[70] снимаются со своих полей и пастбищ. Нет у них межей, дома их легче седел. Куда их понесет гнилой ветер? Не к нашим ли землям? Ведаешь ли, старый?

— Того не ведаю, — признал Богит. — Ведаю лишь одно: вся сила твоя здесь, князь Туров, на земле рода.

— Где моя сила, то мне самому и вестимо, — сказал отец. — Ведомо и то, что две силы на двух сторонах света будут сильнее одной, вставшей между ними. Мое слово крепко, как зубы против ореха. Сын!

Свет солнца дробился на гранях и узорах серебряной и золотой утвари, стоял большими, лучистыми звездами в слезах последыша. Он вздрогнул, и все звезды разлетелись стрелами.

— Ты уже знаешь, сын. Скажи, как говорят ромеи «здравствуй», — велел князь-отец.

Немножко обрадовавшись своей малой мудрости, последыш вздохнул, утер глаза свободной рукой и сказал:

— «Хайрете»… а еще «сальве».

Ромей засмеялся:

— Хорошо, хорошо. Он уже знает главные слова, чтобы не пропасть. Каган Хорог, твой сын говорит очень хорошо.

Рука ромея потянулась к последышу и почти достала его плечо — большая и гладкая рука, совсем не похожая на отцовскую руку. На пальцах чужой руки сидели и приглядывались к последышу два перстня — два выпуклых глаза, зеленый и багрово-черный.

Последыш испугался, что чужая рука, увидев его свои разноцветными глазами, сразу заберет его насовсем. Он не стерпел, и слезы брызнули вновь. Зато чужая рука сразу убралась. Тогда он вытер рукавом глаза и стал готовиться к тому, что отец возьмется-таки за плетку.

— Вот тебе подарок, сын кагана, — услышал он добрый голос ромея и, подняв голову, обомлел.

Рука ромея держала перед ним необыкновенный кувшинчик, белый и гладкий, с розовым ртом.

— Нравится? — улыбнулся ромей. — Бери скорей. Такой дорогой раковины ни у кого нет. Будет только у тебя одного. Там внутри шумит… понтос… шумит вода. Послушай сам.

— Бери, сын, — сказал князь-воевода, на удивление последыша совсем не сердясь и даже улыбаясь так же добро, как улыбался ромей. — Славный дар. Там, в ирии, в Царьграде, у тебя будет много таких диковин… всяких, и глиняных, и золотых.

Кувшинчик был такого чудесно белого цвета, какого последыш никогда еще не видел. Такой кувшинчик очень хотелось прижимать к щеке, нюхать и гладить со всех сторон.

Последыш подумал, что в ромейском ирии много всяких чудес, которые никогда не увидят ни Уврат, ни Коломир, а он увидит. Тогда он быстро съел кренделек, слизал крошки и патоку с липких пальцев и потянулся к раковине.

Розовый рот кувшинчика манил своей темной пустотою. Княжич заглянул внутрь, и тьма отступила и скрылась за округлым поворотом стенки, словно обещая какое-то новое чудо, припрятанное-припасенное в глубине. Княжич сунул туда руку. Рука съехала по гладкой стенке вглубь, но кончики пальцев почувствовали там еще больше непостижимой и совсем нестрашной пустоты. А теперь все это вместе — и красивая белая гладь снаружи, и таинственная пустота внутри — принадлежали ему, княжичу, и никому больше.

Он посмотрел на ромея, и больше не увидел в его глазах силы, что могла отнять его от рода навсегда.

Посланник василевса, силенциарий Агатон вздохнул с облегчением.

— Сын кагана, послушай голос раковины, — сказал он, приложив руку лодочкой к своему уху.

Другой ромей выбрался из-за стола помочь последышу. Малой отскочил было в сторону, но все-таки утерпел и устоял на месте. Ромей повернул раковину в руках княжича и прислонил ее горлом к его уху.

Из маленькой, но непостижимой пустоты, которую можно было всю обхватить руками, доносился нестрашный шум, поначалу напомнивший ему шелест листьев в темном лесу или голос ночного дождя, обложившего все небо над северскими землями.

— Лес… — вымолвил княжич.

— Лес? — удивился ромей.

И тогда последыш услышал, что совсем не похоже на лес. Скорее уж в большом медном котле начинала закипать вода, или же в большом и старом березовом пне гудели шершни.

— Сын кагана, когда ты увидишь понтос, тогда скажешь, что там, в раковине шумят волны, — видно вспомнив и затосковав о своем далеком ирии, тихо проговорил ромей. — Тебе понравится…

Краем глаза последыш заметил, что отец пристально смотрит на чудесный кувшинчик и начинает хмуриться. Он сдвинул брови и смотрел на ромейский подарок так, как смотрел когда-то вдаль, стоя на краю обрыва или на сторожевой башне. Он даже потянулся над столом к своему сыну и раздавил десяток всадников, скакавших через стол на крохотных, как тараканы, жеребцах.

Княжич сам протянул раковину отцу — и ему вдруг сразу стало легко и совсем нестрашно стоять перед отцом и перед всеми ромеями.

Однако отец не взял раковину и даже поспешно отстранился назад.

— Твое, — глухим голосом, громом из дальней тучи, сказал он, повелительно подняв руку, измазанную раздавленными коньками и всадниками. — Владей сам.

— Каган Хорог, который твой отец, видел, как волнуется и поет великая вода. Да, маленький каган, твой отец видел великий понтос, — опять высыпал много слов со своего лица-ладони старый ромей, и каждое его слово теперь казалось последышу обкатанным, будто хлебный мякиш. — Каган Хорог желает, дабы и ты, его сын по прямой крови, увидел великие воды и великие чудеса, какие видел он сам, своими глазами. Каган выбрал тебя одного из всех, свою лучшую отрасль. Когда ты вернешься, твои братья, даже самые старшие, будут слушать твои рассказы и удивляться каждому слову.

Густые брови отца от речей ромея понеслись с запада на восток осенними облаками.

— Я расскажу Коломиру, — сказал последыш.

— Расскажешь, — покорно кивнул ромей. — Он очень удивится.

Больше всего тогда и впрямь хотелось скорее показать чудесную раковину старшему брату и даже подарить ее Коломиру насовсем — только сначала научить его, как надо слушать понтос. Но отец запретил, сказав, что раковина — подарок самого ромейского василевса и ее уже нельзя никому отдавать.

Последнюю ночь на земле своего рода третий сын князя-воеводы проводил один — в самой высокой отцовой горнице, за тремя запорами и тремя заговорами, чтобы ничье змей-слово не подползло к нему в ноги и ничья злая мысль-птица не пролетела над ним, клюнув в темя. Хуже не могло быть того, как отпустить малого порченым тайно. На своей земле не успеют заметить, а в чужой дороге — будет поздно: захиреет малой, ромеи сразу обман найдут. Они всегда обмана дожидаются и вздыхают с облегчением, когда дождутся. Так бы и рухнул весь мудрый замысел князя-воеводы, свитый узлом-косою на семь будущих колен Турова рода.

Окна-повалуши были наглухо закрыты. Из тьмы впору было прясть нитку и ткать черное полотно, но дело было не мужским, поэтому князь не пожалел для сына настоящей ромейской свечи из прозрачного воска, светившегося ярче самого огня на фитиле.

Свеча стояла посреди стола, и в ее пламени мерцали доспехи и мечи крохотных всадников. Княжичу не спалось всю ночь. Он поливал водой побитых воинов, они снова оживали и снова садились на своих коней-жучков, и снова пускались вскачь по гладкой столешнице, ища врагов, сражаясь невидимо с кем и позвякивая броней. Когда княжич закрывал глаза, ему на слух чудилось, что по всему столу рассыпаются ромейские монеты.

Из-за дверей, из-под пола горницы тоже доносилось позвякивание, будто внизу тек серебряный ручей. Там отец, не смыкая глаз — как и полагалось: от заката до рассвета — ковал последышу имя, которым отныне будут называть княжича, уходящего за межи. Наковальней, как повелось издревле, служило седло, снятое с отцовского жеребца Града. Сначала отец согрел седло своей плотью. Конь Град накануне ходил под своим хозяином по кругу до тех пор, пока у князя само собой не брызнуло на седло семя. Молотом служила плеть, свитая из конского волоса и последних сжатых колосьев.

Когда сила рассвета за стенами и ставнями горницы сравнялась с силой начавшей увядать свечи, последыш все-таки не удержался и заснул на лавке перед столом под тихий звон сражения на столешнице и тихий звон чудесной кузницы внизу, под полом.

Когда дверь открылась, он очнулся и вышел сразу из двух горниц — из отцовой и из пустой горницы своего сна. Из отцовской он успел прихватить со стола полдюжины чудесных всадников и спрятать их в свой поясной кошель, а из сна он другой рукой не успел выловить ничего, только без толку черпнул пальцами оставшуюся там тьму. Отныне и не могло быть у княжича никаких снов: за межами-пределами рода, в ромейской воле, снам полагалось стать явью и наоборот — явь, принадлежавшая роду, превращалась в сны-воспоминания.

Больше не нужно было последышу в тот, последний день торить тропу крепкими словами. Родичи, собравшись единым духом, все сделали для него сами. Мамки вымели из дома всех уморившихся от ромейского духа ос, заговорили половицы, чтоб и вся дальняя дорога не скрипела под ногами княжича, и положили от порога горницы до самого берега рушник-дорожку, вытканную за один светлый день, от зари до зари.

Княжичу осталось только пройти по этой белой скатерти-дорожке, вышитой бороздами и зернами посеянной в те борозды пшеницы. И он пошел, щурясь от света и как во сне совсем не чувствуя тверди под ногами.

Женщины сразу запели на проводы княжича Задорожную песнь, чтобы в пути не источила его тоска и не сожгла лихорадка.

Он шел, и все родичи плыли мимо него, как далекие берега. Ему нельзя было сойти с рушника так же, как никому нельзя безнаказанно сойти в сторону с моста.

— Не робей, мы — Туровы, — подбодрил младшего брата Коломир, двинувшись рядом с ним вдоль рушника и догоняя малого. — Тятя сказал, ты раньше всех воеводой станешь.

Последыш вспомнил про раковину, спрятанную в дорожный мешок, вспомнил, с каким изумлением смотрел на нее старший брат.

— Привезу тебе такую же, — пообещал он Коломиру. — Только больше. Самую большую.

— А мне? — донесся голос Уврата. — Мне чего?

— И тебе тоже привезу, — искренне пообещал он среднему и тут, чтобы невзначай не разреветься, стал придумывать, сколько и чего привезет братьям из того чудесного града-ирия, что стоит дальше Поля.

Выдумки не хватило, и тогда последыш широко раскинул руки и пообещал:

— Я всем привезу вот сколько! Как тятя…

— Не надорвись, — усмехнулся Коломир и протянул малому в подарок свой замечательный нож, который выковал сам и для которого сам же сшил кожаный чехол. — Бери, не потеряй.

Малой не сдержался и схватил брата за руку.

— Не позорь! — рассердился тот и, вырвав руку, отошел от рушника-дороги, как отплыл навсегда.

А по левую сторону пути-рушника тотчас появился Уврат и стал хитро подмигивать:

— Не реви. За тебя ромеи целую ладью золота пообещали, если пропадешь или утонешь.

Отец возвышался впереди со своим конем, придавившем копытами конец рушника. Отец-князь пока молчал и поджимал губы, держа-сберегая во рту выкованное для сына имя, еще теплое с ночи.

Когда последыш подошел к отцу, князь-воевода посмотрел на сына с высоты синих небес и опустил ему на шею оберег — бронзового тура на крепком волосяном шнурке. Потом князь нагнулся и прошептал имя, которое вошло в последыша прямо через темя, как меч входит в ножны. Новое имя несильно обожгло малому темя, на миг перехватило его дыхание и кольнуло острием утробу, где-то глубоко под пупком.

— Стимар… — рек отец. — Отныне будут звать тебя Стимаром. С этого часа ты будешь Стимаром, Потерянным Смертью.

В тот же миг имя остыло, и княжич поежился от железного холода, протянувшегося сверху вниз, от темени до пупка. Отец дал сыну имя, которое носил его прапрадед. Тот предок был отдан вместе со своим именем в заложники аварам. Когда наступила ночь, он вытащил свое имя из темени, как меч вытаскивают из заплечных ножен, порубил им аварского кагана и всю его ближнюю дружину и со славой вернулся домой.

Отец отступил в сторону от рушника-дороги, и сразу весь род Туров остался у последыша за спиной, как последняя закатная тень, хотя было еще далеко и до полудня.

Перед глазами последыша были теперь корабельные сходни, а сверху, с чужой лодьи, на него смотрел ромей Агатон. По его доброму взгляду тоже можно было подниматься, как по лестнице.

— Ныне твой час, Стимар, — донесся за спиной глас отца, и его конь Град жарко дохнул в затылок последышу. — Иди.

Княжич опустил глаза и, глядя только на свои красные сапожки, быстро поднялся по сходням. Ромей Агатон подал руку, но «маленький каган» отстранился и спрыгнул на корабль без чужой помощи.

Не успел последыш повернуться к своим, как сильные руки двух гребцов потащили сходни на корабль и вся его деревянная плоть зазвучала-запела тихой дрожью — песней водяной дороги.

Еще холодней сделалось на душе у княжича. Он посмотрел с корабля на берег. Весь род провожал его. И все смотрели на него, как на далекую птицу.

И княжич почуял, что знает отныне тайну, какую еще не знает никто в его роде, даже Коломир, даже сам отец, князь-воевода Хорог.

И последыш глубоко вздохнул, чтобы крикнуть своим с чужого корабля и открыть всем великую тайну, но выдохнул впустую. Язык и губы у него онемели: для той тайны не было, не нашлось никаких северских слов… Только старый Богит мог помочь. Последыш спохватился, стал искать его глазами, но так и не нашел.

Старый Богит был в святилище и оттуда, из средоточия своей силы, заговаривал далекий путь в ромейскую землю, от рушника да царьградских врат, протягивал его через навершие своего посоха, как нить через игольное ушко. Только во врата его сила войти не могла, врата были узлом на нитке.

Тогда впервые и увидел Богит за градом, над рекой, большую темную мысль-птицу неизвестной породы.

И хотя последыш остался один со своей тайной, никто из родичей не узрел тогда в той тайне страшного волкодлака…

Большими шестами ромеи стали отталкивать свой корабль от северского берега.

И вдруг земля со всем Туровым родом двинулась в сторону — как цельная, огромная льдина.

Последыш невольно весь потянулся к берегу и чуть было не упал. Несильная рука старого ромея поддержала его.

Женщины снова запели Задорожную. И все, кроме отца и Коломира, двинулись вслед за кораблем вдоль берега, перебирая ногами по двинувшейся прочь земле.

Отец остался стоять, как великий столп-бог — так бесстрастно смотрел он на корабль и на своего третьего сына, уплывающего в далекий ромейский ирий. Но теперь, с чужого корабля, и сам княжич Стимар смотрел на свой род, как тот великий столп-бог. Ему хотелось поднять взгляд поверх всего рода и поверх всей своей земли, и он радовался тому, что ему совсем не хочется плакать.

Позади него громко хлюпнуло, и он обернулся. Частокол весел ровным гребнем поднялся из реки и с сильным всплеском вновь зачерпнул воду, отталкивая ее против течения. Важные и самонадеянные ромеи теперь захотели достичь своего царства быстрее реки.

И вот вслед за кораблем вода завилась косой, как последние колосья на сжатом поле. Берега потекли назад все быстрее и быстрее. Начала отставать стайка братьев и сестер, и род становился вдали все меньше и меньше.

Братья и сестры еще догоняли княжича своими криками, прощались. Он не ответил никому. Ему казалось, что теперь его слова пропадут впустую — река все равно унесет их вместе с ним прочь от рода — и стоит ему оставить теперь своим родичам хоть одно слово, как из глаз опять потекут слезы. А княжич гордился тем, что глаза его совсем сухие.

Ромей Агатон стоял рядом. Княжич чувствовал, что он хочет положить руку на его плечо, но запрещает себе делать это.

— Ты сильный мальчик, будущий каган Стимар, — наконец сказал ромей. — Твой отец, каган Хорог, правильно выбрал тебя. Ты самый умный и самый лучший из братьев.

— Коломир лучше! — выпалил княжич.

Немного помолчав, ромей тихо сказал:

— Хорошо и то, что ты пока так думаешь…

Град Большой Дым становился все меньше. Его уже можно было положить в мешок и увезти с собой. Отец и брат стали вдали совсем крохотными, мельче всадников, сражавшихся на столе, и княжич уже поднял руку, чтобы прихватить их с берега и забрать с собой — не только их, но и весь род вместе с градом. Но опомнился и весь похолодел: ведь без города и родичей опустеет навсегда Турова земля. Да и не сможет он, малой, в одиночку уберечь свой род и целый град от всех опасностей дальней дороги. Пусть род останется на месте во всем своем росте, всей своей крепости и силе. Пусть дожидается его возвращения и бережет заговорами его, малого, дорогу.

Вся только что обретенная княжичем холодная и мудрая сила истратилась на грустные мысли. Княжич всхлипнул и не сдержался — и слезы в один миг затопили и братьев, и отца, и все землю Турова рода вместе с градом, высившимся на берегу.

— Не бойся, — ласково сказал ромей. — Теперь можно немного плакать. Я не стану сердиться. Я в детстве тоже плакал, когда приходилось уезжать из дома. Сначала даже нужно плакать, чтобы потом стало легче. Плачь. Твой отец больше не увидит.

— Увидит! — со злостью крикнул последыш и вытер слезы рукавом изо всех сил — так чтобы глазам стало больно.

Тогда ромей отступил и больше на давал мудрых советов, а княжич приказал своим глазам быть совсем сухими — а то им хуже будет! — и видеть все, что теперь одно за другим терялось вдали.

Первым потерялся банный дом на берегу, под градом — уменьшился, сделался не больше муравья и пропал. Туров град отступал, медленно поворачиваясь другим боком, пряча врата и уже тихонько заваливаясь за край земли.

И вдруг перед княжичем на другом, ближнем, мысу выступил к самой реке лес и сразу загородил весь Большой Дым — так что уж никак не подхватить его рукой, не дотянуться. Последыш спохватился, опустил глаза, но и род уже остался весь за тем лесистым мысом.

В одно мгновение никого не стало.

— Тебе не холодно? — вопросил позади ромей, заметив, что маленький варвар весь дрожит.

Но «будущий каган» только злобно мотнул головой.

«Крепкий волчонок, — подумал тогда ромей Агатон. — Тому, кто будет его беречь до поры, самому потом придется беречься.»

Княжич в тот миг обрадовался, увидев на высоком берегу раздвоенную березу. Он вспомнил своего тайного побратима Брогу из Собачьей Слободы, вспомнил, как они встречались у той березы и произносили тайные клятвы. Он пристально всматривался в ту березу, приказав глазам запомнить ее навсегда. Так внезапно, в одночасье, княжич научился настоящим воспоминаниям. Потом березу заступили другие деревья, и все они отходили, отступали прочь, безжалостно оттесняя друг друга, как всегда делают воспоминания.

Потом княжич с нетерпением дожидался Собачьей Слободы и радостно вздохнул, когда совсем близко, хоть и за текучей водяной межой, появились длинные дома слобожан, сами они, их котлы, лошади, козы и кудлатые собаки. Впервые княжич обрадовался инородцам, как своим — родичам.

Но там, на берегу, все большое и неживое так же ровно и неумолимо проходило мимо, отступало в прошлое, кучно уменьшаясь в нем и наконец пропадая вовсе. Только люди, а с ними их лошади и собаки, были ненадолго подхвачены мерным движением корабля и течением реки. Слобожане всем скопом бежали по берегу, весело кричали вдогон и махали руками. Собаки заливались лаем, отгоняя нечисть.

— Княжич! Княжич Туров! — звал с земли Брога.

Последыш только помахал ему рукой, приказав своим устам молчать.

Брога разбежался что было сил. Ему даже удалось чуть-чуть обогнать корабль. Он встал на месте и стрельнул в него из лука детской стрелой. Стрелка мелькнула над водою, клюнула корабль в бок, отскочила в сторону и поплыла, отставая.

Потом и вся Слобода так же отстала, черной россыпью головешек пропала вдали. И снова стали проходить из яви в воспоминания бесконечной чередой прибрежные деревья.

Княжич приказал глазам видеть и запоминать каждое дерево, каждый куст, и желтые пятна пижмы, и все гнезда ласточек, черные глазки на обрывистом берегу. Так он хотел собрать в своей памяти всю дорогу от дому до ромейского ирия, потом смотать ее в клубок-свиток, чтобы можно было ее в стороне от чужих глаз легко развернуть-распустить вновь, как только захочется и, ненадолго забежав домой, поглядеть, что там делают братья.

Устав смотреть, княжич оперся локтями о борт и положил голову на руки.

Кто-то услужливо подсунул ему под колени мягкий тюфячок, и стало совсем удобно.

Княжич запоминал все то, что видел на своем, правом берегу реки, и от гулкого хлюпанья весел, от легкого покачивания из стороны в сторону ему все сильнее хотелось спать. Стоило смежить веки, ему вспоминалось очень давнее и очень знакомое. Когда-то его, малого, так же покачивало из стороны в сторону, приятно и совсем неопасно, и он плыл в маленькой лодке по долгой песне, которую пела его мать. Тогда он плыл, а все родное никогда не отставало, не уменьшалось, утопая в воспоминаниях, и всегда оставалось поблизости, ходило кругом и защищало от всех бед и опасностей.

Когда княжич вновь открыл глаза, то увидел перед собой высокий черный столб с косой перекладиной, а на вершине столба — вот-вот грозящий упасть с него круг Луны.

Он спохватился, оттолкнул с груди теплую тяжесть шкуры и сел.

Ночной холод объял княжича. Он испугался, сообразив, что не вытерпел и заснул. Так дорога оборвалась в его памяти — и ему никогда не удастся распустить ее и пробежать по ней до дома, как тогда бежал с братьями по тайной лесной тропе к Дружинному Дому.

Корабельные стражи стерегли ближайший берег, у которого встал корабль. Этот берег был чужим.

Скользила, мерцая серебристыми чешуйками, темная змей-вода, а оба берега стояли, схваченные неподвижным лунным светом, ровно покрывавшим дальние холмы, сквозные выпуклости прибрежных деревьев и кустов и саму черноту ночных теней.

Увидев, как Луна легко оторвалась от корабельной мачты и, не упав, без всякого страха покатилась прочь от корабля по небу, княжич вскочил на ноги. Он и сам, больше ничего не страшась, подбежал к борту и, перегнувшись через него, кинулся вниз, в бездонную тень корабля.

Вода хрустнула, вонзилась в тело со всех сторон ледяными осколками. Перед княжичем ослепительно сверкнул золотой круг и стал гаснуть, превращаясь в красный зрачок тьмы. Малой оттолкнулся от глубины всем телом, чтобы не донырнуть до той страшной красноты, и, выскочив наверх, поплыл к своему берегу, не боясь шуметь.

Он знал, что никто не кинется вдогон, ведь его взяла из дома мягкая рука старого ромея Агатона — он в воду не прыгнет, а больше некому. До ушей малого долетел только один сердитый оклик и короткий звон, будто на корабле уронили котел.

Княжич плыл, пока не очнулся и не встал на ноги, где илу было по колено, а воды по грудь. Река хорошо помогла беглецу: корабль остался в стороне совсем маленький, со своим маленьким, как лучинка, столбом. Вместе с княжичем — только по небу, а не по самой воде, — держась за берега мерцающим рушником-дорожкой, убегала Луна.

Стимар присмотрел среди прибрежных кустов черную пещерку и, раздвигая прутья, стал подниматься наверх. С каждым шагом густой запах ила и гнилой зелени отступал в глубину, делалось все свежее и радостней.

Но едва княжич достиг верхнего окоема берега, как страшный гром наполнил всю землю, и прямо перед лицом княжича ударило в край земли огромное конское копыто, обрушив на него груду песка. Сыпучая тяжесть потащила княжича вниз, к воде. А сверху дохнула ему в темя великая сила, подхватила за шиворот и подняла так высоко, что малой увидел далеко внизу всю побелевшую от лунного света землю, и кольцо Турова града со столбиками-вежами, и тянувшуюся вдоль берега полоску Собачьей Слободы, и даже святилище Даждьбога, в озерце которого никогда не отражалась Луна.

Над лесом и над вороным конем подняла княжича рука отца. Малой невольно потянулся к гриве, к своему любимому месту, перед всадником, но рука отца отвела его прочь, оставив висеть над землей, над градом, над рекой и над крохотным, как щепка, кораблем ромеев.

Отец закрывал собой всю полуночную сторону небес и земли, белея правой половиной лица и чернея левой. В правом его глазу, не срываясь, стояла молния.

— Сын! — изрек отец.

Княжич чуял, что отца нельзя ни о чем просить — лишь тогда не случится ничего плохого и страшного.

— Чей? — изрек отец.

— Туров, — в полный голос ответил княжич, с трудом вздохнув в затянувшей грудь мокрой рубахе.

— Тогда иди и плыви сам, — велел отец, и великая сила отпустила малого на землю.

Только встав ногами на твердь, княжич увидел, что следом за конем отца стоят, облитые Луной, другие кони, а в седлах — неподвижные, как неживые, воины-готы.

— Тятя, прости, — шепотом сказал княжич, чтобы не услышали чужие.

Седая туча отцовой бороды шевельнулась. Князь тронул коня и двинулся по берегу к Туровым землям. Он больше не обернулся. Княжич понял, что теперь ему остается или пропасть на чужом берегу, или вернуться самому на корабль ромеев, к теплой и доброй руке ромея Агатона.

Княжич спустился к реке там же, где взбирался на береговую кручу. Он летел вниз кубарем, отталкивая ветки, которые пытались ему помочь и удержать от падения. Теперь не нужно было никакой опоры.

Река показалась еще холодней, но — только в первые мгновения. Долго и равнодушно хлюпала в ушах вода, пока княжич плыл к другому берегу. Потом так же долго и равнодушно шуршала холодная трава на чужом берегу. Княжич шел к кораблю, отворачиваясь от того берега, что все еще считал своим, и стараясь не замечать Луны, взгляда которой с небес теперь стыдился. Луна шла за ним следом, будто бегство не удалось обоим, а виноват в том только он один, княжеский сын с новым, крепким именем.

Между кораблем и берегом оставалась водная межа. Перейти ее можно было теперь без всяких заговоров. Княжич подумал, что ему теперь уже никогда не помогут никакие заговоры.

Корабельные стражники звонко цокали языками, опуская вниз конец толстой веревки. Перед тем, как взяться за него, княжич вытер с лица оставшиеся слезы и капли реки.

Старый ромей Агатон стоял посреди корабля, бледно светясь лицом, как покойник, вставший в первую ночь погребения. Он сутулился от холода и держал обеими руками большую теплую накидку.

— Очень замерз, маленький каган? — участливо спросил он, хрипя от сырости. — Вода такая холодная, верно?

Чьи-то другие руки взялись за княжича, и он повиновался. Слетели с него прочь порты, рубашонка. Большое полотно обхватило его, помяло, потискало и, развернувшись, пропало. В новую сряду, сухую и мягкую, как пар, пахнувшую ромейскими сладостями, одели княжича. И наконец его всего с плеч до пят окутала накидка с меховым подбоем. Агатон осмелился на мгновение обнять княжича, и в его ромейских объятиях не было никакой живой силы.

— Устал, маленький каган? Ты проплыл очень много, очень много — так же бессильно стал шептать старый ромей в ухо Стимару, пытаясь согреть его своим шепотом. — Я никогда не смог бы столько проплыть…

Княжич застучал зубами по теплой накидкой.

Тогда ему прямо под нос протянули плошку, из которой поднимался теплый, пахучий пар.

Зубы княжича так и забряцали по краям плошки. Он поперхнулся, облил подбородок. Но от первых же терпких, щиплющих язык капель отдалось по всему телу густое тепло. Даже свое имя, которое княжич еще опасался произносить, потому что от него всякий раз, стоило вспомнить, появлялся железный привкус во рту, — это новое имя согрелось целиком, от самого темени до острия. Закружились берега. Луна обошла корабельный столп и двинулась вниз, к лесу, оставляя княжича в одиночестве. Ему стало сразу и сладко, и горько, захотелось и плакать, и спать.

И он заснул, еще стоя на ногах. Он заснул, как только посмотрел на свой берег. Там, на самом краю обрыва был отец. Князь-воевода дождался, пока его сына вновь примут на корабль. До княжича дотянулось ржание отцова коня, сладко пахшее, как и новое имя, кузнями Большого Дыма. А сам отец, сменив гнев на милость, улыбнулся своему сыну молнией, сверкнувшей над лесом…

Обойдя земли полянских родов, река с каждым днем становилась все сильнее, и все дальше она раздвигала от себя берега. Теперь княжич верил, что река течет прямо в небо и сделается самим небом, как только выйдет из берегов совсем. Все больше становилось работы веслам, все гуще потели гребцы. Река помогала кораблю, тянула его за собой, но, видно, сама тяжесть корабля тянула его в обратную сторону, к северским землям.

Становилось все теплее. Ромеи увозили княжича от осени к минувшему лету, у них все было наоборот. Корабль приближался к Солнцу, ведь ромеи жили гораздо ближе к нему, чем северцы.

Леса тяжелели вместе с кораблем, отставали по берегам, наконец отступили и потерялись совсем, оставив берега ровными и пустыми до самого окоема. Только по краям берегов, цепляясь за текучую воду, еще тянулись вереницы ветел.

Иногда по сторонам появлялись прямые деревья, похожие на мечи или наконечники копий, а больше — на имя, которое дал отец своему последышу.

Все сильнее пахло вокруг так, как пах отец, возвращаясь с Поля. Княжич радовался тому, что, раз до этих земель добирался отец, то и ему, сыну князя-воеводы, совсем не надо бояться, хотя теперь он уже очень далеко от дома, а завтра будет еще дальше.

Заботливый Агатон тоже радовался, глядя на смелого княжича. Каждый вечер он незаметно отрезал от Луны душистые ломти и протягивал княжичу.

Мякоть Луны оказалась очень сладкой, и княжич стал понимать, почему ущербная Луна каждую ночь обходит корабль все дальше стороной.

На рассвете каждого нового дня все сильнее золотились на берегах травы. По золотым травам носились чужие всадники. Иногда с берегов доносился ровный, от земли до самых небес, грохот, поднимались вдали то серые, то сиреневые тучи пыли, и под ними растекались по простору во все видимые стороны неисчислимые табуны.

Всадники бывали разные — и ликом, и числом, и вооружением. У одних лошади были лохматые, как собаки, у других — в черно-белую масть да и мычали, как коровы. Одни клекотали пронзительно и коротко, как хищные птицы, другие издавали свист мокрой плети.

Агатон показывал на низкорослых наездников и их жеребцов, подобных длинноногим откормленным крысам. Кожа всадников местами оставалась голой, местами поросла густой моховой шерстью. Они были чернявы. Разъезжая по берегу, они мотали головами и размахивали, как бичом, своими волосами, заплетенными в острую косу, без труда срубая кусты. Всадники были вооружены широкими короткими мечами. Такими мечами они дрались, на них спали, когда спускались с седел, и на них же хоронили своих покойников, засовывая их под землю, как хлеба в печь. Чужаки легко доплевывали до корабля набранными в рот сгустками овечьей крови, что доставляло им большое удовольствие.

— Угры, — называл их Агатон. — Их предки — гунны. Их боялся Рим… Теперь у них сил хватает только плеваться, — сердито добавил он и принялся отскребать ножом от полы своего дорогого парчового далматика шлепнувшееся на него темное пятно.

К левому берегу однажды подступили бородатые кони с желтыми, пахнущими сыром, глазами. В седлах, увешанных со всех сторон выветренными до белых жил кусками мяса, сидели и бесстрастно смотрели на корабль молчаливые люди в шапках из волчьих черепов. Свои узкие и кривые мечи они держали в ножнах из цельных змеиных шкурок.

— Касоги[71],- сказал Агатон. — Когда они спят, то отвязывают мечи с ножнами и бросают их в сторону ровно на двенадцать шагов. Их мечи ползают ночью по кругу, как змеи, и жалят всех врагов, которые хотят подкрасться незаметно.

Ниже по реке, снова на правом берегу, поило своих пегих лошадей светловолосое племя, похожее на своих, северских. У княжича радостно забилось сердце, и он уже было крикнул им доброе славословие. Но те успели заорать первыми и на известном княжичу языке — хоть и с гакающим гусиным выговором — пожелать ромеям в дорогу то, чего купцам после удачного торга как раз не хватало: чтобы пусто было, чтобы согнуло и покоробило, чтобы не стало ни дна ни покрышки и чтобы в зад толкало, а вперед не шло.

Княжич знал, что чем дальше к Полю, тем меньше силы в заговорах и наветах, потому и не испугался, и совсем не подивился тому, что береговые торопятся так много разом накликать — видно, сами не верят в крепость своих злых слов-причитаний.

Агатон, однако, сотворил свой оберег, коснувшись пальцем[72] лба, а потом — груди и плеч справа налево, и усмехнулся:

— Тиверы, от Южа[73] ходят. У себя всю воду так оклеветали, что пить не могут. Их слушать — ушей не хватит. Всегда такие веселые… Хочешь, сам пожелай им добра.

Один из корабельных стражников поднял княжича повыше, другой прикрыл его от какой-нибудь нежданной беды щитом. Высунув голову из-за края щита, малой звонко крикнул тиверским самую жгучую северскую поговорку, какую придумал тут же, как и прошлую быль про завязанную на пупе межу:

— Чтоб у вас дома сзади все повытекло, а спереди все поотсохло!

Те из ромейских купцов, которые знали северское наречие, пооткрывали рты. Даже Агатон закряхтел и отступил на шаг. Остальные не знали, что случилось с береговыми, а только глядели на них с изумлением.

Все тиверцы на берегу разом замерли, словно одеревенели. От них повалил пар. Их лошади, давясь водой и кашляя, отступили из реки, как пьяные, и всем скопом стали мочиться в песок. Тут тиверские запрыгали, точно обжигаясь об лошадиную мочу, загалдели, замахали руками и погнали лошадей прочь.

Днем-другим на том берегу показались и вовсе богатыри-великаны с гладкими, как тыквы, головами. Только из темени у каждого торчал пук волос толщиной в дубовую тень и развевался по ветру, как дым из кузни. Усы они свивали в длинные косы и на левой держали ножны с мечом, таким длинным и тяжелым, что он тянул по земле за жеребцом глубокую борозду, на которую со всех сторон так и сыпались ожиревшие грачи и вороны. Доспехи на чужаках громыхали знатные — из цельных щитов, повешенных на груди, плечах и лопатках. Копья эти великаны, видно, делали из цельных молодых ясеней, раз у копий на тупых концах лапами торчали корни. У стойбищ чужаки просто ставили свои копья на земле остриями вверх — получалась роща. Их ширококостные жеребцы, однако, ничем не удивляли, кроме толстых золотых колец в ноздрях и своего ржания, такого тяжелого, что оно гулко тонуло в реке вроде брошенных в нее с высокого берега больших валунов.

— Русы[74],- уважительно назвал их ромей. — Есть договор с ними, а то бы встали посреди реки плотиной, подняли бы волну — и тогда никак от них не откупиться… Пришлось бы отдавать мачту.

Княжич слышал о русах от отца. Многого отец даже не мог рассказать — только поднимал брови и широко разводил руки, когда вспоминал о русах.

— С ними воевать, как под обмолот спать ложиться, — признавался князь-воевода, повидавший в сече многих — и хорьков, и медведей. — Одним свистом глаз тебе с двадцати шагов выбить могут. А начнут мечами махать — так дышать нечем. Весь дух земной изрубят вокруг в мелкую щепку.

Откуда появились русы, говорившие на славянском наречии, княжич тоже знал — со слов князя-старшины Вита.

В ту давнюю пору, когда готская сила держала верх над силами всех племен, вождь готов Теодорих[75], положивший себе за щеку целый город Рим, решил извести на Поле всех славянских бродников. Они досаждали ему, как слепни усталому коню — разбивали обозы с положенной ему от покоренных народов данью, сеяли то там, то здесь готские черепа, из которых потом вырастали рогатые тыквы, и, наделав беды, весело пропадали в степных дымах и туманах, выедавших готским коням глаза.

И вот собрал Теодорих всех своих слепых воинов, чуявших врага издалека по вчерашнему поту, посадил их на ручных волков, питавшихся седлами, и выпустил на Поле.

Поначалу одиноким бродникам пришлось туго. Ищейки римского кагана находили их то ночью, то на рассвете. Они живо душили бродников — перегрызали им горло удавками-ожерельями из собачьих клыков и вороньих клювов.

Раньше никакой бродник не признавал никого своим братом-союзником. Бывало, схватывались они и друг с другом. Разъедутся до окоема земли, пустят жеребцов по встречному ветру и разлетятся, схлестнувшись только тенями. У кого тень мельче или осекнется на миг под тенью встречного, тот сразу и повалится с коня замертво. Бродников же не хоронят. Тут же налетают на мертвого вороны и, выклевав ему глаза, поднимают тело высоко в небеса, а оттуда отпускают. И тело бродника падает и, не долетая до земли, само разворачивается, как ветхий свиток, в дым и пепел.

И вот увидели живые бродники, что слишком часто стало взлетать по всему Полю воронье и слишком часто стали то там, то здесь виться дымы, разнося по полю горечь безродных снов. Сообразили они, что ведут за ними гон-охоту, как за самыми богатыми индийскими купцами, которые, чтобы не попадаться грабителям на свету, стали с недавних пор прорывать от своих земель до самого Царьграда кротовые ходы.

Был один мудрый бродник. Бросая в костер кусочек меда, он умел выпускать из дыма жаворонков, а из обгоревших головок чертополоха — мелких соколов. Затеял он бросать в огонь и то, и другое — и стали взлетать в небо сладкоголосые сокола, скликая бродников к данапрским порогам. Там, у порогов, бродники и съехались однажды между ночью и рассветом, смешали свою кровь в золотой ромейской чаше, бросили ее в воду, и кровь, забурлив на порогах, перевилась и вытянулась единой жилой по всему Данапру до самого устья великой реки. Тогда собравшиеся бродники положили начало новому, единому роду. Без всякого презренья приняли они в свой род всех, кто искал в Поле спасения от слепой охоты — всех бродников от иных племен: от угров и ясов, от касогов и булгар, от буртасов и волохов и даже от нурманов-варягов, служивших ромейским василевсам и со скуки подавшихся на широкое Поле.

Грозная образовалась рать. Меды не пила, спала по очереди — одни ложились, другие вставали, как пшеница под порывом ветра. Рассыпалась та рать поначалу мелкими засадами, поджидая ищеек и выставляя под ветер одного-двух подсадных. Как начинали гаснуть звезды от земли на локоть, а у Луны появлялись серые подпалины — значит, охота учуяла добычу и уже близка. Тогда бродник, выбранный вождем, подбрасывал вверх горсть пепла, и как только падавший пепел прикасался к волосам затаивших дыхание воинов — так, значит, наступала пора со всех ног бросаться на помощь своей приманке. Отовсюду, кидались бродники на слепых охотников Теодориха, замыкали свой круг и плетками, свитыми из ястребиных криков засекали безглазых насмерть вместе с неоседланными волками.

Так новое лплемя покончило с готской охотой и стало править на Поле от Данапра до Прута. Так с тех пор они завели себе на долгую память мечи длиною в те самые трехжильные плетки. А их вождя, который выпускал из костра жаворонков и соколов, звали Русом.

Как бродники Руса после длинных мечей завели себе таких же статных красавиц-жен, — о том княжич узнал гораздо позже, во дворце ромейского василевса.

Много еще разных всадников повидал княжич Стимар на все шире и шире расступавшихся берегах. Были в высоких шапках, лаявших по собачьи, подъезжали на жеребцах без грив, зато с петушиными хохлами. Появлялись последние древние скифы, вооруженные такими мечами, какими можно и лучше было бы пользоваться вместо плуга.

И всех, кто видел ромейский корабль, сердило его мерное и безнаказанное движение мимо земли и мимо чужих глаз. Все береговые-замежные бросали в него что-нибудь, надеясь нанести какой-нибудь ущерб, радующий глаз всякого, кто остается на берегу и потому медленно тонет в памяти тех, кто плывет в немеренную даль и богатеет своим долгим путем.

Одни бросали ругательные слова, таявшие в воздухе так же быстро, как и простой, назаговоренный плевок на воде. Угры плевались овечьей кровью. Третьи швыряли из пращей паленых крыс или протухшие черепашьи яйца. И только самые злые и завистливые тратили горящие стрелы. Стрелы с коротким и злым шипением кололи воду, а те из них, которым удавалось-таки клюнуть лодью в бок, тоже падали в реку, живо сбитые умелыми в этом деле корабельными стражами.

— Тут уже Поле? — однажды вдруг догадался княжич, следя за отстававшей от корабля росыпью стрел и тонкими дымками над нею.

— Здесь то, что твой отец, каган Хорог, называет Полем, — как всегда много сказал Агатон. — Мы зовем эти места Скифией, землей варваров, или Ничьей землею.

Княжичу стало грустно. Чудесное Поле, все засыпанное золотыми ромейскими монетами и заросшее золотыми травами, показалось ему с реки скучным и злым.

Только один раз корабль повернулся носом к береговым всадникам и даже остановился, зацепившись якорем за мелкое дно.

Был закат дня, когда весь восток от самого зенита до окоема затянули бесплодные тучи с белым дном и черными башнями.

На дальних восточных холмах появились пестрые всадники, и Агатон сразу положил отяжелевшую руку на темя княжича.

— Укройся, княжич, чтобы тебя не видели, — строго велел Агатон и подтолкнул малого к своей каморке на корме. Та каморка была обита внутри теплыми шерстяными материями и уложена мягкими тюфячками.

Княжич спрятался, как было велено, и недолго думая отодрал от досчатой стенки край материи, чтобы понаблюдать в щелку за новыми чужаками.

Их было немало. Половина — на вороных жеребцах, половина — на пегих. А у предводителя с большой золотой звездой на груди жеребец был особый — с правого, полуночного, бока вороной, а с левого, полуденного, пегий. Так же, по цвету, делились у влжака доспехи, рукава рубахи, шапка, похожая на перевернутую наковальню, и даже борода, тоже разделенная на два рукава, чтобы не загораживать яркую звезду, висевшую на груди.

Они даже не стали спускаться к воде, а остались на возвышенности, глядя оттуда на реку, как в опасную яму.

С корабля в воду спрыгнули два самых рослых стражника, а им на плечи сверху опустили ромея Агатона. Потом в реку спрыгнули те двое опускавших, ростом поменьше, и им передали с корабля завернутую в парчу шкатулку.

Держа Агатона на поднятых руках, стражники двинулись на берег. В пути на корабле торговцы-ромеи всегда переговаривались между собой. Ромейская речь, похожая на разноцветную гальку, всегда, с рассвета до заката, пересыпалась из пустого в порожнее и часто убаюкивала княжича, даже в полдень. Теперь, перед берегом и пестрыми всадниками, корабль замер вместе с тишиной, во всю свою силу наполнившей парус с обеих его сторон. Все замолкли, будто всякое случайное слово содержало теперь больше опасности, нежели все угры, русы, касоги и тиверцы вместе взятые.

Как только стражи достигли берега, не замочив полы Агатонова далматика, так и всадники неторопливо тронулись им навстречу. Сумерки в этот день наступали куда быстрей, чем накануне. Чем ближе сходились чужаки и ромеи, тем становилось темнее. Стало ясно, что полночь наступит, как только те и другие встретятся посреди пологого склона. И чем сумрачней становилось вокруг, тем светлее делались вороные кони чужаков, а пегие, наоборот, все быстро темнели мастью. Так же на самом предводителе и его коне менялись цветом половины — полуденная и полуночная.

Когда встречное движение в ночь на прибрежном склоне стало едва различимо, княжич спохватился. Чем глубже темнело, тем больше чужие всадники напоминали ему тех маленьких воинов-жучков, которых он прихватил с отцовского стола. Его дорожный мешок, как большое сокровище, хранился здесь же, в каморке Агатона, вместе с его сундуками и шкатулками. Княжич высыпал воинов на тюфячки и, хотя сделалось уже совсем темно, сразу признал самого крупного, пестрого конька и даже уколол палец об звезду-колючку, висевшую на груди маленького предводителя. Всадники сразу зашуршали на тюфячке, заскреблись по мягкой материи копытами, замахали кривыми мечами и живо искололи тюфяк пиками, как подушку для иголок.

Княжич, боясь растерять свое мелкое войско, сгреб его в горсти и убрал обратно в мешок. Пока он, торопясь, выдергивал наощупь копья-иголки из тюфячка, наружи вдруг засверкало. Бросив тюфячок, княжич опять прильнул к щелке между досок.

Сверкало на холме. С его вершин взмывали в пасмурную половину неба красные хвостатые звезды и, освещая исподнюю сторону туч мутным заревом, устремлялись на восток, за окоем холма. Княжич еще не знал, что так улетают особые вестовые голуби, выпуская из клювов горящую смолу и освещая себе дорогу в изнанке небес.

Тех вестовых голубей можно было выпускать во вчерашний день и в будущую осень.

Когда княжич спустя девять лет сидел ночью на пороге безродного дома, один из вестовых голубей, выпущенных с холма и уронивших каплю греческого огня на полу парчовой далматики Агатона, пролетел над его головой.

Вскоре стало светлеть. Не так чисто, как утром, но, однако, с корабля стало виднее, что делается вокруг, чем с берега. Оказалось, чужаки уходят, а ромеи возвращаются на реку. Чем больше удалялись пестрые всадники, тем отчетливей пробивалась на окоеме земель обыкновенная вечерняя заря, недавно потушенная молчаливой встречей.

Ромеи на корабле снова заговорили. Корабль зашевелился. Парус облегченно вздохнул.

Агатон возвратился без шкатулки и хмурый, больше всего досадуя на дырку в далматике, что пришлась прямо на глаз вышитого на ней волка, схваченного охотничьими собаками.

— Хазары, — только и сказал он, не став ничего о них рассказывать, потому что знал слишком много и даже больше многого.

Агатон знал Тайну, когда Тайна еще только завязывалась, чтобы созреть и лопнуть ядовитой мякотью спустя девять лет.

Тремя рассветами позже стали падать с небес тонкие белые облачка и понеслись над рекой стремительными птицами. Их острые крылья оставляли над водой и в памяти такой же след, какой оставляет в глухой чаще пронзительный свист родича, старшего брата.

Княжич прищурился. Полет невиданных птиц так и резал ему глаза встречной метелью.

— Уже скоро будет ирий? — переведя дух, спросил он у мудрого ромея Агатона.

— Скоро, — кивнул ромей. — Но сначала будет так много воды, что один берег станет лишним.

Он бросил с корабля кусочек хлеба, и одна из тех прекрасных белых птиц не дала ему упасть на воду. Подхватив хлеб, а вместе с ним свою тень с воды, она взмыла высоко вверх и замерла-осталась на небе самым высоким из всех облаков.

— Попробуй сам, — сказал Агатон и отдал княжичу половину лепешки. — Не бойся их.

Тот накрошил целую горсть, с размаху бросил за борт — и в тот же миг перед ним закружилась настоящая вьюга и громко закричала на разные голоса, не то встречая, не то прощаясь навсегда.

Княжич испугался и бросился со всех ног в темную каморку под веселый смех стражников, торговцев, и даже гребцов.

Потом он привык к этим птицам, которые потянулись за кораблем осенней стаей, улетающей на полдень. Он думал, что осенью каждая стая находит себе сверху какой-нибудь корабль, который и отводит ее по реке до самого ирия.

Теперь перед сном княжич всякий раз доставал из мешка чудесную раковину и с высоты локтя начинал сыпать в нее хлебные крошки, пока над маленькой бездной, которую можно было всю обхватить руками, не появлялись крохотные снежинки-птицы. Они кружились над раковиной и кричали, не давая заснуть старому ромею Агатону.

Два дня по берегам не появлялись никакие всадники, а в третью ночь к кораблю подошел воин-бродник. Он разжег на берегу костер из сухих костей и двинулся вдоль реки по своей тени, бок о бок с кораблем.

Конь его был весь прозрачен, кроме гривы и хвоста. Стремена его, острые, как серпы, рассекали зазевавшихся рыбок, а меч не тонул в воде, и по нему от рукояти к острию бежали волны. Бродник носил очень древнюю скифскую кольчугу, которая отражала свет не снаружи, а изнутри. Видно, ту кольчугу подарил ему какой-то мертвый скиф, когда бродник перебил грабителей его кургана. Кольчуга давно бы рассыпалась, если бы за ней не ухаживали муравьи, поселившиеся в ней еще на кургане и оставшиеся с новым владельцем. Они жили в кольчуге и на груди, и на спине, держа в каждой ячейке по белому яичку. Лицо бродника напоминало лежащий на дне реки большой камень. Борода от каждого вздоха покрывалась инеем, а глаза смотрели из-за приподнятых нижних век, как кукушата из чужих гнезд.

Когда с корабля стали спрашивать на всех известных языках его имя, то сам он молчал, а вместо него отвечало на всех языках отлетавшее от берега эхо, так что начала никто не успевал услышать, а конец имени пропадал в плеске воды. Тогда Агатон остановил всех, сказав, что спрашивать имя у пришельца тщетно. Эхо отвечает только за того бродника, кто не уходил из рода, а сам уже сын или внук бродника. Имя такого всадника далеко в стороне от него носит по Полю ветер, а если приподнять у него кольчугу, то не увидишь пупа, потому что пуп рассасывается уже на третий день после рождения. Агатон знал, для чего бродники подходят к кораблям: за солью. Соли они едят гораздо больше других людей — только она и тянет бродников к земле, иначе их может подхватить и унести прочь с земли всякий вихрь и всякая птичья стая.

Агатон бросил броднику маленький мешочек с солью, и тот поймал его правой рукой, не переворачивая ее ладонью вверх. Оказалось, у него на каждой руке по две ладони с обеих сторон. Левой он подбросил вверх горсть золотых монет, и монеты потом долго, до самого утра, оседали на корабль, как пепел с обгоревшей кровли дома или кроны дерева.

Бродник сразу высыпал всю соль в рот, проглотил ее, не морщаясь, черпнул рукой воды, гулко запил и сразу погрузился вместе со своей тенью в реку до самых плеч. Костер на берегу зашипел и стал гаснуть, будто его начали усердно заливать.

Не прощаясь ни на каком языке, бродник повернулся лицом к оставшемуся уже далеко костру так быстро, будто весь вывернулся наизнанку, и двинулся прямо на умирающий огонь. Хоть он и отяжелел от соли, но стука копыт все равно никто не расслышал, а только слышали, как он в конце концов плюнул в костер. Тот сразу погас и разлетелся ночными птицами.

Один корабельный страж не утерпел и выпустил вдогон броднику стрелу. Сначала стрела жалобно пела, потом донесся такой звук, будто собака перекусила кость, и с берега на корабль испуганно вернулась тишина. Тому стражнику почему стало так жалко свою стрелу, что он до самого рассвета отворачивался от всех и вытирал со щек слезы.

Утро наступило хотя и теплое, но пахшее тревожной, широкой прохладой, будто с чистых небес густо пошел невидимый снег.

Полуденный окоем земли вдруг замерцал золотыми нитями. Княжич, приподнявшись на цыпочки, увидел, что там земля кончается и начинается сплошная парча, расшитая золотом. Значит, и река превращалась не в небо, а вся шла на бескрайнюю ромейскую ткань.

Внезапно в лицо княжичу ударил ветер со вкусом бесчисленных слез, и далекие берега распахнулись настежь.

Раньше так распахнулась перед княжичем настежь только материнская утроба. Тогда ему в лицо тоже ударил ветер, ослепивший полынной горечью. Тогда сила вод подхватила и понесла его в бездну.

И теперь перед княжичем будто сверкнуло округлое лезвие, распахнувшее родную плоть, и он снова вздохнул всей грудью всю ее предсмертную боль, вскрикнул и провалился в бездну.

Княжич Стимар очнулся, когда твердые пальцы ромея Агатона прикоснулись к его темени так же, как в час рождения прикасались пальцы старого Богита.

Он услышал тревожное бромотанье Агатона, подумал, что ромейские заговоры совсем бессильны. В тот же миг ему в нос ударил резкий запах. Княжич вздрогнул и открыл глаза. Куда-то в сторону живо убралась рука с кусочком вонючей пакли, и теперь с высоты совсем неглубокого, спокойного неба на княжича смотрел Агатон и что-то говорил на своем наречии.

Только девять лет спустя княжич вспомнил те ромейские слова и раскрыл их тайну.

— Отцу ты, наверно, доставил немало хлопот, прячась по ночам, и он решил доставить хлопоты нам… — тихо проговорил тогда ромей Агатон.

Княжич лежал, боясь подняться и увидеть ту бескрайнюю полынью, в которую угодил корабль.

Мудрый ромей увидел его страх — два крохотных водоворота зрачков.

— Прислушайся, маленький каган, — шепотом сказал он, коснувшись перстом невысокого и мелкого неба.

Княжич прислушался. Далеко за кораблем будто бы шумел лес, но шумел не как обычно, от знакомого ветра или баловства лешего. В этом лесу ровно дышало одно большое сердце.

— Понтос, — тихо сказал Агатон. — Ты увидел его, а теперь слышишь. Разве ты боялся его раньше?

И с этими словами он прислонил к уху княжича его раковину.

Стимар сразу схватил ее и изо всех сил прижал к груди. В ее непостижимой бездне было заключено целиком все море. Он крепко обнял его руками и тогда вздохнул с облегчением.

Весь день княжич просидел на корме, не расцепляя рук, и до боли в глазах всматривался в тонкую корочку-пенку берега. Однако с этого часа он вовсе не хотел ничего запоминать, ведь нет никакой пользы запоминать тающие на реке льдины, даже самые большие.

Вечером княжич сказал Агатону:

— Мне уже не страшно.

— Очень хорошо, маленький каган, — как всегда бессильной улыбкой ответил ромей. — Теперь ты можешь увидеть, как красиво вокруг. Потом расскажешь своим братьям.

Дни и ночи княжич проводил, не отпуская раковины: боясь, что, море отпущенное из рук, снова станет чересчур большим и бездонным, чтобы можно было без опаски смотреть на него.

По ночам раскрывались веки глубин, и на княжича с неживым спокойствием смотрели глаза с чешуйчатыми, как рыбьи бока, зрачками.

Морские девы кружились вокруг, вплетая корабль в свои бесцветные волосы, как девушки вплетают в косы весенние цветы.

Огромные рыбы, чья кожа сверкала гибкими клинками, проносились мимо. Морские племена вымерли давным-давно, раньше, чем кони стали подходить к люлькам и вылизывать первых человеческих младенцев, и теперь уже некому было оседлать одичавших морских жеребцов.

В одну из ночей звезды вдруг стали чадить и потрескивать вроде головней под начинающимся дождем.

Хозяин корабля стал смотреть на небо и всю ночь цокал языком так, будто отчаянно выбивал кресалом искру, чтобы разогнать удушливый, как дым, сумрак.

Еще не было ветра, а копья уже стали раскачиваться в руках стражников, с той же тревогой глядевших в небеса.

Даже гребцы не спали и шевелились, как головастики в пересыхающей луже.

На другой день, вскоре пополудни, полуночный окоем стал темнеть и подернулся пепельной дрожью. Ветер тоже сковала судорога, и корабль весь натужился глухим утробным гулом.

И вот все море засверкало холодным железом, гибкими клинками, от окоема до окоема превратившись в кожу огромной, несущейся в небо неоседланной рыбы. Корабль крупно закачался, и княжича сразу потянуло в мутный сон. Он прижался головой к тюфячку, а когда проснулся от тошноты, то увидел, как побледневшее от страха Солнце скачет по всему небу, пытаясь ускользнуть от огромной черной пасти, обметанной бесцветными лохмами водяных дев.

Посреди корабля, с трудом держась на ногах, стоял человек в черном и, протягивая в небо золотой крест, пел ромейские молитвы. И крест мутно сверкал и качался в небе на пару с Солнцем.

Высоко вздыхали воды и шипели в тысячу змеиных глоток, брызгая на крест и в лица людей холодной слюной.

Теперь чужая, небывалая сила, поднявшаяся с глубин то властно прижимала княжича к кораблю, то отталкивала прочь, оставляя его в наполненной тошнотою пустоте.

Стимар прижимал раковину к животу до боли, до немоты в руках, наконец лег на нее и, не утерпев, выжал из себя кислый комок жидкости. Он не успел перевести дух, как тошнота подкатила снова, стискивая внутренности, однако же и отгоняя страх.

Его мучило в самой сердцевине ревущей, немилосердно толкающей во все стороны тьмы. Он долго-долго ничего не знал, кроме этих нескончаемых толчков и горечи, которую тело уже из последних сил выдавливало ему в рот. В эту тьму порой удавалось проникнуть доброй руке ромея Агатона. Она вытирала мокроой тряпицей княжичу губы и щеки. Потом рука гладила его по волосам и безуспешно пыталась закрыть теплым покровом от ветра и вод, слившихся в одну бессмысленную и потому беспредельную силу.

Потом появилась другая рука, жесткая и крепкая, и буря зашумела в ее пальцах, как ветер среди сосен. Та рука переложила княжича на голую доску, взяла его голову и прижала виском к холодной глади дерева, прижала так крепко, что захрустели волосы и боль отдалась в скулу и темя. Малой рванулся прочь, но эта чужая рука оказалась куда сильнее Агатоновой руки и жалости в ней не было никакой. Вдруг тошнота сама отошла прочь. Тело радостно ослабло, пропитываясь сладостной ломотой. Мутная краснота, как факел в тумане, закачалась перед глазами. Княжич заснул, а когда проснулся, та чужая, но спасительная рука все еще прижимала его голову к мокрой доске.

— Тебе уже легче, маленький каган? — услышал он сквозь гул и рокот тьмы хриплый шепот Агатона. — Не бойся. Скоро ветер утихнет.

Крепкая чужая рука отпустила княжича. Он хотел было повернуться и лечь поудобнее, но опять подкатила внутри, давя грудь, кислая горечь, и тогда малой снова, уже сам, прижался до боли виском к тверди и стал лежать неподвижно, решив вытерпеть до конца.

Та чужая рука, принадлежавшая хозяину корабля, ромейскому навклеру, научила княжича хорошему средству против страха и против чужой силы, какую нельзя ничем превозмочь. Княжич потом не раз прижимался так виском к холодному порфиру дворцовых колонн, к мозаике полов и даже к узкой глади меча…

Межа оборвалась перед глазами Стимара, словно пересохшая пуповина, и он замер, внезапно поняв свою ошибку. Как только родичи увидели тень волкодлака, сразу надо было прижаться к родной земле, изо всех прижаться к ней виском, как тогда, в бурю, к тонкой тверди, отделявшей его от бездны — и морок схлынул бы сам, как та невыносимая тошнота.

На родной земле надо было сделать так же, как научила чужая рука в страшной тьме вод.

На корабле княжичу снилось, что он, весь продрогший и обветренный на открытом холме, наконец дождался отца. Князь-воевода вернулся с Поля, надвинулся на сына конем и поднял последыша к себе в седло. Теперь они были вместе, и конь пошел рысью.

Никто, однако, не встречал князя — только он, последыш. Никого он не видел вокруг, и град куда — то пропал, а уже опускались сумерки. Он хотел спросить отца, куда они едут и почему нет родичей, но боялся.

И вдруг он увидел, кто под копытами коня вовсе не земля, а бугристые тучи, поэтому-то и качает их так сильно из стороны в сторону. И княжич растерялся: как же теперь они спустятся к граду и к родичам с такой высоты. Отец знал, но малой снова побоялся спросить его.

И вот впереди черной стеной пророс из туч дремучий лес, тоже шумевший и качавшийся во все стороны.

Они углубились во тьму и вскоре подъехали к Дружинному Дому. Не горел во дворе костер, и не было там никакого Перуна-столпа. Здесь, на туче, отец сам себе был силой, богом-столпом.

Отец пошел к Дому, а сыну запретил.

Тогда последыш, уже не страшась тьмы, обежал Дом с другой стороны, зная, что там есть щелка, проточенная его братьями, в которую можно все увидеть.

И он увидел яркий золотой свет и огромный круглый живот, по которому струились и стекали рекой, закрывая лоно, золотые волосы.

А потом он увидел обнаженную руку отца, поднимавшую меч над переполненной утробой. Княжич весь похолодел. Он догадался, что только таким ударом отец сможет раскрыть небо и тогда они оба попадут вниз на землю, их понесет поток дождя.

Он закрыл глаза, боясь смотреть.

Тьма треснула, как льдина. Княжич сжался весь, готовый падать с небес на землю вместе с дождем — и очнулся.

Золотые нити-волосы пронизывали тесный мрак. Корабль покинул бурю и теперь мерно покачивался на дне тишины.

Княжич судорожно поднялся, и жесткое суконное покрывало сползло с него вниз, на мутно поблескивавшие лужицы.

Он соскочил со скамеечки и поспешил спастись из последней, маленькой тьмы.

Не чувствуя в себе никакого веса, без всякой боли ударясь об острые углы и отскакивая от них, хватаясь за скользкие предметы и бессильно застревая между ними, он долго пробирался к дверце.

Вдруг ослепительное лезвие света сверкнуло в глазах — и лазоревая пустота подхватила княжича волной, вынесла из промокшей каморки и понесла прочь с корабля. Таким чистым было Солнце, так ясны были и покойно дышали вокруг бескрайние воды, что совсем не страшно стало поддаться им и забыть о спасительной руке. Такая теплая и ласковая волна могла унести только в ирий. Какая-то темная веревка тянулась к кораблю, ставшему теперь всего лишь соринкой в зенице лазурно ликующих вод. Княжич ожидал, что эту веревку вот-вот обрежут и отпустят его навсегда. Но опять появилась белая, несильная рука. Она ухватила за веревку — княжич очнулся и, щурясь от боли в глазах, огляделся вокруг.

Сначала он увидел другую — темную и жилистую — руку, принадлежавшую навклеру, хозяину корабля. Она неспешно поднялась и провела по седой стерне, покрывавшей его бронзовый череп, а над черепом вились и тонко щебетали крошечные морские ласточки. Его крупные, редкие зубы плясали от радости в широко улыбавшемся рте: корабль был спасен.

Агатон стоял рядом с навклером и держался за веревку, тянувшуюся к мачте. Казалось, если он отпустит ее, то сразу упадет. Та белая рука безо всяких жил была, конечно же, его.

— Буря кончилась, — тихо проговорил он и добавил что-то на своем, ромейском наречии, которого княжич еще не разумел; так он послал свои слова в будущее, слова, бесполезно обогнавшие хазарских вестовых голубей: — Да благословит тебя Господь, мальчик, юный каган. Пусть эта буря будет самой опасной в твоей жизни, ибо, полагаю, если бы тебя не было с нами, кто бы теперь благодарил Бога за свое спасение?

Ромей Агатон, человек с круглым незлым лицом, ошибся и умер на рассвете следующего дня.

Он мало поднимался накануне, в тот первый, самый чистый день после бури, а когда вставал и переходил с места на место, то одной рукой держался за веревки, а другую прижимал к боку и морщился.

Однажды княжич подставил ему плечо, и он, благодарно кивнув, оперся так тяжело, таким непосильным, неживым грузом, что у княжьего сына подогнулись ноги и он не смог сделать ни шага.

— Прости меня, юный каган, — мучительно улыбнувшись, сказал Агатон и сразу отпустил его плечо. — Теперь я сам. Мне осталось пройти совсем немного.

Стимар, Потерянный Смертью, вдруг понял, испугался и побежал скорее обнять свою раковину.

Ромей Агатон заметил, что сын северского князя вот-вот опять потеряется среди вод.

— Не страшись. Ты все увидишь и ко всему быстро привыкнешь, маленький варвар, — увещевал его ромей. — Тебе будет куда легче попасть в ирий, чем мне.

Княжич вдруг увидел, что глаза старого ромея затягиваются желтизной, быстро превращаясь в два осенних листа.

— Только никому не говори, — шепнул Агатон, касаясь пальцем губ. — А то мне пустят кровь. Я очень боюсь крови.

Глаза его все больше заливала желтизна, а потом она пошла по всему лицу — и Агатон теперь уже весь превращался в осеннее дерево.

Ночью он принялся стонать, перед самым рассветом дышал часто и хрипло, наконец, с трудом выговорив какое-то ромейское слово, содрогнулся и затих. То вестовое слово, уронившее с клюва на корабельные доски каплю горячей смолы, было «грех».

Хозяин корабля взмахнул руками, словно собираясь птицей улететь с корабля. Потом, посмотрев на княжича, он долго качал головой.

Когда, осветив восток золотым разливом, открылось око Даждьбожье[76], на корабле началось ровное молчаливое движение. Подняли на руках сходни и выдвинули их на борт.

Княжич удивлялся, куда же можно сойти с корабля, и вертел головой, не чувствуя запаха берегов.

Но сходни перевернули мелкими поперечными досточками ступеней вниз, к борту, и тогда княжич сразу догадался и обрадовался: все, что наоборот или сломано, потребно для ухода за главную, змеиную, межу — в землю мертвых. Только по таким сходням и мог теперь сойти с корабля добрый ромей Агатон.

Большое, завернутое в белое полотно и обвязанное веревкой тело положили на сходни ногами к водам.

И вновь, как перед бурей, появился длиннобородый человек в красивой широкой одежде с золотыми узорами. Он держал блестящий крест, почти такой же, какой был у гота Алариха, только поменьше.

Княжич вспоминал, как этот человек всякий раз незаметно сходил с небес. Теперь он внушал всем священную торжественность утра, и все смотрели на него. Тихим, ровным голосом он запел протяжную песнь, ту Задорожную, которой ромеи провожают мертвых, а потом поднял руку и оглянулся на хозяина корабля. Тот быстро поклонился ему, подставил плечо под край сходней, который с самого начала поддерживали два стражника, и стал поднимать их выше. Человек в златоузорных одеждах тоже подставил руку, прилагая усилие малое, но освящавшее труд навклера. Подошли и другие, важные и медлительные люди в богатых одеждах. Он тоже стали подталкивать сходни вверх.

И вот зашуршал по доскам привязанный к ногам ромея Агатона тяжелый мешок, сорвался вниз и повлек за собой завернутое в белые пелены тело. Оно тронулось медленно. Старый, мудрый человек никогда не вскакивает с места, чтобы двинуться в дальнюю дорогу. Но веревка, которой была обвязана пелена зацепилась за один из клиньев ступени, торчавших сбоку, врезалась в щелку, и тело повисло над водой.

Княжич, себя не помня, бросился к сходням, выхватил поясной ножик подаренный старшим братом и, бесстрашно прыгнув на край борта, принялся что было сил резать веревку. Все замерли в удивлении. И вдруг последняя жилка лопнула. Воды всплеснули, белое стало быстро уходить в них и, колеблясь, таять, как брошенный в горячий котел с водой комок снега.

Тогда княжич догадался, что, если бы старый ромей Агатон не ушел бы в море, великая сила вод не простила бы никому такое долгое плавание.

Он соскочил вниз, схватил свою раковину и, не задумываясь, бросил ее вослед Агатону. Ее было жалко только один миг, пока она падала в воду. Ударившись об волну, раковина пропала, погасла сразу, не успел княжич вздохнуть с облегчением. Как теперь быть без нее, он еще не знал — просто хотел скорее помочь Агатону и облегчить ему дорогу, послав неизвестным водным богам хорошую жертву.

Хозяин корабля крепко, даже немного больно ухватил его за плечо, и княжич совсем перестал жалеть подарок самого василевса.

— Хорошо… делать так, — с трудом выговорил навклер слова северского наречия.

— Мне больше не страшно. Никогда, — ответил ему княжич.

С того часа все стали особенно добры к маленькому варвару. Дергали его за рукава, а то и за уши, поднимали на руки, хотя он того совсем не хотел, хлопали ладонями по спине и ерошили волосы. Пальцы княжича стали совсем липкими от сладостей, от козинаков, фиников, плетей сушеной дыни. Сумрачный человек с густыми черными бровями и седой бородой, одевавшийся всегда тяжело и багрово и оттого похожий на освежеванную коровью тушу, подарил малому настоящий аланский пояс с тигровым оскалом на серебряной пряжке. Стоило свить из веревочных узлов «мышку» и подергать за другой конец веревки, как дикая кошка спрыгивала с пояса и начинала охоту.

Так ромей Агафон из глубины вод помогал княжичу пережить путешествие.

Стимар ко всем привык. Все на корабле перестали казаться чужими, будто издавна плыл на нем куда-то, чтобы обосноваться, если и не в самом ирии, то на какой-то доброй, счастливой земле единый по крови род, без труда говоривший между собой на разных наречиях, прихваченных с проплывавших когда-то мимо берегов.

Теперь когда княжичу хотелось спать, он уже не забивался в уголок каморки, а засыпал где придется — то среди мешков с мехами, накупленными у кривов, то на персидских тюфяках. И хозяева их добродушно усмехались, показывали на маленького варвара пальцами и набрасывали на него свои диковинные одежды, пахшие пряной сыростью.

Однажды жесткая рука хозяина корабля ухватила Стимара за плечо и вытянула его из уютной норки среди мягких мешков. В темной глубине пустого сна малой обрадовался доброй, хоть и чужой силе, открыл глаза и обомлел. Тучей надвигался на корабль берег, весь облепленный невиданными домами. Огромные, выпукло-золотые купола, младшие братья Солнца, светились в светло туманившемся небе над глинистой, неподвижной рябью крыш.

Слабые порывы ветра приносили с берега звон, такой же пряный, как ромейские травы, и княжичу привиделось множество чудесных кузниц, где кузнецы серебряными молоточками выковывали ромейские монеты, которым нет на свете никакого счета. Про каменные домики с рябыми глиняными крышами княжич подумал, что это — домики мертвых.

— Ирий? — спросил он.

— Ирий, ирий… — часто закивал хозяин корабля.

Берег близился, увеличивая все свои чудеса, чтобы их легче было разглядеть, потом разделился надвое, приглашая корабль в широкую реку[77]. Княжич вспомнил старшего брата и очень пожалел, что отсюда Коломиру ничего нельзя показать.

Стада каменных домов неторопливо бродили по берегам, общипывая круглые валуны. Некоторые паслись привязанные к высоким столбам с резными птичьими гнездами на вершинах. В гнездах сидели большие каменные птицы. Княжич заметил также очень высоких и совершенно неподвижных людей, светившихся неживой белизною. Наверно, то были пастухи и стражи ирия.

Чудеса кишели и на самой реке. Вся она пестрела кораблями и лодками. Одни взлетали в небеса, превращаясь в птиц, другие кружились по воде, распустив крылья-паруса, расписанные зверями, орлами, рыбами и страшными чудовищами. Чудовищ княжич теперь совсем не боялся. И все эти звери и чудовища весело охотились друг за другом, перескакивали с паруса на парус, с полотна на полотно и ныряли быстрее своих теней в воду, ничуть не тревожа ее и не поднимая брызг.

И все чудеса, что видел княжич, трепетали и рассыпались, как с воза отцовской добычи, и сверкали в пряном звоне, висевшем радугой между берегами неподвижной, как и стражи ирия, реки.

А потом потянулась по правому берегу великая стена-тын такой вышины, что сколько не громозди друг на друга деревянных тынов Большого Дыма, все равно до верху не хватило бы. А в каждой исполинской веже запросто уместились бы все вежи Турова града вместе с гулявшим между ними ветром и переплетенными в небесах над градом дорогами птичьих стай.

Тот великий тын был сложен из обтесанных камней, таких больших, что сложить их могли не люди, а только те белокожие стражники-пастухи ирия, что замерли в дозоре на пределах ромейского града. И тянулся тын так долго, что княжич, не выдержав своего столь же долгого изумления, снова нестерпимо захотел спать.

Хозяин корабля щелкнул княжича большим пальцем по подбородку, и тот, очнувшись от испуга, клацнул зубами.

— Рыба заскочит, — сказал навклер на своем языке, хрипло посмеиваясь, будто беззлобно рыча.

Берега вдруг опять стали расходиться, и княжич оробел, подумав, что хозяин корабля обманул его и до ирия придется переплывать еще одно море. Но человек, у которого зубы или плясали в улыбке, или, при гневе, строились во рту, как войско, шумно вздохнул, мощно напрягся всем телом, до самого неба вскинул свою темную руку и схватил весь корабль каким-то одним властным словом.

Тут же мощно напрягся и весь корабль. Вздулись мышцы и узлы жил на руках кормчего, и тупой комель руля двинулся вбок. За кораблем раздался гул воды, и тень мачты шагнула от кормы к носу. Корабль заворачивал вправо, к земле, откуда доносился плеск волн, теперь совсем похожий на тот шум, который слышал княжич в глубине раковины, уже забытой морем.

Все громче и оживленнее становились голоса людей на корабле. Все разом принялись ходить по нему, весело толкались и широко разводили руки, уже не боясь мешать друг другу. Княжич поддался общему движению, но не знал, куда деваться. Все радовались, и княжичу хотелось радоваться вместе со всеми. Он даже распустил свой аланский пояс и стал взмахивать им так же, как все взмахивали своими поясами перед тем, как подвязать ими новые, праздничные одежды.

Уже не хватало глаз, чтобы объять весь чудесный берег, приближавшийся и уже заполонивший собой все утро и все улыбки тех, кто вернулся на свою родную землю.

Княжич догадался, что на берегу придется проститься разом со всеми и все разойдутся в разные стороны, как веселые бродники. Вот-вот рассыпется на берегу корабельный род, и он тогда опять останется один. Но в общей радости он пока не знал, куда девать свою тревогу, она нигде не умещалась — ни в душе, ни в дорожной мешке, ни, тем более, в маленьком поясном кошельке.

Наконец с радостным грохотом съехали на твердую землю сходни.

Княжич заглянул через борт и затаил дыхание. Настоящей земли внизу не было, а был лед — очень белый, ровный и гладкий. Стимар не испугался. Он сразу подумал, что в ирии лед, такой красивый и чистый, не тает и летом, а зимой в ирии, среди снегов, наверно, цветут луга, распускаются листья на деревьях и круглый год зреют яблоки. По льду теперь и придется идти до каменной крепостной стены, до самых ворот.

Только Стимар подумал, как ворота стали отворяться, и на пристань двумя вереницами вступили воины в белоснежных одеждах и таких же ослепительно белых, высоких шапках. Каждый воин высоко в руке держал золотую секиру, и у каждого на груди, извиваясь по-змеиному, сверкала золотая цепь. Между вереницами воинов, чуть позади них, из ворот появился человек, очень напоминавший ромея Агатона.

Княжич так и подумал с облегчением: ромей Агатон добрался до своего ирия и теперь встречает его на берегу. Борода у него, правда, стала покороче, а одежда побогаче, чем у живого Агатона, и выглядел он помоложе покойника, но так оно у ромеев и должно быть.

Корабельная стража, торопливо загремев по сходням, выстроилась на льду. Хозяин корабля, чинно и смешно приседая, спустился на ледяной берег и, пройдя между своими стражами, поклонился ромею, будто холоп перед самим князем — как никогда не склонял голову перед живым Агатоном. Таков, видно, был закон в ромейском ирии, где все живые ходили в холопах у мертвых.

На богатых одеждах ромея сверкнули звезды, не гаснувшие при сиянии Солнца. Он поднял руку. Тогда хозяин корабля выпрямился и подойдя к господину ближе, повернулся и твердо указал перстом на княжича. Ромей поднял взгляд на корабль, и Стимар снова затаил дыхание, видя, что этот Агатон совсем не так добр, как тот, что переплывал море. Он подумал, что мертвому тоже нелегко сразу признать живого, даже если оба прожили вместе на земле всю жизнь.

Двое белоснежных воинов покинули свои места в вереницах и, мягкими шагами поднявшись по сходням, подступили прямо к Стимару. Настала пора сходить на берег, и княжич наконец испугался по-настоящему, всем сердцем и всем своим умом.

Он соскучился по широкой земле, но вдруг стал страшиться ее, слишком привыкнув жить на маленьком месте, среди двух маленьких деревянных стен, ограждавших его от бескрайних вод.

Когда наклон сходней кончился, Стимар весь сжался и с опаской ступил на лед.

Ромейский лед оказался совсем не скользким и к тому же теплым. Княжичу очень понравилось идти по такому чудесному льду. Он очень хотел присеть на корточки и потрогать лед рукой, но не решился задерживать красивых белых стражей, легко и стремительно шествовавших с двух сторон от него.

Чем ближе становился властный ромей, тем меньше он напоминал княжичу старого Агатона, хотя все веселее и добродушнее щурился. Точно так же, как, бывало, делал Агатон в пути, он положил руку на голову Стимара, когда тот подошел вплотную. Княжич вспомнил, что хотел ему поклониться, но теперь было уже поздно.

Рука ромея была такой же мягкой, но более тяжелой и теплой, чем у Агатона, и княжич решил, что все же ошибся: этот ромей тоже был живым, как и он сам. Он стал разглядывать диковинные шестиконечные звезды, сверкавшие на синем парчовой небосклоне, а ромей заговорил с хозяином корабля. Его мерный голос слабым гулом передавался через его руку прямо в темя княжича, успокаивая и усыпляя его, а ровный лед у него под ногами стал медленно покачиваться из стороны в сторону.

Раз-другой княжич услышал имя Агатона, и через властную руку ему передавалась несильная тревога. Как только рука поднялась, все сразу изменилось вокруг: звезды исчезли, живые стражи ирия широко разошлись, и посреди легкого, весело сиявшего под Солнцем простора, по которому можно было вдоволь набегаться, Стимар увидел распахнутые для него ворота.

На один миг их загородило бронзовое лицо хозяина корабля. В его улыбке сверкнули белые вереницы зубов, а его рука последний раз стиснула плечо Стимара.

Он исчез — и снова распахнулась тайна ворот, маня княжича разноцветными чудесами сада.

Сделав пара шагов, княжич невольно оглянулся и заметил через щель между белыми стражниками, как навклер вновь поднимается на свой корабль, с которого, кроме него и охранников, никто не ступал на берег ногой.

Так сына северского князя-воеводы оставили одного на особой дворцовой пристани, в порту Вуколеонта, между рядами церемониальной императорской гвардии кандидатов.

Вместе с ними, с потоком белизны, золотых цепей и секир княжич попал прямо в ворота и вновь, как в тот миг, когда распахнулись берега, едва не потерял себя от великого изумления. Множество ледяных и каменных градов громоздилось друг на друга, образуя чудесную гору. Множество ледяных, алых и голубых троп разбегалось во все стороны, в глубины рощ-садов.

— Княжич Стимар! — вдруг донесся сверху строгий глас.

Стимар повернулся, поднял глаза — и закричал от ужаса.

Огромный, весь пронизанный неживой белизною, с белыми, без зрачков глазами человек, стоял совсем рядом, возвышаясь над княжичем и протягивая к его голове нестерпимо неподвижную руку.

В тот же миг княжич бросился от него со всех ног. Веселые крики, смех понеслись ему вдогонку.

Малой бежал, далеко опережая свой страх и зная, что теперь будет бежать во весь дух, пока не спасется — хоть до того самого места, где теперь стоит его отец, князь-воевода Хорог, до отцовской руки. И пусть тогда рука отца сделает с ним все что угодно, только бы спастись от бескровного ужаса, только бы забыть навсегда страшную неподвижность чужой неживой руки и белое лицо с большими глазами, затянутыми такой же гладкой белизной, как омут льдом.

Так началось еще одно долгое, но стремительное путешествие княжича, полное мимолетно вспыхивавших чудес.

Княжич выбрал белую дорожку, доверяя свою жизнь уже знакомому и доброму льду ирия. Густо-алая тропа казалась липкой бычьей кровью, а в темно-синей можно было утонуть, как в реке или в море.

Он помчался что было духу по белой.

Слева то надвигались, то пропадали углы сияющих гладких стен, а справа — мелькали густые купы кустов и деревьев.

Дорожка поднималась все выше, ведя княжича на ту спасительную высоту, откуда можно было бы заглянуть далеко за окоем земли, за пределы Поля — и разглядеть там Большой Дым, и отца, стоящего на веже. Теперь княжич знал: до того, что на земле можно увидеть глазами, всегда рукой подать.

У него хватило бы сил взбежать как угодно высоко, но красивая ледяная дорожка обманула, ибо в ромейском царстве обманывает человека многое, что на вид красиво и спасительно. Она завернула за угол и легла прямо под огромную дверь, вспученную золотыми мордами львов. Лвов княжич еще ни разу в жизни не видел. Свирепым рычанием зверей, злобным блеском их порфировых глаз встретила княжича дверь Монофир. Она подчинялась только самому василевсу и то лишь тогда, когда василевс выходил из Дворца на Форум, главную площадь Царьграда, чтобы проверить, жив или уже давно вымер весь его народ.

Княжич кинулся было назад, прочь от страшных оскаленных морд. Но снизу уже поднимался шум медлительной, но мощной, как грозовая туча, погони. И еще кто-то в алых одеждах, махая руками, торопился к дорожке из глубины сада, наполненной золотыми шарами невиданных плодов.

Там же в саду, за кустами, показался еще один неподвижный бледный страж.

Тогда княжич спрыгнул с дорожки и нырнул под свод прозрачных, гулких теней. Так он очутился в звонкой пустоте самого Дворца, пронизанной тропами солнечного света.

Кто-то шагнул из теней на одну такую тропку, пересекая княжичу путь и грозно крикнул. Княжич на миг замер от испуга. Крик ударился в стены, в пол, в вогнутую высоту свода, и эхо чудесно разверзлось, стремительно наполняясь ломким литьем безмолвия. Княжич очнулся, помотал головой, вытряхивая из ушей назойливый ромейский звон и побежал, кроша ногами священную дворцовую тишину, теперь уже прочь от света, прочь от всяких тропинок и рушников — к приманкам темных проемов и галерей.

Княжич бежал, с изумлением вдыхая разряженный эфир мраморных пустот. У нового проема, между двумя висячими коврами, кто-то очень высокий и темный, в коротких сапогах и остроконечном шишаке, упиравшемся в свод каменных дворцовых небес, шагнул навстречу и выставил вперед прямизну длинного меча так, что княжичу оставалось, никуда больше не сворачивая, взбежать прямо по лезвию, потом по толстой, как дерево, руке на плечо стражника и спрыгнуть с него, как с обрыва.

Стимар не стал доверять этой прямой тропе, манившей в высоту. Он отскочил и, юркнув клубком под край висячего ковра, ударился в бронзовую дверь. Она сердито загудела и приотворилась.

Страж дворцовых дверей, спафарий, всколыхнул ковер мощной волной, и пригнулся, нечаянно проткнув его острием шишака. Его ручища загребла пустое место.

А Стимара уже приняла новая, еще более просторная пустота, вся пронизанная вереницами солнечных лучей. Там, где они касались пола, сверкали маленькие разноцветные черепки, оживавшие узорами из птиц и цветов.

Княжич замер, очарованный их красотой. Все былые страхи потерялись позади, за бронзовой дверью. Загреб их там рукою спафарий и стал недоуменно разглядывать пятна сажи на своей ладони.

Новый страх княжича был легким и светлым. Стимар удивлялся: как же и куда бежать ему по этим прекрасным цветам и птицам…

Но дверь позади вновь загудела — от приближения ног и голосов, — а впереди через рассеченный светом сумрак двинулись на княжича стражи-великаны, ничем не отличавшиеся от того, который остался обманутым за дверью.

Как только Стимар увидел их ноги-колонны, властно ступавшие по хрупким узорам, так сразу ринулся под вереницы лучей, в сумрак, густевший у самой стены.

Все преследователи были сильными и грозными, но очень медлительными. Их удивленные возгласы долетали до Стимара со всех сторон, отскакивали от стен и без толку терялись в пустотах Дворца.

Княжич ловко и стремительно проскальзывал между сильных рук и широких мечей. Он на одном вздохе пересек звенящий простор Триклиния Магнавры, в котором легко уместился бы почти весь Туров град.

Бескрайними волнами колыхалась вокруг него душистая тяжесть занавесей, скользя по рукам, по лицу — то обжигая свистящей гладью шелков, то оглушая шорохом мелкого ворса. То пряча княжича в извивающихся складках, то бросая его в водовороты таинственных щелей. А сверху беспрерывно доносилось тонкое, напряженное пение крепко натянутых серебряных струн.

Стимар быстро научился скользить по ромейскому полу, как по настоящему льду, то припадая на бок, то — на колени, то даже опрокидываясь на спину. Кому было под силу поймать его!

Еще раз прошмыгнув под шелковые узоры, он ударился о самую нижнюю ступеньку, взлетел по лестнице и, легко избежав еще дюжину ловцов в белом и голубом, с мечами и без мечей, помчался дальше — мимо дверей Большого Консистория и дворцового храма Господа — в пути и галереи, связывавшие нижний Дворец, Халкей, с верхним, Дафнеем. Неисчислимое множество солнц промелькнуло мимо него в череде невесомых арок. Извивы виноградной лозы вились перед ним по полу, тянулись волшебной тропой, пока не оборвались у лестницы, которая повлекла беглеца вниз.

Княжич доверился ей — и вдруг утонул в ароматах испеченных хлебов, горячего мяса, корицы, тмина и кориандра. Непреодолимая теснота человеческих тел окружила Стимара, но никто не ловил его, не растопыривал толстых пальцев, не угрожал мечами. Все расступались, как только успевали. «Смерды! Смерды!»- догадался княжич.

Люди сторонились, люди с большими голыми руками, в белых длинных рубахах и в фартуках, светлокожие и совсем черные, как обкуренные столбы Турова погоста. От отца княжич слышал о таких черных людях, прислуживавших в ирии знатным мужам или же мучивших тех, кто преступил закон, на горячих жаровнях в глубинах каменных подвалов. Эти черные люди тоже сторонились княжича, и он не успел испугаться их, мчась мимо огромных, сверкающих медными боками котлов, мимо жарких печей, мимо всех — белых и черных — рук.

Пахло очень вкусно. Стимар бежал, глотая слюну, едва не захлебываясь слюной, пересиливая голодную ломоту под ребрами — и вдруг угодил прямо в круглый и мягкий шар, оказавшийся животом. Толстая рука схватила княжича за шиворот и поднесла к мясисто-багровому лицу. На лице, как подвал, распахнулась улыбка, пугающая желтыми лошадиными зубами, и пухлые складки щек сразу налились сальным блеском кухонного жара. Так княжич попал в Фермастру.

Другая рука того необъятного человека поднесла прямо к самому носу Стимара круглый, как Солнце, плод, туго обтянутый бархатно-спелым золотом. Княжич впился в него зубами, брызнув слюной прямо в глаза толстого великана. Тот сморгнул и захохотал, невольно тряся малого в руке. Гром его смеха понесся по всем нижним, глубинным пустотам Дворца, и вернулся раскатистым эхом.

Но в этот хохот и в его эхо уже вступали неумолимой погоней грузные шаги стражей. Услышав их, княжич вздрогнул и оцарапал себе небо острым хребтом косточки.

Между тем, мрачные люди с круглыми и спокойными лицами без бород и усов, облаченные с головы до ног в змеиный шорох темных кож и железных колец, в высокие шишаки, в большие, черные, прошитые сапоги, не похожие на те, что носят готы, — эти люди с тяжелыми, неповоротливыми мечами, спафарии, уже спускались со всех сторон в нижние пустоты Дафнея, в кухни и мастерские Фермастры, входили отовсюду, загораживали своими мощными телами проемы, проходы и лестницы, и двое из них, двигавшихся по следам малого, уже возвышались своей решительной невозмутимостью над шумным весельем ромейских смердов, над их пестрой толпой, и увеличивались, шаг за шагом настигая «маленького кагана».

Он замахал ногами, не доставая пола, и наконец изловчился укусить мягкое тесто державшей его руки. Круглый человек вскрикнул высоким голосом и бросил малого на пол.

Стимар юркнул под столы, нагруженные горами зайчатины, дичи, потрошеной рыбы, а ноги спафариев растерянно вышагивали вдоль столов, стараясь перегородить все пути.

Стимар спасся и отсюда, из жаркой Фермастры, ускользнул от всех — от смердов и стражей. Запахи кухонь остались позади, уступив сначала запахам печных углей и остывающего железа, потом — духу тысяч разделанных туш и высыхающей на них крови, и наконец — духу неподвижного холода вод, лежащих в каменных озерах подземелий.

На несколько мгновений княжич обессилел, с трудом различив в сумраке череду рукотворных озер. Ровные квадраты, разделенные каменными перешейками, нескончаемо тянулись в пугающие бездны сводов, в редкий лес трехобхватных колонн-столбов.

Княжич повернул бы назад, если бы не шаги преследователей. Эхо тех шагов уже обогнало его, громко ступая по тяжелым сводам и сбивая вниз капли холодных испарений, падавшие на черную гладь вод с железным стуком, словно камни в пустой котел.

И тогда Стимар побежал по перешейкам среди неподвижной черноты вод и бежал очень долго, много дольше, чем в ту памятную ночь — по тропе от града до Дружинного Дома… Только здесь не было впереди Коломира, за которого можно схватиться и спастись. Не было никого из Турова рода, и потому, сколько бы страхов теперь не встретилось на пути, уже ни одного нельзя было пустить в душу и закричать, а нужно было во что бы то ни стало удержаться на скользких тропинках из камня-мрамора и не кануть в смоляную черноту, в которой тонуть, наверно, куда страшнее и дольше, чем в самой Влесовой яме. Мертвящая немота вод, лежавших справа и слева, была куда страшнее живого и неистового гнева вод морских.

Когда Стимар миновал преисподнюю дворцовых цистерн с питьевой водой, вверх потянулись лабиринты лестниц. Он долго метался по ним, невольно запутывая следы. Он бегал по просекам солнечного света, что проникал сквозь маленькие круглые отверстия, матово пронзая темноту и мирясь с нею, а оттого — ничего толком не освещая.

Вдруг в лицо ударил порыв легкого ветра, еще не ведавшего безысходных глубин. Запахло свободой и лошадьми, и княжич обрадовался тому, что перед ним вот-вот распахнется Поле, а там уже рукой подать и до Большого Дыма.

Но там, откуда пахнуло простором, открылся только длинный коридор с чередой высоких дверей и, выбрав наугад одну, Стимар очутился на малом поле, покрытом песком и опилками. Над полем и над его головой высилось вогнутое небо, полное разноцветных птиц и крылатых людей, а настоящее синело в стороне полукруглыми пятнами окон-проемов. Два белых коня неслышно двигались вдали по полю двумя белыми тенями, ведомые под уздцы воинами в голубых одеждах. Один из них окликнул княжича, и он, судорожно вздохнув, побежал через дворцовый ипподромий[78] василевса, побежал по песку, не слыша своих шагов, к просветам среди далеких колонн и занавесей.

Выпрыгнув на открытый дворик-перистиль[79] и не успев обрадоваться Солнцу и настоящему небу, княжич тут же снова провалился в каменную глубину, в лабиринты и узоры галерей, в перламутровое кружево Халкея.

Погоня казалась почти бездвижной, как само дворцовое утро, как белые стражи ирия, но и неотступчива, будто тягостный сон. Ровные, далекие шаги стражей не стихали за спиной. Стимар уже научился замечать спафариев по прозрачным теням на мерцающей ряби мозаик, по звуку шагов за углом, по едва приметному содроганию занавесей.

Однажды, всем телом навалившись на белую, очень гладкую дверь, княжич попал в галерею, полную живых, но совсем неподвижных людей, в переливы разноцветных одежд в тесноту рук, бессильно висящих или сложенных на расшитых золотых и серебряных поясах.

Безмолвные люди стояли долгими рядами вдоль стен, между колонн, вдоль занавесей, тревожа их только муравьиным шорохом своего дыхания. Не было труда бежать и среди этих людей, проскальзывая через золотые, синие и белые шелка мимо разъяренных хищников и раскинувших крылья орлов, мимо оленей и стремительных лисиц, мимо лилий и гребенчатых змей, мимо застывших сражений, рек и водопадов, вышитых на их одеяниях — мимо всего этого зачарованного царства, позабывшего о жизни и времени. Никто не ловил княжича. Только люди в белых одеждах с пурпурными ромбами на спинах стали медленно поворачиваться и загораживать перед ним руками прямой путь. Но и сам княжич чуял, что туда ему нельзя — в ту распрямленную пустоту между рядами живых тел. Оттуда, навстречу всем, двигалась из глубины великая и непреодолимая сила, пока являя себя лишь обращенным в ту глубину благоговейным безмолвием людей и еще далекими пурпурными пятнами, смутно вспыхивавшими на самом дне.

Княжич невольно замедлил бег, поддаваясь общему оцепенению, свернул в сторону — и в тот же миг длинный серебряный прут, сверкнув над головой, больно ударил его по плечу.

Княжич сдержал крик, зная, что стоит вскрикнуть от боли — и сразу несчетные руки схватят его и бросят в какую-нибудь бездну. Все вокруг тогда сразу оживут только за тем, чтобы схватить его. Он увидел над собой множество сверкающих серебряных молний. Без единого слова сходились к нему со всех четырех сторон люди в серебряных одеяниях, в багряных шапках с павлиньими перьями, мольчальники Дворца, силенциарии, хранившие безмолвие царских пустот. Трепет павлиньих узоров так заворожил Стимара, что он не успел увернуться и боль от двух новых ударов молний пронзила его спину и плечо.

Но вдруг мольчальники с бездыханным смятением на лицах отвернулись в другую сторону, и Стимар, опомнившись, юркнул в узкий проход, предназначенный для быстрого и скрытого прохода слуг вокруг зала императорских приемов, именовавшегося Большим Триклинием Девятнадцати Лож…

Так перламутровая раковина великой Империи приняла княжича в прекрасное совершенство своих пустот, открываясь перед ним всей безупречностью своих лабиринтов-завитков и ведя все дальше и глубже — к великой Тайне.

«Маленький каган» мог бы совсем потеряться, совсем обессилить и погибнуть в той узкой тьме, что черным ужом, закусившим конец своего хвоста, опоясывал зал императорских приемов. Только посвященные знали, где отсюда выход. Но Стимара невольно спасла вереница слуг со светильниками, шествовавшая навстречу. Изумившись необыкновенному лазутчику, первый из тех дворцовых слуг замер на месте, а задние наткнулись на него и глухо загалдели. Стимар пустился обратно, прочь от масляных огней и зрачков, мерцавших во мраке холодными каплями.

Вдалеке тихий сквозняк уносил редкие пылинки света в какой-то иной простор, еще не тронутый страхом Стимара и его горячим дыханием. Княжич кинулся туда. Узкий проход вытолкнул его в галерею, и очень скользкий пол той белостенной галереи вынес его, будто ледяной язык на зимней горке, прямо на середину огромной светлицы, заставленной длинными столами из ливанского кедра.

Высокие мужи, черноволосые, в голубых одеяниях, подпоясанных алыми поясами с широкими золотыми пряжками, неторопливо двигались вдоль тех столов, обращая на княжича взоры, полные сильного покоя. Многие из них улыбались, обнажая зубы, такой белизны, что княжичу приходилось щуриться и прикрывать глаза рукой.

Один из мужей, одетый не в небесную синь утра, а в вечернюю зарю, подступил к обомлевшему княжичу и длинным бронзовым жезлом с орлиным клювом и острыми крылышками попытался поддеть его между ног, прямо за срамное место. Но Стимар уже опомнился и юркнул, как в Фермастре, под ближайший стол.

Раскатистый смех загремел над княжичем в вышине. Стоило ему высунуться из-под стола, из леса кедровых ножек толщиной в его, малого, обхват, как в тот же миг на него обрушился град душистых золотых плодов ирия. Такую встречу устроили «маленькому кагану» северцев телохранители ромейского царя — экскувиты.

Наконец двери Триклиния экскувитов выпустили Стимара в открытый двор, выложенный плитами розового льда.

Стремительные ручейки мраморных узоров привели княжича к гранитным стенам нумер, императорских застенков. То были не просто стены, а настоящие скалы. Испугавшись таких необъятных камней, Стимар снова скрылся под своды дворцовых небес, пересек мерцавшие влажными искрами просторы бань Зевскиппа и достиг дворцового храма святого Стефана, который был соединен одной золотой крышей как с великими банями, так и с самыми глубокими на свете узилищами. В храме мимо княжича промелькнули пчелиные рои огоньков и вереницы худых людей в черных одеяниях, совсем не заметивших малого, словно все они были мертвыми замежными слепцами. Но и здесь нельзя было прятаться и перевести дух, как на Туровой земле нельзя было прятаться среди темных столбов погоста.

Полуденные двери храма выпустили княжича уже не в каменную пустоту, а прямо в чудесные сады ирия.

Княжичу захотелось совсем потеряться в тех садах, нырнуть поглубже в волны густой листвы и веток, скрыться среди рукотворных холмиков и в уютной темноте гротов или свернуться клубочком в маленьком потаенном месте под настоящим синим небом, не заполоненном крылатыми людьми и огнецветными перьями птиц.

Но в тех чудесных садах каждый лист и каждая ветка были уже тронуты чьими-то пальцами, повернуты не по своему, никому не приметному, как в обычном лесу, желанию, но — по воле чьих-то бережных и вездесущих рук, по велению чьих-то требовательных и мудрых взоров.

Те бескрайние сады были наполнены чьим-то бережным и бдительным дыханием, и потому стражам с холодными, невысиженными яйцами вместо глаз и белой скорлупой на так и не вылупившихся из них зрачках, вовсе не нужно было сходить со своих мест, на которых они родились и выросли, чтобы стоять безмолвным дозором. Берегло и охраняло ромейский ирий только разлитое по его просторам и пустотам дыхание чьей-то непостижимой воли, дыхание, в котором и вдох, и выдох навечно слились в единый, строго надзирающий над всяким порывом и движением покой. И угрожающая неподвижность стражей оставалась их первым и последним долгом — зримым предупреждением о великой невидимой силе, своим покоем творящей всю эту окруженную каменными стенами красоту.

Всего на один маленький шаг княжич осмелился отойти от стен Дафнея и от пустот, покрытых рукотворным небосводом. Белые стражи возвышались в глубине сада над невысокими, покорными деревцами, приносившими золотые плоды. Те самые, которые со смехом бросали в княжича стражи-телохранители самого василевса.

Стимар вспомнил о своей раковине и сделал выбор. Он отступил обратно — в прихотливый сумрак мраморных пустот, и, отступив, долго прислушивался.

Погоня обессилела далеко позади… или вовсе забыла о маленьком чужаке, затерявшемся во Дворце.

Больше не нужно было бежать со всех ног домой, под молнии отцовского взора, гром его гневных слов, под его всесильную руку.

Теперь оставалось поискать себе место, откуда можно заглянуть за море и за Поле и разглядеть за окоемом родной Туров град. Что такое место в ирии должно быть, княжич не сомневался, как уже не сомневался и в том, что, стоит ему увидеть из ирия родные места, как он успокоится и больше ничего здесь не будет бояться.

Он без труда отыскал лестницу, что вела вверх. Он уже не боялся пустот, не боялся идти по чудесным узорам, не боялся того, что под ногами нет и, может быть, уже никогда не окажется настоящей — мягкой и неровной, как ладонь, — земли. Раньше он привык к кораблю, к тому, что твердь под ногами все время качается из стороны в сторону. И потому он еще быстрее, чем к корабельным доскам, привык к скользкому и ровному, как лед, полу.

С каждой ступенью воздух становился все прохладнее и просторнее. Княжич не удивился, когда вокруг него стали кружить настоящие голуби, вороны и даже те белые стремительные птицы, что носились только над водою — над рекой и над морем. Он знал, что уже поднялся на такую высоту небес, откуда можно бросить яблоко на какую-нибудь из веж Большого Дыма и посмеяться, когда сторожевые станут задирать головы, разевая от удивления рты.

Княжич задумал шагнуть на какое-нибудь подходящее облако, когда оно будет проплывать мимо окна, и на том облаке добраться-доплыть до дома. Не станет же гневаться отец, князь-воевода, если увидит сына на небесах, в вышине, которую никакой стрелой не достать. Не станет гневаться, потому что никто из иных родов — ни северских, ни полянских — не бывал живым на небесах и не плавал на тучах, как на лодьях. Так он, Стимар, сын князя-воеводы Хорога, прославит свой род и станет первым среди своих братьев.

Это смелое желание завело княжича в конец долгой галереи, под высокое полукруглое окошко. Подоконник был на такой высоте, что пришлось подпрыгнуть и ухватиться за его край. Княжич подпрыгнул и ухватился. Порывистый шорох донесся сверху, но не испугал его. Он потянулся к свету и увидел голубиное гнездо, а за ним, внизу — живую синеву моря, простиравшуюся до окоемов и теперь казавшуюся с высоты дворца почти такой же родной, как родные Туровы земли.

Теплая гладь подоконника напомнила княжичу столешницу в отцовской горнице. Тут и завершился наконец безудержный бег его души.

В тот же миг княжича всего охватила вязкая глухота и дрожь. И в этой вязкой глухоте, как мелкая птаха в горстях, колотилось сердце. Лицо запылало. Пот принялся жечь спину, слипшуюся с рубахой. Каменная гладь под ладошками и коленями стала колыхаться, как корабль.

Чуть не спихнув гнездо с окна вниз, Стимар выгреб из него пестренькие шарики и все три разом закатил себе в рот. Одно яйцо треснуло еще в пальцах, и липкая щекотка поползла вниз, к локтю. Сглотнув сладковатую жижицу вместе со слабым хрустом осколков, Стимар облизал руку, а потом свернулся клубочком, как давно хотел, и стал глядеть из окна наружу.

Было очень высоко, куда выше сторожевых башен Турова града. Княжичу теперь очень нравилось видеть всю широту моря и сверкавшие на ней россыпи солнечных лепестков, радостную пестроту парусов на воде, а крыш — по берегам.

Потом все внизу затянуло тучей. Стимар отдохнул бы во Дворце еще немного, но побоялся, что туча вся пройдет мимо. Он встал, шагнул на тучу с подоконника и пошел домой. Туча немного покачивалась под ногами, но Стимар привык к такой качке на корабле и шел смело, не боясь упасть.

Так он дошел до леса, очень похожего на тот самый лес, что стоял на берегах реки, над Омутом. И княжич в пути гадал, в какую же сторону он теперь выйдет — к Омуту или к граду, а вышел на широкое Поле, за которым не видно было ни града, ни обрыва к реке.

И тогда позади княжича, из леса, донесся стенающий голос волка, скованного пустым, безродным простором. Княжич не испугался. Он знал, что ему нужно перебежать через поле, не оглядываясь. Но он тоже оказался вдруг скован этим чужим простором, распахнувшимся перед его глазами и безжалостно покрывшим все Туровы земли. И он не смог сдвинуться с места. И зная, что нельзя оглядываться, он все же оглянулся — только для того, чтобы разбудить в себе страх. Только страх мог теперь дать ему силы к стремительному бегству через новый, чужой простор.

В глубине леса княжич различил красные зрачки неподвижного зверя — вздрогнул и широко распахнул веки.

На ромейский ирий уже опускалась золотисто-прозрачная парча сумерек. Морская синева загустела. Над поредевшими стаями парусов лениво тяжелели, соскальзывая кругами к воде, белые птицы.

Стимар с опаской глянул вниз, в ровную пустоту каменного двора, и побоялся, что снизу заметят… Тогда он осторожно спустился с подоконника и, забравшись в ближайший темный уголок, справил там уже едва стерпимую нужду.

Только он покинул тот темный уголок, как стенающий голос зверя внезапно заполнил всю явь и всю дворцовую пустоту. Явь оказалась куда теснее сна. Некуда было бежать, некуда было теперь оглядываться и негде было укрыться.

Стимар взлетел на подоконник и замер ящеркой на остывавшей мраморной глади. Та каменная прохлада помогла ему сдержаться и не закричать от страха, когда волчий вой вновь пронизал пустоты.

Внизу, в дворцовой глубине, под галереей, среди мутной голубизны, колыхалось выпуклое пурпурное пятно. Стимар видел его раньше — в той колодезной глубине, тянувшейся через Дворец, к которой были обращены ряды безмолвных, чудесно разодетых людей.

Чужой маленький испуг забился над княжичем в окне, опахнул его трепетом. От неожиданности Стимар вскрикнул и, перекинувшись на спину, замахал ногами, отгоняя голубицу, вернувшуюся к своему опустевшему гнезду. Ее-то страх и забился в окне, роняя пушинки.

Из глубины же, где был огромный неведомый зверь и где выпукло светился его пурпурный зрачок, донесся человеческий голос, донеслась до княжича великая сила повеления.

Голубица канула в неторопливо затухавший свет небес.

Княжич затаился на подоконнике, дыша так же часто, как часто бились над ним птичьи крылья.

Белая пушинка, неторопливо вдыхаемая пустотой дворцового сумрака, опускалась рядом с ним на мраморную гладь.

Тем временем, пустота под галереей быстро наполнялась шумом, людьми и пляшущими факелами.

Предчувствуя, что опасность уже нельзя избежать и остается только вытерпеть ее до конца, как бурю на море или гнев отца, княжич прижался виском к мраморной глади, а потом передумал, спрыгнул с подоконника и затаился в том самом уголке, где уже побывал.

Опасность заполняла всю раковину Дворца, становилась все глубже. На дне ее мутно светился пурпурный зрачок. Больше не было погони, ибо тот, от которого хотел спастись княжич, теперь всегда бы двигался ему навстречу, мерцал бы в его глазах, как брошенная в прорубь ромейская монета. И Стимар, рано познав чужую мудрость, смирился.

Опасность уже поднималась на галерею по лестнице, быстро затопляя ступени. И вот наверху появились двое людей с факелами, а за ними — много других людей. То были самые важные стражи Дворца — экскувиты. Их шаги были сильнее и опаснее шагов спафариев. Они надвинулись на княжича, и факелы запылали над ним, окатывая его сверху теплом, словно хищным дыханием, и роняя вокруг на пол капли горящей слюны.

Стимар изо всех сил оттолкнул стену ногой и прыгнул прямо в рощу широко расставленных ног. Высокий рост экскувитов помог малому — ни один из стражей не успел дотянуться до него рукой. Все они стояли слишком тесно для удачной охоты за шустрым зверьком. Бежать сквозь чащу от Коломира, притворившегося волком, было куда труднее.

Стимар уже выскочил из-под ног у стражей василевса, и уже опрокинулись перед ним ступени лестницы, когда на последнюю вдруг взлетел снизу маленький золотой орел, а за ним — второй, точно такой же.

Княжич оцепенел.

Два маленьких золотых орла, развернув блестящие крылышки, цепко сидели перед ним на носках пурпурных сапог.

И сапоги двинулись навстречу Стимару. Он попятился, страшась поднимать глаза, ведь над сапогами возвышался великий золотой столп, окруженный пурпурным облаком, тихим треском крохотных молний и шелестом громов.

Стимар пятился, ошеломленный чудесными орлами, и стражи позади него расступались, не трогая.

Он отходил, пока ему в спину не вдавилась стена, предел пустоты. Тогда он осмелился поднять глаза и встретил взгляд золотого великана. Тот смотрел не поверх всего живого, как столп-Перун на холме, за Туровым градом, а прямо в глаза княжичу.

Великан был грозен и густобород, но не походил ни на отца, князя Хорога, ни на предводителя готов, Улариха. Много седых волн катилось по черноте его волос, нос был велик и крепок широкой горбиной, глаза были темны и спокойны. И в тех темных глазах княжич не увидел гнева.

Золотой великан молча рассматривал княжича и начинал добродушно улыбаться. Какое-то грузное, мягкое тело зашлепало позади него и появилось по правую руку, все в белом, рыхлое, круглолицее и почти безволосое.

Брезгливо дернув рукой, как кошка лапой, круглолицый человек отогнал в сторону стражника, факел которого оказался слишком близко от его лица, сразу заблестевшего потом. Метнув косой взгляд вверх, на своего повелителя, он затем обратился на Стимара. Слабое любопытство бстро тускнело в его водянистых глазах.

Золотой великан произнес на ромейском языке слова, совсем не напугавшие Стимара.

Девять лет спустя, уходя по межродовой меже все дальше от дома, на полночь, к Влесовой роще, он стал вспоминать эти слова и, наконец понимая их, начал повторять шепотом про себя. Ведь теперь княжичу предстояло вспомнить все чужие слова и сложить их в заговор, превративший его в волкодлака. Он поклялся, что найдет виновного — в своей памяти, во сне или наяву…

— Искали все, кроме меня одного, — сказал тогда великан на своем ромейском наречии.

Голова круглолицего снова повернулась на туловище, как у совы, и заговорила по-женски высоким голосом:

— Державный, случилось по естеству. Ведь с самой высокой высоты небес орлу заметна на земле самая малая тварь.

— Это он? — вопросил над княжичем золотой великан, неторопливо указав на него перстом.

— Несомненно, — кивнул круглолицый, который занимал во Дворце одну из самых высоких должностей — должность хранителя императорской опочивальни. — Будущий каган северских славян. Сын нынешнего кагана Хорога.

Стимар вздрогнул, услышав имя отца. И в тот же миг догадался, кто издавал в пустотах Дворца рев обложенного в чащобе зверя…

Между тем, великан повел носом, поглядел на мокроту в углу, у ног малого, и широко улыбнулся, показав ему свои крупные и плотные, как тын, зубы.

— Волчонок долго продержался, — сказал он.

— Да, Державный, — согласился хранитель опочивальни и попытался вылепить на своем тестоподобном лице улыбку куда более ласковую и добродушную, чем у самого повелителя империи. — Весь Божий день. Голоден, должно быть. Руку откусит.

Пурпурные складки колыхнулись перед завороженным княжичем. Между складками затрещали искры-молнии, и во все стороны из просторных одежд великана стали разлетаться крохотные золотые птахи.

— Плохая охота, — усмехнулся великан и вдруг помрачнел. — Всем убраться отсюда. Дайте ему место.

Не успел княжич изумленно вздохнуть, предчувствуя еще не заслуженную им свободу, как поток экскувитов отхлынул вниз с галереи и растекся по иным, неведомым пустотам.

Остались только трое: сам великан, под его правой рукой — круглолицый толстяк и еще — воин-экскувит с особым, алым, поясом. Воин держал в руке факел, пламя которого напоминало корону.

— Дай ему меч, — приказал великан экскувиту. — Пусть почувствует силу. А мы посмотрим, на что он годен.

— Василевс… — испуганно пробормотал круглолицый.

Услышав это слово, княжич снова вздрогнул. Это слово произносил отец, с благоговением произносили Агатон и его ромеи. И вот к кому привело княжича долгое путешествие по реке и морю, а потом — долгая погоня, а после погони — двинувшаяся навстречу опасность. Теперь все кончилось — и путешествие, и погоня, и опасность. Он теперь стоял перед самим василевсом. Сила ромейского василевса тянула его от самого Турова града, тянула как, водоворот в Свином Омуте. Теперь княжич добился своего. Тот, кто ждал на дне, принял дар-монету и услышал заговор последыша… но вместо того, чтобы самому выйти наверх, потянул-принял последыша к себе. И в тот же миг княжич понял, что не желает никакого зла своему среднему брату, Уврату. Но как сказать об этом василевсу, как отменить свой собственный заговор, он не знал.

— Чего он хочет? — вопросил василевс. — Голодный щенок так не смотрит, как этот…

Телохранитель-экскувит, тоже начав улыбаться, вытянул меч наполовину из ножен и, отпустив рукоятку, повернул ее к Стимару.

Княжич помотал головой и достал из-под рубахи чехольчик с ножиком, что подарил ему на прощание старший брат.

Василевс очень обрадовался. Всколыхнув пурпурные волны, вспыхнув молниями и мерцанием крохотных птиц, он сам взял у стража протянутый Стимару меч и даже тихонько зарычал. Но княжич совсем не испугался этого рыка.

— Агатон не ошибся, упокой Господь его душу, — довольно проговорил василевс уже человеческим голосом. — Нрав такой же острый, как зубы. Кусай, волчонок, не бойся! Нападай!

Он подразнил малого, поведя острием меча перед самым его носом и едва не задев за кончик сверкавшей на том острие искристой звездочкой.

Выхватив ножик из чехла, княжич прыгнул вперед. Ножик клацнул об широкую сталь и соскользнул по мечу вниз, больно прищемив малому пальцы.

— Еще, волчонок! — потребовал василевс. — Не бойся!

Хранитель опочивальни попятился в сторону, заметив, как хищно засверкали глаза «волчонка».

Княжич очень захотел показать себя и не пожалел руки, с плеча махнув своим маленьким, родным оружием, а василевс снова успел загородиться длинным языком меча. Железный зубчик снова лишь чиркнул по гладкой стальной полосе. И снова Стимар отбил об нее костяшки пальцев.

— Такого-то я и ждал! — довольно изрек василевс, сверкая теперь белым тыном зубов. — Теперь твой черед. — Резким движением он передал меч экскувиту. — Упустишь — никому больше не ловить. Пусть поохотиться, пока не наскучит. Пусть сам обнюхает Дворец.

Едва рука экскувита обхватила рукоять меча, как Стимар сделал именно то, что втайне ожидал от его василевс. Он прыгнул на эту руку, повис на ней и вцепился зубами в запястье.

Василевс восхищенно взревел, а крика экскувита Стимар вовсе не расслышал, вцепившись в его руку, как железная скоба оберега в ствол дерева.

— Хрисанф, — позвал василевс, с удовольствием наблюдая, как стражник трясет малого, возит по полу, не в силах от него отделаться. — Хрисанф, ты надеешься дожить до тех дней, когда этот звереныш вырастет и ухватит за горло нашего врага?

— Василевс, надеюсь… — осторожно проговорил хранитель опочивальни, косясь на маленького зверька, поймавшего большого охотника. — Господней и твоей милостью…

— Так-то, Хрисанф, ты хитроумно обещаешь мне прожить многие лета в добром здравии, — усмехнулся василевс Константин и без всякого страха протянул руку к Стимару.

Спасительное тепло той властной руки княжич почувствовал уже в тот миг, как только у василевса появилось желание прикоснуться к нему.

Стражник и огонь факела — оба замерли.

И вот теплая тяжесть легла на голову княжича. Он тут же весь ослабел и, сорвавшись на пол, сглотнул слюну, пропахшую чужим потом, кожей и кровью.

— Мальчик, — тихо сказал василевс, подтягивая его за голову к пурпурным складкам, где, в глубинах посверкивали молнии и золотым узорам, с которых, как с ночного неба над Туровым градом, осыпались звезды. — Вот видишь, Хрисанф. Волчонка не так уж трудно приручить, как кажется на первый взгляд. Он чувствует силу. Он любит силу… Смотри, смотри, Хрисанф.

Сила золотого великана — та спокойная и грозная сила, совсем не похожая на силу отца и моря, оградила Стимара от непостижимой пустоты ирия и неживых стражей той пустоты. И кто иной, кроме самого ромейского василевса, мог в тот день уберечь последыша от всех новых погонь?

Сила василевса всего лишь на мгновение подчинила и оберегла княжича, а потом отпустила его совсем на свободу. Золотой великан отвернулся от него и пошел прочь, будто разом забыв о зверьке, за которым весь день по Дворцу шла большая царская охота. Глядя в спину василевсу, пока в глубинах галерей не погасли последние молнии, княжич ведал, что больше никаких погонь не будет, никто больше не станет гнать его след по Дворцу, а все охотничьи тропы уже исчезли по желанию василевса, как исчезает под лучами Даждьбога утренняя роса. Княжичу была дарована бескрайняя свобода, и он еще не знал, что ему делать с такой свободой. Это был второй подарок василевса.

Княжич вспомнил и о первом подарке и уразумел, что весь Дворец теперь принадлежит ему, как чудесная раковина, в которой море тихо шумело до тех самых пор, пока не выплеснулось из нее наружу и не покрыло всю землю от окоема до окоема, едва не поглотив самого княжича, но все же приняв в свою глубину ромея Агатона за то, что тот вез подарок повелителя ирия.

И еще не один день княжич рыскал по Дворцу, как щенок, обнюхивая и метя все его углы и закоулки, питаясь голубиными яйцами и тем, что ему удавалось украсть в Фермастре и со столов в Триклиниях стражи — золотыми плодами, печеными рыбками и сладостями — такими приторными, что от них оставалась горечь в глубине горла и на основании языка.

Поначалу он опасался покидать стены и промышлять в садах. Там стояли неживые стражи. И чужая земля — там, где она не была покрыта ровным каменным полом — все же внушала ему страх. Ведь только во Дворце не нужны были никакие заговоры — эту чудесную свободу княжич усвоил сразу. Не было в великом Доме ромейского василевса никаких заговоренных троп, и не было никаких межей. И не нужно было торить свою, родовую тропу крепким словом, полученным по наследству от братьев или от старого Богита, чтобы оберечь свою кровь от злой порчи, свой глаз — от лесной мары, свое дыхание — от духа болотных сил, лихорадок и лихоманок, свою плоть — от звериных зубов. На теплом, разноцветном льду, круглый год покрывавшем землю в ромейском ирии, не оставалось никаких следов и никаких троп. Никакого слова — ни дурного, ни доброго — не прилипало к нему. Все следы и тропы, все слова пропадали в охраняемых стражами-спафариями пустотах, не принося ни пользы, ни вреда. Можно было ходить где угодно и как угодно, не звеня железными оберегами, не творя обережные знаки, а — только любоваться невиданными цветами и птицами, замершими под ногами, как рыбы в прозрачном льду.

Так же и над головой северского княжича, на рукотворном небосводе Дворца, замирали в вечном и потому совсем не опасном полете птицы и крылатые люди с большими коровьими глазами, ласково или строго присматривавшими за княжичем, куда бы он ни направлялся, но всегда молчавшими, ибо во Дворце только один василевс обладал крепким, повелительным словом.

И очень скоро княжич Стимар стал забывать все северские крепкие слова-заговоры, не имевшие в ромейском ирии никакой силы.

Если мудрые славянские жрецы в те времена держали и берегли священное озеро, рассматривая в нем прошлое, как книгу, в которой все страницы прозрачны, а буквы написаны воском, то князья со своими тремя первыми сыновьями тоже имели особое княжеское преимущество перед остальным племенем. Им тоже не требовалось напрягать память и выворачивать внутрь глазные яблоки, чтобы заглянуть в любой из минувших дней своей жизни. Достаточно было потереть правую ладонь об темя, а потом с высоты вздоха просыпать на нее щепотку своей родовой земли, или дорожной пыли, или золы из очага. Тут же прах земной растекался по княжьей ладони жилами-дорогами и тонкими веточками жилок-троп, пройденных князем пешком и на коне. Оставалось только приметить-выбрать нужную… У прочих родичей прожитые дни собирались, как овечье стадо, бредущее сумерками в загон, и чтобы отличить один день от другого, надо было за всеми усмотреть и каждого звать во весь голос по имени. Не всякий северец мог похвалиться таким пастушьим даром, не говоря уж о всяких полянах или кривичах.

Знали князья и способ, каким можно прозреть свое будущее. Нужно было, глубоко вздохнув, насыпать на ладонь левой руки земли с родовой межи, и насыпать не чуть-чуть, только для появления на ней жил-дорог, а как можно больше: чтобы вырос на ладони маленький курган вроде тех, какие нагребали на своих князей-мертвецов всезнающие скифы. Оставалось после этого дела разом выдохнуть из груди весь воздух и живо перевернуть руку ладонью к земле. Какой князь успевал разглядеть жилки-пути на подошве рассыпавшегося с ладони кургана, тот и познавал свою грядущую участь. Но таких востроглазых за все века было раз, два — и обчелся, да и ходили они по своей земле с того самого часа всю оставшуюся жизнь мрачными и молчаливыми бирюками.

Когда княжич Стимар вернулся на то самое место, откуда неведомая сила потянула его через все межи, через Поле и море в ромейский ирий, он протер от сажи и пыли глаза и вспомнил древний дар князей.

Он потрогал темя, потом посыпал правую ладонь щепотью родной земли, как ломоть хлеба солью, и очень изумился: вся земля вдруг осела дорогами и тропами на левой стороне ладони, а правая сторона так и осталась пустой. Он различил даже самую первую, похожую на весенний ручеек тропку, по которой не сам шел, а нес его, новорожденного младенца, только что выпавшего на свет из рассеченной материнской утробы, в своих древних руках жрец Богит — ту, никем ранее не протоптанную тропу, что протянулась от обыденной бани, стоявшей на берегу реки, до ворот кремника. И ночная тропа, которой сам последыш и не видел толком, а вел его по ней от градского тына до Дружинного Дома старший брат, тоже легла черным волосом по ладони, на левой ее стороне. Последняя жила-тропа обрывалась у реки, перед самым ромейским кораблем. И не осталось на ладони, словно их и не было и наяву, ни одной ромейской дороги.

И тогда княжич закрыл глаза и стал вспоминать свою жизнь в Царьграде тем способом, каким гораздо позже научились и привыкли славяне вспоминать свои прошедшие дни — тем способом, каким только и умеем вспоминать свою жизнь мы сами, их потомки: так берут в руки знакомую с детства книгу и начинают листать ее, подспудно помня, что каждая страница имеет свое число, и подспудно страшаясь ненароком запомнить это число и даже всю череду чисел в книге лучше, яснее, чем ровные дороги строк и событий, бегущих по давно уже сосчитанным задолго до нас с начала и до конца страницам…

Очень скоро княжич безо всяких жил-дорог добрался до слов василевса, начертанных на отдельной странице наискось, сверху вниз, и потому похожих на лестницу или корабельные сходни:

«Хрисанф, ты надеешься дожить до тех дней, когда этот звереныш подрастет и вцепится в горло нашего врага?»

В тот же миг княжич прозрел: во Дворце, в самой глубине раковины, пребывала Тайна, девять лет назад потянувшая его водоворотом Свиного Омута прямо в далекий Царьград. Рука василевса была не самой главной, не самой повелительной силой, забравшей его, последыша. Рука василевса обладала силой только во Дворце, и не сумела бы дотянуться до него через море, через Поле и через северские межи…

Тогда Стимар открыл глаза и своей свободной, левой, рукой крепко сжал верного бегуна, так что он превратился в крохотный комок паутины и мог теперь легко потеряться в траве — но только не на ладони.

И княжич перебросил его на ладонь правой руки. Верный бегун с быстротой воспоминания соскочил с нее на землю и покатился на полночь, не оставив за собой ни на руке, ни на земле никакой видимой тропы.

— Мне должно идти на полдень, в Царьград. Не на полночь, — сказал княжич. — Ты слышишь меня, Глас Даждьбожий?

Он не дождался ответа, как не дождался бы от старого Богита никаких слов, даже если бы вещий старец стоял от него всего в одном шаге на полдень. Ведь княжич уже дал свое слово роду. И пока держала его на себе родовая земля, а не чудесный ромейский лед, он уже не мог нарушить своего слова. Если бы нарушил, то более не нашел бы себе места ни на родной земле, ни за межой погоста, и осталась бы от него на Туровой земле одна неприкаянная тень, под которой чахла бы потом пшеница и всякая трава.

— Я пойду по слову твоему, Глас Даждьбожий! — твердо сказал княжич, чтобы старый жрец не усомнился в нем. — Но знай: в Велесовой Роще ты сотворишь со мной свой обряд, а я не приму его. Ибо должен очиститься наново. По своему. Твори свой, а я сотворю свой. Из Велесовой рощи я вновь пойду по межам. И тогда пойду стороной от Туровой земли. Моя дорога — снова на полдень. Отныне — по своей воле. Я пойду в Царьград.

Он стряхнул с ладони родовую землю и двинулся вслед за верным бегуном к Велесовой рощи, больше не оборачиваясь.

Если бы княжич хоть раз обернулся, то заметил бы, что поднятая им горсть земли так и повисла над его следами, словно дым или стайка мошкары. И потом не опускалась до того самого часа, пока он не переступил Туровы пределы.

Когда священное озеро вдруг стало заносить-заметать серой мглою — то ли пеплом, то ли земной бесплодной пылью, — старый Богит изрек, с трудом разъединяя свои сраставшиеся от старости губы:

— Вот и приходит пора.

Он не ведал, что иное можно было теперь изречь. Никакого подобного чуда-приметы не случалось в святилище на его долгом веку. Но также на его веку еще не случалось такой беды, какую нужно было теперь унести и бросить в бездонную Велесову яму. Не рождалось на долгом веку Богита и такого бродника, которого надо было отправить туда, в бездонную яму, чтобы он вернулся-восстал в свой род очищенным от чужеземной мары.

Ныне же он, Глас Даждьбожий, своей волей послал в Велесову Рощу княжьего сына, от которого отец, князь-воевода, еще не вернувшийся с гона, издавна дожидался добычи никак не меньшей, чем власть над самим ромейским царством.

Из всех великих и даже непомерных желаний князя Хорога вышло роду неподобное, как и предрекал ему Богит. Ныне же, без князя, самому Богиту оставалось разводить беду, пришедшую с полуденной стороны через Поле на Турову землю наперед самого князя и всей его богатой добычи.

Богит велел трем кметям скакать во весь опор к Велесовой Роще, а сам поднял с земли один из древних камней, ожерельем окружавших святилище и, выйдя через узкую — в одну стопу — брешь, сразу оказался за пределами Туровой земли, на краю Рощи, опередив спешивших туда во весь опор всадников. Такова была сила этой священной круговой межи. Один раз в целый век жрецы Даждьбожьи перебирали свою межу, как бусы, чтобы очистить каждый камень от мха, и могли поднимать ее, не пользуясь никакими крепкими словами.

Если считать камни по ходу Солнца, их набиралось в меже-ожерелье сто сорок семь, а — если против небесной дороги Солнца, то — ровно на один больше.

Сто сорок семь раз на веку Турова рода, тянувшегося с изначальных времен, наваливались на род такой тяжести беды-несчастья — моры, неурожаи, холода и лихоманки, — что придавливали к земле даже дым жертвенных очагов. И тогда уж никакие жертвы и крепкие слова, обращенные к богам, не могли ослабить тяготу. Только самому князю-воеводе оставалось собрать силы, расправить плечи и отправиться к богам с жалобой и прошением от всего рода.

В богову дорогу князь собирался совсем не так, как на охоту за зверем или в дальний гон на Поле. Он не затягивал пояс, а, напротив, распускал его. Снимал сапоги, будто шел не в дальний путь, а в постель. Не вооружался своим мечом, а оставлял его в руках младшего сына. Не седлал коня, а разрезал поводья и разрубал пополам седло.

Жрец над священным огнем рассекал любимому княжьему коню горло, и струя крови из яремной вены выливалась на огонь, не гася его, ибо была такой же горячей, как и само пламя. Из крови и огня вырастала-поднималась в небо, сама-собой завиваясь косой, радуга-дорога цвета ветреной зари. По той дороге и предстояло князю подниматься к богам.

Потом жрец сам находил на родовой земле гладкий камень, еще ни разу не попадавший на пашне под плуг или соху, и убивал им князя так, чтобы не пролилась на землю ни единая капля его крови.

Такой обычай повелся издревле, но не с самого начала, когда бог Род[80] вылепил из береговой глины, полынного семени и турьей слюны первого отца-князя Турова. До тех ста сорока семи раз по ходу Солнцу и ста сорока восьми раз против его хода было немало, несчитано разов, когда Туровым приходилось своей силой тянуть беду до конца, пока не истлевала она вдоль своей круговой дороги вместе с человечьей плотью. Бывало, тянул род беду, вымирая по пути до предпоследнего человека.

И вот однажды древний князь-воевода Горд додумался, что беду, охомутавшую род, может вытянуть и перевалить прочь за межу сам-один князь, только если будет волочь ее за собой не по земле, отчего беда делается еще тяжелей, набираясь земляной силы и обрастая грязью, а — прямо в небеса, ведь чем выше поднимешь на плечах беду, тем легче станет она, а на высоте крика и вовсе развеется, как дым. В небеса был тогда проторен только один путь — путь жертвы. Значит, надо идти путем жертвы, решил князь Горд и повелел перерезать себе горло, как перерезали горло жертвенному быку, орошая корни столпа бога, стоявшего на вершине холма и глядевшего поверх всей земли, но немного ниже неба. Князь Горд вышел из утробы матери уже на втором месяце, держа одной рукой маленький меч, который потом рос вместе с ним, а другой рукой — свой уд. Он первым ходил в гон за Поле, убил там заморского кагана, так что его добром стало богатство кагана, а женой — каганова жена. При нем семь лет подряд озимые поднимались посреди зимы и пшеницу приходилось убирать, разгребая снега, а яровые колосились на Купалу, и было уж не до праздника. Урожай прибывал обильный, да только каждый колос проедала насквозь сладкая ржа. У молотильщиков намертво слипались губы и веки, а хлеб пекли пополам с пчелами, потому что не хватало сил отгонять их прочь. Хлеб из печей выходил сладким до смертной оскомины. Осенью седьмого года не вытерпел князь Горд и решил самолично просить богов снять с рода наказание. Жрец перерезал ему горло у подножия бога-столпа, и кровь не ушла в землю, а разбежалась по ней сверху ручейками, как по тонким жилкам. Следующие три года пшеница поднималась с красными колосьями, зерна при обмолоте брызгали кровью, а в печи на хлебах, похожих на тяжелые раны, запекались багровые корки, и, если ковырнуть их, то начинала сочиться сукровица. Потом все наладилось, и род снова стал жить припеваючи.

Когда в другой раз пришла новая беда — большая засуха — новый князь, Друбил, помня о дороге князя Горда, попробовал проторить свою и повелел утопить себя в быстро мелевшей реке, когда на ее берегах сомы уже научились ползать, как жабы, и глотать зайцев. Северцы вырыли на дне реки свое дно-яму, потому что до прошлого дна оставалось глубины всего на один глоток. Когда в северскую яму сошла вся последняя речная вода от истока до моря, тогда они положили в нее своего князя лицом вниз, а сверху еще не торопясь вылили на него последний ушат воды, с весны забытый в бане.

Забилась душа князя, как пойманная рыба в ведре, и, обрызгав всех с головы до ног, вырвалась в небеса из рукотворного бочага. Приняли боги новую жертву северцев, но опять подсказали им, что и эта, новая, княжья дорожка самовольна и не слишком хороша. Небо разверзлось, и пошел сверху на северцев проливной дождь. Лил он сорок дней и сорок ночей. Вода в реке поднялась на такую высоту, что сомы вскоре уже не смогли добираться до дна и поселились в бане. На одном острове посреди моря остался кремник от Турова града, а на другом — бог-столп, который как глядел, так и продолжал глядеть своими дубовыми в прожилках глазами, никого из северцев не примечая и не жалея. Кроме тех двух островов, больше никакой тверди вокруг не стало видно.

Когда вода подступила к самому тыну, а сомы и щуки стали шарить по северским овинам и амбарам, лакомясь по пути утонувшими курами и глотая целиком яйца, поняли северцы, что просто так им погоды уже не дождаться и урожай уже никакой не снять, потому как глубоко нырять не каждый мог, даже с косой или серпом. Стали они опять думать, по какой дороге можно дойти до богов без опаски для рода. Новым князем стал Голута. Он велел всем разбить лари, разрубить лавки и все сухое дерево, даже вместе с ложками, и отдать на дрова, тщательно пред тем обернув их кожей. Сделав первое дело, северцы сделали за и ним и второе — сбили, стянули веревками плот. Потом открыли ворота кремника, погрузили на плот дрова и, оттолкнувшись всем, чем могли, от тына, поплыли к богу-столпу.

Вовремя приплыли северцы на второй и последний остров. Промешкались бы, просомневались бы еще один день — так пришлось бы им разводить краду не на земле, а прямо посреди плота, под самым носом у бога-столпа, между усами. Пошло бы такое дело впрок, неизвестно, а только в том, что назад, уже без князя, пришлось бы плыть по-собачьи без всякого плота да среди чадящих в глаза среди головешек, — в том уже никто не сомневался.

Притаившись под турьей шкурой, развел жрец чистый огонь самым древним трением, а именно мазолями ладоней. Одни северцы раздували потом огонь на сухих дровах, а другие изо всех сил отгоняли прочь струи дождя, размахивая шкурами и березовыми вениками. Так дали волю огню, и взошел на краду князь Голута. Первый час он в огне только сушился. Белый пар валил с него, как с банных камней, и лишь на второй час князь зарумянился и принялся гореть сам, чадя уже черным, а не белым, пузырясь и треща жилами.

Зарумянилась и душа князя, как пирожок или сладкий жаворонок, и вспорхнула в вышину. Глядь — оборвался в небесах дождь и в одночасье спала вода. Загудела в оврагах и пошла жгутом, будто вон из худого корыта. Иные сомы и щуки застревали в верхушках елок, в застрехах и печах.

Но только северцы перевели дух и очистили от тины ворота кремника и своего бога-столпа, как напала на всех огневица. Порты, рубахи и поневы разом на них истлели, так что и глаза друг на друга поднять северцы постыдились. Хуже того, стали коробиться и чадить паленым духом волоса и ногти. Хлеб на зубах сразу чернел и начинал хрустеть углем. А потом от людского жара задымился мох между бревнами срубов, и не додумайся новый князь, Добросил, не крикни вовремя: «Прочь всем из кремника!» — заполыхал бы разом весь тын, занялся бы огненным кольцом вместе с вежами и княжьим домом.

Выбежали Туровы на середину поля. Только к лесу подадутся, чтобы спрятаться там друг от друга и свою наготу скрыть, а же издали видят, как занимается дымком лес и вот-вот полыхнет снизу кустами. К хлебам несжатым приблизятся — чернеют и ломаются хлеба. Обступили они бога-столпа кругом — и не выдержал сам бог-столп: стал чернеть и куриться.

Расступились северцы. Только князь их остался на месте, облился из ушата водой, чтобы хоть немного похолодеть, подошел к богу-столпу и, пока шипел весь, как новая подкова, взмолился перед ним:

— Боже, укажи дорогу сам, коли у князя ума в голове не хватает! Потрудись, прими жертву сам, как тебе по душе придется.

Тут сверкнуло что-то в небесах позади князя — а уж вечерело — и в единый миг снесло князю голову гладким камнем — да так ладно снесло, что ни единой кровинки на землю не пало. Вся кровь разом спеклась и сгорела дотла на том небесном камне, горячем и черном, как позабытый в печи хлеб.

Черный камень, снеся князю голову, угодил в подножие бога-столпа. Бог-столп повалился навзничь и стал смотреть на Лосиную Звезду, вокруг которой медленно вертится по ночам все небо. Северцы рассудили, что всякий лежащий навзничь и глядящий только в небо — будь то человек или столп-бог — или же спит, или мертв и нет ему больше дела до земных нужд. И так размыслив, они водрузили своего бога на место.

Уже при князе-воеводе Хороге и его сыновьях старики говорили, будто те предки, что стояли лицом к князю Добросилу, видели, как поднялась из кремника огромная рука и метнула камень в затылок Добросилу. Но такое в ту далекую пору вряд ли могло случиться, ведь сам князь Тур, чья рука победила обров-авар, а потом срубила кремник и палаты в Туровом граде, родился на свет много позже, на сто двадцать втором камне священного ожерелья.

Только одно было ясной правдой: душа из князя Добросила вылетела через его шею легко, как дым из печной трубы или малиновка из гнезда, вылетела раньше, чем его тело подхватили родичи, чтобы не упало оно на землю и не расплескало по ней утробную кровь. Вмиг отпустила всех огневица, а потом семь лет и семь зим северцы жили припеваючи, не зная никаких бед и лучше прочего зная, как в случае чего посылать князя просителем к богам земли и небес. Силу первого, небесного удара, конечно же, не мог больше повторить никто, но приноровились по-своему — так, чтобы голова князя оставалась такой же целой, как и его душа, отделявшаяся от тела в последний поход.

Черный небесный камень был первым при счете по ходу Солнца и сто сорок восьмым при счете против хода. Его-то и поднял с земли старый Богит, чтобы тотчас выйти за полуночный предел Туровых земель, сразу в Велесову Рощу, где осины пускали корни прямо в утренний туман, птицы вили гнезда на нижней стороне ветвей и ветер всегда дул только сверху вниз.

Святилище древнего скотьего бога Велеса тонуло в глубоком распадке, посредине Рощи. Северцы считали, что каждую зиму оно опускается на пядь еще глубже, но никто из них не осмеливался это проверить.

То, что случилось в Велесовой Роще, когда в нее вошел княжич Стимар, каждый из тех, кто оказался в ней в тот час, понял по своему, а значит все увидели по-разному и, если бы потом рассказывали о случившемся своим родичам, то говорили бы не правду, а просто снимали бы по очереди листья с капустного кочана, надеясь показать всем чудесное и крепкое ядро, которого в капусте нет.

Княжич Стимар остановился на краю распадка и заглянул вниз. В яме росли папоротники, и виднелась окруженная ими, как венком, пестрая от лишайников крыша, сложенная из коровьих лопаток.

Княжич отпустил с ладони верного бегуна, но тот, хотя его путь лежал только на полночь, не покатился вниз, в Велесову яму, а замер, робко прижавшись к носку хозяйского сапога.

— Вот, я пришел, Глас Даждьбожий! — громко сказал Стимар, не зная, что теперь делать, ведь Богит не сказал княжичу, как очиститься, когда тот достигнет Велесовой ямы. — Я сдержал слово. Куда теперь идти? Кто меня очистит? Твори, Глас Даждьбожий! И отпусти меня! Ибо я ведаю, как должен очиститься сам.

Старый жрец Богит, покинув свое святилище, тотчас приметил, что холодный ветер подул ему прямо в темя и увидел голову Стимара перед собой на расстоянии вытянутой руки. Он тоже сомневался не меньше самого княжича. Великий и опасный труд ждал Богита: лишь он один мог помочь княжичу, как первому северскому броднику, и очистить его от чужой мары. Однако голову первого бродника когда-то берег сросшийся с кожей и костью шелом, а у Стимара такого шелома не было. По крайней мере вернулся он в свой род с человечьей головой. И не было у старого Богита такого крепкого слова, которое вложило бы ему в руку верную силу удара. Предстояло выбить из княжича душу для путешествия в Велесову яму, но не убить его совсем — не повредить кости головы, иначе потом не смогла бы вернуться душа в тело уже очищенной от волкодлаковой шкуры. Только сам бог Велес мог помочь, но бог Велес молчал и не говорил северцам ничего, потому что давно срослись у него между собою нижние зубы с верхними, а язык пустил в небо корни с обоих концов. Приходилось Богиту рассчитывать только на свой старый глаз и на свою старую руку.

Богит ожидал, что посланные им в Велесову Рощу и поскакавшие туда во весь опор кмети поспеют к яме раньше него, а после того, как он нанесет спасительный удар, вовремя подхватят княжича и бережно опустят его в яму. Ведь если бы тот упал туда сам, то мог бы расшибиться, испортив весь расчет. А если бы первый удар вышел слабым и княжич остался бы в себе, то он мог бы потом и вовсе воспротивиться воле рода. Тогда пришлось бы придержать его крепким кметям на своем месте, чтобы старый жрец сумел приложить к делу немного больше сил.

Но не слышно и не видно было Туровых кметей, будто застряли они в каких-то буреломах.

Когда услышал Богит слова княжича, то прозрел, что медлить больше нельзя. Он сделал шаг к Стимару и размахнулся черным небесным камнем.

В тот же миг сверкнуло у него в левом глазу, будто в ночном небе, и увидел он правым глазом, будто у него из левого глаза в один миг вырос-протянулся прямой, как стрела, мост, другой конец которого лег на белое птичье крыло. По тому мосту и поспешил старый Богит, но не добрался по нему до княжича, а встретил Богита на другом, крылатом, конце моста сам Даждьбог и рек ему:

— Твой глас был твоей дорогой, Богит. Ты дошел до ее конца. Остановись, ибо твой путь ко мне легче княжьего пути.

Так рек Даждьбог теперь уж не старому, а мертвому жрецу, и на конце моста подхватил его на свою бескрайнюю ладонь так, как подхватывают падающее с неба перо.

Слобожанин Брога вел след княжича-побратима, как ведут правой рукой на коротком поводке собаку. Он притаился в Велесовой Роще, неподалеку от ямы, и слышал куда больше, чем Стимар и старый жрец. Он слышал, как скакали от Большого Дыма кмети, а потом скок их коней оборвался и сквозь чащу донеслись только слабые клекующие хрипы. Все кмети будто разом провалились в топь, хотя никакой топи на их пути повстречаться не могло. Брога догадался, что Велесову Рощу присмотрели себе охотники не менее искусные, чем он сам. Брога хотел было окликнуть Стимара, растерянно переминавшегося у края священной ямы, но осекся, испугавшись, что случится худшее, чем должно было случиться. Тогда он положил стрелу на тетиву лука и стал ждать.

Вдруг позади княжича с вершин до корней колыхнулись осины, словно отражения деревьев на гладкой озерной воде, по которой весело прогулялся ветер. Осины раздвинулись — и княжича затмило белое, с лапчатым алым узором одеяние жреца Даждьбога.

Старый жрец Туров Богит подступил к Стимару и поднял над ним руку с черным камнем.

Брога вскинул лук, решив выбить камень из древней руки, но в тот же миг Богит сам содрогнулся весь, как отражение на воде, и камень сам же выпал из его пальцев и громко стукнул в землю.

А Стимар, сказав свои слова, прислушивался к Роще, надеясь услышать далекий голос-совет старого Богита, но услышал сначала свист стрелы, пронесшейся над Велесовой ямой ему навстречу и пролетевшей на ноготь мимо его левого уха, а потом — всего одно слово, что сразу вернулось эхом того смертоносного свиста:

— Остановись…

Он повернулся и успел подхватить старого Богита прежде, чем тот упал на землю вслед за своим черным небесным камнем.

Из левого ока жреца торчала длинная стрела, и по стреле быстро бежала к белому оперению, навстречу княжичу Стимару, кровяная тропинка-ручеек. Посох жреца остался стоять рядом с ним, будто старец продолжал опираться на него.

— Твой путь легче моего, Богит, — невольно прошептал княжич те слова, которые он много раз с досадой и негодованием повторял про себя, пока шел в Велесову Рощу.

Слева и справа и позади Стимара, за самой ямой, зашевелились кусты, и к Стимару вышли по ходу Солнца и против его хода чужаки.

Брога снова поднял лук и снова раздумал, верно смекнув, что всю дюжину чужаков одной стрелой не приколет, а пустить вдогон остальные уже никак не успеет, и раз так, то с его слободской руки опять же все за межами обернется куда хуже, чем — само собой.

Оба — и Стимар, и Брога — узнали в чужаках радимичей из рода Лучина. Были чужаки волосом и глазами посветлее и жиже северцев из-за сумрака и сырости их лесов, и ресницы у них всегда сверкали инеем. Ходили они в поршнях с широкими ушками, не дававшими им тонуть в болотах, а больше всего хвалились перед иными племенами своими шейными гривнами[81], которые гнули из маленьких лесных ужей и заговаривали под медь или под бронзу, а князья своим княжьим словом — даже под серебро. Такая серебряная гривна держала кольцом шею у сына радимического князя, и этот молодший, ростом и возрастом под стать Стимару, стал верховодить в Велесовой Роще.

— Мир тебе, княжич Туров! — сказал он Стимару, когда сошлись чужаки перед северцем с двух рук-сторон и сам их вожак замкнул собой ряд.

Он пришепетывал, как и все радимичи, потому что в самой древней своей древности они берегли слова, заворачивая каждое из них летом в свежее сено, а зимой в сухую солому.

— Хорош твой мир… — процедил сквозь зубы княжич Туров, в уме прикидывая, как вернее, уважительней положить ему на землю старого Богита — головой обязательно на запад Солнца, — а потом разогнуться непраздно, то есть сразу воткнуть радимичу под ребра свой охотничий нож, пока еще прятавшийся в дорожной суме.

Кровяная дорожка, протянувшаяся из ока Богита, уже добежала до его плеча и стала отдыхать там лужицей. Стимару казалось, будто ему на плечо села теплая птица.

Княжич Лучинов побледнел. Иней сорвался с его дрогнувших ресниц и осел-замер на губах. Заговоренный уж на его шее вывернул головку и стал неотрывно глядеть на Стимара серебряными зрачками.

— Плох ли, скажешь? — зло спросил молодой радимич. — Ты не ведаешь, а мы ведаем. Мы все узрели. Твой жрец хотел убить тебя, как убивают изгоя. Только того, кто принес в род порчу. Вот его чернь-камень. Тебе ли не знать, для чего такой. Ты уже мертв, княжич Туров. Однако ныне стою здесь — и вот ты живой.

Стимар глянул через плечо старого жреца на землю и увидел на ней черный камень. Камень быстро обрастал бледными и золотистыми лишайниками падавших на него человечьих слов.

Стимар вспомнил, что рассказывал ему старший брат, Коломир, о самом первом северском броднике, и вот кровь старого жреца его на плече стала быстро холодеть и превращаться в пятно Велесова лишайника.

— А коли не поверю тебе, Лучинов? — неуверенно проговорил княжич, размышляя кстати о том, был бы уж теперь мертвым на костяной крыше Велесова дома или нет.

Радимич от этих слов покрылся красными пятнами, и иней растаял на его губах.

— Вот клятва! — крикнул он на всю Рощу, и крик его провалился за спиной Стимара в яму, не отдав никакого эха.

Он сдернул петлю с запястья и, обнажив руку, коротко полоснул около кисти поясным ножом.

— Возьми, княжич Туров! — Еще одна кровь приблизилась к Стимару, запахла духом чужого рода и обильно закапала на Велесову землю. — Коли лгу, пусть войдет в меня огневица! Пусть войдет в меня червь. Возьми, княжич Туров. Я не берегусь.

— Не нужно мне твоей крови, Лучинов. Ты — чужой… Кабы подтвердил кто из северцев… — Только словом еще мог отступить княжич Стимар, уже начиная верить чужаку-радимичу и уже начиная прощать старому жрецу его замысел.

Глас Даждьбожий ведал только одну дорогу, на какой можно было очистить оборотня и смирить князя-воеводу, когда тот вернется из гона. Не за что было его отныне винить.

Тело Богита становилось все тяжелее и холоднее в его руках, а лицо старца темнело, будто он сам превращался в чернь-камень.

— Брога от Слободы подтверждает слово Лучинова! — вдруг раздалось из кустов.

Ветки едва шелохнулись — и на поляну вышел в полный свой рост, больше не таясь, побратим княжича Турова. Он выступил из укрытия, разведя руки широко в стороны. Лук висел у него за плечом.

Одиннадцать радимических стрел, нацеленных на слобожанина, стыдливо дрогнули, и тетивы ослабли.

— Брога потверждает чужое слово, княжич! — Подходя ближе, он неотрывно смотрел прямо в глаза своему побратиму и оттого не видел по сторонам никаких чужаков; для него в Велесовой Роще в этот час пролегла своя дорога. — Я видел. Глас Даждьбожий хотел ударить тебя чернь-камнем. Не ведаю, хотел ли убить тебя, княжич Туров, однако ведаю — он поднял руку.

Стимар отвел взгляд от Броги и увидел, что на протянутой к нему руке радимича повисла капля крови и не упала, а стала застывать и чернеть. У Стимара пересохло во рту, и он с трудом сглотнул.

— Помоги мне, Брога, — сказал он.

Вдвоем со слободским он бережно уложил старого Богита на землю, головой на закат, чтобы его тень легла, как положено, от головы к ногам и, тем самым, зима и лето не поменялись местами и не случилось по этой причине неурожая. Ведь издревле так повелось, что первые три дня тень покойника тянется по земле так, будто он продолжает стоять и ходить, но всегда — от головы к ногам. И если положить мертвеца головой на восток, то и тень станет расти от него к исходу дня с востока на запад, навстречу Солнцу, чего быть не должно.

Не разгибаясь, Стимар снял с плеча дорожную суму и положил ее рядом со старцем. Его рука на миг задержалась у горловины сумы. Прозорливый радимич сразу отступил на шаг.

Брога же достал из своей сумы несколько листьев подорожника, сунул их в рот и принялся жевать. А тем временем осторожно взялся правой рукой за стрелу у самого оперения, неторопливо пропустил всю ее через пальцы и, надавив левой ладонью на лоб жреца, выдернул стрелу из ока. Черную глазницу он заткнул разжеванной мякотью, а стрелу протянул радимичу со словами:

— Ломай здесь, за межами, княжич Лучинов.

Ни говоря ни слова, радимич кивнул, как молодший или даже холоп, принял у Броги свою стрелу и, сломав ее пополам, бросил через левое плечо.

— Ты чужой. Когда вернется мой отец, князь-воевода Хорог, наступит большое розмирье, — сказал Стимар радимичу, оставив сумку и вместе с ней замысел выпустить из чужака душу так же скоро, как тот выпустил ее из самого старого Турова северца.

Лучинов улыбнулся так, что один его глаз, левый, блеснул колкой льдинкой, а другой, правый, полыхнул горячим угольком.

— Будет розмирье или нет, того никто не ведает. Твой отец, князь-воевода, мыслил одно, а твой жрец Даждьбожий мыслил иное. То мы ведаем ныне не хуже твоего, княжич, а может и лучше твоего. Тебя долго не было на своей земле, а молва ходила с нашими ветрами. Род не принял тебя. Признал волкодлаком. Кто из твоих видел волкодлака, кто не горланил попусту, по своему или кого иного умыслу, тот пусть теперь даст клятву, как ныне даю здесь я. Вот Брога от Слободы пусть скажет, видел ли он волкодлака.

— Подтверждаю вновь, княжич, как твой тайный побратим, — сказал тот, радуя Лучинова. — Я, Брога от Собачьей Слободы, не видел волкодлака и могу дать в том клятву на крови.

— Что теперь скажешь, княжич Туров? — вопросил радимич, прищуриваясь, а серебряный уж у него на шее вновь закусил кончик своего хвоста и замер мертвым кольцом.

Стимар поднял с Велесовой земли верного бегуна, испуганно притулившегося к его ноге и, отвернувшись от радимичей, бросил его в яму. Все видели, как вспыхнул бегун падающей звездой и сгорел-растаял, не долетев пяди до крыши подземного дома.

— Видишь, Лучинов, моя дорога по клятве роду кончилась здесь, где стою, — сказал княжич. — Отсюда путь — по моей воле.

Радимич искоса глянул на Брогу, и двое его воинов сразу подвинулись на полшага к слобожанину.

— Я уберег твою жизнь, княжич Туров, — сказал он. — Здесь, за межами.

— Я тебя не просил о том, княжич Лучинов, — ответил Стимар, предчувствуя, что ему опять хотят запереть дорогу. — Благодарить не стану, а виру за Богита платить придется тебе самому и твоему роду.

— Мой отец, князь Лучин, даст ту виру, какую положит на наш род твой отец, князь Хорог, — твердо обещал радимич. — И даст вдвойне сверх того. Мое слово верно. Мой отец моими устами ныне просит тебя, княжич Туров, прийти на нашу землю, в наш град. Мы примем тебя без заговоров и оберегов. Мы ведаем твою силу, княжич Туров.

— Отныне мой путь — на полдень, — встал на своем Стимар. — А твой град стоит на полуночной стороне наших межей. Мне будет не по пути.

Лицо радимича снова стало бледнеть. Рука его потянулась по поясу к мечу, но он сдержал свою силу, и пальцы добела стиснули пряжку.

— Я уберег твою жизнь, — хрипло повторил он.

— Чего ты хочешь от меня, радимич? — сдерживая и свой гнев рукой на бронзовой пряжке пояса, вопросил Стимар. — Не прячь иглу в мешке — тебя же и уколет она.

— Ты таишь свою силу, а не я, — отвечал радимич. — Ты говоришь о своей воле. Все племена ведают издавна, что тебе суждено обрести счастье. Все ведают, что тебе суждено править многими родами и самим царством ромеев. Так говорил твой отец, князь-воевода Хорог.

«Вымыслил то мой отец в свое оправдание!»- признался было княжич, но осекся перед чужим, и сильные, но не изреченные им слова отступили от него в левую сторону коротким вихрем, поднявшим с земли палую листву и уснувших лесных ос.

— Тебе, третьему княжичу Турову, суждено обрести великое богатство, — продолжал радимич. — Того и страшился жрец Даждьбожий Туров. Он никогда не преступал межи рода. Он страшился, что ты опередишь силой своего старшего брата, Коломира. Он страшился, что твою силу признают иные боги. Вот почему он изгонял тебя за межи и признал волкодлаком.

— Сам измыслил ты или сказал тебе кто, княжич Лучинов? — изумился таким мудрым словам Стимар, не находя среди своих слов таких, какими можно было бы покрыть навсегда чужие, как покрывают ладонью рот, когда зевают, чтобы ненароком не вылетела вон душа

— Говорил мой отец, князь Лучинов, — гордо сказал радимич. — А я передаю тебе, как было сказано отцом. Мы же не страшимся твоей силы и иных богов. Мы примем тебя на свою землю. Мы ведаем, что твои потомки, княжич Туров, запашут старые межи и протянут новые. На самом окоеме земель. Мы ведаем тайную силу твоей крови. И твоего семени. И примем твою силу.

Наконец постиг княжич, чего хотят от него радимичи, зачем следили за ним и оберегли в Велесовой Роще его жизнь. Постиг и то, на какое счастье они позарились.

«Ты, отец, заварил густую кашу, теперь она полезла через край горшка! Всем не только языки, но и ноги пообварит!» — горько подумал Стимар, опять не зная, как держать себя — то ли вправду страшиться ему великого розмирья, то ли потешиться ему сначала над великим замыслом радимичей.

Он плюнул на ладонь, быстро растер, будто из плевка захотел по-древнему вызвать огонь, и, когда поднялся с ладони едва заметный лоскуток пара, сдул его через край Велесовой ямы. Красные листья осин посыпались сверху вниз по дуновению Велесова ветра и повисли радугой-тропой над той ямою.

— Нет мне пути на полночь, как только через яму, — сказал он радимичам, стараясь не рассмеяться. — Пойду вниз — наверху не дождетесь. Княжич Лучинов, перекинь через яму мост своим крепким словом — тогда пойду.

— Не ведаю такого слова, — смутился чужак.

— Сходи в свою землю, позови на это место отца, — предложил Стимар. — Может, он знает. Мы подождем, хоть и слова не дадим. Между межами слова не дают.

У него за спиной не выдержал догадливый Брога и то ли засмеялся, то ли весело залаял по-собачьи.

Княжич Лучинов наконец смекнул, какова корысть северца и крикнул по-соколиному. Не успел Стимар отскочить от ловцов, как радимичи, перепрыгнув через мертвого Богита и замочив ноги в его тени, крепко ухватили Стимара за обе руки и своей силой приковали к месту, а их, радимичский, княжич наступил ногой на горловину дорожной сумы северца.

Хватило ловцов и на слобожанина. Дотянуться до рукоятки ножа он успел, а показать жало ему не дали — свалили на землю, вывернули руки, придавили коленями хребет.

— Твоему отцу на виру овец не хватит, — прохрипел снизу Брога, раздувая в стороны сухие травинки, защекотавшие ему ноздри. — Слобода за меня много запросит… Двух розмирьев от двух родов твоему отцу не потянуть — и пояс у него треснет, и пуп развяжется.

— Не будет розмирья, — твердо сказал радимический княжич и повелел приподнять Брогу.

Едва подняли того на две пяди, как радимич вынул свой меч и, взяв у корня лезвия, стукнул слободского рукояткой по затылку. Брога обвис. Радимичи живо стреножили его веревками, а их княжич, достав засапожный нож Броги, отбежал на два десятка шагов и воткнул его в одну из осин на высоте роста так, чтобы тот, когда очнется, заметил не сразу и до первого пота устал бы прыгать по-воробьиному.

Воины, тем временем, оттаскивали Брогу на другой край поляны и укладывали под кустами.

— Не будет розмирья, — повторил радимич, вернувшись.

Стимар не стал сопротивляться, а только сказал:

— Кровь Гласа Даждьбожьего на вас. Пожалеете не по-доброму.

— Ныне же отнесем Гласа Даждьбожьего в лодье с дарами к вашим межам. Ныне же принесем жертву, княжич Туров, — ответил князь, отвесив земной поклон своему пленнику. — И ты, княжич Туров, пожалеешь о том, что был принят родом Лучиновым не по своей воле. Говорю тебе: не по-злому пожалеешь, а по-доброму. И на полночь ты не пройдешь ни на шаг, как того и хотел. То будет уже наша, а не твоя, забота.

Хитро задумал Лучинов княжич: одни радимичи продолжали крепко держать Стимара за руки, другие так же крепко взяли его за щиколотки и оторвали от земли. Так они и понесли Турова княжича в свой град, будто он был не живым человеком, а бревном.

Как только радимичи покинули Велесову Рощу, сразу опали в ней с осин все листья, и ветер, свившись вихрем, собрал листву в Велесовой яме и вокруг нее на четыре шага.

Три дня искали радимичи в Велесовой Роще тело жреца Турова, но так и не нашли. Они нашли только целую и невредимую стрелу, пронзившую сто сорок семь красных осиновых листьев, если считать от оперения к острию, и сто сорок восемь, если считать от острия к оперению, которое тоже стало красным и похожим на обмакнутое в кровь крыло. Можно было подумать, что кто-то из радимичей выстрелил в Велесову Рощу из лука наугад в час самого сильного листопада. Сто сорок восьмой лист оказался черным, он был холоднее других и весил не меньше мертворожденного младенца. Его бросили в Велесову яму, и лист сразу провалился на самое дно, проломил одну из древних коровьих лопаток и остановился там, куда не дотянуться ни рукой, ни словом.

С тех пор радимичи стали окрашивать оперения своих стрел в осенний закат, и с тех же пор все их стрелы попадали всякой добыче — птице, зверю или инородцу — точно в левый глаз, а если промахивались, то обязательно убивали птицу-зарянку.

На месте Велесовой ямы на другой год образовалось круглое лесное озеро, никогда не мутневшее и не зараставшее тиной. Когда в него заглядывали, то видели внизу только пробитый стрелою глаз, зрачок которого сделался дном. Смотреть в него было страшно, но зато тот, кто осмеливался заглянуть, до конца жизни спал спокойно и совсем не помнил плохих снов.

Посох, с которым старый Богит ходил по земле за пределами святилища, как люди ходят с длинным шестом по болотам, проверяя, где топкие места, — тот чудесный посох тоже пропал из Велесовой Рощи. Через три года после его пропажи стали говорить, что посох сам вернулся в святилище, спустился на дно священного озера и пустил там корни.

Когда верный бегун, уводивший Турова княжича на полночь, сгорал падающей звездой в Велесовой яме, в Хазарском царстве вдруг наступила ночь, потому что каган, повелитель хазар, играл со своим визирем в шахматы и переставил самую сильную фигуру с белой клетки на черную.

Когда он размышлял, не торопясь делать свой ход, хазарский голубь, выпущенный Филиппом Феором, все еще кружил по границам-межам царства, дожидаясь сумрака.

И вот когда наконец все царство обернулось черным цветом вместе с клеткой на привезенной из Индии доске, что была сделана из белых тигровых и черных волчьих зубов, и над доской стала падать, рассыпаясь искрами, красная звезда, голубь ринулся вслед за ней и разбился об крышу дворца, как случалось всегда со всеми хазарскими вестовыми голубями.

Каган первым услышал удар над головой, похожий на хруст схваченной собакой кости. Он повелел погасить все светильники, отправил на крышу старшего вестового и закрыл глаза, проверяя, так ли совершенна созданная им тьма, чтобы прочесть послание ромеев. Он не любил покрывать для такого чтения веки широкой повязкой из телячьей кожи.

Вестовой поднялся на крышу, а вышел из дворцового подвала, где только и сумел отыскать ромейские слова, доставленные голубем. От Двери посланников он уверенно прошел в полной тьме девять шагов на полночь — такова была древняя дорога всех хазарских вестовых, — опустился на колени и протянул кагану то, что нашел.

— Что это? — удивленно спросил каган, ощупав предмет, в котором глубоко увязли когти голубя с его ножками, отсеченными старшим вестовым по середину голеней.

— По моему нынешнему разумению, повелитель, это коровья лопатка, — ответил вестовой, успевший ощупать ее по дороге из подвала и перебрать в уме все предметы, похожие на нее, от простой деревянной колотилки для белья до чешуи грифона стоимостью в тысячу золотых денаров.

— С какой стороны летел голубь?

— Судя по оставшейся золе, он летел от смоковницы. Той, что пустила корни в стену твоего сада, повелитель.

— Той, чьи корни ушли от меня наружу?

— Именно той, повелитель.

— Пусть ее срубят, — велел каган и вздохнул, втянув ноздрями половину всей тьмы, наполнявшей дворец.

Вестовой поклонился и быстро вышел, пользуясь кратковременным рассветом.

— Коровью лопатку можно было ожидать со стороны Драконьей башни, от уйгуров[82]… Но никак не от ромеев, — прошептал визирь мысли кагана, в чем и заключалась его служба, кроме постоянной игры в шахматы.

Каган повертел плоскую кость в руках и на обратной от голубиных когтей стороне увидел мерцающую россыпь слов, что стали проноситься перед ним падающими звездами.

«Великому кагану хазар Чистые Помыслы желают вечной твердыни.

Плод падает недозревшим.

По договору, великий каган, твои — руки, чтобы подхватить плод и, если понадобятся, дороги, воины, кони, мечи и стрелы. Наше — золото.»

Каган отложил коровью лопатку, открыл глаза и сказал визирю:

— Твой ход.

— Я уже сделал его, повелитель, — в некотором смятении признался визирь, — пока вестовой ходил за голубем.

— Ты сделал правильно, — успокоил его каган, — и тем самым ты подсказал мне, как теперь поступить. — Он перенес самую сильную фигуру на дальнюю белую клетку доски, и оба прищурились от яркого света, проглотившего во дворце всю его тьму. — Тебе шах!

Незадолго до той поры в Хазарском царстве от некого недуга умерли все боги, а новым неоткуда было взяться, потому что век рождения богов давно миновал. Тот недуг хазарские боги подхватили случайно — от ножа, которым хазары закололи жертву и который накануне ночью был случайно замаран семенем спавшего поблизости с ним жреца. Спустя некоторое время другой хазарский каган купил у заезжего еврейского торговца звон мечей, тот самый, что еврей некогда вывез от северцев и два раза перепродавал — то в Риме, то в Царьграде. Звон мечей так понравился кагану, что он купил у торговца все остальные диковинные товары и даже все его одежды и, когда он, глядя на обнаженного купца, спросил, что у него еще осталось, тот ответил, указывая на обрезанную плоть:

— Осталась лишь вера моих праотцев. Но ее можно взять только даром, как своего сына, вышедшего из лона матери, и сразу всю, как пред тем саму мать, когда она идет девственницей на твое ложе в первую ночь супружества.

Так хазары приняли Моисеев закон, но это случилось потом, веком позже того дня, когда вестовой голубь, выпущенный ромеем, разбился об крышу дворца, а его весть скоро нашли в подвале.

Итак, некоторое время у хазарского кагана вместо богов были только индийские шахматы. От них, от движения фигур, зависела смена зимы и лета в его царстве, ночи и дня, часа вожделения и часа покоя, мудрых и немудрых мыслей, а также мыслей случайных и красного цвета — тех, что добавляли к вину для крепости и к яду для того, чтобы чья-нибудь смерть оказалась настоящей по обе стороны дня.

Каган посмотрел на маленьких всадников, скакавших галопом через шахматную доску под предводительством самой сильной фигуры и сказал:

— Кость, хоть она и коровья, надо сжечь и посыпать ее золой путь на западные ворота.

Визирь поднял глаза от доски и откликнулся эхом потаенных мыслей кагана:

— Многие слышали предсказание. Он овладеет ромейским царством.

— И препояшется границами, — добавил каган.

— И узлы его пояса никому не дано развязать… Твоя победа, повелитель.

Каган на этот раз сам протянул руку через доску, снял с ее края чужого царя и, положив в маленькую резную гробницу, которых на его стороне шахматного столика можно было насчитать девятнадцать — по числу царств, окружавших хазарское, — и велел запечатать ее сургучом, замешанном на дыхании охотничьих собак, настигающих степного волка.

— Сначала, повелитель, твои — дороги, воины, кони, мечи и стрелы, — вещал визирь, ставя на сургуч печать, заходившую по вечерам и поднимавшуюся по утрам, подобно Солнцу, ведь иного Солнца у хазар в ту пору, по смерти богов, тоже не было. — Потом в твоей руке — плод. Потом — в другой руке золото. И царство ромеев — целое, как яйцо, которое можно продать.

Теперь, когда мысли кагана, стали словами визиря, их можно было перелить в новые шахматные фигуры. Каган приказал так и сделать и, сыграв с визирем еще одну партию, закончившуюся опять же в его пользу всего в двадцать дворцовых дней и четырнадцать ночей, убедился, что замысел совершенен. Он решил подхватить «падающий плод», но не отдать его тем скрытным ромеям, что горделиво называли себя Чистыми Помыслами. Он и не думал нарушать заключенный с ними договор, еще более тайный, чем их истинные имена и чины, ибо он задумал поступить, как ловец обезьян.

Сначала ловец кидает издали сладкий плод осторожной обезьяне. Когда она, решившись, съест его, у нее на виду другой такой плод ловец опускает в кувшин с таким узким горлом, в которое плод может войти только намасленным. Кувшин, прикованный цепью к дереву, ловец оставляет и отходит на двадцать один шаг. Обезьяна подкрадывается к кувшину, засовывает в него лапу, и ее лапа застревает в горле кувшина вместе с добычей. До плода она может дотянуться глазами и языком, но только не зубами, и даже самая сообразительная обезьяна не успевает обмануть ловушку за двадцать один быстрый шаг ловца.

Так ловят обезьян, так же решил поступить хазарский каган.

Утром, когда на востоке взошла царская печать, большое войско кагана двинулось из западных ворот по направлению к славянским землям, оставляя за собой следы, меченые золою и потому не доступные никаким заговорам.

Старый Богит, прежде пройдя по узкому без перил мосту, сошел с белого крыла на бескрайнюю ладонь Даждьбога. И по ней во все стороны разбежались не имевшие ни начала, ни конца дороги. И тогда жрец увидел перед собой разные двери.

Сначала он открыл деревянную дверь и увидел за ней слобожанина Брогу. Брога стоял, крепко держась за рукоятку ножа, глубоко вонзенного в дерево, и считал летящих над ним ворон по звездам. Сколько звезд гасло и вспыхивало, столько и было на небе ворон.

— Брога, что пользы в такой охоте? — мудро заметил Богит, и слобожанин, обернувшись, посмотрел на него с большим удивлением.

— Твоя рука врастет в дерево, как обережная скоба, — добавил он. — Что пользы в таком обереге, если на своем веку ты больше не сможешь дотянуться до своей межи?

Потом старый Богит открыл медную дверь и увидел за ней Уврата, ушедшего в бродники.

Уврат уже успел провести межу по закатному туману и теперь рыл эту дремоту земли лопатой, чтобы спрятать на ее дне добытое на Поле богатство. Он торопился управиться до ночи и радовался, что копать туман куда легче, чем простую Турову землю.

— Уврат, что пользы в твоем богатом кладе, если на дне окажешься ты сам, а твое богатство сразу всплывет, как пузыри, и будет все расклевано утками? — спросил его Богит.

Заносчивый Уврат впервые прислушался к его словам, и в глазах у среднего брата Стимара подобно стае дроздов, вспугнутой с рябины, разлетелось изумление.

— Что же мне делать? — спросил Уврат, оглянувшись на заходящее Солнце.

— Если успеешь до наступления ночи спасти своего кровного брата, род примет тебя, как вновьрожденного, — рек ему великую тайну Богит.

— Кого из братьев? — спросил Уврат.

— Того, кого тебе спасти труднее, чем свое око от пущенной в тебя врагом стрелы, когда та стрела уже коснулась острием твоего века, — отвечал Богит, закрывая медную дверь.

Наступила очередь серебряной двери. Богит отворил ее и увидел перед собой неспящего князя-воеводу Хорога на коне Граде.

Только что Туров князь вместе со своей дружиной и возами добычи перешел вброд через межу месяца рюеня[83] и возвращался домой по самой прямой, хотя и не самой короткой дороге. Ведь известно, что с западной стороны месяц рюень гораздо уже, чем с восточной, и подобен горлу кувшина, ибо в ту сторону выливается из него вся сила восточных племен, если сгнивает затычка.

В этот год обратной дорогой князю Хорогу служили тени птичьих стай, летящих на полночь. Дорога была широкой и быстрой, как сны орлов. Добыча вновь выдалась обильной вместе с северским урожаем пшеницы и овса, и князь гордо и неторопливо двигался против течения прозрачной тьмы, устремлявшейся по высохшим травам с полночи на полдень.

За князем с таким же гордым, как у него, и спокойным лицом ехал старший княжеский сын, Коломир. В этот, первый гон Коломира на Поле, главной его добычей стал шрам на подбородке, полученный от промаха чужого меча — точно такой же шрам, какой уже много лет носил его отец. Только у отца-князя его собственный шрам ушел в глубину, на самое дно бороды, словно корень дуба на дно земли, и потому никому не был виден. А у молодого еще, безбородого Коломира рубец светился на лице багровой падающей звездой, и княжич радовался, что его первая боевая отметина видна всем воинам, а в день Осеннего Сретенья будет видна родичам издалека, уже с полуденной вежи Турова града.

— Что проку в твоей добыче, князь-воевода, — стал беззлобно укорять Хорога Богит, — если весь твой род вскоре утечет на полдень тенями так же, как истекают стаи скворцов и твоя нынешняя дорога?

— Откуда ведаешь, старый? — хмуро вопросил князь, а его конь тревожно прянул ушами.

— Отовсюду, князь, — хитро отвечал Богит, — раз мне отныне вовсе не нужны дороги.

— В чем же ныне сулишь мне прок, — так же хмуро усмехнулся князь-воевода, — коли потрудился открыть вежды оттуда, где более нет дорог?

— Поторопись, покуда есть день торопиться, — предупредил князя старый жрец, никогда в жизни своей не достигавший Поля. — Добыча и золото не дороже твоей тени. Заберешь все на следующий гон. Зарой добычу в безродную землю, у дороги перелетных теней. Поторопись — вот в чем будет твой прок.

— С кем говоришь, отец, никак с конем? — изумленно спросил позади князя его старший сын Коломир.

— Ветер гуляет в моей бороде, — ответил ему через плечо отец. — Тебе послышалось.

— Достигнешь Туровой земли, не радуйся Сретенью, — продолжал Богит, — торопись дальше на полночь. Гони след своего третьего сына, пока его кровь не вошла в ножны чужой крови и не обернулась против тебя и твоего рода. Поверни ее ток на полдень, и пусть ее руслом станут тени птиц, покуда еще не кончился перелет. Торопись. Верни своего сына в ромейское царство, теперь он уже будет благодарен тебе за это. Пусть он лучше станет царем среди ромеев, как ты, князь, пророчил своим вещим сном, нежели — волкодлаком среди северцев. Плод падает незрелым, говорили ромеи, торопись подхватить его. Так торопись подхватить его своими руками, а не чужими.

Не успел князь-воевода остановить коня, как его старший сын Коломир увидел летящую ему точно в правый глаз стрелу. Он нишкнул, а когда осмелился снова поднять голову, то оцепенел из удивления: стрела с белым оперением висела себе на том же месте, в одной пяди от его правого века, а вместо самой стрелы навстречу княжичу двигался прямо по ней, как по мосту, старый жрец Богит.

— Здравствуй, старый! — невольно воскликнул Коломир.

— Теперь уж ты здравствуй, княжич, — ответил ему Богит. — Тебе за всех своих здравствовать придется. Увидишь своего младшего брата, передай ему мои слова: на распутье выбери пятую дорогу — ту, у какой начало за ухом, а конец за поясом.

— Что за дорога? — еще больше изумился Коломир. — Никогда такой не видал.

— Тебе такую и знать не надо, — коротко ответил Богит.

В тот же миг Коломир сморгнул оттого, что степной ветер надул ему в правый глаз соринку, а стрела пропала.

Князь же воевода велел зарывать добычу в безродную землю Поля, у прозрачной дороги птичьих теней. Однако готы воспротивились, не понимая княжьей нужды. Тогда северский князь Хорог и готский граф Уларих дали друг другу клятвы. Хорог поклялся, что не потребует большей доли добычи, чем той, что оставит в руках готов, а Уларих поклялся, что довезет всю добычу до града Турова и возьмет сверх своей доли только три золотых чаши.

Богит же, тем временем, как ни старался приоткрыть хоть на пядь золотую дверь, так и не смог.

Когда слобожанин очнулся, то сразу заметил, как сверкает в чаще его ножик. Он поскакал к тому дереву по-воробьиному, а потом, расправившись с путами, двинулся по следу радимичей уже по-волчьи.

Труднее всех оказалось в тот день найти свою новую дорогу Уврату. Он заснул посреди Поля, уйдя наконец от угорской погони вместе с двумя другими бродниками, которых надул ему в судьбу степной ветер, — одним полянином, а другим и вовсе волохом.

Украли они втроем дочь одного князя-кагана в надежде продать ее хазарам, которые ценили угорских девушек больше, чем угорских коней. Три дня и три ночи угры гнали след бродников и каган увидел, что не может нагнать тех, кто прячет свои тени в седельных сумках, а потому тени не волочятся следом по земле и не мешают скакать. Он смирился с потерей и выпустил бродникам вдогон заговоренную стрелу. Конец такой стрелы угры приклеивали пчелиной слюной к тетиве. Стрела в один миг вытягивалась от лука до цели и, только попав в нее, оставляла тетиву. Цель могла быть как угодно далека — главное, чтобы стрела раньше хоть один раз до выстрела прикасалась к ней острием. Каган не хотел отдавать хазарам свою третью дочь, как рабыню. И вот бродник Уврат, вышедший от северцев Туровых, вдруг с изумлением заметил, что несет положенную через седло мертвую полонянку, а у нее из уха торчит угорская стрела. Он не знал, что этот стрелой старшая сестра полонянки когда-то выковыривала у младшей из уха засунутую туда по баловству вишневую косточку.

Бродники тоже смирились с потерей и бросили мертвую. Каган успел подобрать свою дочь раньше, чем на нее опустился с неба первый ворон-стервятник, успев, однако уронить ей на чрево тяжелое черное перо.

Закончив свой бесплодный торг с погоней, бродники прилегли в тени скифского кургана перевести дух.

И вот Уврат очнулся и разом вскочил. Ему показалось, что во сне его схватили за руки и за ноги какие-то чужаки и стали растаскивать в разные стороны. Оказалось, что в самом деле от того самого места, где он лег, а теперь стоял, ветры подули сразу на четыре стороны света, и потому Уврату сначала во сне, а потом и наяву стало трудно дышать.

Такое с ним повелось с самого детства. Он не успел на свет раньше Коломира. Отец больше любил первенца и однажды разрешил Коломиру взять в руки свой меч, а Уврата подпустил к своему мечу только следующей весной. Потом пришел последыш, который оставил на дороге мертвой их мать. Отец не любил последыша и никогда не давал ему своего меча, но никогда и не бил его и трогал его так, как трогают осиное гнездо или еще не остывшую подкову. Зато последыша любили мамки и никогда не давали его в обиду. Однажды, когда они все отвернулись кто куда, Уврат не долго думая дал младшему здорового пинка, и тот отлетел, как тюфяк, набитый сеном. Последыш никогда не жаловался мамкам, но сначала от обиды и боли краснел или бледнел, а потом всегда мстил. И тут он, не успев мертвецки побледнеть, живо достал из-за пазухи дохлую осу и кинул ее в Уврата — да так метко, что она впилась своим жалом тому в веко и повисла.

— А ты съел нашу маму! — закричал на младшего Уврат так громко, что по всему граду разнеслось. — Ты волк! Волк!

Последыш побелел и выхватил из-за пазухи еще одну осу, но не успел ее бросить в брата, как она запахла паленым, затлела в его пальцах и посыпалась на землю золой.

Тогда одна из мамок размахнулась длинной крапивой, словно мечом, и хлестнула ею Уврата по губам. С тех пор он все злые слова берег про себя.

Наконец наступило время, когда Уврата оставили без своего ветра, отчего ему и стало такс трудно дышать. Вот как это случилось. Сначала наступило лето, когда отец сказал, что последыш возьмет добычей все ромейское царство, и отправил того, совсем не смышленого, к ромеям за Поле. Потом пришла та зима, в какую отец стал готовить старшего сына к гону на Поле.

— А твоя пора еще не настала, — сказал он среднему, потянув его вверх, к небу, за волосы, так, что Уврату пришлось привстать на цыпочки. — Подрасти на пядь. Летом останешься за старшего. Вместе со старым Витом.

Уврат уже умел махать мечом не хуже Коломира, а из лука стрелял даже вернее его — попадал через реку в паука, развесившего сеть на чертополохе.

— Лучше в бродники уйду, — не сдержавшись, пробурчал он. — Возьму не меньше братнего.

Князь ухватил его за волосы еще крепче, потянул еще выше и так оторвал от самой земли.

— Возьмешь, да не похвалишься, — в полном спокойствии напутствовал своего среднего сына князь-воевода, глядя, как тот судорожно сучит ногами, стараясь достать до своей родной тверди. — Бродникам обратной дороги ниоткуда нет. Их ветер между небом и землей до смерти носит, а после смерти бросает, как падаль, воронам. Каково, сын, тебе между небом и землей? Вольготно?.. Никак уразумел своим умом?

Ночью Уврат потихоньку забрался на вежу и сквозь слезы и тьму приглядел себе такую сторону, куда еще не вела ни одна Турова дорога и не вилась еще ни одна Турова тропа. На рассвете он оседлал черного коня, с разбегу вскочил на низко стелившийся утренний туман — и был таков, в одночасье обернувшись бродником.

Бродники запоминают свои сны совсем не такими, какими их видели. Не помнил Уврат слов старого Богита, а испугался только того, что его растаскивают во все стороны чужие люди. И когда, вскочив и выхватив меч, он стал невольно поворачиваться то в одну, то в другую сторону, заныло у него внутри, как только встал он лицом на полночь.

В тот же миг ясно почудилось ему, будто давит он ногами на тетиву, натянутую до отказа, и, если не сорваться с нее быстрее ветра в ту сторону, куда глядели его глаза, то не выдержит и лопнет тетива и вместе с ней лопнет в нем самом, Уврате становая жила.

Сел он на коня. Конь почуял в седоке силу, за которой невмочь угнаться и тревожно заржал.

От конского ржанья проснулись пособники Уврата, полянин и волох. Они живо вскочили, схватили черного коня под уздцы и стали укорять Уврата в том, что он нарушил летнюю клятву бродников: до первого снега держаться вместе, вместе нападать и вместе уходить от погони, честно делить добычу, а потом, когда полетят с неба белые, невесомые слезы вил, не ведающих горя и радости, тогда уж как кому ветер на душу положит.

Волох невольно потянул коня на запад, а полянин — на восток.

Уврат не поддался их увещеваниям, соскочил с седла и обнажил — руку до локтя, меч до острия.

Мечи весело зазвенели, на сухую траву веником посыпались искры, и ветер сразу подул на полночь, раздувая-растягивая огненную дорогу на Туров град.

Уврат смолоду стал искусным воином, умея беречь про себя и затаивать глубоко в сердце самые злые и коварные мысли своего меча. Поэтому все его удары бывали неожиданными, и теперь он, бродник-первогодок, быстро одолел бродников, сражавшихся на всех дорогах и тропах, что попадались им под ноги, уже не первое лето. Волоху он сумел рассечь кожу над бровями, по всему лбу, и кровь залила тому одинокому воину глаза. Пока волох, отступив в красную тьму, наощупь разыскивал в ней тропу наружу, Уврат выбил меч из руки полянина. Меч сверкнул колесом и, продолжая вращаться, закатился солнцем за скифский курган. Полянин обмер, а северец пнул его в грудь ногой, свалил на черную горячую золу, словно решил подпечь его к ужину, и, уперев острие меча полянину прямо в пуп, по-доброму подозвал к себе волоха.

— Власяные братья! Слушайте мое слово! — повелел он обоим.

Бродники братаются на одно лето не кровью, ведь кровь связывает воинов на всю жизнь, а волосом. Каждый выдергивает волос из своей головы, потом волосы, сколько бы их ни набралось, бродники связывают единым узлом и, дав друг другу клятву, узел тот сжигают.

— Дайте мне клятву, что не станете называться бродниками, а станете повиноваться моему слову, как слову кагана, до первого снега, что упадет на землю и не растает от рассвета до заката, — сказал Уврат. — Положете свое крепкое слово, тогда и я поклянусь вам отплатить за службу щедро — ромейским серебром. Тебе — сколько наберется в мой правый сапог, а тебе — сколько уместится в левом. А не дадите клятву — пеняйте на себя. Тебе приколю твой пуп к земле и будешь на нем вертеться, как мельничное колесо. А тебе, красномордый, правым размахом снесу голову по уши, а с левой оттяжки — уже по кадык.

Делать нечего было бродникам: они дали Уврату страшную клятву повиноваться до первого денного снега. Сели на коней теперь уж все трое разом и поскакали что было духу в ту сторону, куда стремительно тянулась по Полю черная гарь.

Радимичи из рода Лучинова хорошо подготовились к встрече жениха для одной из трех дочерей-близнецов своего князя, а какой именно, того пока не знали ни сами девицы, ни их отец, перебивший из лука рогатыми стрелами всех ворон и соек вокруг града, чтобы вещие птицы не накричали чего раньше добрых или злых вестей из Велесовой Рощи. Лучиновы пометили все тропы на каждом шагу крепкими княжьими метами — скобами, кованными из коровьих ресниц. Пока Стимара несли к земле носом, он считал эти меты и на шестьсот семнадцатой со счета сбился. Славно заговорили радимичи и сами тропы, чтобы сбить со следа всех, кто задумает гнать его и вызволить северского княжича из свадебного плена. Всякий преследователь спотыкался бы вновь и вновь, едва успевая подняться на ноги и отряхнуть с коленей пыль, ставшую тяжелее пудовых камней. Всякий охотник-инородец на каждом повороте здешней тропы охал бы и сгибался бы в три погибели, не в силах нести дальше свалившийся ему прямо на шею незримый хомут. Со всяким своевольным инородцем в Лучиновых лесах случилось бы неладное, но только не с Брогой, который, поклявшись Стимару в братской верности, сам в сердцах швырнул все свои железные и бронзовые обереги в Туров овраг, а они в овраге растаяли, как железо в тигле, и, сжигая по пути старую траву, потекли раскаленным осенним ручьем прямо в реку. Слобожанину Броге радимические да и все прочие заговоры были теперь не страшны.

Разрезав путы, Брога бросил их в Велесову яму, и веревки не упали на дно, а на глазах изумленного слобожанина перевалились через яму то ли радугой, то ли мостом. Сначала Брога видел серую радугу, а когда ступил на нее, под ногой оказался мост. Так, не пересекая Лучиновых межей, Брога весело перескочил по легкому мосту прямо на чистую Лучинову землю. Он устремился вслед за похитителями, вспоминая все еще тяжелой, как дубовый пень, и сильно гудевшей от подлого удара головой добрый совет старого Богита и до грядущей ясной поры полагая, что северский жрец уже добрался до Большого Дыма и собирает против радимичей сильную подмогу. Бесшумно, как утренний ветер-перелесник, Брога несся по чужим тропам и путям и все больше удивлялся, замечая, что все кротовые норы радимичи на своей земле заперли, как сундуки, настоящими коваными замками, все дупла заткнули осиновыми вениками и даже для муравьев навесили через свои тропы сплетенные из осиновых ветвей лавы в ладонь шириною.

Долго и неспроста петляли и сами радимичи по своим заговоренным тропам. Сначала Стимар только слышал над собой их дыхание, похожее на треск сухих листьев в огне. Потом ему обожгла спину первая капля чужого пота, за ней — вторая, и наконец пошел едва стерпимый, горячий, как кипяток, дождь. От того дождя на спине у северца вздувались волдыри, зато когда чужаки Лучиновы дотащили Стимара до своего града, ни одна собака не залаяла на него, потому что весь он был в радимическом поту и, хоть едва не захлебнулся чужой липучей солью, зато пах уже, как настоящий радимич.

Поначалу Стимар не страшился чужих путанных троп и даже радовался тому, что не похож на других и все в его жизни происходит наоборот: теперь не он, как бы подобало истинному охотнику, крадет себе невесту из чужого рода, а его самого украли для приплода в чужой род. Но чем ближе, хоть и не виднее в глухой чаще, становился Лучинов град, тем все больше делалось княжичу не по себе. И не угори он от чужого пота, мог б случиться с ним родимец, какой не раз случался с княжичем раньше — в его младенчестве, детстве и отрочестве.

Первый десяток поприщ радимические тропы были как тропы, на второй сотне стали напоминать княжичу девичью косу, а третья тысяча выглядела точь-в-точь как необрезанная и еще не засохшая пуповина. Княжич еле перевел дух, когда тропа кончилась не в разверзнутом чреве, а в воротах Лучинова кремника, что был не выше северской бани или самой большой в здешних радимических лесах муравьиной кучи.

Просто и неважно жили радимичи, хотя и гордились не в меру тем, что происходили от громового пальца — то есть от самого Перунова мизинца, случайно отстреленного молнией и упавшего мимо лона на землю, в речной песок. Поттому не было у них в княжьих палатах ни крыльца, ни ступеней. Все Лучиновы тропы, и протоптанные, и заросшие, вели прямо к княжьему столу и кончались во тьме, между обхватных колод, на которых тучей лежала столешница. Зимой к тем колодам подбирались зайцы и обгрызали с них кору, а к лету со всех колод всякий раз приходилось обрубать молодые ветви-побеги. В той же колоде, что приходилась под левую руку князя, в просторном ее дупле, обитали шершни и хором гудели, когда князь бывал не в духе.

Стимар, поглядев вперед исподлобья, догадался было, что его хотят спрятать в темном вертепе, однако перед самым вертепом он вдруг не по своей воле взмыл носом вверх, как рябчик из кустов, и оказался перед князем Лучином. Лучин сидел, положив руки на дубовую столешницу, напоминавшую лодочное дно, и пускал по ней из пальцев маленьких охотничьих псов.

Князь был как князь. Как у всех славянских князей в ту пору, у Лучина под нижним веком правого глаза всегда оставалась в запасе одна утренняя заря, а в левом зрачке — один молодой месяц. В его бороде всегда можно было найти золотой волос, но только один. Наконец если князь сжимал разом оба кулака, то в правом всегда оказывалось одно насквозь черное зерно, а из левого кулака начинал по каплям выжиматься между пальцев наружу яркий свет. Лишь одной причудой отличался Лучин от других князей — невиданной шейной гривной, которая в день его совершеннолетия была выкована у него прямо на шее из цельного векового ужа.

— Здравствуй, княжич Туров! — первым поздоровался Лучин, хотя по годам годился Стимару хоть в отцы, хоть в деды.

— И ты здоров будь, князь Лучин, — ответил Стимар, склоняясь на треть положенного и внимательно приглядываясь к месяцу в левом зрачке радимича.

Тот месяц туманился и краснел — значит, дело шло к ветру, а раз к ветру, то — и к новой погоне.

«Значит, и от тебя уйду, князь! Придет черед,»- весело подумал Стимар, с трудом сдерживая хитрую ухмылку.

— Сберегли мы твою жизнь, княжич, хоть и несли, будто покойника, — сказал Лучин. — Не обессудь за то.

— Может, сберегли, а может и нет, — заметил Стимар.

Князь-воевода Лучин, однако, тоже был непрост.

— А хочешь, Туров княжич, возьми за себя виру, как с мертвого, — предложил он.

— Хватит ли у тебя, князь, за обоих разом расплатиться, — засомневался Стимар. — Положи за первого, а за второго, пока отпустишь, и платить не придется.

Месяц в глазу радимича затянуло облаком. Лучин нахмурился, ища, что сказать. Псы, тем временем, стали рыскать вокруг большой братины с медом, пустившей корни в столешницу, и наконец, выгнав из-под ее корней лисицу, разорвали ее в клочья. Видя удачную охоту, князь нашелся:

— Как бы вовсе платить не пришлось, если твои Туровы вновь погонят тебя, будто волка.

— Может, и правда их… — решил попугать радимичей да и самого себя Стимар, тоже видя, как рвут добычу псы. — Может, и вправду испортили мне кровь ромеи.

Ночь в левом глазу князя прояснилась, месяц просветлел, а утренней зарей Лучин подмигнул на запад, и с той стороны сразу появился волхв радимичей, который хоть и годился старому Богиту в правнуки, а борода его была уже седа по обе стороны дня и ночи.

Крепко прижав языком к небу все вещие слова, он бросил на тень Турова княжича коровье копыто, и оно, ударившись об тьму, тонкую, как нечаянно произнесенная во сне молитва, звякнуло и покатилось до самых ворот кремника. Радимичам послышалось, будто у княжеского коня, скакавшего по зимней реке, сорвалась и упала на лед подкова. А Стимар очень удивился, ведь у него зазвенело в ушах от упавшей позади на мраморный пол ромейской монеты. «Как в глухом лесу мог оказаться мраморный пол и золотая монета?»- спросил он и самого себя и того, второго, пришедшего с ним из Царьграда. Достаточно было ему хотя бы одному обернуться и обоим узнать, но Стимар помнил с детства, что на чужой земле нельзя оборачиваться..

— Дно у тени Турова княжича поверх его следа, а не с изнанки, — отпустил хорошие вещие слова Лучинов жрец, а плохие проглотил до худого часа. — Значит, он человек, а не волкодлак.

Лучин, услышав такие слова, набрал полную грудь полуденного ветра, а выдохнул полуночный ветер таким теплым, каким тот бывает не осенью, а только в самой середине лета.

— Вот видишь, княжич, — радостно сказал Лучин, засверкав и даже заслезившись своим месяцем, как в морозную зимнюю ночь. — Если кто и заговорил твою тень, так только на твою же Турову землю. Если кто и ломал твой след, так на твоей же земле. Пророчеством о тебе, княжич, и твоей грядущей славе земля не первое лето полнится со всей сторон до самых небес. Если ты кому не по нутру, так только своим. Зависть в Туровой родове — твоя беда, княжич, но та беда свербит лишь за твоими межами. Для нас ты не изгой, а светлый жених. Счастье твое — у нас, княжич. Хлеб-соль тебе!

Лучин смахнул со столешницы всех своих собак, будто шелуху или мелкие косточки, сдул прочь оставшиеся от пойманной дичи перья и клочки шерсти и велел накрывать стол по полному чину.

Не успел Стимар и глазом моргнуть, как ему дали волю — живо распутали и усадили к столу, двинув сзади него по тропе под колени настоящую княжью скамейку — ясеневую, с высокой резной спинкой, распаханной золотым плугом, и с четырьмя подкованными ножками.

Только Стимар моргнул, как радимичи уже успели засеять княжью столешницу пшеницей. Княжич тряхнул головой — уже взошли и поспели на ней колосья. Развел он руками, удивляясь, — а хлеб уже убран и обмолочен. Только потянул носом — тут же душистым жаром дохнула на него со стола пышная, как скифский погребальный холм, коврига.

— Шустры вы, радимичи, — признал Стимар, глотая слюну. — Зачем вам стрелы, коли вам птиц не труд и руками с неба хватать?

Так и заискрился месяц в Лучиновом глазу.

— Не будь мы шустры, — важно изрек Лучин, — так летел бы ты теперь, княжич, в Велесову яму, как подбитый пращным камнем рябчик. Так бы все и летел и не ведал бы ни дна, ни покрышки.

Не дождавшись от княжича ответа, он посветил ему в лицо припасенной под правым веком утренней зарей, но так и не смог различить в северце ни добра, ни худа, поскольку сам Стимар научился у ромеев прятать в своих глазах минувшую ночь, а в ней скрывать ответы на все, что невзначай ни спросят по дороге.

Тогда Лучин вопросил его прямо, как выезжают на середину поля, чтобы сразиться с врагом:

— Примешь хлеб, княжич?

— Приму, князь, — твердо, как ступив на крепкий мост через реку, ответил Стимар, а подумал осторожно, будто торил тропу из чужого леса: «Все приму, что дашь, князь Лучин, лишь бы скорей пройти дальше, а за твоей межой все оставлю. Путь далек — лишней обузы не нужно».

Он отломил от ковриги кусок и положил себе в рот, хотя предпочел бы положить его за пазуху.

— Войдешь кровью в наш род, княжич, если я, князь, тебя о том попрошу? — задал другой вопрос Лучин.

Стимар, не торопясь, прожевал хлеб и, отпустив его падать в утробу, ответил:

— Войду, коли просишь, князь, но поутру не волен не выйти, ибо не по своей воле ступил за твои межи. Разве не знаешь древний закон, князь? Мы, северцы, знаем.

Радимичи были скоры в деле, а Стимар скорее них — в хитрости. Сам он измыслил тот закон так ловко, что древнее того закона оказался хлеб, все еще падавший в его проголодавшуюся утробу, и даже не успел тот хлеб упасть, как княжич уже испек на языке из своей хитрости нужные слова и угостил ими радимича.

Княжий месяц снова затуманился. Пока радимич вспоминал древний закон и не мог вспомнить, Стимар добавил к своему угощению крепкий мед правды:

— Древний закон пророс за древними межами, а за ближними посеяна моя клятва, князь. Я дал клятву найти того, что положил волчью тень на мой след. Раз посеял — должен пожинать. Колос мести растет в день по вершку, а в час — по два. Тебе ли того не знать?

Радимичский князь слушал, бороня ногтями столешницу, а потом вздохнул полуденным ветром, и месяц, повернувшись рогами в другую сторону, весь посыпался из его зрачка ясными искрами. И от тех искр живо затлели оставшиеся на столешнице копна соломы. Не понятно было князю, но и он был не промах.

— Значит, по клятве и закону ты должен выйти за наши межи поутру. Верно, Туров княжич?

— Верно, князь, — довольный своей выкованной с изнанки правотой, кивнул Стимар.

— Значит, до грядущего утра волен ты остаться в нашем роду. В гривне наших межей. Верно, княжич?

— Верно, князь, — подтвердил Стимар и тут только почувствовал, как с полночи потянулась ему в ноздри поземка-тревога.

— Верно и ты рек свое слово, княжич Туров, — признал Лучин, довольный запахом уже испекшегося договора. — Скоры мы, радимичи. — И прибавил слова, сильно озадачившие даже хитрого северца. — Нам твоего дня еще до закату на весь век хватит.

Радимический князь Лучин знал, чему радуется. Слово княжича Турова входило в обычай его рода так же легко, как входит меч в свои добрые, износившиеся ножны. Лучиновы издавна были скоры в свадьбах. До третьих петухов они управлялись со сватовством, до полудня — со свадебным столом, до первой тени в вершок успевали протоптать молодым прямую дорожку в подклеть, а уже на закате выставляли на ветер, как паруса, простыни, запятнанные кровью, как закатное небо легкими облаками, и ветер всегда крепко надувал те простыни-паруса жизнью нового Лучинова потомка.

Делалось в этом радимическом роду так, потому что ночи в нем оставались бесплодными — ночью никогда не случалось в роду зачатия, а наступало оно только днем, при свете Солнца. Род Лучинов был помечен таким знаком судьбы: знак тот бежал перед родом вроде злобной охотничьей собаки, и всегда перегрызал горло грядущей ночи прежде, чем Лучиновы успевали выдернуть добычу из его зубов. Сами радимичи называли тот необыкновенный знак судьбы особо — «переклятьем».

Всегром, древний кузнец-волхв, первым подковавший диких коней так, что они не смогли сойти с места и потому приручились, говорил, что проклятье — это хомут, который надевают через ноги, а заклятье — это подкова, которую прибивают к темени. Случившееся некогда с радимичским родом не было похоже ни на то, ни на другое. Оно не путалось в ногах, не тяготило шею и не кололо темя, но всегда торопило их, забегая вперед, за край начавшегося дня. Потому и назвали его Лучиновы «переклятьем».

Началось переклятье давно, когда не только Лучиновы радимичи, но и все славяне каждый год делили зиму и весну заново и один день в году у них длился целую неделю, потому что с утра считали его первым днем весны, а вечером — последним днем зимы, немало на ночь удивляясь своему первому решению. Нетвердой еще бывала тогда межа между временами года.

С того самого дня переклятье и пошло-побежало, настигая ночь быстрее самого рода, ибо в тот день старший сын самого первого князя Лучина продал младшему свое первородство за один-единственный чох.

Вспоминать об этом происшествии Лучиновы не любили, поскольку, лишь начинали вспоминать, как сразу отставали от переклятья еще на одну ночь, и значит следующую свадьбу требовалось сыграть еще на один день раньше.

Случилось происшествие в ту пору, когда от великого гуннского войска остался только утренний звон в правом ухе и два конских копыта, поросших крапивой с острыми, как щучьи зубы, листьями и наконечниками стрел вместо стрекучих ворсинок. В копытах еще долгое время ловили мохнатых, но уже просоленных окуней.

Тогда не только радимичи, но и все славянские племена верили и в сон, и в чох. Сон был еще ничуть не менее крепким, чем явь, поэтому нельзя было смотреть на свежий кусок мяса, не произнеся нужного заговора. Увидеть во сне мясо — к болезни. В ту пору увидеть мясо наяву означало, что и во сне можно захлебнуться кровью.

От одного чоха весь мир за мгновение рушился до самого основания и в следующее мгновение появлялся вновь. Так от чоха могли вовсе не исполниться самые важные замыслы во всякий благоприятный день. Потом, когда вселенная уже не стала рассыпаться, начали говорить, что чох подтверждает правдивость слов чихавющего. И то было верно, ведь все оставалось-таки на своих местах.

Жили два брата, сыновья первого князя Лучина. Старшего звали Зимослав, а младшего Летослав. Старший был лучшим охотником от самого Данапра до первого сорочьего гнезда. Младший умел распахивать поле слоями, как ромеи умели читать свои книжки — то есть перелистывая вспаханный дерн, как страницы. Еще он умел завязывать и развязывать узлы без веревки, а зимой любил спать так крепко, что ночи оседали у него в ноздрях вроде сажи, и он раз в неделю прочищал их замороженным волчьим хвостом.

Однажды Зимослав подобрал себе очень хороший день для охоты на медведя. Он тщательно обвел тот день охотичьими межами, похожими на полет сокола в небесах, облепил его глиной заговоров и поставил обжигаться на последнюю осеннюю зарю.

Но на рассвете, поднимаясь в путь по распущенному к порогу поясу, он нечаянно уронил на нос спящему брату свой охотничий оберег — железного лося о шести ногах. Летослав заворочался, гулко, как колодец, вздохнул, и Зимослав едва успел зажать ему нос, покрывшись холодным потом, сразу застучавшем и покатившемся по полу крупными градинами.

Зимослав очень испугался, что брат чихнет и весь его удачный день, которым он успел заранее похвалиться отцу, первому в роду князю Лучину, пойдет насмарку.

— Отпусти, брат, — попросил Летослав, невольно поменяв первый вздох на второй, еще более холодный, ведь с каждым новым вздохом зима наставала все быстрее. — Отпусти. Теперь все равно чихну.

— Не чихай, брат! — взмолился Зимослав. — Опозоришь меня!

— Ничего нельзя сделать, — признался Летослав. — Очень хочется.

— Проси у меня все, что угодно, — сказал в сердцах Зимослав. — Только не чихай.

Его младший брат подумал и решил:

— Скажу тебе, что со мной делать, только тяжко мне придется, а по такому случаю отдай, брат, мне свое первородство.

— Бери, брат, — простодушно отвечал Зимослав. — Ты скорый на руку. Узлы вяжешь, когда еще веревки в руках нет. Бери мое первородство. Мне за тобой не долго терпеть придется. А уж потом, помяни мое слово, и сам ты далеко от меня уже не убежишь, хотя на каждом поприще будешь оставлять по сыну. Догоню я тебя запросто.

— Реки молитву богу Роду на отдание первородства, — уже как старший проговорил Летослав, все еще торча носом в крепких пальцах брата, будто зверь в капкане.

Первый раз старший повиновался младшему.

— Теперь, брат, живо опусти меня вниз головой в ту кадушку, что до краев полна воды, — повелел Летослав. — Суй до самого дна. А потом отпускай мой нос и отбегай в сторону, а то намокнешь уже весь и тогда твоя охота все равно пойдет вчерашним ветром разгонять прошлогодний туман.

Обхватил брата Зимослав, понес его, будто колоду, на двор и, продышав лунку в первом ледке, покрывшем кадушку с водой, опустил в нее Летослава, как опускают для закалки только что выкованный меч.

Зашипел младший брат, забурлила вода, и, едва успел Зимослав отскочить в сторону, как лопнула кадушка, и вода растеклась в стороны лучами-ручейками, быстро замерзавшими на бегу.

Летослав поднялся на ноги, отряхнулся по-собачьи, утер нос и сказал брату:

— Все. Будет тебе сегодня охота.

Чему быть, того не миновать. Никогда не узнал Зимослав, что не смог его младший брат утерпеть и чихнул-таки, но был крепче брата передним умом и догадался, что надо чихнуть в воду и притом снизу вверх, от земли к небу — тогда мир не разрушится, потому как тогда всю силу человечьего чоха, что в ту пору не отличался по своей силе от чоха славянских богов, примет вода небесная, а не земная. А поскольку небесной, первородной воды всегда остается наверху немеренное количество, то и разрушительная сила может раствориться в ней без остатка, разве что — выльется лишним дождиком не раньше четвертого дня седьмицы. Умен был брат у Зимослава. Первым он среди всех славян сохранил свет на своем месте в трудный час, не испортил охоту старшему и приобрел за это первородство. Только вот с того самого дня пошло в Лучиновом роду переклятье.

Пришлось Лучиновым с той поры даже своих покойников хоронить по-особому — жен головой на запад, а мужей головой на восток, — чтобы для всех живых женщин ночь наступала на один шаг позже, на тот самый шаг к лону, что нужен для зачатья при последнем луче Солнца.

— Так и знай, княжич: нам твоего дня до нашего заката еще на целый век хватит, — повторил свои вещие слова князь Лучин и добавил к ним один вопрос: — Если мы тебя на закате отпустим, возьмешь в жены до заката мою дочь?

«Хоть трех, только отпусти, князь, — в тот же миг опрометчиво подумал Стимар, не терпевший пуститься в свою дорогу, но по усвоенной у ромеев привычке сначала повертел головой и сделал вид, что думать только начинает. — Хитроумны радимичи. Все у них обратным чином, догадались, что так сподручнее и легче выходит. Добрые люди себе невест в чужом роду крадут, а они — себе женихов.»

— Сватов нет, — надумавшись вволю, затянул он.

— А если будут, возьмешь? — сверкнул месяцем князь Лучин.

— Если, как положено: из чужого племени, да из моей родовы… — не унимал торг Туров северец, недавно вернувшийся из-за моря неизвестно кем.

— Тогда возьмешь, княжич?

«Делать нечего! — плюнул Стимар. — Неоткуда им взять сватом моего родовича, пока виру за Богита не положат. Одним закатом не обойдутся.»

— Тогда возьму, князь! — подтвердил он, не зная, что князь Лучин обладал особой прозорливостью, которой, как и своей мужской силой, хоть и кичился, но не показывал ее всякому встречному-поперечному.

— Верно ли я слышу твои слова? — спросил последнее радимич и приложил ладонь к уху.

Даже его княжеская гривна разошлась на шее, потому что сам уж-полоз потянулся головой к Стимару.

— Верно, слышишь, князь! — как в лесу, прокричал во всю глотку Стимар. — Возьму твою дочь, коли сват будет!

В следующий миг позади него словно бы спелое яблоко упало с яблони в безветренную погоду и подкатилось к столу.

— Вот тебе сват, княжич Туров, — сказал Лучин и вздохнул вольно, уже не боясь, с какой стороны вдыхает ветер.

— Вот тебе сват, княжич, — откликнулось сзади эхо голосом слобожанина Броги. — Я всем гожусь. Я тебе побратим, княжич.

«Эх, не ко времени ты созрел на той ветке, Брога! Повисел бы хоть до первого снега»- подумал Стимар, в первый миг изумившись, во второй — рассердившись на верного, но недогадливого в людских, не звериных, делах охотника, а в третий миг — уже успев простить его.

Никто из радимичей не заметил искусного охотника, кроме самого Лучина, а вернее — его особого дара. Брога подкрался к радимическому граду и запрыгнул на самую высокую Лучинову вежу, самая длинная тень которой была бывала на целый шаг короче самой короткой полуденной тени от самой низкой вежи Большого Дыма. Там он стал дожидаться своего часа, когда вновь наступит пора выручать княжича.

Лучин давно приметил чужака на своей веже и следил за ним со дна своего левого глаза, ущербным месяцем, который никому не мог быть виден до часа княжьей смерти, а в тот смертный час должен был выпасть из его глаза, как пустая скорлупа из гнезда.

— Есть сват, — сказал князь Лучин.

— Раз есть, то будет по-твоему, князь, — положил свое слово Стимар.

Тот, второй, кто пришел в нем и вместе с ним из Царьграда, до этих слов сидел в его душе, сложив руки на груди и прижав подбородок к коленям. Но после этих слов, тот распрямился, развернул плечи и надел на себя северского Стимара, как надевают перед долгой сечей на руку боевую перчатку, чтобы рука соединилась с рукояткой меча подобно мужу с женой на брачном ложе, но не слилась с железом намертво. Ибо и муж с женой после жаркого соития должны разъединиться как день с ночью.

Тот, второй, вошел своим языком в язык Стимара, дорос своим теменем до его темени. Потом он соединил свои зрачки со зрачками Стимара и пристально посмотрел на князя Лучина.

«Теперь я тебя обману, радимич, — подумал Стимар и его мысль уже не откликнулась в душе эхом, не разлетелась в разные стороны двумя черными птичьими тенями; теперь он и тот, второй, рожденный из золотого яйца в Царьграде, стали одно. — Ты творишь не по моей воле, обману тебя.»

Лучин увидел в зрачках северца второе дно и оторопел, а Брога, тем временем, вертел головой, ища позади прямую дорогу с обшитыми алой ниткой краями. Он знал, что только такая дорога сгодится для княжьего свата.

С недобрым предчувствием, дымной горечью защекотавшим ноздри, Лучин отвел взгляд от чужих зрачков, зародышей ночи, и перевел дух, приметив растерянность свата.

— Никак ты, сват, жениха потерял? — подковырнул он Брогу.

— Не жениха, а дорогу, — нашелся слобожанин. — Дороги у тебя, князь, негожие, старым лыком проложенные. Не по свату такие дороги, не по князю — и подавно.

«Никак, Брога, ты поумнел в одночасье!»- усмехнулся Стимар в правое ухо своему побратиму.

Слобожанин по-собачьи мотнул головой.

— Видал ты наши дороги, сват, — нахмурил бровь над своим месяцем князь Лучин и с его брови на столешницу тихонько заморосил осенний дождик. — Ты, охотник, их сам сторонился. Как зверь, под кустами только и крался. Мой глаз видел. Вижу и то, что нерасторопный ты сват, негожий для князя паче худой дороги. Ты уже здесь, а душа твоя еще в пути.

— Нерасторопен сват потому, что чересчур тороплив ты, князь-батюшка, — продолжил рядиться Брога, кинув косой взгляд на жениха. — А скоро, всем ведомо, только кошки одни рожают.

При таких словах уже не дождик, а град посыпался с брови на левую щеку князя Лучина и треснула братина на столешнице, а больше князь никакого вида не подал. Брога же двинулся дальше по худой радимической дорожке:

— И коли мы уже здесь оба — и сват, и жених — в твоих межах, князь, и коли сам ты, князь, желаешь, чтобы телега наперед коня бежала, так устрой все сам обратным чином — скорее некуда будет.

— Вот теперь добрые слова, сват, разумные, — обрадовался князь, и трещина, чрез которую из братины засочился и потек на полдень мед, затянулась сама собой, а княжья бровь посветлела, как вечернее облако на восточной стороне. — Говори. Будет по-твоему.

— Свату конь нужен, князь, — сказал Брога. — Вороной. С белой звездой во лбу.

— Будет тебе, конь, и вороной, и с белой звездой там, где только захочешь, — пообещал Лучин. — Еще чего?

— И чтоб врата твои были замкнуты, — велел Брога.

— Будут, — было слово князя.

— И чтоб врата покрыты были с исподнего покрывалом — обыденным да выбеленным, — напомнил Брога о древнем обычае.

В то время, когда вещая явь была опасней для сна, чем вещий сон для яви, невесты в первую брачную ночь не вскрикивали от боли, а поутру ветер не раздувал на глазах всего рода запятнанные крылья их былой девственности. Достаточно было ворот кремника, которые меняли столько раз, сколько замужних дочерей выпадало иметь князю на его веку. В ту пору первую брачную ночь каждый из молодых проводил в своем доме, в своем граде, за своими межами, а соединялись они во сне, что подступал к ним в ту ночь крепче всякой яви и жарче полуденного ветра. Врата невестиного рода запирались наглухо, словно от самого лютого врага, иначе с ночной тенью жениха в невесту мог войти другой, и считалось не самым страшным, если то случался всякий встречный и поперечный. И вот в то мгновение, когда молодые, собрав во сне всю силу земной любви, через все межи соединялись в одно, — тогда-то и начинали трещать ворота кремника. Ломались, легко похрустывая пучком старой соломы, дубовые засовы — и врата разлетались-рапахивались настежь, вылетали из петель и рассыпались на мелкие щепки. Тут весь род невесты начинал плясать и веселиться и подбирать острые щепки на лучины. Теми лучинами, зажженными навстречу жениху, и славили его наутро, после восхода Солнца, встречая и освещая его так, что ни с какой стороны не оставалось места для его тени, и той ничего не оставалось, как до самой ночи прижаться спиной с его подметкам.

Потом, когда на полуденном краю земли, в каком-то неизвестном народе одна жена не послушалась своего мужа, все изменилось. И с того дня ворота в брачные ночи повсюду стали оставаться целыми. Жениху и невесте с тех самых пор пришлось встречаться в первую ночь на одном брачном ложе и соединяться наяву, а невесты стали вскрикивать и ронять в щель между сном и явью капли крови, которым, в отличие от семян пшеницы, никогда не удавалось просочиться в землю.

С полуденной стороны через межи и племена, вроде лугового ветра, меняющего направление на каждом шагу и клонющему травы в разные стороны, долетел слух.

Говорили, что в тех далеких краях, где и упала в землю беда, разогнав по ней круги, сошедшиеся на самом земном пупе, — там на всякой яблоне обязательно вырастает и наливается одно злое яблоко, отличить которое от прочих, добрых, может только муж.

Злой дух, пришедший к женщине во сне, за одну ночь научил ее считать, и та, проснувшись поутру, пошла в сад. Пересчитав все яблоки и убедившись, что их очень много, она решила, что у нее теперь ума, а вместе с новым умом — и счастья, хватит сорвать наугад яблоко доброе, а не попасться сразу на злое. Она попробовала — и на первый раз ее замысел удался. На второй — тоже. Тогда возомнила женщина, что она умнее всех на свете. Так и лакомилась она втайне от мужа, пока не попалась на злое яблоко. Поначалу не заметила она никакого отличия, но, когда ночью возлегла она со своим мужем на ложе и он вошел в нее своей упругой плотью, то она вдруг вскрикнула от боли и пожалела, что не знала о такой боли раньше, а то стерпела бы и муж ни о чем не узнал бы.

«Почему ты кричишь?»- спросил ее муж. «Потому что мне хорошо», — ответила жена, поскольку, вкусив злого яблока, сразу научилась лгать. «Лучше, чем в прошлые ночи?»- удивился муж. «Гораздо лучше», — ответила жена. А в ту пору, когда лгать друг другу могли только торговцы и то лишь с полудня до первой тени, ложь с одного слова легко превращалась в правду. Солгав, женщина затем действительно испытала с мужем наслаждение куда большее, чем в прошлые ночи. А утром муж увидел на ложе и на своем пестике кровь и удивился. Пошел он в сад, к колодцу, обмыл кровь и, не заметив никакого повреждение на своей плоти, удивился еще больше. «Это твоя кровь», — сказал он жене. «Нет, не моя», — ответила та. «Тогда чья же?»- спросил муж. «Не знаю», — ответила жена. И муж больше не стал ни о чем ее спрашивать, потому что в то время мужья еще не знали за что можно гневаться на своих жен.

И вот под вечер он пошел в сад и, не заметив, что после ночи с женой сам потерял дар различения яблок, сорвал одно с иного дерева — и сразу попался на злом, поскольку жена успела выбрать хорошие яблоки уже в обеих судьбах — и своей, и мужа. Как только он надкусил его, то сразу сделался умным и догадался о проделках жены. Он вернулся в дом и сказал ей: «Глупая ты женщина. Теперь нам вовсе нельзя рвать в саду яблоки и придется навсегда покинуть его. Ведь если тебе еще хоть раз попадется злое яблоко, то ты станешь умнее всех, отчего твое лоно зарастет совсем и затвердеет, как родничок у младенца. Нам надо уйти отсюда».

И они покинули тот сад, и забили его врата, и до конца своего века скитались по пустыням, боясь заходить в другие сады. Они нарожали много детей, но все они, кроме одного, однажды утонули при переправе через реку-море.

С тех пор у всех невест появились в лоне — одни и те же на явь и на сон — запертые врата, а настоящие ворота — ворота кремников — больше не трещали и не распахивались на радость двух родов, сочетавшихся между собой молодыми супругами.

С тех пор повелся и новый обычай. Сват стал подъезжать к закрытым — но не на засов — вратам кремника, которые завешивали с внутренней стороны белым холщовым покрывалом, вытканным за один светлый день. Сват спускался с коня, подходил к вратам и, с видимым усилием приоткрыв их на один палец, протыкал копьем или мечом покрывало. В тот же миг невеста вскрикивала от боли, но оставалась невинной. Сват же, вытащив меч или копье из чужих ворот, видел на лезвии или наконечнике следы кровь и с этой радостной вестью возвращался за свои межи. То покрывало вывешивали потом на лицевую сторону врат — на обозрение грядущему в град жениху. При таком обычае в первую брачную ночь невеста более не испытывала страха и боли.

Позже на славянских землях все опять изменилось в худшую сторону, но уже по совершенно не ведомой никому причине.

Перстом, с которого сразу слетел последний, запоздавший к отлету на полдень дрозд, князь Лучин указал на двойные врата своего кремника, распахивавшиеся сразу в обе стороны, так что воротная тень никогда не успевала лечь от створ ни внутрь, ни наружу, а разрывалась, как растянутая ветвями лесная паутина. Поэтому врата Лучинова града никакой враг не мог разрушить разрыв-травой, приложив ее к наружной тени.

— Будет тебе, сват, и запор на воротах, и покрывало на запор, — все, о чем его просили, пообещал князь. — Что во что захочешь, в то сам и завернешь. А теперь, сват, не мешкай — твой черед отойти от стола.

— Как мой, когда совсем не мой?! — удивился Брога, взглянув на княжича быстрее, чем срывается с пальца тетива. — Не мой, а — княжича. Теперь, обратным чином, полагается ему выйти из твоего града, да за твои межи, за ним — уж и мне. Я, уж если ты, князь, спешишь-торопишься со свадьбой, далеко отходить не буду, а у твоего порога коня подожду…

— Таким чином жених к закату только успеет пирог из-за леса понюхать, — оборвал его Лучин. — Сразу ты верно угадал, сват, только потом в своем уме заплутал. Свадьба пойдет обратным чином — так и будет. Сначала — постеля мягкая с молодыми, потом — пир горой, а уж успеешь ли ты, сват, после пира к закату с той стороны к воротам на коне подъехать — там видно будет.

«Скор князь Лучин! — признал Стимар. — Даже скорее, чем хитер.»

А Броге, своему тайному побратиму, он сказал:

— Ты, мой сват, оказался, видать, торопливей женихова слова. Уж на что Лучиновы скоры — но даже их обогнал.

Князь Лучин приподнял правую бровь, посветил себе зарею, чтобы понять слова пленного жениха, но не понял. А Брога как будто и вправду поумнел скорее, чем краснеют щеки на холоду. Он глянул на княжича так быстро, что этим взглядом можно было догнать и схватить ту, уже отпущенную тетиву, — и сразу разгадал слова Стимара. В тот же миг он сбил с ног двух радимичей — одного навзничь, другого ничком — и пустился бежать к открытым воротам, чтобы все стало опять, как было перед началом торга между северским княжичем и радимическим князем по поводу свадьбы, и чтоб она заново осталась без свата. А без свата ее и быть не могло никакой — хоть налицо, хоть наизнанку.

Убегая, скакал слобожанин и вправо, и влево, зная радимичей, как лучших стрелков, но все же не успел их обмануть. Пока двое ушибленных вставали, двое других пустили вдогон Броге не по очереди, а враз — острие к острию — две стрелы. Одну справа, другую слева. Одна стрела, догоняя Брогу, пробила ему левую пятку, другая, перегоняя — правый носок. Замер Брога в одном полном шаге и ткнулся носом в дорогу прямо посреди ворот, между распахнутых створок.

Княжич грустно вздохнул, но лишь на один тот вздох и дал себе волю пригорюниться.

«Ничего, Брога, — сказал он про себя своем тайному побратиму. — Раз дважды не вышло, значит на третий раз уйдем от шустрых радимичей запросто. Следа разглядеть не успеют.»

Брогу, между тем, радимичи приминали и укатывали, вязали и скручивали, потом приподняли, как большой сноп, и унесли прочь от северского княжича, но не за пределы кремника: где-то поблизости хлопнула крышка — то ли сундука, то ли погреба.

— Сват есть, ветром не унесло, — утвердил довольный Лучин. — Твое слово в силе, княжич. Погоди — не беги сам. А то потом пожалеешь, что связали и поверх невесты силком положили.

Тут он махнул стаей зябликов, разлетевшихся у него из рукавов, и в княжьих хоромах сразу завертелся вихрь.

Не успел Стимар моргнуть, как вокруг него и около пронесся тем вихрем весь род Лучинов, за вычетом лишь невест, дочерей князя Лучина.

Вместе с чужим родом пронеслись вкруговую княжича два топора, семь пшеничных снопов, а следом — белое обыденное покрывало.

«Не для ворот», — догадался княжич, когда то белое, как глоток холодного молока застило на миг светлый день.

В одно мгновение радимичи срубили топорами с широкой столешницы все кувшины и братины, успевшие пустить в нее корни так же быстро, как и все, что росло, женилось и приносило приплод до заката у скорых Лучиновых, а потом замирало, дыханием и кровью в жилах пережидая стремительное переклятье до нового рассвета. Остались на столе только низенькие, гладкие пеньки. Но и пеньки не стали бы мешать молодым, потому что радимичи сразу покрыли стол долгими, вдвое длиннее обычных, снопами пшеницы. Пшеница же у Лучиновых была долгой потому, что всегда старалась перерасти до заката свою тень.

Сверху на снопы и легло белое покрывало.

— Пора, княжич, тебе выбирать, — сказал князь Лучин, которому вихрь раздул бороду на все четыре стороны света.

Он собрал зябликов обратно в рукава, а вся его родова покинула горницу и ушла в подклеть, из года в год прораставшую в землю всю глубже и глубже вроде пустотелого морковного корня.

— Вот тебе, княжич, брачное ложе, — указал князь на былую столешницу. — Шершням мы дупло заткнули — они не смогут унести твое желание, как полевой вихрь уносит пыль и семена. Ведь у вихря нет спины, а потому пыльная дорога и цветы после него все равно остаются на своих местах. Помни реченное. Я дал слово отпустить тебя на закате. Ты дал слово оставить до заката в моем роде свое семя. Не удержишь своего слова — я по своей воле отпущу из рук свое. С недавних пор отпустить слово стало куда легче, чем отпустить семя. Потому что умерли великие воины.

— Пусть и твои слова, князь, не станут длиннее моей дороги, — ответил княжич, вовсе не испугавшись и не уронив от испуга на чужую землю припасенного в кулаке обмана.

Тут ему под ноги вдруг потянуло сыростью. Обернувшись на запад он увидел каждым глазом сразу всех трех дочерей князя, покрытых одним платом, с которого стекала к столу-постели холодная дымка. Вышли невесты из той самой двери, что только и оставалась запертой до сего времени.

«Живые ли все?»- усомнился княжич, поежившись от рассветного холода, хотя на всех славянских землях уже переваливало за полдень.

— Нынче я сберегал своих дочерей вместе с утренним туманом, — предупредил князь. — Оттого все мои дочери остались на один день моложе. Так они вернее зачнут, ибо твое семя сохранится в их лоне два полных дня, а не один, как бывает у всех инородцев.

— Никак всех трех отдаешь мне разом, князь?! — удивился Стимар не столько щедроте Лучина, сколько своей прозорливости. — Или же хоть по часу на перемену между свадьбами оставишь?

— Неужто сам не успеешь управиться до заката, княжич? — в ответ хитро подмигнул своим колючим месяцем князь Лучин. — Неужто тебе силу твою собирать заново дольше, чем женщине вязать сноп?

От колючего месяца Стимар заморгал, будто ему сразу в оба глаза вонзились остриями упавшие в них ресницы, но свой замысел вовсе не проморгал. Он твердо решил, что не оставит в Лучиновом роду радимичей своего семени — ни в трех княжеских дочерях, ни в одной, а во что бы то ни стало унесет за Лучиновы межи и будет таить от всех свое семя до тех пор, пока не вернется по самой короткой дороге в Царьград и не отыщет виновного, не очистится от чужой тени, которую его род принял за волкодлака. Княжич опасался, что его семя до тех пор будет подобно оседающей на чистую воду саже.

— Пускай тогда твои дочери и станут вязать по очереди снопы, а начнет старшая, — хитро предложил он. — Как старшая закончит, так я с ней и сочетаюсь. А младшие пускай торопятся вдогонку. Вот и поглядим тогда, кто из нас скорее окажется.

В Царьграде один служивший во дворце македонский коновал однажды, забывшись во хмелю, поведал Стимару великую тайну, которую наяву знают только коновалы, а во сне — все гончары. Если женщина только что вязала сноп, толкла пестиком в ступе или держала в руках еще горячий, с обжига, кувшин, то пока ее руки не остыли, она всегда — если ее в эти мгновения обнимает мужчина — она всегда в эти мгновения чувствует входящую в ее лоно силу, даже если туда еще не вошла плоть.

Эту тайну и понадеялся теперь применить княжич, издали благодаря того пьяного коновала, но оказалось, что князя Лучина объехать труднее, чем радугу или завтрашний дождь.

— Кабы так, то я и сам недолго бы возился, княжич, — развел руками Лучин, рассыпая своих зябликов уже невзначай. — Только нет среди них старшей. Все трое родились в одночасье, как пальцы на одной руке.

— Неужто и зачал ты их, князь, в одночасье, как тремя пальцами, когда макаешь кусок хлеба в мед?! — изумился Стимар, вовсе не желая обидеть Лучина.

А тот и не обиделся, потому что так оно и случилось, как могло случиться только в его роду после переклятья.

Однажды, вернувшись с долгой охоты, съевшей у него приманку из целых трех хорошо откормленных дней, что пахли молочными поросятами, скорый на дело Лучин захотел наверстать упущенное и взял сразу трех своих жен, торопясь к закату наперегонки с Лучиновым переклятьем. Он велел живо соорудить для себя три ложа и расставить их на равных расстояниях друг от друга — от восточной межи до западной. Стоял наготове самый быстрый конь, хотя конь в тот год был в роду только один и принадлежал он самому князю.

Когда жены легли, он начал с той, что дождалась его первой на восточнном ложе, а завершил мужское дело, два раза вскочив и два раза спрыгнув с седла, в западной постели. Когда все жены после соития поочередно поднялись и сошли на землю, то их закатные тени оказались равной длины, что могло означать только одно: все три дочери князя были зачаты им в одно и то же мгновение, пустившее три одинаковых корня на три княжеских ложа.

А случилось то тройное зачатие на закате, как раз перед самой короткой летней ночью.

— Выбирай, княжич, сначала — первую, а потом — третью, вот и вся твоя воля-свобода, — вывел новый итог Лучин из своей старой сказки.

Один белый плат покрывал всех трех дочерей князя, и они чудились княжичу тем самым разделившимся натрое мгновением, которое князь и поймал на свою трехдневную приманку.

— По обратному чину платом покрыть невесту годится после зачатия, а не раньше, — заметил Стимар.

— Мудро, — согласился князь Лучин. — Только начал бы ты, княжич, с выбора, а то как бы потом глаз не хватило.

Но Стимар теперь стоял на своем, сомневаясь, как у него может не хватить глаз, если в Царьграде он, бывало, видал по полсотне красивых девушек разом и не за три, а за половину одного мгновения.

Тогда князь повелел снять с дочерей рассветный плат.

Зябкая полевая сырость потянулась низом обратно и рассеялась вместе с платом.

Перед Стимаром открылись лицом три красавицы-невесты, и Лучин оказался прав: глаз у княжича не хватило. Так красивы были дочери радимического князя, что, как ни пятился княжич, а все равно разом мог видеть только двух, а третья терялась, и от любой из тех трех потерь княжичу сразу делалось горько, будто он терял в самом конце пути из родной земли в Царьград какую-нибудь из самых дорогих сердцу вещиц, захваченных из дома — ножик Коломира, конек-оберег отца или даже один из тех новых красных сапожков, если бы тот случайно упал с корабля в бездонную и бескрайнюю полынью, что с любого из своих краев называлась морем.

Так и пятился княжич в растерянности, пока не уперся спиной в стену Лучинова кремника.

И тогда, невольно оперевшись на чужую стену, Стимар вздохнул с облегчением и понял, о чем предупреждал его князь Лучин: когда в самую короткую летнюю сходятся две зари, вечерняя и утренняя, тогда нельзя увидеть сразу три света, на самом деле являющихся небесной тенью одного Солнца. Две таких тени-зари Солнце отбрасывает в две стороны, чтобы замкнуть ими весь мир, как обручем-колесом в ночь летнего солнцестояния. И сойдясь кольцом, те две тени образуют на небосводе шов-полоску третьей тени, самой короткой, но самой широкой тени, похожей на родничок младенца. Соединение двух теней Солнца, обнимающих самую короткую ночь, кажется на небе и самым темным местом, но только такой тьмы, как догадался северский княжич, и боится дьявол, отец лжи, о котором предупреждал уже не какой-то радимический князь, а сам Господь Иисус Христос.

Как ни стой посреди той ночи, которой, как кольцом, соединен-скован весь небесный свет, в какую сторону ни смотри тогда, никогда не сможешь объять взглядом сразу три солнечных тени.

Так получилось и с дочерьми Лучина: с какой бы из них ни начинал считать Стимар, всякий раз сбивался со счета, притом теряя вовсе не его конец, а — начало.

Тогда решил он выбирать по-другому, как выбирал в Царьграде себе меч в день совершеннолетия. А выбрал он себе тот, который был больше остальных похож на полуденную дорогу от земного окоема до вежи Турова града, ведь по той дороге отец каждую осень возвращался домой из гона на Поле.

Дочь князя, зачатая им на западе, была очень красива. Своей красотой она изумляла больше, чем вишня, выросшая не в саду, а в березовой роще, и одевшаяся в белый цвет не по весне, а под дождем осеннего золота. Но на нижней губе у нее была родинка, будто на той вишне еще с прошлого года осталась одна засохшая и такая же упрямая, как само дерево, ягода. Когда князь Лучин поднимался с ложа, оставив свое семя догорать в лоне западной жены, он поцеловал ее перед тем, как нагим вскочить в седло. А жена, оставленная на западе, имела обыкновение долго разжевывать все мужнины поцелуи, как спелые ягоды, и выплевывать косточки. Вот откуда появилась родинка у дочери.

Восточная дочь князя была красивее ржаного поля в юной, серебряной спелости, когда на таком поле, как на тихой озерной воде, отражается не только падающий с неба сокол, но даже мерцает иглами холодной росы стук его хищного сердца. Но на этом поле один колос вырос выше остальных и был красного цвета. Темной краснотой тлел правый зрачок невесты, напомнивший Стимару о его давнем страхе.

Князь Лучин в молодости был легок на подъем и успевал завершить охоту до первого пота. И в тот день он от рассвета до заката оставался сух всем телом, как полуденный ветер. Только у восточной межи князю пришлось потрудиться втройне, потому что оставленную там на ложе супругу он взял у соседнего рода вирой за убитого в ссоре родича, и от этого ее лоно долго напоминало собой еще не вырытую и не обогретую углями могилу. Весь пот, успевавший у скорого князя после всякого труда высыхать еще под кожей, теперь выступил одной горячей каплей, пробежал с шипением по его теменному волосу и, упав в глаз жене, обжег ей зрачок. Жена вскрикнула, как в первую брачную ночь, и впервые испытала наслаждение от соития с мужем. С тех пор она стала видеть тем глазом только то, что происходит под землей на глубине в одно поприще, а ее дочь родилась с красным зрачком. Вернее на месте зрачка у нее оказалась прозрачная родинка.

Наконец княжич посмотрел на ту невесту, что стояля между своих сестер, и понял, что увидел ее впервые. Она была смуглее лицом и темнее волосом, как будто Солнце, не двигаясь на небе, всегда светило ей в спину. Ее мать принес из половецких зеель в радимические земли один отбившийся от племени жеребец. Тот жеребец успел проскакать прежде по землям и северцев, и вятичей, но никто не смог его поймать, кроме молодого Лучина, знавшего от отца тайный заговор на гон зверя. Три вещих слова надо со свистом выдохнуть через нос против его бега. Тогда чем быстрее будет бежать зверь, тем медленнее будет уходить у него из-под ног земля, а то и вовсе может двинуться вперед, а не назад — тогда или хватай добычу живьем, или сторонись.

Пока бешеный жеребец скакал, никто не видел красоты половчанки, а когда остановился, схваченный князем под уздцы, все Лучиновы увидели, что теперь могут гордиться добычей ничуть не меньше, чем своей радимической гордостью. Один из ветров следом захватил на востоке и принес Лучиновым слух, что половцы сами посадили девушку на бешеного жеребца и на целый день закрыли глаза и заткнули уши, чтобы не знать, куда и по какой дороге тот ее унесет. А родилась она половецкому кагану в самую короткую летнюю ночь от немой пленницы-гречанки благородного происхождения, причем в ее лоне единственной защитой девственности оказалась золотая ромейская монета, которую каган потом вставил на место глаза, выбитого в бою стрелою.

Самим половцам та каганская дочь казалась еще более красивой, чем потом — принявшим ее радимичам. Такой красивой, что мужчины, бросив на нее взгляд, сразу слепли до полночи, причем у ослепших стояла в глазах не тьма, а ее лицо, сама она и все, что было видно вокруг нее в мгновение того взгляда. Потому родичи, половцы, не ведавшие никаких межей, решили не выдавать ее замуж, а отпустить с жеребцом и ветром. Славян же спасла от слепоты ее более смуглая, чем у славянских красавиц кожа, а гордых радимичей и вовсе было трудно ослепить тем, что уродилось за их межами. Но и они дивились невольной добыче, потому Лучин и оставил для половчанки ложе посредине своей земли, чтобы никакие чужаки не дотянулись до нее через межу и не выкрали невзначай.

Каждый раз когда князь Лучин входил в лоно половчанки своей плотью, ему чудилось, будто он, самый быстрый охотник, вот-вот выпустит из рук самую дорогую в его жизни добычу. Каждый раз, когда копье наслаждения наконец пронзало ему хребет от крестца до холки, ему чудилось, будто его семя превращается в ветер, который не может угнаться за бешеным жеребцом. Такой и родилась его дочь.

Она выросла и стала красива невидимой красотой. Невидимой от того, что — слишком стремительной. Стоило кому-нибудь взглянуть на девушку, стоило поднять перед ней веки, как он сразу удивлялся ее красоте, но разглядеть ту красоту и насытиться ею хоть на четверть уже не мог, ибо всякий взгляд, длившийся дольше мгновения, безнадежно отставал от ее красоты, как ветер от бешеного жеребца.

У нее не было на лице никаких родинок, и только самые ближние родичи знали, что все скрытые родинки тянутся сплошной тропой по ее хребту, как Млечный Путь через небеса.

Когда северский княжич увидел срединную дочь князя Лучина, то обомлел и сразу забыл о своем хитром замысле совсем обмануть радимичей. В один миг он полюбил девушку всем сердцем и захотел ее всей своей плотью так сильно, что стена кремника, подпиравшая его спину, затрещала и сама собой отстранилась от него на целый шаг. Не догадался об истинной причине легкого выбора ни сам княжич, ни тот, второй, пришедший с ним из Царьграда и всегда умевший рассудительно ответить на все мысли и желания княжича. Сам того не разумея, княжич прозрел в серединной невесте и в ее лоне единственную, никому не ведомую дорогу, что могла тайно вывести его за все межи в одно не уловимое никакой охотой мгновение. То было мгновение, которое даже скорый князь Лучин не смог бы остановить своим особым заговором.

Тогда Стимар собрался с силами и сам двинулся от стены кремника вперед и, чем ближе подходил он к невесте, тем все сильнее поддавался страху, который был, однако, убит первым же реченным словом.

На самом деле страх принадлежал не ему, а тому, второму. Тот понадеялся защитить княжича холодным рассудком, но теперь чувствовал себя идущим на врага воином, которому под тяжелую броню стали на ходу со всех сторон заползать шершни.

Чем ближе подходил Стимар к невесте, тем сильнее ему казалось, что ее темные глаза немного косят внутрь. На самом же деле она видела его на шаг вперед. Такой дар передался ей от отца с матерью.

— Вот моя свобода, — сказал Стимар. — Не первая и не третья.

— Острый у тебя глаз, княжич, — усмехнулся Лучин в свой правый ус, отчего ус присвистнул. — Будь по-твоему.

Снова пронесся по горнице вихрь — в один миг женщины Лучинова рода увели за двери до поры лишних дочерей князя, а выбранную женихом уложили на постель.

Затрещало над головами, посыпались сверху щепки — и сразу стало во всем Лучиновом кремнике светлее. Оказалось, радимичи разобрали кровлю над княжьей горницей. Покрывало и брачная рубашка невесты стали белее снега, и лицо девушки еще больше посмуглело, напомнив Стимару издали заветную полынью на покрытой льдом реке.

Княжич поднял взгляд еще выше и с удивлением сощурился в синие небеса.

— Мы, Лучиновы, всякое дело зачинаем при Солнце, — гордо пояснил князь. — Оттого — и прозвание нашему роду.

— А вдруг птица пролетит и уронит? — отпустил лукавое слово княжич.

— А стрелы на что? — легко поймал князь то слово, как ленивую осеннюю муху. — Ни одна птица не пролетит над кремником, кроме голубицы, которая — на счастье. Мое слово крепко, княжич.

Теперь только ногам княжича еще оставалось помедлить, напоследок напомнив жениху, что женят того не по своей воле. И вот Стимар опустил взгляд на свои ромейские сапоги.

— Кто будет мне снимать сапоги вместо невесты? Твой домовик? — вопросил он, зная исконный обычай, что невеста должна своими руками стянуть сапоги с ног жениха перед брачным ложем.

— Благодарим, что напомнил про старое, только сам ты запамятовал про новое, княжич, — снова присвистнул правым усом князь. — Принял обратный чин — его и блюди.

Пока Стимар, глядя на свои красивые сапоги, рядился со скорым тестем по поводу последней свадебной чести, которую невеста должна оказать жениху, радимичи успели внести и поставить у изголовья ложа своего деревянного идола, а на самом изголовье оставили жареную утку.

Подняв глаза, княжич увидел на брачном ложе темную полосу, ровно отделившую невестину половину от пустовавшей до поры половины жениха. Он стал думать, что радимичи для какой-то своей выгоды навели на постели особую межу, пока не увидел, что это тень длинного меча, блеск которого еще не знал человеческой крови. То был меч-девственник. От своего острия чистым, блестящим родником он стекал в рукоятку, зажатую двумя деревянными руками. Ни в каком другом племени не было такого идола, державшего настоящий меч. У идола двумя свирелями, как и у князя Лучина, свисали усы, а над усами чернели выдолбленные, видно до самого затылка, глазницы.

— Таков наш обычай, — сказал князь Лучин. — В иных племенах сват разрубает птицу и подает молодым перед брачной ночью. У нас — приходит сам Перун-бог. Перун-бог сам разрубит птицу, когда ты, княжич, оставишь семя в нашем роду.

Стимару поднесли лохань с водой, и он, заглянув в нее, увидел свое отражение не на поверхности, а на самом дне, поэтому стал невольно черпать руками воду с самого дня, едва не срывая о сырое дерево ногти.

Потом он принял рушник и, закрыв глаза, стал, как делают и все люди, вытирать с лица мимолетно наступившую ночь.

Утираясь, он слышал, как повсюду вокруг него запираются наглухо двери. Наконец шумно выдохнул дубовый засов, устроенный по случаю «обратного чина» свадьбы с внешней стороны ворот кремника, и после этого ветер нагнувшийся в кремник сверху, положил в него, как в люльку младенца, тишину. Дыхание невесты не было слышно, ибо ничей слух не мог угнаться за ним. Из-за этого порой дочь князя принимали под утро за умершую.

«Таким бывает желание всякой девушки перед первой брачной ночью, — подумал Стимар, едва отняв рушник от лица и открыв глаза. — Оно крепко заперто со всех сторон, зато открыто всему небу. После брачной ночи все становится наоборот.»

— Исет, — послышалось слово, похожее на след ветра.

— Что? Как тебя зовут? — спросил княжич и догадался, что это было имя невесты, произнесенное раньше его вопроса.

— Такое имя дала мне мать, — заговорила девушка раньше, чем Стимар стал думать, что таких имен в славянских племенах никому не дают. — Чужое, верно. Но другие имена, ваши, не смогли бы угнаться за мной с самого рождения. Так говорила мать. Отец поверил ей.

Она все еще смотрела не на жениха, а в небо, и ее губы сомкнулись раньше, чем Стимар услышал слова про ее отца.

— Я люблю тебя, — сказала Исет, и Стимару снова пришлось проглотить свой вопрос, как непрожеванный кусок хлеба. — Ты похож на душу моей матери. Жеребец нес ее так быстро потому, что пытался угнаться за ее душой, ведь страшно нести на своем хребте мертвеца. Но мать не была мертвой, только дышала не так, как дышут созданные богами. Ее вдохом был выдох. Оттого в ее груди умещался весь мир, и душа легко находила себе новое место. Жеребец так и не угнался за ней.

Стимар, робея теперь по пути больше того, второго, подошел к высокой постели, приходившейся ему на ладонь выше мужской силы.

— Теперь у тебя две тени, и ты хочешь проскользнуть между ними на волю, — продолжала Исет.

— Ты прозорлива, — дивясь ее мудрости, признал Стимар.

— Лишь потому, что слышала о тебе и слишком долго смотрела на полночь, чтобы ты не прошел мимо, — отвечала Исет. — Теперь ты выбрал меня и, значит, дал мне желанную волю. Я должна отплатить тебе сполна. Укажу ту дорогу, какую ищешь… Поймешь завтра, как я вчера, — добавила она, опережая недоумение жениха. — Теперь подойди ко мне с закатной стороны… Потом… — добавила она в ответ на далеко отставшую от того ответа просьбу Стимара.

— Посмотри на меня, Исет, — наконец захотел он.

— …иначе жениху покажется, что он уже побывал там, где должен был побывать только сегодня, а не вчера, — предупредила Исет и рассмеялась.

Ее смех был не громче падения сухого листа с осины, однако небеса над кремником оказались для ее смеха слишком тесны.

Стимар обошел ложе и, остановившись на закатной стороне, увидел босые подошвы девушки. Они постоянно меняли цвет. На них появлялись то красноватая пыль, то зеленые нитки травы, то золотые отражения осенних листьев, то разбившиеся об землю капли дождя. Стимар догадался, что все это — верхние створки ее будущих следов, ведь каждый человеческий след на земле — это лишь нижняя половина раковины, в которой при каждом шаге, пока раковина еще цела и замкнута, прячется на мгновение вся жизнь. Хотя девушка лежала, но земля уже двигалась под ее ногами в какую-то не ведомую никому, кроме нее самой, сторону. Когда подошвы сделались в мелкую разноцветную крапинку, Стимар узнал песок, что лежал на берегу, под Большим Дымом, в том самом месте, у которого приставал к берегу девять лет назад корабль ромеев. Корабль и увез Турова последыша в Царьград.

— Тот, кто оглядывается на чужие следы, всегда идет не в ту сторону, — снова стремительно рассмеялась Исет. — Смотри. Я веду тебя. Вот тебе дорога.

Она взяла рубашку на бедрах и, раздвинув ноги, неторопливо потянула ее вверх.

Как и полагается всякой дороге, убегающей от взгляда к окоему земли, эта, белая полотняная дорога, между ногами невесты тоже сужалась, но куда быстрее обычной, и сходилась не к окоему земли, а к самому лону.

Княжич задохнулся от желания. Ему одинаково сильно, нестерпимо сильно захотелось, как войти в лоно, так и выйти из него с первым вздохом — то, чего он, последыш, был лишен с самого рождения.

Он отстранился от ложа и, нагнувшись, стал сам управляться с сапогами. Его голова оказалась как раз на высоте лона, и тогда он, не выдержав, распрямился и вздохнул в полную грудь.

А вдохнул он смех невесты, такой же беспредельный, как дыхание ее матери, и почувствовал, что его плен и запертый кремник радимичей ему больше не помеха. Выгнутое лезвие в руке старого Богита уже коснулось извне его плена.

— Разве добрый путник снимает сапоги в дорогу? — посмеялась над ним невеста Исет.

Тогда Стимар поднялся на ложе с западной стороны и только распустил свой пояс.

— Теперь не спеши, — уже забыв о своем смехе, предупредила жениха Исет. — Только в плохом сне дороги всегда короче, чем кажутся.

Княжич, повинуясь, двинулся по белой дороге, как по тонкому льду.

Исет же судорожно вдохнула западный ветер — вздохнула гораздо раньше, чем жених вошел своей плотью в ее лоно.

И Стимар тоже почувствовал, что вошел в ее лоно гораздо раньше, чем прикоснулся к ее телу.

— Не оглядывайся! — услышал он голос Исет.

Он двинулся вперед еще на полшага, и тогда его уже всего целиком охватило жаркое, ласково толкающее тепло — то тепло, которого он был лишен на всю жизнь в миг своего рождения.

Княжич невольно опустил взгляд и с изумлением посмотрел на белую дорогу и на свою плоть, не веря, что дорога уже кончилась, а его плоть еще не достигла цели.

— Не оглядывайся! — донеслось эхо, но опоздало.

Дорога стала короче, чем казалась, и Стимар уже не смог увернуться с нее от копья наслаждения. Копье-вихрь вонзилось ему в крестец, пронизало весь хребет и задрожало острием в его темени.

В тот же миг и семя княжича горячим копьем вырвалось из его плоти и не попало в лоно, а, потеряв силу, упало сверху на чрево Исет и застыло на нем блестящим рубцом, будто ее чрево некогда тоже разверзалось священным ножом, а потом оно легко, как две зари в самую короткую летнюю ночь, срослось вновь.

Княжич в единый миг весь ослабел, и сил у него осталось только удержаться, чтобы не упасть на свою невиданную невесту, как падает на землю сраженный ударом воин.

— Ты оглянулся, — без сожаления сказала Исет, не прикасаясь к своему чреву. — Не кручинься. Отдохни. До заката еще также далеко, как до минувшей ночи. Только тот, кто имеет две тени, может войти в одну реку дважды. Отдохни, княжич.

Стимар посмотрел за межу, отбрасываемую на солнце мечом идола, и хотел было лечь рядом с невестой, но лечь за той межой. Однако Исет быстро сжала его бока своими коленями и удержала над собой. Она сказала:

— Ложись на меня, княжич. Быстрее вернется сила. Перун-бог все видит и слышит. И тень его меча еще не стала короче лезвия. Ложись на меня и услышишь, когда я не говорю.

Дажетот, рассудительный второй, державший при себе, как мытарь, всю собранную ромейскую мудрость, не мог сразу разгадать слова Исет и посоветовал Стимару повиноваться невесте, уж во всем соблюдая «обратный чин».

Вроде осторожного зверя, подходящего все ближе к приманке, княжич двинулся дальше и заметил, что девушке стало тяжелее дышать. А еще он заметил, как ее рубашка смялась и груди уплощились. Он уразумел, что девушка наперед чувствует своим телом его собственный вес. Тогда он поскорее закрыл глаза и, только закрыл, как весь провалился в ее прохладный шепот.

Он чувствовал дыхание Исет своей спиной, как корабль — попутный ветер в парусе. А ее тело казалось ему текучим и ускользающим сразу на четыре стороны света потоком. Так же было с княжичем давно, по дороге через море в Царьград, в первые мгновения после окончания бури и его пробуждения в темной, сырой каморке, уже пронизанной чистотой нового утра.

— Не бойся меча, — шептала Исет. — Как только его тень станет короче лезвия, его удар не сможет повредить.

Стимар осторожно вздохнул, торопясь задать вопрос.

Серебряные подвески на правом виске невесты зашелестели раньше, чем их коснулся порыв его дыхания.

— Что мне делать? — поспешил спросить Стимар, не успев дослушать ее слова; он опасался, что иначе не догонит разумом ее новое веление.

— Посмотри, княжич, — сказала Исет, ведь второй вопрос княжича уже нагонял первый:

— Можно я посмотрю в твои глаза?

Он приподнял голову. Глаза Исет оказались и темны, как первая зимняя ночь, и ясны-прозрачны до звезд на дне. Стимар видел, что никакая тень, даже — ястребиная, не смогла бы пасть на такую глубину. На самом дне он приметил два ярких золотых кружка, две ромейских монеты. На тех монетах было написано имя последнего ромейского василевса: на левой — правильно, а на правой — задом наперед.

— У моей матери была только одна, — прошептала Исет, а ее смех донесся уже позади княжича. — Мой отец в степи, как и твой, тоже любил подниматься на самый высокий холм и подолгу смотреть на Царьград. Если долго смотреть на Солнце, то ослепнешь, ибо твои глаза оно запечатает своей тенью, как горячим воском. Оттого он стал носить ее монету в своем пустом глазу. А ты не слепнешь, потому что сам жил в Царьграде, а теперь оставил мне вторую монету.

— Ты тоже не слепа. Наверно потому, что твоя мать была родом из Царьграда, — сказал Стимар и почувствовал, что к нему вновь возвращается мужская сила.

— Не сила, а разумение, — смеясь, поправила княжича Исет. — Теперь ты свободен и можешь еще раз подумать о твоем семени.

— Я люблю тебя, — повторил Стимар, — и хочу войти в твое лоно.

— Не оглядывайся, — вновь пригрозила, хоть и со смехом, Исет.

Княжич приподнялся над девушкой, как и положено подниматься перед ударом всякому мечу, — и невольно бросил взгляд за межу.

Там широкое темное пятно пронеслось по белому, не тронутому ничьим тело полю, — тень птицы, спокойно, без всякой опаски пролетавшей над кремником.

«Проспал князь свое слово! — усмехнулся княжич. — Уронит птица — виру возьму. Одной свадебной уткой уже не откупится.»

Не успел он так лукаво подумать и замыслить еще один спор с радимическим князем, как в небе, над княжичем зазвенел жаворонок — не жаворонок, но какой-то звонкий колоколец, а вниз на белое, не мятое полотно в самом деле упало сверху — но не то, чего ожидал княжич, а кружок крови, потом — еще один, и уж закапало так, будто вовсе не проспал князь, а достал-таки птицу стрелой, только не потеряла она своей силы, а смогла перелететь через кремник, роняя вниз алые капли.

Тут и с тенью меча, который держал над ложем деревянный идол, стало происходить неожиданное: тень-межа стала вдруг сдвигаться по белому полотну на сторону невесты и укорачиваться куда быстрей, чем Солнце поднималось до того по своему пути-небосклону.

Мысли княжича в дыхании его невиданной невесты сделались куда быстрее тени всякого меча.

Вскинул он голову вверх до боли в холке и увидел то, о чем уже успел догадаться.

Из левого глаза радимического идола торчала длинная стрела с притороченным к оперению шариком-колокольцем, а по стреле, словно разорванное самоцветное ожерелье, быстро сбегала нитка крови, падая со стрелы вниз алыми бусинами.

Деревянными руками идол все еще поднимал меч, надеясь, если не ударить, то хоть уронить его лезвием на брачное ложе, а вернее прямо на хребет жениха.

Княжич изо всех сил оттолкнулся ногами от брачного ложа, но не навстречу лону невесты, а навстречу лезвию меча. Он схватил меч за крестовину, вырвал его из рук идола и, не раздумывая, разрубил им деревянную голову. Эта голова оказалась подобием ореха, в скорлупе которого пряталось не простое ядро, а настоящая человеческая голова того, кто таился внутри деревянного идола, и та голова тоже раскололась надвое вместе с идольской. А руки идола сразу упали, ударились об ствол и рассыпались, обнажив до того покрытые корой и теперь уже не живые руки радимича из рода Лучинова.

«Скор ты, князь, а я оказался еще скорее!», — подхватил радимической гордости Стимар и, встав на ложе в полный рост, огляделся вокруг.

Тут только, высунув голову над стенами княжеской горницы, он услышал звон колокольцев, окруживший кремник со всех сторон, и увидел, что радимичи не на жизнь, а на смерть отбиваются на стенах от того самого звона.

— Эй, северец! Туров! — донесся до Стимара крик сзади, с западной стороны. — Прячься!

Княжич обернулся. Там враги Лучиновых уже перевалились через зубастую челюсть тына и крепко набились в вежу, стреляя оттуда по оборонявшимся радимичам своими щебечущими и звенящими стрелами. Один из них, видно самый меткий, и заботился теперь о жизни княжича, раз уж однажды успел спасти ее.

По шарикам-колокольцам и такому же, с легким перезвоном, чужому говору Стимар узнал вятичей[84], великим скопом напавшим на град.

— Они пришли за тобой, — предупредила прозорливая Исет. — Прячься и от них, если хочешь пройти между своих теней.

Теперь Стимар понял, что неспроста она уговорила его не снимать сапоги.

Он спрыгнул с постели, ткнул длинный меч в половицу, расщепив ее острием между ногами надвое, и живо подпоясался.

— Ты мне жена, — по-хозяйски сказал он Исет. — В обиду не дам, а с собой заберу.

Девушка легко, как роса с летнего поля, поднялась с ложа на полуночную сторону. Обыденное покрывало на ее половине осталось таким же ровным и гладким, будто она вовсе не ложилась на него.

— Не оглядывайся, княжич, — то ли повторила она, то ли опять дождалась эха, ведь уста ее не разомкнулись. — Тогда успеешь пройти.

— Ты жена мне, — решил княжич и, хотел было взять ее руку так же крепко, как своей правой рукой уже держал меч.

Но Исет ускользнула и в единый миг оказалась от него с другой, полуденной стороны, ложа.

— Я заберу тебя с собой в Царьград, — сказал ей Стимар. — Там тебя окрестят, а потом нас обвенчают по закону.

— Только если ты найдешь дорогу между тем, что уже было, и тем, что будет, — смеясь, отвечала Исет.

Княжич еще раз попробовал было поймать ее, но лишь просыпал между пальцами звон ее серебряных подвесок.

В тот же миг западная дверь горницы задрожала эхом шагов, отворилась, и в горницу ввалились трое Лучинов во главе с братом Исет, один раз уже поймавшем княжича — было то в Велесовой Роще.

В их руках сверкали мечи, а на лицах — капли боевого пота.

— Туров не вошел в Лучинов род! — крикнула Исет своему брату. — Знай правду!

Она побежала к нему и, схватив его за свободную руку, приложила ее к своему лону.

— А мертвым и подавно не войдет, — добавила она. — Не спеши, брат. Потеряешь больше, чем хочешь поймать.

Скорый Лучинов в одно мгновение бросил сразу три взгляда. Один — на брачное ложе, чистое с невестиной половины и запятнанное чужой кровью на стороне жениха. Другой взгляд — на разрубленного идола. А третий — на самого жениха, северского княжича.

— Хитрый северец, — сверкнул он тем, третьим взглядом злее своего меча. — Жнешь кровь, где не сеял. Теперь с тебя — вира. А вира до заката не терпит.

Он крепко обхватил Исет за плечи и предупредил ее:

— Не спеши и ты, сестра, на волю, как твоя мать. Пир еще идет, значит и свадьба не кончена.

Он остался с Исет на месте, загородив собой и сестрою открытую дверь, а двое воинов двинулись навстречу Стимару.

У одного солнечная искра побежала по лезвию меча от рукоятки до острия, а другой отвел свой меч так, чтобы слепить северцу глаза.

«Живым не возьмут, а мертвым не дамся», — решил Стимар, пятясь и примеряясь к бою. Он догадался, что первый воин будет отвлекать его на на себя, а второй, тем временем, улучит миг ударить его по руке плоской стороной меча, чтобы выбить из его, Стимара, правой руки силу держать оружие, а вместо силы и меча вложить в руку боль.

— Обрубайте с него все лишнее, кроме песта, — велел сын князя Лучина, смеясь так, будто точил лезвие об камень. — Пестом ему еще воду толочь.

— Они тебе тоже братья? — спросил Стимар Исет через мечи наступавших на него радимичей.

— Как палые перья ветру, — ответила Исет.

— Будь по-твоему, княжич Лучинов, — сказал Стимар раньше, чем созрел его новый замысел. — Виру за старого Богита я взял, а две свои виры станут тяжелой ношей. Лишний груз для дальней дороги.

— Стойте! — велел брат Исет своим воинам. — Чего ты хочешь, северец?

— Чтобы ты сам встал у постели Перуном-богом и разрубил птицу, — удивил его Стимар. — Тогда я войду в твой род.

Мечи ослабли в руках радимичей и поникли вниз. Воины превратились из воинов в двух глупых баранов.

— Мечом хочешь войти или как иначе? — недоверчиво усмехнулся сын Лучинова князя.

Стимар же на полуденной стороне в ответ расщепил мечом теперь уж не половицу, а главную Лучинову дорогу, что вела из лесу к столу в княжеской горнице, и вытер с ладони оставшейся на ней пот убитого им радимича, таившегося в идоле.

— Как теперь пожелает невеста, коли свадьба все еще идет обратным чином, — сказал он. — Слово твоего отца — отпустить меня до заката.

Улыбка, словно искра по острому лезвию, пробежала по губам Лучинова куда скорее, чем тот подтвердил:

— Слово отца верно.

Стимар подошел к ложу и завалился на него навзничь как ни в чем ни бывало. Он лег на свою, тронутую лишь чужой кровью половину брачной постели.

Как только он лег, так сразу услышал, как на пол упали две ромейских монеты и раскатились в разные сторон.

Он приподнялся и, посмотрев на Исет, увидел, что это из ее глаз выпала судьба, и она превратилась из вестника в обыкновенную смертную девушку, которая не пропадет, как мара, если перекреститься, и которую вправду можно будет вести под венец после того, как она сама станет крещеной.

— Ты опять вступил в чужой след, княжич, — со страхом проговорила Исет, и ее губы едва шевелились, отставая от слов; видно было, что душа ее осталась на месте и любит она северца так же сильно, как и раньше, когда пребывала в обличии зачарованного вестника. — Брат убьет тебя, как только ты войдешь в род, чтобы ты больше не достался никому. Вятичи пришли за тобой.

— Молчи, сестра! — захрипел княжич Лучинов. — Слово моего отца верно!

«Он отпустит мою душу до заката, то верно», — подумал Стимар, а вслух сказал:

— Медлишь, Лучинов, — сказал он. — Одолеют вас вятичи еще до полудня — и свадьба станет уже их, а не ваша.

Вывернулась Исет из-под руки брата, но не успела выскочить в дверь. Скорый Лучинов схватил ее за волосы.

«Посмотрим, княжич, кого ты скорее разрубишь — утку или свою родную сестру», — подумал Стимар, начав для виду неторопливо распускать пояс.

— Живо берите ее! — велел Лучинов своим воинам.

Те вложили мечи в ножны, чего и дожидался Стимар, и крепко схватив невесту с двух сторон за белые руки, потянули к брачному ложу.

Тем временем, сам радимический княжич уже успел не только отодвинуть прочь рассеченного по темени и теперь ни на что не годного Перуна-бога, и встать на его место, но и успел он без труда отмахнуться мечом от двух вражеских стрел, пущенных в него с захваченной вежи. Стрелы только звякнули по углам и затихли.

— Моя смерть не перегонит твою, северец Туров, — гордо предупредил Лучинов Стимара. — И не надейся.

Туров же, не тратя лишних слов, продолжал возиться с поясом.

— Княжич, никогда не будет тебе пути за межи, как моей матери на том половецком жеребце, — услышал он горький голос Исет. — Отпускаешь ты свою дорогу, как пояс. Нет теперь в тебе воли, какую можно любить.

— Крепче держите ее, а то вырвется, — и предупредил Стимар радимичей.

Те послушались.

Увидел княжич над собой вместо неба глаза Исет. Не было в них теперь никаких ромейских монет, а упало из них прямо на губы Стимара две слезы вкуса еще не пролитой крови.

«Без крови и не обойдется», — вздохнул княжич Туров и, как только тень невесты покрыла его полностью с ног до головы, вывернулся он из-под нее с брачной постели на полуденную сторону и лягнул-ударил ногой прямо в срамное место подошедшего с той стороны радимича.

Воин оторвался от девушки, невольно выдохнул всю свою силу и клубком закатился под княжеский стол.

А княжич, живо прихватив меч из главной Лучиновой дороги, был уже в бегах.

Второй воин, оставив на ложе свою ношу, хотел было настичь Стимара в дверях и ринулся за ним, на ходу опорожняя свои ножны.

— Руби! — яростно крикнул вдогонку своему Лучинов.

У самой двери Стимар обманул радимича — не прыгнул в проем от погони, а упал на колени и ткнулся в порог ничком. Меч пропел над ним и рассек поперек дверной косяк на целую ладонь глубже своей тени.

В тот же миг Стимар распрямился, выворачиваясь назад, и с размаху ударил радимича по лицу плоской стороной меча. Тот повалился навзничь со следом на лице, похожим на след тележного колеса.

Как раз хватило времени княжичу — отступить на один шаг в проем двери, чтобы косяки оказались защитой от ударов сбоку.

А скорый Лучинов уже успел и вторую руку вооружить мечом воина, которого Стимар сразил подлым ударом, и уже набегал на северца, в бешенстве грозя перегрызть его двумя мечами, как собака перегрызает кость.

— Будь проклят, Туров! — хрипел он, роняя с губ не пену, а хлопья нескорого еще снега. — Смерть твоя останется там же, где ложь! Не дальше моего порога!

«А твоя где, Лучинов?»- не успел спросить радимича Стимар, как ему в правое ухо на лету шепнуло короткое лезвие: «Здесь!» — и он только увидел рукоятку засапожного ножа, пробившего кадык Лучинова княжича.

— Будь ты проклят… — будто уже не сам Лучинов, а его кровь заклекотала в горле, а вместо имени врага у него изо рта уже выпала обоим под ноги багряная лента.

Лучинов попятился назад, словно пытаясь отстраниться от ножа, пронзившего ему горло и стал падать навзничь, прямо на постель. И упал он затылком на чрево своей сестры, поднимавшийся в то мгновение с брачного ложа на закадную сторону.

— Что ж ты сделал, Брога! — простонал Стимар, услышав у себя за спиной его радостное дыхание.

— Спас тебе жизнь, побратим! — ответил тот, гордясь тем, как сумел не только выбраться из затвора с помощью того самого засапожного ножа, что не догадались прибрать к рукам радимичи, но и укусить им насмерть двух сторожей. — Теперь уведу тебя тайным путем. Не то, как уж повелось, княжич, снова угодишь из огня да в полымя.

— Не могу один, — покачал головой Стимар и двинулся к невесте. — Брат твой сам смерть искал, — сказал он ей и протянул руку. — То его дорога. Ты пойдешь со мной.

— Брось ее, княжич! — закричал позади него Брога. — То чары и блазно Лучиново! Пропадешь!

Он хватился своих оберегов и только со злостью плюнул на пол и раздавил плевок левой ногой.

Исет все еще держала в руках голову брата, как держат княжескую братину, ставя ее на праздничный стол. Он только подняла глаза на Стимара. Он увидел, что глаза ее сухи, и в тот же миг все слова, которые он хотел услышать от девушки, закапали уже не алой кровью, а прозрачными слезами с губ ее убитого брата.

Наконец Исет оставила брата и поднялась перед Стимаром. Вся ее белая, невестина рубаха от чрева до нижнего края подола была расписана-расшита не ее, не невестиной кровью и прорезана на палец чуть ниже лона. Нож Броги пробил горло радимичу насквозь.

— Теперь не могу идти с тобой, пока на мне не заживет рана моего брата, — тихо сказала она Стимару и, взяв его за левую руку, приложила ее к своему лону. — Вот она.

И княжич покрылся холодным потом, ощутив, что и вправду прикасается не к лону, а к глубоко рассеченной на две стороны плоти, в которой нет ничего, кроме гнетущей жаркой тяги соединиться краями вновь.

— Уходи, княжич! — взмолился позади него Брога. — Здесь пропадешь!

— Уходи! — откликнулась эхом Исет.

Стимар закрыл глаза и тяжко вздохнул, на миг, в своем вздохе, ощутив самого себя той бездонной, сквозной и уже начинающей срастаться раной.

— Не оглядывайся! — было ему последнее веление, и оно донеслось до него с неизвестной стороны света.

Княжич очнулся, открыл глаза и вышел на свет, ощутив под ногами не твердь, а звон бесчисленных бубенцов.

— Что это? — удивился он, пытаясь оглядеться и видя вокруг много убитых радимичей, пораженных стрелами, что, качаясь, как осенние метелки на лугу, позвякивали своими веселыми бубенцами.

Брога куда-то все тянул за руку еще не отмершего от чар княжича, хромая на ходу сразу на обе ноги, проколотые стрелами Лучиновых, и потому оставляя поверх своих человечьих следов вереницу красных, видом похожих на собачьи.

— Тут стрелы вятичей! — напомнил Брога. — Вятичи! Их теперь кругом видимо-невидимо! Они-то и любят звон, на все бубенцы вешают. А ныне они тебя себе от радимичей всем скопом отбивают. А сами-то они, вятичи, — орда такая, нужна ли тебе, княжич?

— Ни к чему, — помотал головой Стимар, пытаясь вспомнить, что же случилось с ним в какой-то низкой горнице, запертой со всех сторон, но лишенной кровли. — У них дорог, как у муравьев в лесу, а у меня своя, одна дорога еще до половины не смотана.

— Видишь, догадлив я, княжич. Так и сам разумею: лучше пропасть костью в зубах собаки, чем червяком в муравейнике. Уж больно много народилось этих вятичей. — И Брога решил заранее порадовать своего тайного побратима, едва не потерявшего голову от чужих чар: — За тем и добрую лазейку для тебя, княжич, уже припас.

Увидев знакомые ворота кремника, Стимар оттолкнулся было от Броги туда, но Брога удержал его:

— Нельзя в ворота! — крепко прихватив княжича, крикнул он ему прямо в ухо, так что у Стимара зазвенело в другом. — Из них — не на волю, а прямиком — в яму! К вятичам!

И едва Брога оттянул княжича от ворот кремника, как снаружи затрещал засов. Врата стали выламываться внутрь — и Стимар увидел радимичей, пятящихся спинами в свой кремник. Так сильно напирали на них своей немеренной силой бесчисленные вятичи. А Стимар смутно вспомнил, что радимичи устроили ему свадьбу «обратным чином», и стало понятно, почему они теперь движутся задом-наперед.

— Да ведь тут вежа! — удивился княжич, заметив, что ведет его Брога по долгой и широкой даже перед самым полднем тени. — Откуда на веже лазейка?

— Ныне, княжич, только с высокой вежи и можно будет тебе волю увидеть, — сказал Брога, по ходу дела положив мечом еще двух радимичей, вставших на его дороге.

Одному он рассек грудь, распахнув ее, как ромейскую книгу, писанную горячей киноварью, а у другого скатил в крапиву голову, и она там еще долго каталась и кряхтела от укусов.

— На таком-то пиру никаким сватам теперь уж не разобрать, кому виру класть, — решил оправдаться сват-Брога перед невольным женихом за учиненные налегке смерти хозяев.

В утробе вежи он одолел еще трех воинов-радимичей, пустив их кровушку наружу изо всех щелей сруба.

Наконец вывел он Стимара под «костер», на самый верх вежи, продувавшийся всеми ветрами.

— Вот тебе, лазейка, княжич! — гордо сказал он.

Поморгал Стимар и как будто очнулся, пришел в себя совсем, сдули верхние ветры с него, с его век и чела, последний дым чар, а заодно унесли и весь их пепел. Он осмотрелся кругом.

Хороша была лазейка! Открывалась она куда душе угодно — на все четыре стороны света. На полуденную сторону — так едва ли не на сам Царьград.

Поглядел Стимар вниз, вправо и влево, с той угловой межи и увидел, что вятичи облепили весь Лучинов кремник, будто муравьи большого жука, уже выперли скопом ворота, там и сям перебралсь и через тын и теперь шарили по всем клетям и закоулкам. От звона их бубенцов, навешанных пуговицами, ожерельями и даже оберегами на рукоятях мечей и древках рогатин, так и закладывало уши.

— Тебя ищут, княжич, — похвалился Брога.

— Порыщут и найдут, — усмехнулся крепко очнувшийся третий Туров сын. — Тогда только потрясут вежу, и оба покатимся им в руки, как спелые яблочки.

— Не покатимся, а закатимся, и не в их руки, а в темные кусты. А яблоню нашу с тобой, княжич, сами обтрясти успеем, — заговорил загадками слобожанин.

— Никак у тебя чудо-скатерть за поясом? — не поверил княжич Туров. — Сверху вниз до глухого леса расстелишь?

— Скатерть не скатерть, а — саму радимическую вежу до лесу и расстелю, — пуще похвалился Брога.

Княжич так и выпучил глаза на невиданного богатыря, которого недруги по кустам и клетям уже не раз прятали.

— Потом пожалеешь, княжич, что сразу не поверил, — еще и пророчествовать нарядился Брога. — Показывал мне старший брат, как можно вежу повалить. А его самого отец учил. А отца — дед. А деда…

— И много вы, слободские, веж поленицами навалили? — перебил цепочку слободской родовы Стимар.

— От прапрапрадеда — еще ни одной, — не отведя глаз, честно признался Брога. — А пращур, многие видали, управился. Когда готы подожгли в ту пору наш кремник, тогда дед последнюю целую межу на них обрушил и целую сотню разом, как мух, подавил.

— Не слыхал я о таком крепком слове, — уже не насмехаясь, а удивляясь, признался побратиму и княжич.

— Не словом валят вежи, а разумением и своими руками, — просветил его Брога. — Видал, княжич, как ветер может повалить в густом лесу и самое крепкое дерево? Полвека оно стояло и не поддавалось никакой буре-грозе — и вдруг дунул ему ветер в самую вершину, будто в затылок обухом ударил, — и дунул-то даже не в полную свою силу. А древо — и пошло-двинулось прямиком да на бок. Хрустнуло от корня и повалилось. Только землю выворотило, подняло ее корнями столько, сколько сил напоследок осталось. Отчего так бывает?

— Такая мудрость до меня не дошла, — ответил княжич. — Видать, только вы, слободские, ее от всех и таите, раз сами ни веж, ни кремников на своей земле не держите. Знали бы вашу мудрость в иных родах и племенах малые — все бы кремники без веж остались.

— Верно, так и случилось бы, княжич, — кивнул Брога. — Вот оно как в лесу бывает, а не в кремниках: подбирается ветер к древу, испытует его, ощупывает долго, ищет у него становую жилу. Меч в ножнах висит — всегда видно какой стороной. А древо — тоже вроде ножен, только эти ножны круглые и твердые, и меч-хребтину в тех твердых ножнах долго надо прощупывать. Лишь только ветер уразумеет, как заправлена в древе становая жила, так дело остается за малым — силы да веления Стрибожьего ему дождаться. А с вежой и того проще — она пустая внутри, как дерево не живое, а гнилое.

— Выходит, и нам Перунова веления дожидаться? — все еще не доверял слободскому слову Туров княжич.

— Нам и дожидаться не надо. Своей силы — немерено, — смело хватил давно уж набравшийся храбрости слобожанин. — Ты стой здесь, княжич и дожидайся не Перунова грома, а моего крика. Как я отыщу в веже становую жилу, так покажу тебе, откуда-куда дышать бегом. Будешь, как крона древесная, помогать ветру валить ствол. А заодно — примеряйся, как с вежи прыгнуть, когда она стелиться начнет. Не ровен час — расшибешься, как яйцо птичье, коли прямо на землю ступишь с такой вышины. Примеряйся к кустям и веткам, чтобы словно на мягкий стожок пришлось.

Так изумился слободскому искусству княжич, что больше ничем не перечил побратиму.

Брога шустрой белой пробежал по ступеням вниз и у самой подошвы вежи стал ощупывать ее стены, ища, как учил брат, становую жилу. Обошел он изнутри весь сруб трижды, потому что опыта никакого еще не имел. Да и радимичи с вятичами ненароком мешали Броге. Пришлось ему, скрепя сердце, еще не то двоих, не то троих, ткнуть между ног мечом, а потом и добить по хребту, чтоб не мучились и своих отомстить не звали.

Наконец показалось слобожанину, что в одном из углов, стала медленно биться у него под пальцами, как на человечьей вые, одна тугая теплая жила. Там и смолы на щелях выступило больше, и липла она к пальцам сильнее, и пахло от нее как будто медом. Тогда надавил Брога в то место кулаком — и пихнул плечом сначала в правый венец, потом — в левый.

Скрипнули, будто с испугом, обе стены.

Шевельнулось и под ногами у Броги, как на болоте.

Радостный Брога взлетел наверх и показал княжичу, от какого угла к какому бегать.

— Давай, княжич, без устали. Туда-сюда. Будто ты — голодный кобель на цепи.

— И для тебя, побратим, я — лохматый кобель ныне, — покачал головой Стимар.

— Уж не обессудь, побратим, — ничуть не смутился Брога. — Хоть кобелем, хоть лисою — нынче лишь бы ноги унести.

— А ты как же? — побеспокоился княжич о побратиме. — Не завалит тебя самого, когда падать начнет?

— Брогу лесом завалить, что таракана — дровами. Он свою щель найдет, — успокоил княжича слобожанин и снова нырнул вниз, только посыпались горохом по лестницам вежи его быстрые шаги.

Вернулся он на тайное место, уперся снова кулаком в жилу, развернул плечи и крикнул наверх:

— Начинай справа налево, княжич, как указал.

Стимар принялся бегать туда-сюда по указке Броги, и показалось ему вскоре, будто пол принялся из середины горбом расти и потому сбегать с него на обе стороны стало легче. Удивился он, замер и удивился еще больше: в самом деле начала раскачиваться вежа, как лодка и лес вокруг Лучинова кремника заходил волнами.

— Туго стало, княжич! — донесся снизу голос Броги. — Не выпал ли ты, отзовись!

Стимар отозвался и снова дал подмогу его рукам своими ногами. Но теперь на ходу уже зорче вглядывался в лес, присматривая себе крону погуще и кусты помягче.

Не замечал ни он, ни Брога — обоим было уже не до врагов, — как позабыли радимичи и вятичи про свою жестокую сечу и сбились одним глупым стадом на другой стороне кремника, задрав головы, разевая рты и невзначай проглатывая последних осенних мух. Страх охватил воинов — никогда они не видали, чтобы вежи шатались, будто немало испивши хмельного меда.

Наконец сдалась вежа, не выдержала, вздрогнула и треснула всем своим полым столпом — так громко треснула, что раскололись в Лучиновом граде все глиняные горшки и кувшины, а в лесу, на три поприща вокруг, разом поосыпались с деревьев все листья. Захрустели у вежи венцы, как кости, повылетали из венцов снизу двухобхватные бревна и подавили число вятичей куда большее, чем положили своей силой и отвагой отбивавшиеся от них радимичи — не пропала зря их вежа. Она стала крениться и, как только указала своим «петухом» уже не на Солнце, ставшее на полдень, а только-то на самое высокое в лесу воронье гнездо, так княжич оттолкнулся от вежи изо всех сил ногами и стремглав полетел на выбраный им в лесу ясень.

Только не подумал он о том, что вежа поделится с ним силой своего падения, превратившись в подобие ромейской метательной машины. Полетел он куда дальше того места, где стоял ясень, и с горя свалил всю вину за плохой глазомер на Брогу, полагая, что перестарался побратим, которому после затвора в погребе от злости и стыда сил девать было некуда.

Княжич пролетел еще над двумя ясенями, потом над тремя кленами, потом смахнул шишки с вершин девяти елок и приготовился разбиться насмерть. И вдруг он увидел, что на самом краю лесной балки, между высокими деревьями, растянута большая сеть. Так радимичи в своих лесах, как в ту пору и все прочие племена, ловили, будто рыб в море или озере, стаи улетающих на полдень птиц, а заодно и свои мудрые мысли, залетавшие зимой и летом в чащобу, а по осени тянувшиеся вслед за пернатыми.

«Птицей уйти не вышло, поднатужимся — рыбой, — едва услышал Стимар свою мысль сквозь свист в ушах. — Все лучше, чем уходить от своих волкодлаком.»

Княжич выставил в сторону ногу, больно зацепился на ветку, чтобы покончить с полетом, оттого сразу круто скосил головой вниз и угодил прямо в середину сети.

Ту сеть радимичи поставили накануне, потому и не попало в нее еще ни одной настоящей птицы, а знатной добычей того злосчастного для радимичей дня опять оказался только Туров княжич. По нему и зазвенели на верхних краях ловчих сетей колокольцы, оповещая охотников о несказанной удаче.

«Звону от вятичей было мало, — только и пожалел княжич, пытаясь выпутаться из тенет. — Теперь им подмога.»

Выпутаться ему из сети оказалось труднее, чем мухе из паутины. Своим вовсе не птичьим весом он попортил чужую сеть, сорвал ее с половины крючков и распорок и потому очутился в ней хуже, чем в мешке, повешенном на сук. На беду не осталось при нем никакого ножа.

Он стал перебирать каждую ячею и тревожно гадать, в каком ухе у него звенит сильнее. Получалось — в обоих. К добру такой приметы быть не могло. И верно: звону скоро со стороны Лучинова кремника прибавилось.

Как ни путался Стимар в сети, запутаться сильнее ему никак не удавалось, а освободиться — и подавно.

«Вот теперь, Брога, и не хватает тебя с твоим засапожным ножом, — переводя дух, пожалел княжич. — Тороплив ты стал с годами.»

Он поглядел в чащу и видит: шевелится чаща, как муравьиная плешь в жаркий день. Шевелится чаща и звенит все громче. Хозяев леса, радимичей, Стимар ждать не стал и не ошибся. Заполонили их лес вятичи, звон к звону шел. Наконец, не оставив в лесу на одного куста целым, вятичи добрались всей пешей ордой до балки, над которой повис северец, и обступили сети.

Много было вятичей. Дышали они снизу так, что невмоготу жарко стало северцу. Потом посвежело: вятичи затаили дыхание и дали звенеть в лесу только княжеским бубенцам, висевшим на гриве, хвосте, сбруе, седле княжеского жеребца и на гривне, серьгах и поясе самого князя.

Они расступились перед своим старым князем, растолкав деревья, и князь, подъехав к сети, задрал седую голову.

— На счастье — птица, — изрек он.

Стимар вывернулся в сети так, чтобы видеть князя, и увидел по белесым творожным глазам, что в ощип его, северца, если и понесут, то не сразу.

— На счастье — та, что золотые яйца несет, — ответил он сверху. — А от пойманной дождешься ли, князь?

— Коли захочет, так у нас и золотое снесет, — не растерялся мудрый вятич, и от звона несчитанных вятических бубенцов так и заложило у Стимара уши.

«Как они сами не глохнут?»- удивился он.

Седой вятич поднял руку — и звон по лесу разом утих.

— Так здравствуй, князь! — еще сильнее удивил он Стимара своим важным обращением. — Хорошо ли тебе там, наверху?

— Князю, может, и хорошо было бы, да только я еще не князь, — признался северец. — И дождусь ли того, кому ведомо?

— Уже и дожидаться не надо, — отвечал на это признание вятич и попятил своего жеребца, чтобы Стимару легче было смотреть. — Тебя князем берем. У нас, вятичей рода Переслава, отныне княжить будешь!

«Взаправду из огня да в полымя!»- так и обомлел Стимар.

Вывернуться ему теперь, самому не свернувши шею, становилось еще труднее, чем увернуться с брачного ложа.

— Сгожусь ли вам в князья с порченой ромеями кровью? — спросил он, думая, а вдруг до вятичей, в их густые, как собачья щетина, леса дурной слух еще блохой не прокопался. — Или вы не слыхали о моих бедах?

Князь не смутился.

— У нас, вятичей, ушей больше, чем дыр в сети, — похвастался он. — Издавна все о тебе, Туров, знаем. И знаем, что суждено тебе стать великим князем на всю землю до окоема. Раз примем тебя по тому вещему слову, значит и княжить ты будешь землей от нашей печи. А к тому знай, молодой князь, не боимся мы твоей крови. Наш мед дегтем не испортишь — только лучше станет, терпче и забористее.

Не лгал князь Переславич. У всех племен мед от дегтя портился, а у вятичей становился только духовитей и крепче. Каждый год по осени собирались племена и роды на Медовую гору и ставили на вершину свою бочку меда — десятую часть собранного за лето. Только Переславичам позволялось испокон веку оставлять свою бочку под горой. Не собрать бы столько по всем землям коней и рук, чтобы вкатить ее наверх, да и раздавила бы она собой всю гору — так много меда собирали вятичи. Черпать можно было из той бочки прямо с вершины горы, если дотянешься. Пчел своих вятичи умели доить, как коров, и на каждую пчелу хватало утром и вечером по бабе из их племени. Потом, на празднике, в каждую бочку выливали ложку дегтя — проверить и утвердить на великом сходе до следующего года, чей мед лучше. Переславичи всегда торжествовали. Их медовая слава жила долго, до тех пор, пока после хазар не стали они платить дань князю Святославу[85]. С того, как хлебнул князь Святослав их мед, стал и он темнеть и травиться дегтем. Но до той поры еще много воды не успело из рек вытечь.

Пошевелился княжич Туров, все еще мечтая освободиться из тенет своей силой, треснули кое-где распорки, сломались крючки и немного провисли ловчие сети, отчего воли у княжича не прибавилось, а только опустился он ближе к земле, к настырным вятичям и к своему невольному княжению.

— Видно, не все тебе ведомо, князь Переславич, — сказал Стимар, примерив для рта ячейку в сети пошире. — Неведома тебе моя клятва. Поклялся я своему Богу до заката уйти на полдень за все межи.

— И на твою клятву пустое ухо у нас нашлось, — не моргнув своими зрячими бельмами, довольно сообщил вятич. — Ведаем клятву. До заката, если скакать во всю прыть, окажется дальше, чем до самой последней межи. Успеешь, Туров, покняжить в вволю. Да и долг отдашь. Радимичи Лучиновы, злодеи, на тебя руку подняли, а мы эту руку отвели да обрубили, успели — если не по плечо, так хоть по локоть. Значит, жизнь сохранили тебе. А за твою жизнь — велика вира.

«И этот в ту же дудку дудит!»- обозлился в сети княжич и от злости как будто отяжелел: треснули прочие распорки и опустился он еще ниже. Теперь князь со своего коня уже мог дотянуться до него — если не рукой, то мечом запросто.

— Лучиновы тоже долгом попрекали, — насупился Стимар.

— Злодеи, они и есть злодеи, — завел свое вятич. — Лучиновы хотели твое семя забрать, а твою кровь вроде помоев на межу слить. Хотели погубить твою силу. Старый Богит не желал губить твою силу. От Велесовой ямы ты, Туров, прямо в ирий ступил бы, а из Лучинова кремника утек бы кровью по норам кротовым. Так бы до конца века по тем норам и ползал бы и про свет забыл бы.

— А ты иное замыслил, Переславич? — спросил, как мечом пригрозил Стимар.

Конь вятича и ухом не повел.

— Замыслил так, чтобы стать тебе, Туров, нашему роду истинной опорой до скончания века и княжить всей землею, коли у нас до заката покняжишь, — грозно отвечал князь, и от его голоса закачались сети и закачался в них, как спелое яблоко на ветке, Стимар. — А откажешься княжить, так и всем иным родам твою силу не оставим. Боязно самим будет.

«Осталась, Брога, в запасе только твоя хитрость, — только и вздохнул Стимар. — Моя уже истощилась. Да и вежу ты выбрал неподходящую, недоросшую…»

Он стал вертеться в сети, уже от отчаяния ища глазами какую-нибудь последнюю лазейку, да только застрял головой в прорванной ячее, захлестнул шею и стал задыхаться.

Вятичи, лесной народец, белками взмыли по деревьям, вмиг пообрезали все веревки, и Стимар упал на руки Переславичей, как на мягкий стог.

— Делать нечего, — признал он. — Княжить так княжить.

В тот же миг утонул он весь в чужих руках, и те бесчисленные руки принялись обирать с него обрезки сетей, а потом, — будто шелуху, саму одежду. Еще недолго княжич против своей воли вертелся в руках вятичей голым, как очищенное зерно. Но те тут же принялись вновь облекать его в одежды и препоясывать звоном своих бубенцов. Не успел Стимар опомниться, как уже появился из чужих рук на свет в княжеской одежде рода Переславичей и очутился в княжеском седле, еще теплом от чужой плоти.

Князь сам повел под уздцы своего жеребца, на котором теперь восседал Туров, и повел он его на полночь, в сторону своего града, мимо разоренного кремника коварных радимичей. А северец по дороге стал потихоньку привыкать к звону вятичских бубенцов.

Плодовитый и потому многочисленный род Переславичей уже не первый век носил везде, где можно повесить, те шарики-бубенцы в память о своем предке, которому старший брат по совету одного мудрого чужестранца отрезал по корень язык для того, чтобы род сделался древнее, чем был изначально.

Тот чужестранец, переступив межи, объявил Переславичам, что пришел в их земли из далекой страны Персиндии, из-за гор, не отличимых по синеве от неба с западной стороны и насквозь прозрачных с востока, по какой причине об них с той стороны часто разбивались птицы. Сам по себе инородец запомнился вятичам тем, что носил бороду длиною в руку, причем до локтя та борода казалась седою и редкой, от локтя до пальцев — черной и густой, а в конце, на длину ногтя, — светлой и пушистой, как первые волосы на голове младенца. Он и постригал свою бороду ножницами из павлиньих клювов одновременно с ногтями, утверждая, что таким образом отстригает от бороды постоянно растущее с годами младенческое невежество, а ведь оно, у каждого человека прорастая в разум, в конце концов дает последний, совсем не пригодный к пище урожай жизни, именуемый старостью.

Каждую неделю он сжигал свои ногти и волосы на костре из сандаловых дров, которые возил с собой по всему свету, после чего бросал горящие головни в чан с водою. Ватичи обступали чан и видели, что головни не гаснут, а продолжают тлеть на дне и мерцать яркими огоньками. Вода оставалась холодной и прозрачной, но с нее поднимался густой благовонный дым.

Показывая это чудо, чужестранец говорил, что мир был создан не богами, а демонами по образу тех небесных селений богов, на которые злые духи целую вечность смотрели с завистью, и накануне второй вечности не выдержали и взялись за дело. Но у демонов мир получился хуже, и им не удалось переманить к себе людей, продолжавших пировать наверху с богами. Тогда демоны осмелели еще больше и стали выкрадывать людей с неба, унося их вниз той силой, которая заставляет все оброненные вещи падать на землю. Души людей опускались на дно так же, как горящие угли в чан с водою, но, в отличие от обыкновенных углей, души не гасли, а продолжали тлеть в темноте, а ленивые боги стали довольствоваться только благоуханным дымом. Им и дела не стало до человеческих бед и страданий.

В остальное время чужестранец покупал у вятичей меха. По сравнению с ромеями он платил двойную цену, только его монеты каждый день до полудня были золотыми, а после полудня деревянными.

Переславичи не стали думать о своих богах хуже, чем раньше, но признали мудрость инородца и попросили у него совета, как им построить свой кремник таким крепким, чтобы он не разваливался каждый раз по весне.

В ту пору поляне и северцы уже умели рубить кремники выше той высоты, на какую мог взлететь петух. Кривичам лучшей стеной-защитой служила непроходимая чаща, а вежами — сосны. Вятичи же начинали завидовать своим полуденным соседям, но высокие срубы научились ставить не сразу. Поначалу кремники раскатывались у них, словно криво собранные поленицы. Вот и попросили Переславичи совет у чужестранца, догадавшись, что бережет он особые тайны на все случаи жизни, раз умеет каждый день обстригать себе старость и прятать горящие угли под водою.

Чужестранец пообещал открыть им самый верный и быстрый способ укрепления стен взамен на всю охоту того года. Переславичи, не долго думая, расстелили перед ним меха — шире их самого широкого поля.

Тогда мудрец повелел роду собраться под самой высокой горой, какую можно было сыскать на их землях, а сам взошел на ее вершину и, окинув взглядом окрестности, стал говорить с Переславичами свысока.

«Давно ли вы пришли на эти земли? — вопросил он. — Не отстали ли от соседей, полян и северцев?»

«Хоть и давно пришли мы, но от полуденных отстали, то верно, — признался тогдашний князь Переславич. — Когда мы пришли, они уже первые хлеба испекли, из-за полуденного леса пахло.»

«Давно ли род ваш начался? — задал новый вопрос чужестранец. — Не цеплялся ли ваш предок на небесах за край стола крепче, нежели предки соседей ваших.»

«И то верно будет, — признал князь, оказавшись под тенью инородца, что змеей сползала на него с холма. — Их бороды на три колена длиннее. Бороды — не зайцы, как за ними угнаться?»

«Значит, беда ваша невелика, — обнадежил Переславичей мудрец из Персиндии. — Для крепкого кремника вам не достает древности — вот и вся беда. Чем древнее род, тем крепче и выше его стены. Знаю, как вашу беду развести. Знаю, как сотворить так, чтобы ваш род сделался в одночасье древнее всех прочих, кроме одного рода, древнее коего стать уже никак нельзя, ибо до того способа самый древний род первым и додумался.»

Сказав Переславичам такие надежные слова, чужестранец развязал парчовый мешок, который еще ни разу на их землях не развязывал. Он прикрыл мешок бородой, засунул в него руку и каждым из своих длинных пальцев достал из его по книге.

Прежде, чем раскрыть одну из них, похожую на утреннюю зорьку, мудрец вставил в каждый глаз по золотой монете. Удивились вятичи: что же он увидит, если будет глядеть, как мертвец. Однако, раскрыв книгу, мудрец еще и прикрыл глаза сверху ладонью, будто стал смотреть вдаль против Солнца, а монеты ослепительно засияли.

Мудрец поглядел в книгу, нахмурился и закрыл ее, а монеты не вынул, а нарочно уронил в плошку с водой, где они и зашипели, остывая.

«В этой книге нужного способа не отыскать, — сказал он. — В ней — тайна того способа, чтобы не только крепких стен и затворов не строить, но и последнюю рубаху на сторону, за межи даром отдать. Ныне от этой книги — вам вред один. Не настолько еще богат ваш князь, чтобы последние рубахи не переводились у него ни днем, ни ночью.»

Другая книга походила на скатанный коврик или циновку. Раскатал ту книгу чужестранец, и буквы сразу полезли из нее наверх, будто каша из котла да и запузырились тут же подобно радужно-разноцветной лягушачьей икре. Вновь подивились Переславичи.

«Не для вас и эта книга, — предупредил мудрец, — а для тех, кто хочет скорее свой род закончить, а потомков при том жизнью не обделить. Потому как сами потомки, не ведая по какой причине, начнут радоваться тому, что им больше не нужно ни в каком роду на свет рождаться. Эту книгу написал один царевич, который ушел от своего племени в лес и посреди него вырыл чудесную яму. В ту яму можно кидать все беды и страдания, не боясь, что яма наполнится до краев. Только потом надо бросится в ту яму самому, иначе она потянется следом, прося у человека новых бед и несчастий, как собака, съевши первый кусок, всегда начинает просить и второй.»

Третья книга напоминала издали оставленный без присмотра костер. И в самом деле, стоило мудрецу поворошить его, как буквы стали взлетать из нее роями искр.

«Эта книга для каменного града, а не деревянного. Она должна всегда гореть, не угасая ни днем, ни ночью, — рассказал мудрец про новое чудо. — Если и окрепнет от нее ваш кремник, то — без толку. Пригодится разве что зимой после охоты погреться да мясо по коптить.»

«Чем плохо?»- удивились Переславичи.

«Тем, что вместе с книгой будет гореть и ваш кремник, пока леса кругом хватит», — образумил их чужестранец.

И на четвертой книге не иссякло удивление вятичей. Стоило чужестранцу раскрыть ту книгу, как из нее сразу поднялся на небо молодой месяц. Переславичи задрали головы и стали гадать и рядиться между собой, к ведру у него рога повернуты или к дождю.

«И эта мудрость не про вас, — вовремя покончил чужеземный мудрец с начавшейся было в роду первой с начала рода распрей. — Годиться она не для того, чтобы деревянные стены ставить, а для того, чтобы молиться только одному Богу, о котором вы еще слыхом не слыхивали, и молиться Ему придется по пяти раз на дню, повернувшись лицом в такую сторону, которой в ваших краях и не было никогда. Не заведено здесь еще такой стороны, и хоть даже я сам возьмусь показывать вам туда пальцем ежеденно все пять раз, пока у меня рука не отсохнет, все равно не станете вы крепче от этой мудрости ни своим умом, ни стенами.»

Он закрыл книгу, и неурочный месяц на небесах потух.

Из последней, пятой книги буквы показались поначалу, как острые черные зубы. Переславичи даже попятились от своей горы. Но потом, когда чужестранец раскрыл на свету книгу полностью, вятичи увидели вместо зубов чудесные, искусно обточенные камешки.

«Вот книга, что вам поможет не завтра, а сегодня! — известил вятичей мудрец. — Она самая древняя!»

Он стал складывать те черные буквы и так и эдак. Без особого труда складывалась из букв то крепкая стена, то высокая башня, то невиданная каменная дорога, которую, как уверял Переславичей инородец, можно легко стелить прямо по дну реки и потом ходить по ней на другой берег и возвращаться, не боясь, что вода затопит с головой или унесет потоком.

Очень понравились вятичам такие буквы.

«Надо сотворить в вашем роду так, как было сотворено в самом древнем роду, — стал наставлять их мудрец. — В самом древнем роду, во втором колене, старший брат убил младшего, но от того деяния особого убытку не стало. Напротив, род тот продолжал плодиться и размножаться и распространился по самым добрым и плодородным землям, какие только сыскались на свете. Братоубийца же построил первый на земле град и первый кремник, крепче всех, что были построены иными племенами после него. Если вы теперь положите в своем роду начало, коим начинался и тот древний род, то разом сравняетесь с ним по древности. И кремники у вас после того пойдут — один крепче другого. Вот вижу — есть у вашего князя два сына и уж третий скоро наружу попроситься. Пусть младший даст согласие на то, чтобы лечь под нож старшего, как жертвенная овца. Тогда великую великую силу обретет род и похвалится своими пращурами перед самым древним родом, в котором младший брат помешкал и не успел дать своего согласия.»

Обомлели Переславичи: никогда в их роду брат на брата не поднимал руку. Бывало встарь, уходили князья в неурожайный год жертвою к богам по своей воле, но никогда при этом жрецы не проливали их кровь: князья гордо восходили, будто на высокую гору, на краду, великий погребальный костер.

Обомлели вятичи и пригорюнились, склоняясь к тому, что лучше уж оставаться им без доброго кремника, чем положить на род тяжкую печать братоубийства, хоть вольного, хоть невольного.

Чужестранцу тоже не захотелось остаться без обещанного вятичами дара — несчетных мехов, и приложил он великую свою мудрость, чтобы по-новому, с другой руки, обнадежить вятичей.

«Только ли остывших и смердящих мертвецов вы считаете совсем уж мертвыми? — поразмышляв вопросил он с горы. — Или можно у вас пройти мертвецом хоть раз мимо могилы?»

Переславичи переглянулись и стали вспоминать.

«Был у нас един из предков немым, — вспомнил за всех князь. — Его всю жизнь за немотство считали мертвецом. И пока он ел тот же хлеб, что и живые, то считался он среди нас и живым. Живым — на серединку, а мертвым, значит, — на половинку. Так и ходил он промеж своих, пока его земля держала, и всегда с краюхой хлеба в руке, чтобы не стали хоронить ненароком.»

«Годится! — с облегчением вздохнул мудрец. — Пускай старший брат своей рукой отрежет младшему язык. Погребите язык посреди пустого места и начните возводить на том месте новый кремник. Будет стоять он куда крепче прежнего.»

Порядили Переславичи между собой и к исходу дня послушались чужого мудрого слова. Младший брат даже был рад, что взаправду не придется ему под ножом целиком умирать.

Нашли новое, высокое место, вырубили лес, вырыли могилу для языка и погребли по самому древнему обычаю — в пустой колоде длиною в полный рост княжича.

Справив тризну, Переславичи стали возводить кремник. А чтобы между собой считать княжича менее мертвым, чем живым, они выковали и повесили ему на гривну дюжину маленьких веселых бубенчиков.

Так и стал с тех пор ходить промеж своих младший Переславов княжич, переговариваясь с родичами звоном бубенцов. И вскоре пропала у него надобность показывать пальцами свою волю и свои желания. Стали понимать родичи говор его бубенцов не хуже, чем живую человеческую речь.

К той поре кремник они уже возвели-построили. Стал кремник взаправду высок и грозен, только — с одним изъяном. От всякого худого, ругательного слова, кем-нибудь из Переславичей оброненного, вылетало из него наружу по одному бревну. Стали грозные Переславские мужи в трудную минуту прикусывать свои языки и оглядываться на стены. Оно бы и к лучшему, да только — до первой осады. Как-то случилось у вятичей розмирье с кривичами, и те, собрав великую силу, навалились через межи на вятские земли. А как Переславичи жили неподалеку от вятских пределов, они первые под их руку и попались.

Докатились кривичи до стен кремника и встали. Начали задирать головы — ак многие сами себе невзначай шеи повывихнули. Призадумались кривичи, видя, что приступом взять Переславичей им не удастся — ни лестниц, ни веревок не взяли. Тогда они решили подразнить-поярить их и крепкой хулою выманить наружу.

Принялись кривичи осыпать осажденных снизу не калеными стрелами, а каленой бранью. Переславичи молчали, крепились, помня, что язык их — худший им враг, нежели кривичи. Иные рты себе чем попало позатыкали — кто репой, кто пролетавшим мимо воробьем, — чтобы злое слово ненароком не вылетело. Иные же большие куски смолы себе в зубы сунуть успели прежде, чем уже оно вылетать стало, отчего слово у тех прилипло и на зубах навязло.

Так и крепились Переславичи вместе со своим кремником, а все же сил выдержать бранную осаду до конца им не хватило. Чужая брань подточила их, как бешеная вода в половодье подтачивает крутой берег. Не сдержались они и обрушили сверху на кривичей всю вятскую брань, какая в них скопилась от утробы до кадыка и наружу во всю мочь перла.

И рухнул на кривичей подмытый ими, обруганный-подточенный крутой и высокий тын-берег.

То есть рухнули на них стены и вежи вместе с вятским родом Переславичей и подавили многих.

Переславичи тоже не все из-под раскатившихся бревен живыми выбрались.

Сечи не учинилось: кривичи с изумления и перепугу отступили в свои земли и с тех пор очень сильно вятских ругательств опасались, а при встречах с ватичами затыкали уши.

При крушении кремника задавило вежей и безъязыкого младшего княжича. С того дня, с невольной, но каверзной победы над кривичами, все Переславичи стали носить на одежде шарики-бубенцы и звонко переговариваться ими даже тогда, когда и говорить было не о чем. Они так же, как и сам княжич, постепенно научились передавать друг другу все новости и желания тем перезвоном. Но один год выдался уж больно ветреным. На сильном ветру бубенцы день-ночь болтались и вызванивали всякую околесицу. Тогда-то Переславичи на целую зиму все оглохли и онемели. К весне они по общему согласию забыли звонкий язык, а вспомнили прежний.

Стали Переславичи к той весне плодовитее прочих родов, как и пророчил-обещал исчезнувший перед первым недобрым часом чужестранец. Стали рожать Переславичи наперегонки с зайцами, которые тоже старались изо вех сил и рассыпали зайчат быстрее, чем козы рассыпают свои шарики.

Наконец уразумели вятичи, что чужестранец, хоть и не стал было их обманывать, а все же обманул.

Переславичи принялись повсюду искать мудреца, да разве только на двух дорогах, расходившихся в разные стороны двумя бычьими рогами, нашли две шкурки от его тени, по-змеиному полинявшей. А уже кончалась в ту пору осень.

Между тем, хоть седой, да последний, князь Переславич вел под уздцы своего жеребца, а в его седле пребывал северский княжич Туров, и дума его поворачивала на полночь.

«Много вятичей. Легче будет возвести у них большой и красивый храм, — полагал, радуясь уже и мелкому перезвону, Стимар. — Может и стоит покняжить у них, пока не примут новую веру. От них и пойдет истинная вера во все прочие славянские языки. Я буду править, пока отец и братья не придут на поклон, к вратам моего дворца и моего храма. Придет день, когда увидит отец на полуночной стороне своих межей больше того, чем грезил он повидать в самом Царьграде.»

Княжич вздохнул полной грудью, расправил плечи и стал оглядываться на великое воинство вятичей, уже задумывая пересчитать их на досуге для своего удовольствия и сравнить, насколько их больше, чем в Туровом роду, взятом вкупе с приблудными готами.

Лес, между тем, делался все гуще и темнее. Становилось не до оглядок — княжич то и дело пригибался, оберегая от веток голову. Дорога, сужаясь, пошла под уклон, а ветви над ней смыкались и сплетались все плотнее. Княжич заметил, что дальше по дороге густые и толстые ветви застелены поверху длинными лагами. Может, и не достаточно крепки выходили у Переславичей их кремники, а только того, чтобы замостить дорогу верхом, по деревьям, еще никому из иных родов в головы не приходило.

В самом деле, год от года старые родовые дороги казались Переславичам все уже. Плодились Переславичи и все теснее на своих дорогах толпились, не давая друг другу проходу. Рубить лес по сторонам и расширять пути они опасались: врагу будет легче пройти к граду и селищам, ведь на широкой и прямой дороге в лесу конец виден от самого начала, а до начала от конца и вовсе рукой подать. На зверя тоже стало бы труднее охотиться, потому что, чем шире человечья дорога, тем зверь глубже отступает-хоронится от нее в лес.

Молодые вятичи-Переславичи живо забрались на верхнюю тропу, как на полати, и пошли над головой северца, скрипя лагами-половицами и роняя на нижних мелкую труху, шишки и щепки, а то и весело притопывая, чтобы больше старым на головы сыпалось.

Вскоре посветлело впереди, между деревьев. Звон стоял там, в просветах, такой, будто вятичи у себя не просто жили чинной по осени и неторопливой лесной жизнью, а беспрестанно роились несметной пчелиной тучей. Северского княжича стала брать оторопь, но он старался не подавать виду.

Лес начал редеть, и воинство во главе с ним — новым князем, призванным из иного племени, из-за чужих межей, — вышло к подножию широкого холма, напоминавшего муравейник, разворошенный злым великаном безо всякой жалости к мелким, но трудолюбивым тварям.

Княжич посмотрел наверх и удивился куда сильнее, чем уже успел поудивляться с начала дня.

Все сторожевые башни уже не стояли, подпирая, если не сами небеса, так хоть вороньи животы, а лежали вкруг холма, по его склону — разобранные и рассыпанные. В тыне уже не хватало многих бревен, как зубов во рту не на того напавшего забияки, а оставшиеся покосились кто куда. Крепко стояли на холме только шум, треск и грохот разрушения.

Бревна одно за другим продолжали валиться и скатываться вниз. Княжич поначалу подумал, уж не Брога ли часом добрался до вятского града, ища, куда бы ему девать в нелегкий день остаток своих сил и тайного умения. Но Броги нигде видно не было, а сами вятские люди — смерды и холопы — дружно разбирали-разносили в стороны свой кремник и все дома, еще поутру державшиеся под его защитой. Одни, приноровившись, весело корчевали тын друг навстречу другу, разомкнув его на два конца. Иные, уже не только успев смахнуть с домов кровельный дерн, но — и сами кровли, скатывали вниз матицы и в охотку разбирали стены княжьих хором, поднимавшиеся всего на три пальца-венца поверх земли, а на тринадесять венцов уходившие вглубь земли. Третьи — вот уж диво! — начинали распахивать на холме освободившиеся земли, будто вятичам надоело палить леса под новые посевы и они решились развести-распахать и засеять новое поле на месте своего кремника.

«Чую, нелегкое предстоит княженье тут на пустыре-бурьяне, — с опаской рассудил про себя северский княжич. — Уж не краду ли они для меня этакую, никем не виданную затевают?»

Конь фыркнул и прянул ушами, заслышав хребтом сквозь седло не простой, а смертный страх Стимара.

Бывший вятский князь Переславич, даже не глянув на северца, расслышал его опаску в звоне висевших на нем бубенцов, ибо звон сразу начал отдавать горчиной. Тогда седой вятич снова обнадежил приемного князя:

— Не страшись, Туров, нас, Переславичей. Не угорели мы рассудком у наших печей. А только порешили по-своему: новому князю — новый кремник должно срубить впору.

Вернувшиеся из похода воины в баню не свернули, а сразу добавили оставшиеся у них от похода на радимичей силы к той жилистой и костистой людской буре, что весело гуляла по граду вдоль и поперек. Видно было, что Переславичи твердо намерены до заката не только разнести по бревнышку свой старый кремник, но и успеть возвести новый.

Вся великая вятская рать, тянувшаяся низом и верхом за северским княжичем, смешалась, рассеялась и растеклась по холму, помогая своим равнять град с землею.

Только сам седой князь Переславич продолжал вести под уздцы своего коня, что был теперь оседлан вместо него призванным на княжение северцем.

Переславич вел коня по прямой дороге на вершину холма, а Стимар уже видел внутренним взором, как на той вершине растут-поднимаются белокаменные стены будущего храма.

Седой Переславич, между тем, покрикивал на самых рьяных в деле разрушения, чтобы они ненароком не раздавили бревном добытого в походе, в бою и в лесной ловле нового князя.

Дворца, какого захотел Стимар, на холме еще не было, храма — и подавно, но зато на самой вершине холма виднелся еще отдельный — круглый и маленький — холм, опаханный вокруг дюжиной новых борозд.

Конь двинулся поперек борозд, и Стимар сошел с него прямо к тому малому холму. Тут же обступили малый холм вятичи с лопатами и топорами. А один из них, одетый богаче прочих и оказавшийся старшим сыном князя, держал в руках обнаженный меч.

Северскому княжичу при виде того меча стало дурно. Он едва устоял на ногах. Ему почудилось, будто его подвели к непростому месту и в том месте сама земля не праздна и вот-вот должна родить. Потому поверх одного холма и выпирает другой. Должна земля родить, да без ножа не сможет, как и его, княжича, умершая от родов мать.

Стимар вытер пот со лба и, не выдержав веса тайны, уже давившей его к земле, спросил князя, что у Переславичей там, под ногами, кроется.

— Сам узришь, князь, — непросто отвечал седой Переславич. — Здесь начало наше К началу мы тебя привели. От сего начала ты и станешь властвовать нашей обильной землею.

И он махнул рукой, пуская своего сына на верхний холм, совсем недавно защищенный кремником и скрытый княжьими хоромами, словно тяжелой крышкой сундука, а теперь обнаженный до самых небес.

Княжий сын поднялся на невысокую, не выше плеч, вершинку и, примеряясь, провел мечом едва приметную межу, рассекшую тот таинственный, верхний холмик от полудня до полночи.

Княжич содрогнулся, и у него перехватило дыхание.

Вятичи подхватили его с двух сторон на руки, не дав упасть, а он, так и обвиснув, стал давиться, не в силах вздохнуть.

— Верно чуешь, князь, — обрадовался Переславич, уразумев беду северца по-своему. — Сюда сойдет твоя сила — отсюда же на волю и выйдет.

И лишь узрев, что приемный князь уже синеет лицом и закатывает глаза, прозрел и крикнул сыну:

— Живо разверзай! А то вовсе задохнется!

Стимару сделалось зябко, как тому, кто начинает обсыхать а ветру после теплой воды или материнской утробы, а еще почудилось, что его бережно держат огромные теплые руки. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо старого Богита.

Жрец-великан держал его в своих руках высоко над землей, густо затянутой внизу тучами и потому совсем не видную с такой великой вышины.

— Не страшись, княжич, — ласково проговорил Богит и принялся баюкать Стимара над тучей. — Не страшись. Скоро заберет тебя отец твой, князь Хорог, от чужой утробы.

Снова потемнело у Стимара в глазах, и почудилось ему еще, будто руки Богита бессильно опускаются и вновь начинает смыкаться над ним та страшная чужая утроба.

Он вздрогнул, вздохнул до боли глубоко, словно в последний раз, вскочил на ладони Богита и почувствовал под ногами твердую землю.

Он увидел, что вятичи уже расекли землю на малом холме, сняли дерн с потайной кровли, скатили слеги и стали разводить в стороны «быки»[86], словно то были настоящие ребра.

Малый холм оказался жилищем.

Как только вытекла из него через края вся застоявшимся кислым дымом темнота, так показались на его дне накрытый к трапезе стол, скамья и глинобитная печка.

Никакой тьмы в том жилище не осталось — только две тени-борозды, пересекавшие его теперь от края до края. Одна тень — князя Переславича, другая — Турова.

Не оглядываясь на Солнце, княжич Туров видел, что стоит уже на краю самого дня так же, как и на краю того развершегося в Переславской земле жилища. Он подумал, что этот день прежде, чем пойти на дно неотвратимо разверзающейся ночи, еще успеет зачерпнуть своим краем много неизвестных событий и, возможно, — всю его оставшуюся судьбу. По такой причине ничего доброго ждать не приходилось и от вятского подземного жилища, в каких северцы Туровы уже третий век жить брезговали и давно отдали их кротам да крапиве. И еще княжич подумал, что этот особый день, верно, начался очень давно — тогда, когда он сам родился на свет, — и хорошо бы узнать, не идет ли и этот день на исход вместе с обыкновенным. Потому что если идет, то уйти за межи вятичей он, последыш Туров, уже никак не сможет, даже очень того захотев. Ведь на исходе такого большого дня, именуемого жизнью, кончаются и все дороги.

— Вот дом нашего праотца Переслава. Он основал наш род, — указал вятский князь на яму, укрепленную изнутри срубом.

Переславич поведал Стимару, что основатель их рода вышел-поднялся последний раз из своего дома на другой день после того, как онемел и по своей воле, и от руки старшего брата его младший сын.

Как и предрекал, прощаясь с вятичами чужеземный мудрец, половодье на реке случилось тогда осенью, не дожидаясь весны. Вода поднималась так быстро, что даже зайцы не успевали отбегать от берегов и тонули. Утонул тогда и князь Переслав, надумавший спасать вятских зайцев для будущей охоты. С того дня жилище князя пустовало, хотя на столе не остывали приготовленные к его возвращению блины. А все окрестные зайцы, обитавшие за межами, на землях соседних родов, с тех пор сбегались на Переславскую землю плодиться.

Слушая быль про князя Переслава, Туров княжич глядел, как внизу, посреди столешницы неторопливо плавает широкое блюдо, груженое блинами высотою в локоть.

— Князь ушел. Ныне князь возвращается, — важно рек Переславич, завершив свой сказ. — Угощайся, молодой князь. Дождались тебя блины.

И не успел Стимар опомниться, как его схватило великое множество вятских рук и опустило в древнее жилище, прямо на скамью перед столом. Так много было тех рук и так они были сильны, что княжичу показалось, будто его разорвали на мелкие кусочки и с одного общего размаха бросили вниз.

Оказавшись на скамье, Стимар не вытерпел и оглянулся наверх. Плотно сомкнулись наверху, над древним жилищем, гостеприимные вятичи, и Солнце уже зашло за них, как за темный лес. День и впрямь кончался.

— Благодарю за угощение, князь… — подал княжич снизу свой голос, уже предчувствуя недоброе, хотя блины пахли так вкусно, что, не договорив до конца свою благодарность, княжич проглотил сладкую слюну.

— Ныне уже князь не я, — отвечал сверху седой вятич, глядя на Стимара сквозь свою тень белыми, как творог глазами, — а ты, князь. Съешь блин Переславов и будешь славно править нами и многими землями отныне и до века.

— Солнце закатилось, а я клялся уйти с закатом, — попытался Стимар словами проложить себе новую дорогу. — В иной раз, когда вернусь, отведаю ваш Переславов блин.

Седой вятич поднял руку, и видно было, что она еще по локоть освещена уходящим днем.

— На нашей земле пока не закатилось, — перекрыл он дорогу северца своей хитростью. — Испробуй блин. Стань истинным князем. Или ты уже мертвым явился на наши земли, раз брезгуешь нашей пищей?

Стимар разгадал уловку вятича: проверял старый, действительно ли живым взяли они приемного князя или же вслед за старой молвой об увезенном в Царьград княжиче пришел мертвец найти себе место и дом получше, чем имел он в отрекшемся от него роду. А мертвецу одно место и один дом — под землей или на столпе, в домовине.

Тогда Стимар поддался словам седого вятича, потянулся за верхним блином, испробовал тот блин и похолодел, как настоящий мертвец, потому что, испробовав княжье угощение, разгадал и вторую вятскую уловку, которую надо было разгадать раньше первой.

Стимар прозрел, что вятичи сумели сохранить в жилище своего предка только запах тех блинов, которые Переслав съел-таки все до единого перед тем, как идти спасать от потопа своих многочисленных зайцев, и, верно, потому и захлебнулся, что перегрузил свою утробу за столом. Запах же тех и вправду замечательных блинов, потянувших князя на дно, остался таким сильным в заложенном землею жилище, что постепенно отложился на блюде новыми блинами, ненамного менее вкусными, чем испеклись в стародавние времена те, изначальные.

Тотчас вскочил северский княжич из-за подземного стола, но было уже поздно.

Множество вятских рук уже подхватило с распаханного холма мягкие комья земли и принялось кидать в дом-могилу. А иное множество рук еще подхватывало землю, готовясь кинуть следом. Земля посыпалась на Стимара со всех сторон, и, не успел он и шага сделать, тщась на втором выпрыгнуть из ямы, как оказался в вятской земле уже выше колен, и та земля связала, стиснула и удержала под тенями вятичей его ноги.

Только теперь понял Стимар, что придется ему княжить вятичами из-под их земли и что уже давно, слыша о нем лживую молву и поддавшись ей, вознамерились вятичи положить его в основании своего нового кремника, отчего и полагалось стать их кремнику крепче и выше северских. Не хотели вятичи зла инородцу, а искренне полагали, что и вправду своей волей исполнят наилучшим образом его великое предназначение.

Речь седого вятича только подтвердила северцу его самую горькую догадку, оставшуюся от сладкого вкуса блинов.

— Не страшись, князь! — радостно воззвал тот к Стимару, видя, что замысел наконец удался и до исхода дня самое крепкое основание кремнику будет положено. — Что, кроме смерти изгоя ожидало тебя в твоем роду? Нами же ты станешь править отныне вечно, как живой и даже сильнее живых. Знай, твоя воля распространится от нашего кремника на многие земли. Мы, Переславичи, ныне исполнили великое предание. С первого дня осени до последнего дня весны мы, Переславичи, будем согревать твой дом сухими березовыми дровами и разгонять дым. Чистая вода и теплый хлеб будут всегда оставаться на этом месте. Ни в чем не будет тебе недостатка, князь. Ни здесь, ни там, откуда станешь править.

Пока мудрый вятич вещал, земля дошла Стимару уже до груди, и ему стало тяжело дышать. Чужая земля поглощала его, как топь.

И вот он вздохнул в последний раз, прощаясь с жизнью, и, как только земля легла ему на веки и уши, он вспомнил, что один раз уже тонул точно так же, по чужой воле, но тогда не по своей же воле был спасен.

— Ты станешь камнем в основании града нашего! — донеслись-просочились сквозь землю в уши северца последние слова седого вятича, о которых тот думал, как о первой воде, орошающей землю, на которой взойдет неприступный кремник.

Точно такие же слова он, Стимар, Потерянный Смертью, уже слышал однажды — девять лет назад, в Царьграде.

Только сказаны были они не на знакомом славянском наречии, а на ромейском, которое он в ту пору понимал не больше, чем строки, таящиеся в закрытой на замок книге.

И был он при тех словах не в подземном доме, а в огромном серебряном котле.

И тонул не в земле, а в воде.

Сильная рука тогда уперлась ему в темя и стала вдавливать в холодную сладкую воду.

И как только вода поглотила его, как утроба, — тогда сверху, сквозь нее, донеслись-упали ему в уши, словно ромейские монеты, те слова.

Княжич вспомнил ту сильную руку, на которой не хватало мизинца.

Он вспомнил и того человека, кому принадлежала рука, — вспомнил всего с головы до ног так быстро, как видят падающий со стола нож, — вспомнил всего, кроме лица, скрытого тенью капюшона, тенью куда более черной, чем тени всех остальных людей, в те мгновения молчаливо обступивших котел. Теней же было вдвое больше, чем их самих. Тени расходились во все стороны света, всползали на пустые стены и наплывали на свод — и стягивались на нем сетью-паутиною, готовой уловить всякую душу, беззаботно уносящуюся в ирий.

Сквозь девять лет донеслись-упали те слова, и теперь, вспомнив их впервые, как и того черного человека, Стимар уразумел значение и смысл каждого слова по отдельности и всех вместе так ясно и просто, как и смысл все еще падавших на его мягких и душистых комьев земли.

— Ты станешь камнем в основании града нашего!

Княжич ужаснулся под землей, потому что еще был жив.

Испугался он и тогда, девять лет назад, но чужая рука в ту пору еще не дала ему захлебнуться, а потянула за волосы из воды.

— Ты станешь камнем в основании града нашего! — изрек черный человек перед тем, как спасти маленького последыша, полагая, что тот не услышит его слов.

Но черный человек с необременительным изъяном на руке не знал, что его слова слишком тяжелы, чтобы не тонуть, даже если бы те слова падали одно за другим на крепкий лед.

Стимар, Потерянный Смертью, теперь, под вятской землей, уразумел, что не был крещен в Царьграде.

То, что с ним сделали в том серебряном котле, вовсе не было Таинством крещения, как его потом убеждали во дворце силенциарии, хранители тишины.

Ибо при крещении язычника во Христа преемник апостолов изрекает иные слова — слова не от града земного, а от Царства Небесного, где воистину нет межей и не нужны крепкие стены.

И даже добрый отец Адриан, назначенный ему в духовники самим василевсом, верно был кем-то обманут и не замечал, поднимая свою добрую, как теплый хлеб, руку для благословения, что из-под его руки от княжича отходит в сумрак колоннады звериная тень, пережидая опасность.

А тот, кто опередил отца Адриана, сильной рукой погрузив северского княжича в воду, вовсе не был иереем, потому что, как и зверь в сумраке, скрывал свое лицо.

Он-то и отдал свою лишнюю тень северскому княжичу.

Из этой-то тени в свой час и поднялся на глазах Туровых родичей страшный волкодлак.

Стало нельзя умирать княжичу в чужой земле.

Жизнь его теперь не могла кончиться до последнего возвращения к началу долгой дороги, до принятия истинного крещения и до того дня, когда будет отрублена у того черного человека его сильная рука уже не по корень мизинца, а по самое плечо.

Тогда княжич собрал свои последние силы и потянулся на свет из чужой утробы-земли.

Теперь только мудрость старого Богита могла спасти его, но Богита не было среди живых.

Оставалась на спасение только сила отца.

Княжич растолкал головой землю и поспешил вздохнуть, боясь, что чья-нибудь меткая вятская рука сразу залепит землею рот.

И глянув из дома-ямы в темнеющие небеса, он крикнул:

— Отец!

И в тот же миг увидел падающий на него огромный комок, за которым, как за зловещей хвостатой звездою, один раз в моровое поветрие возвращавшейся на небеса, развевался такой же седой хвост.

То падала в дом предка-Переслава голова седого князя Переславича, срубленная с плеч.

Посчастливилось Стимару не втретиться, не стукнуться лбом с головой Переславича. Упала она неподалеку, завертелась волчком навстречу и замерла рядом, в упор глядя на княжича своими творожными глазами. Только больше ничего не сказала.

Вслед за обильной вятской землей, на которую упала сверху голова мудрого князя, принялись валиться в дом своего предка и прочие Переславичи, поливая землю своею кровью. Падали они то целиком, нанизанные на копья, то нарубленные по частям. Стала тяжелеть удобренная их кровью и плотью земля, объявшая северского княжича, стала содрогаться, впитывая в себя вместе с кровью стук орошающих ее этой кровью сердец, и так тяжко сдавила княжичу грудь, что и вовсе потемнело у него в глазах, будто тот долгий день окончательно погрузился в ночную утробу.

Никого не встретил княжич в той утробе, так она была глубока. Руки старого Богита уже не могли дотянуться до него и поднять на свет, как бывало раньше.

Он хотел было вновь позвать отца, но побоялся, что душа сразу вывалится у него изо рта и станет падать вниз быстрее тела.

Но стоило минуть вечности, похожей на недоговоренное слово, как свет рассек перед его глазами тьму сверху да самого низа. Утроба раздалась, ослабла и отпустила княжича.

Сквозь растекавшийся сверху свет, Стимар увидел отца, князя Хорога, вернувшегося с Поля. Князь сидел на коне, попиравшем ногами-столпами вятскую землю, и от самых небес протягивал сыну свою сильную руку.

— Пора, сын! Ты не репа, чтоб в земле до морозов добреть! — весело, как и в былые времена, загромыхал его голос среди ясного вечернего неба.

Северцы, между тем, растащив порубленных Переславичей, живо откапывали своего княжича из мягкой, не утоптанной, еще не поросшей травами вятской земли.

Отец стал таким же седым, как и вятский князь, только шея у него была куда крепче, а из его бороды теперь неторопливо сыпались вниз ястребиные перья — так спешил-торопился он с Поля, чая спасти от беды своего последыша.

Еще не вспомнив, как радуются живые, Стимар подал отцу руку, и отец легко вытянул его из земли, попятившись вместе с конем.

— Никак блины пекли бесстыдные ватичи на твою страву, сын! — потянул носом отец, когда за княжичем стала затягиваться рыхлой землею яма, выпуская сладкий дух.

— Добрые блины испекли вятичи, — ответил Стимар, переведя дух. — Я не держу на них зла.

— И мы не держим на инородцев зла, — усмехнулся князь-воевода, — а только отпускаем все наше праведное зло на них, треклятых.

Он тронул коня, сразу распахавшего копытами засыпанный дом древнего князя Переслава, грузно выехал наверх и, сразу отпечатавшись на закате угольно-черной силой, поманил за собой сына.

Стимар, перемогая еще не унявшуюся погребальную боль во всех костях и ломоту в груди, поднялся из Переславской ямы и увидел не жестокую сечу, а беспощадную жатву.

Сильно просчитались Переславичи, разобрав свой старый кремник в надежде построить до заката на костях приемного князя новый, более крепкий. Теперь вовсе не осталось у них никакого кремника и никакой обороны — остался лишь простор разбегаться куда глаза глядят от непобедимых северцев Туровых и грозных готов.

Не успели вятичи спастись-разбежаться от северцев и готов по густым лесам до наступления ночи. Теперь и готы, и северцы весело носились по холму, скакали взад-вперед по разоренному не ими, а хозяевами, кремнику на своих страшных острозубых жеребцах и забавлялись, кося мечами вятичей направо и налево, как малые дети косят прутьями крапиву.

— Останови их, отец, — попросил князя Стимар. — Только злые волки режут овец, не съедая.

Князь оглянулся с коня, обронил на сына темную молнию взгляда. Мало показалось ему той молнии, раньше вполне достаточной для его княжеской власти посреди Поля. Он неторопливо спустился с седла, подошел к сыну и оказался ростом вровень с ним. Изумился сын. Изумился и отец. Власть его и былая сила стали растекаться по его сыновьям.

Но князь не показал вида, что, раз уж стал он вровень даже с последышем, то, значит, тронулся к нему навстречу час его заката. Он крепко взял княжича за плечи и повернул лицом к заре.

— Света еще много, на нынешний день хватит, — сурово изрек он. — Видно, что многой мудрости ты набрался в Царьграде — по самое темя, — добавил князь, сводя брови и пристальней вглядываясь в своего третьего сына. — Мудрость — как вода на мерзлой реке. Долго лунку бить, коли лед до самого дна и во льду уже сомы застыли. Так и глаза твои ныне. Долго в них лунку бить надо, чтобы до живой воды добраться. Такова ромейская мудрость.

— Зачем же меня ромеям отдавал, отец? — вопросил княжич.

— Много мудрости в тебе, да только нашей, северской, покамест не хватает, — усмехнулся в серебряные усы князь-воевода. — Кроме того льда не будет у северцев обороны от ромейской мудрости. Провижу далеко. Дальше старого Богита. Он не доходил до тех пределов-межей, за которые переступал я. Вот за старого Богита да за то, что тебя хуже, чем убить — прибрать к своей силе инородцы обманом хотели, — за то они виру положат ту, что им сам назначу. Станешь князем в свой черед — будешь виру свою назначать. А ныне пока мой день не кончился.

— Верно. Твой день, отец, — кивнул-поклонился князю Стимар, — а мой еще не наступил. Мудрости мне одной теперь хватает — помнить, что по первой дороге отправил ты меня против моей воли, а вторую дорогу на Царьград должен от наших межей проложить ныне я сам, по своей воле. Должен я вернуться в Царьград и очистить свою кровь там, где ее испортили. Старый Богит рек правду и опасался не зря. Нет пока на нашей земле такого крепкого слова, чтобы очистить им кровь.

Князь Хорог нахмурился тучей бровей, заглянул сначала на самое дно глаз своего сына, а потом, легко приподняв и переставив его в сторону, точно колоду, пригляделся к его тени, что по последним, самым низким лучам Солнца тянулась с холма до самого леса.

— Видал я всяких волков. И серых, и дымом темнее, — сказал князь. — И о четырех ногах, и о двух. Видал, как ходят они — и стаей, и бирюком в одиночку. Знаю, чем пахнет их след. Кровью, свернувшейся, как молоко. Знаю, как тянут они свою тропу. Как огонь по сухой траве. Никогда прямо по ветру. Всегда наискосок. Всегда чуть стороною. Я знаю, чем пахнет их шерсть. Золой чертополоха… Я не был в граде после. Спешил тебя выручать. Здесь, за нашими межами, скажи мне, кто первый назвал тебя волкодлаком, Стимар? То был старый Богит? Скажи, сын Стимар.

Степной ветер еще гулял, как волк-бирюк, в седой бороде князя-воеводы, хищно подвывая. В его глазах еще тлели головни далеких замежных костров. Родной град был для него еще так же далек, как и оставшееся за следами копыт безродное Поле.

Сын князя-воеводы тяжело вздохнул.

— В Царьграде у меня было иное имя, — сказал он.

— Оно осталось за Полем, — твердо сказал князь Хорог. — Ответь.

Княжич ответил:

— Нет, отец. То был не Богит. Не помню кто.

— Лжешь по-ромейски, сын, — усмехнулся Хорог. — Пригодится после, когда станешь князем. Ныне ответь.

Ромейский лед треснул в глазах княжича.

— Отвечу, когда очистишься сам, отец, как и положено тебе и твоей рати после Поля, — отвечал он так, будто каждым своим словом принялся со всего маху бить по льду того замершего девять лет назад речного омута. — Отвечу, когда очищусь сам. Ты не видишь волкодлака, потому что слишком долго сам ходил по Полю наискось и стороною, как вольный огонь. Как волк. Потому и не узришь ты отличия между нами, пока не очистишься и не войдешь в род как первый от рода…. — Княжич запнулся на миг и выронил последние, самые тяжкие слова: — …а не бирюк, которому Поле роднее дома.

Затих приблудный ветер в бороде князя-воеводы. Погасли дальние огни в его глазах. Конь его фыркнул и отошел боком в сторону.

Замер князь-воевода перед своим сыном, как деревянный столп Перуна-бога. Даже показалось Стимару, что легла вниз по лбу и щеке отца глубокая трещина древности.

Сам собой, от своей бесполезной в те мгновения тяжести опустились вниз руки князя-воеводы. Правая легла было на рукоятку меча, но не удержалась и соскользнула прочь.

— Ведал я, — тише потерявшегося в бороде степного ветра прошептал князь-воевода, — позже братьев уродился ты на свет, да раньше них уродился ты в князья. Ведал, опередишь братьев своих. Ныне княжь, пока я из лесу на град не выйду!

Хорог кликнул своего коня, сел в седло, словно отяжелев вдвое. Конь на миг припал, изумившись двойной тяжести и с трудом вырвал копыта из распаханной обильной земли.

— Княжь ныне, откуда хочешь! — крикнул отец Стимару с высоты заката уже в полный голос. — Хоть от наших межей, хоть от вятского града! Даю тебе волю, сын! Зачинай!

Он тронул коня, отступая от сына прочь. У Стимара защемило сердце, и он не сдержался вновь:

— Отец, теперь ты ответь мне! Где Уврат?

— Он тоже вольный! — бросил отец через левое плечо слова, которые были ему уже не нужны. — И своей дорогой замежной хочет хвалиться, как ты. Одна беда — без мудрости, какую ты уж обрел, да вторая беда — что без власти, какую ты еще обретешь по моему слову. А слово мое крепко… В бродниках ныне брат твой. Храбрый, говорят!

— А где брат мой Коломир? — крикнул Стимар вдогонку отцу и громче, и злее. — Знаю, он уходил с тобою на Поле! Почему нет его здесь?

Конь князя-воеводы уже спустился вниз, переступая через бревна и мертвые тела и унося князя с большого Переславского холма. Хорог уезжал, не доставая из ножен меч.

— Коломир спрашивал о тебе раньше, чем ты о нем! — дотянулись до вершины холма дальние слова князя-воеводы. — Потому и остался раньше — взять виру за тебя. У Лучиновых он меды пьет, пока досыта не напьется.

Ярость проснулась в Стимаре и поднялась в рост. Ярость, похожая на шерсть волка, вздыбившуюся на морозе. Такую ярость княжич Туров не ведал в себе раньше, даже когда дрался во дворце с сыном варяжского ярла, служившего василевсу. В драке нурманский отпрыск злил Стимара, как никто другой из дворцовых малых, потому что был очень силен, протяжно сопел, его пальцы цеплялись, как железные крючки, а изо рта всегда воняло рыбными потрохами. Но та ярость казалась теперь только мягким подшерстком.

Княжич кликнул северского воина, конь которого уже лениво брел вдоль склона холма. Тот подъехал, вытирая об колено остывающий меч.

— Слезай! — рявкнул на него Стимар, хватая коня под уздцы.

Воин выпучил глаза.

— Слезай, смерд! — зарычала в Стимаре его ярость. — Здесь я — князь!

Воин живо спрыгнул на землю.

— Меч! Меч отдай! — властно протянул к нему княжич свободную руку.

Северец попятился на закат.

— Меч! Мой отец, князь-воевода, велел! — соврал княжич по-ромейски. — Отдай, говорю!

У воина дрогнули колени, и он, взяв меч за клинок левой рукой, протянул его рукояткой вперед. Он едва успел разжать и спасти пальцы.

Стимар схватил меч за теплую рукоятку, вскочил на коня и пустил прямиком вниз, на лесную дорогу, по которой его везли вятичи в свой разоренный по неразумию кремник.

Князь-воевода Хорог двинулся к той же дороге немногим раньше сына — только со стороны, неторопливо собирая за собою вдоволь погулявшую у вятичей дружину. Готы, одетые в свои темные кожи и потому уже едва различимые под гаснущей краснотой зари, тоже стали сбиваться в свою отдельную стаю.

Стимар мчался к лесу мимо них, своих и чужих, и князь-воевода придержал коня и дружину, пропуская сына на дорогу.

Он ничего не сказал вслед сыну, даже не усмехнулся, как бывало, свистнув ветром в бороде.

Стимар разогнал коня во весь опор. Он хотел достичь Лучинова града намного раньше отца, если князь вдруг опомнится и погонит его след. Он хотел скопить по дороге столько времени, чтобы его хватило на встречу с братом — на узнавание в ночи, на приветствие, на объятия… или на схватку.

Стимар скакал к лесу так стремительно, что зацепил с собой, как паутину, и всю оставшуюся зарю. Только в лесу заря сразу порвалась на лоскутки и, повиснув кое-где на кустах и ветках деревьев, осталась позади.

Впереди, по дороге, словно молчаливой царской стражей во дворце василевса, стояла тьма.

«День кончился!»- с облегчением думал Стимар, пригибая голову к самой гриве, чтобы не потерять ее, угодив гортанью на ветку.

Вместе с тем, вторым, пришедшим с ним из Царьграда, он стал ждать, что ярость наконец уймется, уляжется как шерсть, но ярость не унималась.

«Чья это шерсть?»- уже с тревогой спросил тот, второй, но сквозь стук копыт и своего сердца Стимар не расслышал вопроса.

Кто-то отскакивал с дороги в кусты, кто-то с испугу ломал ветви — зверь или иной, оставшийся в живых и пуще мыши опасливый вятич. А впереди постепенно усиливался и расходился от дороги в обе стороны такой густой треск, словно княжич невольно догонял в панике убегавшую со своей земли несметную орду плодовитых вятичей.

Приподняв голову, Стимар пригляделся: далеко, среди деревьев, мерцали головни, как будто в ночном жилище он приближался к догоравшей печке.

Но когда княжич наконец покинул оцепеневший лес, насквозь пронизанный его яростью, то увидел он, что печка вовсе не догорала, а, напротив, была во всю мощь растоплена.

На земле радимичей стоял жаркий свет самого худого дня, что всегда начинается посреди ночи. Горел град Лучинов. Раздольно, размашисто полыхали княжьи хоромы. Трещали и крутились огромными, поднебесными снопами уцелевшие после Броги вежи радимичей. Петушиным хороводом приплясывало пламя по пряслам стен и по зубьям тына. Разливалось огненное половодье кругом, все шире — по амбарам и овинам. Звезды от высокого жара смешались и теперь носились роем по небесам.

Внезапно конь под княжичем встал, будто уперся в стену, захрапел и задрожал всем телом.

Угольная тень всадника возникла против огня, метнулась навстречу Стимару, стрельнула искра по лезвию чужого меча.

Княжич отбил удар. Тень исчезла, нырнув с огня во тьму.

— Шустрый пес! — донесся сбоку родной северский голос.

Княжич едва успел поворотить уставшего коня и откинуть в сторону еще один крепкий удар, метивший уже не в темя, а в ухо.

— Северский я! — злобно крикнул он, брызнув слюной в огонь. — Не маши попусту!

Нападавший двинулся по кругу и так выступил на свет человеком, а не черной тенью. Конь его тоже оказался не слишком поворотлив — по обе стороны седла висело добро, добытое у радимичей. Два холщовых мешка и еще два снопа куньих шкур.

— Хоть не шамкаешь, как радимич, — едва расслышал Стимар его голос сквозь гул и треск пламени, — а все не наш. Откуда такой?

— Князь-воевода Хорог — отец мой, — назвался Стимар. — Послал к брату моему, Коломиру.

— Княжич?! — обомлел воин, искры посыпались у него из глаз, хоть и не ударился он головой обо что твердое. — Из Царьграда?!

— Из Царьграда! — подтвердил Стимар, а первое поправил: — Отец князем назвал! Где брат мой, Коломир?

— Там он! — указал воин, будто через гору, через пламя, затопившее амбары под кремником. — Поледнюю виру с Лучиновых берет. Ему князь-воевода велел. Коли не веление отца, так он сам бы тебя нашел, княжич, а не ты его.

— Не княжич, а князь! — строго поправил Стимар.

Воин отступил еще на один шаг своего коня, пригляделся, щурясь от пламени.

— Будь по-твоему, князь, — с сомнением кивнул он.

— Веди меня к брату! Живо! — велел Стимар.

Одна холодная, как звезда, искра блеснула в левом глазу воина.

— Езжай вперед… князь! — сказал он. — Покажу дорогу.

Больше той ярости, что Стимар уже нес в себе, в нем не поместилось — не задели, не озлили его слова воина.

— Показывай! — велел он. — Только держись сзади подальше от моей тени. Куда ехать?

— Если по короткой дороге, то прямо через огонь, — донесся уже за плечами Стимара насмешливый голос. — Если не труд тебе… князь, так и сам напрямик доедешь-согреешься. А в объезд — тогда держись сперва на закат.

Стимар тронул коня вдоль леса, мимо тех строений, что уже не пылали, а стелились синеватой поземкой по головням. Жар, однако, не спадал и с той стороны, глубоко пропитывая лес.

Лес еще не горел, но выступавшие из него толстые ветви уже обуглились и чадили. В чаще огонь моросил тлевшими на лету листьями.

За овинами, принеся последние плоды, погибал яблоневый сад. Когда кремник занялся, поздние яблоки на жару дозрели, а теперь падали печеными, звонко лопаясь и брызгая плотью, обжигавшей коням бока. Стимар услышал, как провожавший его северец, поплевал на ладони и поймал одно, закряхтел, когда слюна зашипела, покидал яблоко с руки на руку, а потом попробовал на вкус.

— Доброе, князь, яблочко! Сладкое! — крикнул он. — Попробуй! Поймать тебе какое потеплее?

Стимар молча продолжал путь, сберегая свою ярость, чтобы не расплескать ее до своего часа.

Крылатая головешка вырвалась из-под ног его коня, и сыпя искрами, полетела к лесу. За ней — вторая. Стимар, изумляясь чуду, стал приглядываться. На земле то там, то здесь тлели оставленные по осени и упавшие с деревьев гнезда. Невысиженные яйца согрелись на великом жару, лопнули, и из них теперь живо выскакивали, сразу расправляли в полную ширь крылья и взлетали птенцы-последыши, в один миг подросшие вблизи большого огня. Они торопились к лесу — не в холод, а на полдень, — догонять стаи, уже покинувшие по осени земли радимичей.

— Забирай правее, князь, на полночь! — указал воин.

Миновав ставший чернее тьмы сад, Стимар обратил взор на полночь и увидел поодаль три воза, ехавшие через пустой, сиявший мутной краснотою луг, прочь от кремника. У последнего, уже пылая, вертелись огненными кольцами задние колеса.

С возами — впереди, по сторонам — двигалось много всадников. Стимар придержал коня, привстал в стременах и набрал полную грудь нестерпимо горячего воздуха. Он хотел было бросить туда — в тех всадников одно слово, которое он сберегал в душе все девять лет. Девять лет он чаял, что, вернувшись домой, скажет это слово на своих родовых землях раньше всех остальных слов.

Но эхо опередило его крик.

— Брат! — затмив весь луг, всадников и возы, донеслось, ударило ему в лицо, окатило с головы до ног то бесценное слово.

Замер конь. Замерла, оцепенела не тающей на жару ледяной глыбой в Стимаре вся его ярость.

— Брат! — прошептал он, откликнувшись на эхо.

От переваливавшей через луг северской добычи оторвался всадник и понесся навстречу Стимару.

— Коломир! — прошептал Стимар и стал холодеть от страха-удивления.

Родной брат уменьшился с тех пор, когда он видел его последний раз с ромейского корабля. Чем ближе он становился, скача во весь опор к младшему брату, тем казался все меньше, хотя выглядел таким же статным и крепким воином, как и сам отец, как воины отца, как закаленные в битвах сумрачные готы.

Коломир показался даже меньше, чем в тот последний миг, когда Стимару оставалось только моргнуть, чтобы старший брат, стоявший рядом с отцом, сам отец, Туров род и весь град Туров исчезли на целых девять лет, пропали за деревьями, за чужими межами, за окоемом земли.

Княжич тряхнул головой, отгоняя наваждение и вместе с наваждением нежданный страх. Он спрыгнул с седла первым, чтобы хоть раз еще, при встрече, посмотреть на брата снизу вверх — так, как он всегда смотрел на него в былую, канувшую за межи и окоем пору.

Коломир осадил коня. Дымился его конь, дымился и сам Коломир. Боевой пот сходил с него на жару кислым паром.

Он соскочил с седла и, двинувшись к младшему, замер-оцепенел сам, только теперь увидев, что Стимар стал вровень с ним.

Воин, провожавший Стимара, почуял между братьями неладное и, решив присоединиться к своим, пустил коня дальше по лугу.

Оцепеневшего брата Стимар наконец успел хорошо разглядеть. Коломир пустил первую бороду, еще сквозную и незрелую, но уже рассеченную межой боевого шрама. Он все сильнее врастал в кость и плоть отца, принимал его черты — удлиненное и прямое, береговым утесом, лицо, тяжелые скулы, брови-тучи, высокий и чистый лоб, по которому жизнь будет высекать морщины, как по ромейскому надгробию каменщик высекает слова, украшающие судьбу покойника.

Но в глазах Коломира огонь этой ночью только отражался, а не горел сам собой, как бывало у отца в грозные часы. В глазах Коломира отражался огонь чужого града.

Девять лет подряд, самыми горькими ночами, Стимар грезил, что старший брат первым обнимет его.

Однако в жаркую ночь встречи вышло наоборот: Стимар сам шагнул навстречу Коломиру и первым обнял его. Плечо Коломира оказалось не выше плеча Стимара. Его висок сошелся с виском младшего брата.

Коломир пах пеплом и степным ветром, разносящим огонь по разнотравью от края и до края земли.

— Теперь Уврату с тобой не справиться, — сказал Коломир первые слова, — коли он воротится домой. Ты окреп, молодший.

— Ты стал, как отец, старший, — отвечал брату Стимар. — От тебя пахнет Полем.

— А от тебя — ромейским воском, — поведя носом и подумав, определил Коломир.

— Говорили, что — волком, — не сдержался Стимар, и тень слова застряла у него в горле тугим комком.

Коломир оторвал от себя молодшего и из-под своих тучек-бровей пристально, по-отцовски, заглянул в брата, крепко держа его руками за плечи.

— Кто говорил, кто видел — тот положит виру, — сурово изрек он. — Будь то чужой или свой.

Те слова, что Стимар хотел сказать отцу, все остались позади, у отца. Для старшего брата осталась только грусть, и Стимар только грустно вздохнул.

— Отец не видел волкодлака. Ты тоже не видишь, брат, — нехотя, через силу, проговорил он. — Отец, ты и я — мы все чересчур долго ходили далеко за нашими межами.

Коломир отпустил брата и отступил на шаг, к своему коню.

— Конь не подпускает к себе волка, — твердо сказал он. — Нет волкодлака, Стимар.

— В Царьграде мне дали иное имя, — сказал младший. — Я носил его дольше того имени, что дал мне отец… хотя ты, старший, и не вводил меня пред тем в Дружинный Дом.

— Какое имя? — эхом вопросил Коломир.

И княжич назвал старшему брату имя, которого он не слышал и даже не вспоминал с того мгновения, как канул в воду родной реки с ромейской галеры:

— Стефан[87].

— Что за имя? Ромейское? Разве от волка? — растерялся и встревожился Коломир.

— Так звали человека. Он жил давно, — ответил княжич. — Он поверил в того Бога, какой сам был человеком. За эту веру его побили камнями.

— Ромейское пусть и остается у ромеев вместе с их Богом, коли этого Бога можно побить камнями, — весело взмахнул руками Коломир. — Или брось такое имя в огонь. Дома оно тебе не пригодится. Некому будет бросать в тебя камни — сам руки за то оторву любому.

Он вскочил на коня и позвал за собой младшего:

— Пора домой, брат. Виру мы за тебя и Богита с Лучиновых взяли. Ты видел отца? Он взял виру с вятичей?

Стимар смотрел на брата, чувствуя, что из памяти, из души удаляется нечто куда большее и дорогое, чем ромейский сон о Лисьем Логе, выгоревшем в яви. И вся его ярость вдруг утихла, улеглась, ни на что не сгодившись — только зря коня гнал.

— Взял. Чересчур велика вира, — пробормотал он, садясь в седло. — Как бы мне за нее самому в огонь не пришлось идти.

— Что речешь? — не расслышал старший брат.

— Спрашиваю: Лучиновых всех порезали? — мрачно спросил Стимар, двинувшись с братом стремя в стремя.

— Всех не всех, — все с тем же лихим весельем отвечал Коломир. — Князя рубили — не дорубили. Навалились радимичи скопом, отбили, отволокли в чащу. Да не княжить ему теперь без десницы… А девок его красных прихватили. Все трех. Как подосиновиков с одной поляны.

— Девок?! — обомлел Стимар.

— Тебе подарок от меня, — сверкнул глазами Коломир. — Слыхал уже, слыхал я от Броги, как Лучинов своих дочерей тебе на пест силком сажал — выдоить тебя вроде телки, а потом и кровь заодно пустить, чтоб от тебя на его земле ничего зря не пропало. Ловок Лучинов!

Коломир рассмеялся. Но не как отец — раскатившись громом, а иначе — с треском большого огня, будто и был тому близкому огню родным братом не менее, чем ехавшему по левую от него руку Стимару.

Чудная свадьба еще до заката отпечаталась у Стимара в памяти не явью, а чудным сном, а избранная им невеста — не иначе как вилой, девой небесной, давно унесенной ветром в неизвестную сторону.

— Теперь сам их распочни, коли хочешь, — все балагурил старший брат, кичась перед младшим своей властью, пока в душе у того мучительно срасталась разорванная явь.

Коломира удивило молчание брата и его неживой вид, и он добавил уже не шутя:

— Теперь бери по своей воле. Что захочешь — то и делай с ними… А то и просто в холопки сгодятся.

— Исет у тебя? — словно очнулся в тот миг Стимар.

— Которая? — не разобрал Коломир.

Стимар ударил коня по ребрам и ринулся к возам, бросив позади изумленного брата.

Груженая вирой-добычей рать остановилась, молча встречая того, кто дал ей волю брать ту виру с радимичей, и так же молча расступилась, когда Стимар подлетел к возам.

Все три дочери Лучинова князя сидели на среднем возу, мертвенно неподвижные и молчаливые. Будто вывезенные из покоренного града столпы-идолы.

Стимар соскочил с коня, и заглянул всем трем в глаза. Ни ночь, ни огонь не отражались в их глазах. Дочери радимического князя теперь все смотрели в неизвестную сторону ночи.

— Исет! — тихо позвал Стимар, предчувствуя, что ему уже не дозваться, как бы громко он не кричал ей вслед.

Он верно вспоминал Исет, как вилу, деву небесную. Ее душу уже далеко от всех межей унес незримый жеребец. Как она сама того и хотела.

— Исет! — хрипло позвала голосом Стимара вновь поднимавшаяся в нем ярость.

— Кто ты? — донесся голос Исет с неизвестной никому стороны света. — Ты слишком далеко. Подойди ближе.

Стимар не ответил ей и отступил на шаг от чадивших колес. Ярость запретила ему отвечать, чтобы не утратить своей силы. Ярость стала ждать, как одинокий волк-бирюк, глядящий издали, от леса, на огонь человечьего жилища.

Брат приближался с нарочитой неторопливостью, оставаясь только черной угольной тенью против огня, заслонившего весь восток.

Стимар затаил дыхание, ожидая, что вот-вот кто-нибудь из северских воинов дрогнет и его испуг сразу обернется одним словом — только одним, но способным расколоть явь, как лед над бездонным омутом:

«Волкодлак!»

И тотчас старший брат тоже прозреет, а за ним следом — и отец. И отец тогда увидит, что он сделал, отправив младшего сына за море.

Но воины молчали, а их кони все никак не пятились прочь.

Коломир, между тем, подъехал и спустился с коня. Вся его рать оставалась в седлах, хотя без князя-воеводы, он, старший сын князя, мог велеть воинам также сойти на землю, раз уже сам сошел на нее. Он встал у воза со стороны огня, черным лицом к Стимару.

— Вот видишь, брат, — вместе с треском и воем огня донеслись через воз его слова. — Всех тебе сберег, все целехоньки. Сверху ни кровинки. А изнутри сам проверишь.

Ярость теперь уже подступала к горлу, огнем распирала Стимару грудь, и наконец он сам испугался ее.

— Брога! — позвал он своего верного помощника-побратима.

Только один Брога теперь мог его спасти, зная какое-то самое тайное слово, известное только за межами, на Слободе.

Ответа не было.

— Брога! — во весь голос позвал Стимар.

— Ушел слободской, — обронил позади, во тьме, кто-то из северцев. — Был засветло. К ночи ушел.

Стимар с трудом перевел дух и внезапно стал дрожать от озноба, хотя кожа его продолжала нестерпимо пылать, вся испекшись вблизи огня.

— Оставь их здесь, брат. Оставь, — стуча зубами, едва перебросил он слова через воз. — Не весь род Лучинов зря погублен. Заберут поутру… Пусть заберут их свои, радимичи.

— Никак дурно тебе, брат? — встревожился Коломир. — Чего тут, на жаре, печься? Поехали. Дома медом отопьешься… Не всякого закапывают живьем, чтоб и тебе такого страха не боятся. Поехали.

— Оставь их, брат, — велел старшему Стимар, пытаясь унять дрожь. — Не к добру ты с отцом полную виру берешь. Ведь жив я, брат, а не мертв. Или мертвым меня считаешь, потому и берешь за меня сполна?

— Мелешь, брат, сдуру-перепугу! — возмутился наконец Коломир. — Я — старший. Моя воля и — отца. Вира полная — за жизнь Богита и твою великую обиду.

По его черной тени, с темени до ног, как по головне, побежали искры-огоньки.

— Нет моей обиды на чужих и не было, брат, — все перечил старшему последыш. — За Богита взял. А коли за меня вира — дочери Лучиновы, тогда — не было обиды и не будет виры. Моя воля.

— Воля отца нашего, князя-воеводы, — грозно, чередом по одному отдал Коломир брату такие тяжелые слова, что просел между ними воз и треснули под возом колеса.

— Меня ныне отец назвал князем, как и хотел того издавна, — не принял княжич слов брата, а кинул в него свои, как кидал василевс свои несчитанные монеты в толпы цареградских нищих. — Брат, пришел мой день. Здесь и отныне воля моя. Велю тебе: оставь!

Зафыркали и попятились наконец от Стимара северские кони.

Коломир молчал, становясь перед глазами Стимара все меньше, будто так и прогорал углем.

— Отец нарек тебя князем? Ныне? — едва слышно пробормотал он, отступая на шаг к огню.

— Как из-под чужой земли достал меня заново, так и нарек! — прокричал Стимар через воз, будто через широкую межу.

Старший брат еще дальше отступил, да вынул меч, сразу налившийся малиновым жаром.

— Не в себе ты, брат… хоть и князь отныне, — донесся от огня голос Коломира, похожий на уже остывавшие угли. — Чтобы с боя добычу оставлять — не было никогда на Поле такого обычая. Для тебя старался, молодший. Только вижу — лучше б на месте их попортил да бросил.

Он махнул мечом издали, отсекая свою собственную, ни на что не годную на том месте злость, да только вместе со злостью попалась ему под руку Исет на своем невидимом жеребце, носившем ее кругами по всему свету.

Она вскрикнула и повалилась перед Стимаром с разверзнутым не вдоль, а поперек чревом. Полилась из нее кровь в обе стороны, на запад и восток, гася на возу сновавшие по чужой добыче искры.

Закричали-заголосили живые сестры Исет, которых далекий меч достать не мог.

В единый миг ярость остыла в Стимаре и легла, как холодная шерсть, а того, второго, кто пришел в нем из Царьграда, тотчас охватил страх. Того, второго, рассудительного ромейского Стимара-Стефана, принялась вдруг самого распирать изнутри неведомая, неудержимая сила, имени которой не было. Не успел тот, второй, предупредить о своей беде Стимара. Не успел и сам Стимар услышать в себе его страх.

Неведомая, безымянная сила разорвала того, второго, и весь его страх, как поднявшаяся вода разрывает лед.

Неведомая, безымянная сила в единый миг наполнила княжича всего — по самое темя.

Взор княжича вдруг прояснился.

Он посмотрел на огонь и на человека, своего брата, бесстрастно, как волк-бирюк смотрит издалека, от леса, на человечье жилище.

Он достал из-под рубахи висевший у него на шее нож, что был когда-то подарен ему братом в дорогу, и оборвал его с пропитавшейся его девятилетним потом петли.

Он зубами сорвал с ножа кожаный чехол, сплюнул его на добычу, тлевшую на возу, и поднял нож так, чтобы лезвие сверкнуло прямо в глаза старшему брату.

— Брат, теперь с тебя вира, — бесстрастно изрек Стимар.

— Ты ударишь меня, брат? — весело спросил Коломир, уже не веря такой встрече, какой нипочем не ожидал, и двинулся от огня к младшему. — Ты ли вернулся? Или правду рекли про волкодлака?

— Исет, дочь князя Лучинова, была мне жена, — сказал Стимар, видя стоящего против огня брата так ясно, как не может видеть человек в ночи, против огня, своими глазами. — Дай виру.

Коломир вновь подступил вплотную к самому возу. Он поплевал себе на левую ладонь. Конец меча зашипел в его левой руке, а рукоятка потянулась через воз к Стимару.

— Мой-то нож оставь, брат, коли хочешь брать виру. Дареный он и моей же рукой выкован, — сказал Коломир. — А меч я с бою добыл. От франков он, для виры годится.

Дошло через воз к брату его слово. Дареным оружием полную виру испокон века не брали. Перед франкским мечом безымянная сила, правившая княжичем, приняла древний обычай.

Стимар отпустил дареный Коломиром нож, положил его сверху на северскую добычу.

— Теперь бери виру, — велел Коломир, все вглядываясь брату в глаза, выманивая из них, как из лесу, волка, да так и не видя его подобно ослепшему на подступах к лесу охотнику.

Стимар недалеко потянулся — и взялся за рукоятку.

Рукоятка франкского меча была тепла, но не горяча — она была тепла не от огня, а от руки старшего брата.

Стимар посмотрел вдоль широкого лезвия и увидел, что он сам теперь идет по нему, как по мосту, навстречу своему старшему брату.

Он как мог крепко сжал рукоятку меча, чтобы мост не кренился, а владевшая им безымянная сила тоже — вместе с ним — крепко стиснула рукоятку, но для другого дела — чтобы задушить оставшееся в ней от руки старшего брата родное тепло.

— Бери виру, — донеслись с другой стороны железного моста слова Коломира. — Разве ты вернулся домой за вирой, брат?

От этих слов Стимар на миг опомнился, но не весь, а — только от пальцев руки до стука сердца на дне груди.

Единый раз, пытаясь опомниться целиком, он обернулся в самом себе и увидел, что больше нет того, второго, а есть в нем самом, Стимаре, Потеряном Смертью, только упругая тьма — безродная чужая сила, заставлявшая взять меч — и взять виру с брата.

— Нет! Не возьму! — выдавил он из себя слова против той силы.

Но безродная сила теперь стала разрывать его самого изнутри, как вода разрывает лед и как только что она разорвала в Стимаре того, второго. Ей не хватало всего одного вздоха, чтобы выйти-выступить в явь, в яви же принять меч и взять виру — за того, в ком она таилась до своего часа.

Сдерживая и душа безродную силу, Стимар выдохнул до конца, до самого дня, выдохнул из себя даже стук сердца — и тем выдохом сдавил-сжал себе грудь так же крепко, как все еще сжимал рукоятку меча. Сила билась, выворачивалась внутри него, искала выход, свои врата-полынью. Стимар не уступал силе — и так же, как раньше, все держался за рукоятку меча, как за руку брата, спасающего его от гибели в бездонной полынье.

И вот огонь чужого града начал темнеть в его глазах — и наконец стал чернее самого Коломира, отпечатавшегося на нем пепельно-серебристой тенью.

Чужая сила вдруг разом надорвалась и задохнулась

и Стимар, освободившись от нестерпимой тяжести, весело и налегке пошел по железному мосту, перекинутом через огненную реку.

Какой-то старец в белом жреческом одеянии терпеливо ожидал его на другом конце моста, оказавшись вблизи старым Богитом.

— Путь уже недалек, княжич, — сказал Богит. — Скоро ты очистишься. Только вспомни, что рек тебе тот, кто провожал тебя к мосту.

— Не знаю, — оробел Стимар, потому что никого позади не помнил. — То было давно… В Царьграде.

— Ты видел его. Ты видел его глаза. Того довольно, чтобы вспомнить и его слова. Даже те, что он сам сберег или потерял в своей памяти.

— Он всегда шел позади меня, — только одно сумел вспомнить Стимар. — Он вел меня, отставая ровно на один шаг.

Богит пристально смотрел на Стимара, сдерживая взглядом подступавший сзади к княжичу страх.

— На твоих глазах, княжич, я вижу печать его глаз, — размеренно проговорил Богит. — Значит, ты однажды обернулся и посмотрел на него, хотя он и запретил. У ромейских монет есть оборотная сторона, которой не платят, а считают только тенью монеты. Ты видел ту оборотную сторону?

— Видел, — ответил Стимар.

— Такова и печать на твоих глазах, — изрек старый Богит. — Ты видел его глаза. Того довольно. Ныне я с тобой, и ты можешь обернуться еще один раз. Ты вспомнишь слова, ты изречешь их и потому овладеешь ими — так ты очистишься от силы чужих слов. Повернись назад, и весь морок истает.

Стимар повернулся туда, откуда шел, — и его охватил ужас.

Мост начинался из алого зрачка, сиявшем, как закатное Солнце, в огромном оке.

Стимар попятился было, но уперся спиной, будто в стену кремника, в голос старого Богита:

— Не страшись. Смотри.

Из алого зрачка выступила на мост темная фигура и двинулась навстречу Стимару, отбрасывая не перед собой, а по двум сторонам от себя — направо и налево — две тени, обрывавшиеся на обоих острых краях меча-моста.

Стимар по невидимому под капюшоном лицу узнал того, кто опускал его в серебряный котел, стоявший на самом дне царского дворца.

— Слушай, что он говорит тебе, — повелел позади Стимара старый Богит. — Слушай и повторяй, чтобы услышал и я. Но не запоминай дважды. Не отдавай им своей силы.

И тогда ветром от неизвестной стороны света до Стимара донеслись слова, и он стал повторять их, хотя такого языка и в самом деле подобного звону только оборотной стороны монеты, он никогда раньше не слышал:

«ТВОЙ БРАТ — СТРАЖ ТЕБЕ. ПОРАЗИ ЕГО — И ОБРЕТЕШЬ СИЛУ ВЕЧНУЮ».

В тот же миг, как Стимар изрек чужие слова, черный человек разлился сверху вниз в обе свои тени, и обе тени разом растеклись в стороны и потекли с краев меча вниз, в огненную реку, более не соприкасаясь друг с другом.

— Княжич! — раздался позади Стимара голос старого жреца. — Ты вспомнил чужие слова. Ты изрек их сам — и, значит, обернул прочь от себя. Потому отныне и навек те слова потеряли над тобой свою силу. Теперь обернись в третий раз — и ступай своим путем дальше. Не страшись того, что увидишь впереди. Моя помощь больше не нужна тебе. Иди, дальше, за межи, Потерянный Смертью!

Стимар повернулся вновь — и на один миг, против своей воли и воли старого Богита, все же поддался великому страху.

Богита уже не было на его пути, а впереди конец-острие моста-меча упиралось в алый зрачок, которому первый, что теперь светил княжичу в спину, стал служить отражением.

Пересилив страх, Стимар двинулся вдоль меча и стал удивляться тому, что с каждым его шагом алый зрачок впереди, в конце его пути, становится все уже и вместе с ним все меньше становится оправлявшее его огромное око.

Когда Стимар дошел до конца моста, то увидел у себя под ногами, на самом острие меча, только одну застывшую каплю крови.

Он поднял глаза и в тот же миг опрокинулся навзничь, потому что пройденный им до острия мост упирался в яви прямо в чистое рассветное небо.

В той утренней яви, Стимар, словно меч, держал на вытянутой руке за запястье руку отца. И отец так же крепко держал за запястье правую руку своего третьего сына. В новой яви оба, отец и сын, стали наконец мечами-обороной друг для друга, и потому — силой, которую уже нельзя обойти ни с какой стороны и ни с какой межи.

Отец, князь-воевода Хорог, потянул сына к себе — и легко, как поднимают меч, поднял его на ноги.

Стимар увидел, что за плечами отца пляшут языки высокого пламени.

Новым утром за плечами отца горел не чужой град-кремник, а полыхала в полную мощь великая погребальная крада.

Поднятый с земли силой отца, Стимар не сразу воспринял в яви, где низ, а где верх, и ему почудилось, будто сам отец лег спиною на языки пламени, как на расстеленную по земле и потрескивающую по его лопатками солому.

— Где брат мой? — вопросил княжич; он оглянулся на дно минувшей ночи, а, оглянувшись, сразу устрашился и разгоревшейся поутру за плечами отца погребальной крады, в которой любой от Турова рода уже мог кануть так же легко, как и в глубину ночи.

— Разве ты сторож брату своему? — весело вопросил Стимара отец.

Глаза князя были совсем не такими, как раньше — они стали не глубже самого утра, ясного и молодого, как первый лед на реке.

— Твой брат Коломир — князь отныне! — рек отец. — Рать под ним. Найдешь брата не в Доме, а в граде, ибо на нас пришли хазары. Мы же с тобой ныне здесь, За Тремя Межами, и я отдаю за тебя виру, как велел мне старый Богит.

— За Тремя Межами? — изумился Стимар и огляделся вокруг.

Тут и стали сходиться к нему со всех сторон уцелевшие радимичи Лучиновы и вятичи Переславские. Лучиновых вел сам князь, потерявший руку в ночной огненной сече с Туровыми. Пустой и затвердевший от крови рукав его был разрезан надвое и туго завит косою. Многочисленных прежде вятичей, оставшихся ныне вдесятеро меньше, чем Лучиновых радимичей, вел их княжич, который накануне рассек мечом чрево древнего жилища. Он был весь от темени до пят обмыт и запечен в крови родичей, однако сам оказался тем новым утром цел и невредим. Никто из пришедших инородцев не держал на Турова князя Хорога зла, ибо все сошлись теперь За Тремя Межами.

Было такое место между северских, радимических и вятских земель, куда еще до начала времен — когда земля была не ровной, как вспаханное поле, а одной-целой горой, — скатился огромный камень. Волхвы вещали, что на исподе того камня написано имя князя, которому никогда нельзя возводить на этом месте свой град и кремник посреди града. Имени того князя никто не знал, потому что некому было перевернуть камень исподом к свету, ибо так и не отыскалось такого могучего богатыря. Потому и сам вещий камень, и вместе с ним всю землю на тридцать шагов в стороны годную для возведения начального кремника, никто себе не взял и ни у кого никогда не отбивал. На этом месте, названном За Тремя Межами, роды и племена рядились, вороша свои распри и обиды, словно угли, которых торопят скорее прогореть.

Впервые от века За Тремя Межами разгорелась великая крада.

Догадался княжич, что встреча с отцом будет короче рассвета. Девять лет назад отец провожал его в дальнюю дорогу, а ныне отец оставил сына Зе Тремя Межами лишь для того, чтобы тот, в свою очередь, проводил его в дорогу самую короткую — от земли до крады.

Тоска стиснула сердце Стимара, словно рукоять меча.

— Отец! Не тебе, а мне самому полагается отдать виру, — рек он. — Во мне зло. Богит ведал.

— Богит ведал, — отозвался князь-воевода на слова сына, и через его лоб, сверху донизу легла глубокая морщина, напомнившая Стимару выгоревший Лог. — Правда стала за ним. Ночью, по дороге, он попал мне в правый зрачок, как еловая иголка, и я не мог избавиться от него, пока не узнал всю правду.

— Я поднял руку на брата, — больше ничего впереди не страшась, как ему и велел накануне старый Богит, сказал отцу Стимар. — С меня полная вира.

— Не ты виновен, сын, а я. Ты смог своей волей запретить себе, ты поборол чужую силу, которой я не ведал, — так рек своему сыну За Тремя Межами пред вятичами и радимичами северский князь-воевода Хорог. — Я желал твоей власти над царством ромеев. Я отправил тебя в Царьград. Я не ведал и не сдержал чужой силы. Богит рек: в Царьграде, как в самом румяном яблоке, завелся червь-змея. Червь ужалил тебя, и ты вернулся с испорченной кровью. Теперь ты очищен. Богит открыл мне зеницу. Нет вины за Лучиновыми. Нет вины за Переславичами. Есть моя вина, Турова князя, перед иными родами и перед богами. И ныне ляжет за тебя моя вира. Только здесь, За Тремя Межами, отныне и навек — предел пролитой крови. Иди за братом, Стимар. Отныне он — истинный князь, а ты — молодший. Стой ныне, где стоишь, и не отворачивайся. Ты должен видеть, как я кладу полную виру. Прощай, сын!

Порывом ветра пронеслось его прощание — ни ухватить, ни вернуть.

— Прощай, отец! — невольным эхом откликнулся княжич.

Тоска все держала его сердце, как рукоятку меча. Княжич знал, что ныне, ради своего рода он должен побороть пред иными родами, как ночью перед своим братом, и эту последнюю силу — силу своей тоски.

Князь-воевода Хорог повернулся от сына к огню и вошел в пламя крады так же легко и вольно, как он всегда по весне уходил на Поле, оставляя за собой уже на закате своего прощального слова только пустую дорогу, обрывавшуюся далеко-далеко, на лезвии земного окоема.

Пламя разверзлось перед волей отца, а замкнулось за ним так же, как судорожно закрывается веко от попавшей в зеницу соринки.

Княжич смотрел, пока слезы не переполнили его глаза и не затопили все вместившееся в его взор пламя погребальной крады.

Крада зашипела, огонь разом опал с нее на землю и отпустил до самого неба прозрачный мост-дорогу, перекинувшийся на высокое крыло вил, девы небесной.

Княжич поднял глаза вслед отцу и увидел, что с небесного моста неторопливо возвращается на землю ястребиное перо, нечаянно прихваченное отцом с полуденного ветра, когда он спешил пересечь Поле и свои северские земли и выручить из чужой беды своего младшего сына.

— Я возьму полную виру, отец, — пообещал Стимар в небеса. — То, что ты прозревал обо мне — та же правда, что и реченная старым Богитом.

В темя Стимару фыркнул конь.

Княжич повернулся лицом к князю Лучинову, который уцелевшей рукой подвел к нему радимического коня.

— Наша вира за твою обиду, Туров, — сказал Лучинов. — Бери коня.

Княжич Переславов, ставший еще накануне вятским князем вслед убитому отцу, подал Стимару свой меч.

— Наша вира за твою обиду, Туров, — повторил он слова радимича. — Бери меч.

Стимар взял вятский меч, сел на радимического коня и направился в ту сторону, где прямо посреди ясного восхода, поднимался черный хазарский зрак.

На чужом коне и с чужим мечом Стимар скоро достиг Туровых межей, но так и не смог перескочить через них на свою землю. Ни у священного озера, которое после смерти Богита покрылось пенкой бельма. Ни у Перуна-столпа, от которого хазары по пути на град оставили только пень, на пядь ушедший под землю. Ни у погоста, где на столбах повисли клоки хазарских грив.

Вдоль всех родных межей цепью-обороной растянулась княжича родова, не способная к сече — старые и малые, тетки и сестры. Никто из них уже не увидел в княжиче страшного волкодлака, потому-то родова не кидалась от него врассыпную, а, напротив, смыкалась крепче в том месте, к которому он норовил подступиться, и не пускала домой.

— Нельзя тебе, княжич, пока с хазарами сеча. Наш князь Коломир не велел тебя пускать, — сказал Стимару правивший на межах родовой Туровой князь-старшина Вит.

— Я не малый! — растерянно гневался на коне Стимар, упираясь в свою родову, как в тын. — Я мечом рублю не слабей Коломира!

— Хазары пришли за тобой. Они тебя ищут и забрать хотят, как велели им ромеи, — открыл Вит княжичу новую тайну. — Князь-воевода Коломир велел тебе, княжич, стоять за межами, у Дома бродников, пока он не побьет хазар. Князь рек, что больше не отдаст брата ни хазарам, ни ромеям.

От новой злости-обиды на старшего княжич плюнул на чужую землю и погнал коня к лесу, вдоль своей родовы. Замелькали родичи стороной, словно колья ограды.

У Дома бродников Стимар спустился с седла, сел на худое крыльцо и со вздохом проговорил в густую чащу:

— Не вовремя потерялся ты, Брога-побратим. Вижу, снова не будет мне без тебя пути домой.

В тот же миг выкатился из чащи прямо под ноги Стимару верный бегун, а вслед за ним вышел к безродному дому и сам Брога.

— Ты меня потерял, княжич, а я, даже захотел бы — не сумел бы тебя потерять, — упрекнул он Стимара.

— Проведи меня к граду по своей, волчьей, тропе, — потребовал от него княжич.

— Против слова князя? — отступил Брога, но видно было, что отступает он словом только для вида.

— Здесь, за межами, я — князь, — по-отцовски, разве только молнии не засверкали и не зашуршал малый гром, грозно свел брови Стимар. — Я — старший, и я велю тебе, молодшему.

Брога вздохнул и тревожно оглянулся в сторону Турова града, будто видел сквозь густую чащу, как северцы бьются там с хазарами.

— Много хазар пришло тебя забирать, княжич, — поведал о том, что видел, слобожанин. — Видно, долго они тебя дожидались, да так и не дождались.

Он рассказал Стимару, как на славянские земли пришел со своим большим войском сам хазарский каган. Хазары перешли реку, выше северского града, там, где берег на славянской стороне был самым крутым и высоким. Они умели наводить мосты-переправы из своих молитв, которые после смерти хазарских богов больше ни на что не годились. Их волхвы, ходившие с войском, встали на краю своего, низкого берега и принялись вразнобой горланить, взывая к своим мертвым богам. Как только от крутого берега отдалось первое эхо, волхвы сразу стали вплетать его в свой истошный крик поперечными нитями, скрепляя переправу, как ласточки скрепляют на стенах гнезда своей липкой слюною. Так, не успели хазарские кони напиться, как мост на другой, высокий берег был уже готов.

Перейдя реку, хазары двинулись к Турову граду той же ночью, потому что ночью они видят лучше, чем днем, а их кони чуят ночной запах дороги, похожий на запах начинающего скисать молока.

Им удалось бы без труда занять и разорить Туров град раньше, чем ветер донес бы до северской рати голос чужого нашествия, если бы не Перун-столп на Туровой земле и не молодой месяц на небесах, подаривший Перуну-столпу тень, едва приметную, молодую и потому острую, как осока или наточенный перед первой жатвой серп. Та тень Перуна-столпа обрезала ноги жеребцу хазарского кагана. И тогда хазары решили срубить столп, чтобы на обратном пути окрепший и потяжелевший месяц не снес тенью голову кагана.

Северцы услышали копытами своих коней стук хазарских топоров и поспешили домой, оборонять свой град, ведь посреди ночи и открытого поля вступать в битву с несметным войском самого кагана означало отдать свои жизни, хоть и дорого, зато град — задаром.

Срубив Перуна-столпа, хазарское войско двинулось дальше наискосок, однако до самого рассвета проплутало среди столбов погоста, оставляя по щелям в стоячих бревнах лоскутья грив и хвостов. Так было, потому что не чуяли на погосте чужие кони никакой дороги, а кружили, как в глухой чаще и лезли во все щели.

Когда наконец подошли хазары к Турову граду, врата уже были заперты на три засова, сплетенных косою, северская рать стоя, как табун, вздремнула на стенах, притомившись ожидать врага, а прочая Турова родова, к бою негодная, была новым Туровым князем Коломиром давно отослана в лес и на межи не пускать на новую смерть или в новый полон младшего княжича. Молодой северский князь верно смекнул, что хазары не глупее радимичей и вятичей и тоже непрочь прибрать к рукам темную силу, принесенную из ромейского царства Стимаром, и опоздали к дележу только потому, что жили они дальше ближних северцам племен и ветер доносил до них слухи на день позже.

Посол кагана перекричал через стену, что северский град кагану не нужен — некуда его в хазарском царстве ставить, все углы заняты, — а нужен только младший брат князя, которому место оставлено и притом самое лучшее, за столом по правую руку кагана, ибо, по древнему пророчеству, северский княжич даст хазарам новую веру и приведет с собой на их земли новых, сильных богов.

Коломир отказал кагану, перебросив слова посла обратно, да еще и плюнув им вслед. «Не видать тебе моего брата! — крикнул он со стены кагану. — А богов сходи да купи себе на торжище в граде Корсуне[88]. Там, говорят, их по осени, переспелых, дешевле всего продают.»

Теперь, когда княжич Стимар сидел на пороге безродного дома, хазары брали град приступом, не сомневаясь, что северцы прячут за крепкими стенами своего княжича, а Коломир только подзадоривал их, уверяя врагов со стены, что его младшего брата хазарам из града уже никогда достать, как и бранных северских слов из своих хазарских ушей.

— Веди меня к Большому Дыму! — сурово велел слобожанину Стимар, поднявшись с худого крыльца быстрее, чем оно успело затрещать и провалиться. — Да так веди, чтобы из моих, Туровых, никто нас не приметил.

— Доведу, княжич, — покорно пообещал Брога, тайно радуясь, что без него побратим теперь и шагу ступить не может. — Только коня и меч тебе придется здесь оставить. Коня на всякой дороге видно. С ним разглядят и тебя самого. А чужой меч на заговоренной тропе уже на седьмом шагу так отяжелеет, что восьмого шага не ступишь — надорвешься.

Пришлось Стимару оставить коня и меч у Дома бродников и двинуться за Брогой налегке, но поначалу он об том не пожалел. Без труда просочились они вдвоем по заговоренной малыми слободскими тропе мимо самых глазастых сестер княжича, поставленных на самом дальнем от града и сечи краю Туровых земель.

Чем ближе подходили они лесом к Большому Дыму, тем больше сыпалось им на головы сухих листьев и старых гнезд от звона мечей, разливавшегося от града во все стороны.

Когда оба вышли на то самое место, за раздвоенной березой, откуда Стимар тремя днями раньше увидел родной град, оставив за спиной еще девять лет цареградской жизни, — тотчас княжич, как и третьего дня, затаил дыхание. Только теперь не от радости, а от беды.

Княжич увидел, что весь град стянут-сдавлен обручем хазарской ночи, которую хазары всегда возили с собой вместе со стуком копыт всех умерших и съеденных коней — потому-то на слух их войско всегда казалось сильнее, чем на глаз — и молитвами своих волхвов. Хазарским волхвам удалось сберечь-сохранить остатки той самой ночи, на исходе которой умерли их боги, и каган в походах никогда не расставался со той ночью, что за межами и пределами была единственной ему защитой от чужих слов и молитв.

Хазары обложили град, и не разглядеть бы в той тьме никакой сечи, не понять бы со стороны, чьи мечи куют смерть веселее и громче, если бы посреди чужой ночи, вокруг кремника, не пылали амбары, а в садах не горели бы лучинами оставшиеся пугала.

Увидел княжич, что дела у хазар плохи, потому как, сколько не потеть им и не проливать кровь, а все равно не найти им во граде свою добычу, очень плохи хазарские дела, да у северцев — и того хуже: сумели хазары разбить врата кремника, развалить засовы — и вот уже хазарская ночь хлынула внутрь и стала растекаться по кремнику, как вода в прохудившейся лодке.

— Отца нет. Значит, ныне род не по его вине пропадет, а по моей, — изрек княжич раньше, чем о том подумал.

Брога смолчал, как воин и молодший ожидая веления.

— Прощай, побратим! — сказал Стимар и крепко обнял Брогу. — Дальше доберусь до града без твоей помощи.

— Не сходи с нашей, волчьей, тропы, княжич, — зашептал ему в ухо слобожанин, — если хочешь ослушаться князя, брата своего. Примечай ее по вывернутому с весны дерну. Если все же сойдешь нечаянно и останешься живым, то сплюнь на тропу наше тайное слово, и тогда тропа снова примет тебя. А доведет она тебя до самых княжьих хором. Нам, слободским есть чем хвалиться.

И Брога отдал побратиму тайное слово малых слободских охотников, которое оказалось вывернутой шкуркой волчьей ягоды.

— А прощаться с тобой не стану, — прибавил к тому Брога. — Рано. Нынче же другой раз увидимся.

— Нет, Брога, коли ты меня еще увидишь, то я тебя — уж не успею, — сказал Стимар. — Настал мой час. От меня в роду зло. Потому иду в град положить виру. Без нее — конец и роду моему, и граду. Прощай!

Брога оттолкнул княжича и отступил от него на шаг.

— А у меня своя воля, старший. — вновь не принял он прощания. — Я не прощаюсь. Наш день еще не кончился, а хазарская ночь не в счет.

Последнее слово Броги долетело до Стимара, когда слобожанин уже канул в чащу.

По заговоренной слободской тропе княжич скоро добрался до разбитых ворот кремника мимо разобранной по бревнышкам и камешкам дружинной бани, с которой хазары начали свои поиски княжича, мимо четырежды раздавленного хазарской подковой большого ужа, что остался лежать подле бани в сухой крапиве.

Хазары не замечали Стимара ни при северском свете, ни в своей темноте. Они сновали мимо княжича, и он едва сдерживал в себе силу, хотя нестерпимо хотелось подобрать то попавшее по тропе копье, то — меч и положить врагов столько, чтобы хватило похвастаться перед старшим братом.

Один раз он не сдержался наполовину и выставил с тропы одну левую ногу. Бежавший мимо хазарин споткнулся на ровном месте и угодил глазом на конец торчавшей из земли стрелы.

Однако, ступив во врата, княжич уже не смог сдержаться весь.

Хазары сокрушили врата, сорвали ударами тарана петли засовов, хлынули в кремник, всей силой наперев на северцев и готов, только не смогли сокрушить и повалить защищавшего врата готского графа Улариха. Он так и остался стоять на месте, словно высокий камень посреди речного потока, рубя мечом направо и налево, надеясь завалить весь проход хазарскими трупами. Но распахнутые врата оказались слишком широки, а хазар было слишком много. Пока мертвые хазары, падали от ударов готского меча, а обреченные еще дожидались своей очереди, живые, прижимаясь к створам, оставляя на расщепах клочья одежды и подхватывая занозы, проникали мимо Улариха внутрь кремника и растекались по сторонам, рыская, как повелел им каган, в поисках младшего Турова княжича.

Силы готского графа иссякали вместе с его кровью. Он косил длинным мечом, зажатым левой рукой, а его правая рука, сжимая боевой топор, валялась, отсеченная по локоть, уже безо всякого проку как раз поперек тайной слободской тропы.

Княжич припал на колени и подергал топор из руки, но — тщетно. Десница готского графа не отдавала свое оружие. Тогда княжич схватил топор за державшую его руку, как за рукоятку, сошел с тропы и в один миг рассек трем хазарам головы, как сухие поленья. Славно рубила готская десница, без промаха, и можно было махать ею наотмашь — не глядя.

Замерли во вратах хазары, перед которыми прямо из-под земли вырос еще один северский удалец.

Стимар не дал им опомниться.

— Я и есть третий Туров княжич! — крикнул он им на ромейском наречии, размахивая своим невиданным оружием. — Меня ищет ваш каган живым! А я ему и мертвым не дамся, так и передайте!

Хазары, застрявшие во вратах, попятились, загомонили между собою, пустили наружу какой-то слух, зашумевший, как стая галок-ворон. Светло стало в воротах от их отступления.

Уларих получил передышку. Он вытер рукавом пот, заливавший глаза, а заодно и хазарскую кровь, брызгами зелепившую веки, прищурился на внезапном свету и только потом признал Стимара.

— Здравствуй, княжич! — сказал он и, пошатнувшись, оперся на свой меч, а меч оперся на землю сквозь отползавшего в сторону раненого хазарина. — Темно было, сразу не приметил. Много нынче хазар уродилось, на всех рук не хватило. Но вижу, Бог услышал мою молитву.

— Здравствуй, Уларих! — приветствовал храброго гота Стимар. — Где брат мой?

Гот повернулся, хотел было деницей указать, да только взмахнул обрывком рукава и с головы до ног окатил княжича своей готской кровью.

Стимар уже сам догадался: к крыльцу княжьих хором, издавая смертельный звон, ползла хазарская ночь, похожая на стог черного сена — медленно ползла и оставляла за собой густой черный след из трупов побитых Коломиром врагов. Видно было, сумели хазары окружить Коломира, а он отбивался от них. Уразумел княжич, что каган и старшего брата велел взять живым, чтоб потом — как умели делать хазары — свернуть его жгутом и выжать тайну, где скрыл он своего молодшего. За звоном враги и не приметили, что младший Туров княжич неспеша переводит дух посреди врат.

— Я помолюсь, чтобы моя рука достала кагана, — сказал Уларих. — А ты помолись обо мне Господу Иисусу Христу. Только тебя, крещеного, Он услышит.

— Помолюсь, Уларих! — пообещал Стимар, скрепя сердце.

Сплюнув под ноги крепкое слободское слово, он поспешил дальше по тайной тропе, а граф Уларих, тем временем, смахнул еще дюжину хазарских голов, разинувших рты от удивления, когда княжич провалился сквозь землю. Попадав на северскую землю, хазарские головы только и успели, что прикусить себе до крови языки.

Правая рука гота позавидовала левой и, едва княжич успел добраться до ползучей хазарской ночи, как принялась изо всех сил прорубать в ней брешь. Своя десница у княжича только успевала за готской.

Рассыпался черный стог. Обомлел и Коломир, от изумления опустив свой меч. Он только видел, как появляется и исчезает разящая десница и решил было, что выбралась из-под земли на подмогу своим северцам рука древнего князя Тура.

Хотелось Стимару проверить, уж не до самой ли княжьей горницы дотянули малые от Собачьей Слободы свою заговоренную волчью тропу. «Хазарам потрудиться пришлось, а слободские и голыми руками в любой день могут взять целиком наш град», — подумал он и решил, что проверять баловство малых недосуг, а пора уже показаться брату.

Выступил он с тропы сразу лицом к лицу с Коломиром, выдохнул ему в глаза теплый дух, чтобы брат не принял его за мертвеца, и, не дав Коломиру опомниться, велел брату живо следовать за собою на полуденную вежу — на ту самую, на которую любил подниматься князь-воевода Хорог, чтобы подышать далеким цареградским ветром.

От удивления брат поддался приказу и поспешил вслед за Стимаром.

Опомнился он только тогда, когда скосил мимоходом пару наскочивших на них хазар.

— Каким же ветром тебя занесло, брат?! — сердито крикнул он младшему в затылок, стараясь не наступать ему на пятки. — Я ведь дядьке Виту наказал не пускать тебя, пока хазар не побьем!

— Слово отца для него и теперь закон, — соврал через левое плечо Стимар, уже взбегая по первой лестнице. — Когда побьете, тогда уж и я ни на что не сгожусь.

— Неужто отец со своей крады велел?! — пуще прежнего изумился позади брат, быстро считая сапогами ступени.

— И Виту велел, и мне велел, и тебе велел, — разом набил Стимар ложью изнутри полуденную вежу, будто пугало соломой. — На всех нас его последнего веления хватило.

На третьем, широком ярусе, где был облам, двое северцев поливали сновавших внизу хазар через желоба горячей смолой.

Обрадовался Стимар, что один из двух котлов еще полон и пышит жаром.

— Князь велел, спускайтесь вниз и держите оборону вежи! — не дав брату и рта раскрыть, приказал он воинам.

Старший опять растерялся: князем теперь стал он, а веление, верно, осталось отцовым. Разбираясь, которого князя помянул младший брат, он только и успел, что проводить взглядом ни на миг не растерявшихся северцев — для них княжье слово не делилось надвое.

— Реки, брат, что велел нам отец! — крепко встал на месте Коломир.

Видно было, что выше он за младшим не пойдет, пока тот не ответит сполна.

Стимар посмотрел в глаза брата, не страшась их глубины. Да и не было в них никакой темной глубины. Только своей, оставшейся с давних пор подо льдом омута глубины, и мог опасаться Стимар.

— Мне с крады отец велел подняться на полуденную вежу и встать так, чтобы меня стало видно со всех межей, — поведал он Коломиру новое северское предание. — Тебе, брат, отец с крады велел встать на этом месте и, как только я поднимусь наверх, то по моему велению тотчас поджечь вежу. Ибо полуденная вежа должна ныне стать моей крадой. Ныне зло в наш род принес из-за межей я, и мне положено дать полную виру. Вслед за отцом. Когда все вокруг — и род, и инородцы — узреют, что взяла меня крада, тотчас же наступит предел бедам Турова рода.

— Так и велел отец? — упавшим на самую нижнюю ступень голосом, вопросил Коломир, веря брату, да не своим ушам.

— Так и велел! — не дрогнув, ответил Стимар. — Тебе отныне княжить, брат, а мне — взойти на самую высокую краду. Ни у кого такой не было. Хватит с меня и этой славы. Прощай!

Не стал он обнимать брата, опасаясь, что уже не слова, а руки и дыхание выдадут его страшную ложь.

Только одолев за один вздох пролет лестницы, он крикнул вниз еще не готовому проститься с ним Коломиру:

— Вылей смолу и поджигай! Пора!

Поднявшись наверх, под самый шатер башни, Стимар в последний раз перевел дух на холодке и огляделся вокруг с вышины, где кончать жизнь показалось ему самой что ни на есть птичьей радостью.

Посмотрел он сначала на полночь, где еще тянулся прозрачным столпом дым отцовской крады, а отец стоял на его вершине и глядел оттуда вниз на свой град и на своего младшего сына. Отец смотрел совсем не так, как деревянный Перун-бог всегда смотрел поверх земли и рода своими треснутыми от древности глазами. Из далекого далека и с высокого высока отец смотрел прямо в глаза, будто его сын стоял перед ним всего на расстоянии вздоха. И в пристальном, как Солнце, взгляде отца Стимар не видел гневных молний осуждения за его слова и вымысленное им самим отцовское веление.

А внизу, на земле, двигалась прямиком через все межи, обтекая дымовой столп, великая, единая рать вятичей и радимичей, которые за полную виру, положенную отцом, спешили теперь вместе с северцами-Всеборами на подмогу северцам Туровым.

Тогда повернулся Стимар на полдень и радостно вдохнул пряный цареградский ветер, принесший холодный запах порфира, теплый аромат парчовых занавесей и жаркую прель женских подмышек, смазанных мускусом. Заныло сердце у княжича, захотелось ему еще разок прогуляться по облакам до Царьграда.

Он опустил глаза и увидел, что вдали, прямо по золотым солнечным бликам, как по рассыпавшимся ромейским монетам, скачут через реку на невесомых краденых конях три всадника, три бродника — впереди северец, а за ним полянин и волох.

Сморгнул княжич, подумав, что чудится ему, но раньше, чем он успел поднять веки, его средний брат Уврат с другами перекатными уже принялся срубать с седел сунувшихся было им навстречу, к берегу, хазар, оставляя при чужих конях только торчавшие из стремян хазарские ноги.

Поглядел княжич и на закат. Там, в лесу, никого не было видно, только кусты и деревья качались и шумели невпопад с ветром. Тогда княжич догадался, что по тайным тропам, заговоренным малыми, Брога ведет на подмогу Туровым всю орду старших слободских.

Оставалось княжичу обернуться на восход. А с той стороны Солнце только начинало подниматься на вершину небосклона, и до исхода дня можно было еще прожить, хорошо постаравшись, целую жизнь.

Тут-то и задумал княжич для вида сгореть на краде, раз обещал всем, и своим и чужим, сгреть по измысленныму для того отцовскому велению, а для своей собственной жизни еще пожить. Только для этого нужно было ему найти крепкое оправдание.

«Так ведь я готу Улариху пообещал помолиться крещеным! — радостно вспомнил княжич. — Значит, без дороги на Царьград не обойтись!»

Он глянул с вежи вниз, на врата, и увидел, что навален посреди них черный холм из хазар, а под тем холмом оказался сам собой, своею левой рукою, теперь погребен грозный гот.

«За живого, может, и обошлось бы, а за мертвого не помолиться и вовсе грех», — смекнул княжич и вспомнил, что держит еще готскую руку с топором, которой полагалось достать до головы кагана.

Пригляделся княжич сверху и к тому месту, где неподалеку от врат стояла, как на закопченном котле, самая густая хазарская чернота. Только красный султан шелома торчал из нее на свет.

Размахнулся княжич и метнул готскую руку с топором прямо в шелом, но в темноте немного обознался — тот шелом сидел не на каганской голове, а на соседней. Высокий был у кагана визирь, и султан его часто задирался выше положенного. Топор прошелся колесом рядом с каганом и отсек-таки ему ухо, разрубив пополам и все то, что говорил ему в то ухо визирь, сидевший в седле позади кагана всего на одно стремя. Визирю топор смахнул полголовы и полшелома, и, как только каган удивленно обернулся вслед своему уху, то уразумел, что половиной головы визирь и не мог бы сказать больше половины того, что хотел сказать, а слова визиря были: «Смотри, повелитель, он поднялся на башню и…»

— Вот моя крада! — донесся до кагана с занявшейся огнем вышины голос северского княжича. — Никому не достанусь! Только птицам!

Сам он уже скрылся в дыму, чадившему наружу во все стороны из-под облама вежи.

Замерла сеча, свои и чужие — все запрокинули головы, глядя на вершину и подавно не виданной никем крады. Стимар же задумал утечь из кремника вместе с дымом по боковым проходам-отдушинам.

Дым пригодился ему, а вот огонь уже оказался лишним. Вздохнул княжич наверху, нырнул вниз на один пролет и увидел, что от души постарался для него старший брат. Пол и стены были залиты смолой и огонь трещал и бродил между стен, как молодой мед в бочке.

Выскочил княжич наверх, перевел дух и подумал было, что теперь сгореть придется волей-неволей: даже если прыгнешь вниз, когда ослабнут и прогорят полы-перекрытия, все равно успеешь на лету обуглиться до самого хребта и упадешь на землю зубастой черной головешкой. И тогда княжич помянул Брогу:

— Эх, Брога, побратим-инородец! Опять без тебя никуда не деться! Ты бы вывел, нашел бы верную тропу даже из огня!

Тут и вспомнил княжич про слободскую хитрость валить вежи изнутри безо всякого приступа. На ту хитрость и осталась у него последняя надежда.

Княжич разогнал дым руками, сколько смог, вдохнул ветерка с полудня и снова нырнул в утробу вежи.

На одну ступень ниже верхнего пролета затлела на княжиче рубаха, на две ступени ниже — закоробились на темени волосы. Спускаться дальше княжич не решился и принялся щупать горячие стены, из которых уже вываливались испекшиеся личинки и вылетали, сразу обгорая крыльями и рассыпаясь разноцветным пеплом, бабочки того лета, которое было еще таким же далеким, как и сам Царьград.

Пока княжич лихорадочно ощупывал стены, оставляя с пальцев на срубе спекшиеся обрывки кожи, огненный жар точно так же ощупывал его самого, оставляя у него на лопатках и ребрах шипящие волдыри.

Когда в груди у княжича стало жечь не меньше, чем снаружи, когда стало ему ясно, что вывалится он из чрева башни не живым, а перепеченным, как забытый в углях карась, только тогда он сквозь закипевшие слезы вдруг приметил напоследок: полуденный угол вежи был не похож на остальные углы, а похож на большую, зажившую рану, если увидеть ее не снаружи, где первой обсыхает от боли кожа, а изнутри, из самой плоти, где наперекор ране начинают туго срастаться вновь жилы и мышцы.

В тот же миг княжич от жара ослеп и отчаялся. Сил у него осталось лишь на то, чтобы выпустить из груди обожженный крик, сорвавший по пути кожу с его языка.

Но силы того предсмертного крика как раз и хватило на спасение.

От крика разошлись в полуденном углу раскалившиеся и вспухшие венцы, дрогнула вежа — и двинулась от прясел вниз, остудиться в реке.

Князь-воевода Коломир увидел из кремника, как стал раскрываться облам вежи, будто огненная пасть древнего змея.

Хазарский каган, у которого из отсеченного уха вытекали наружу все изреченные волхвами за успех его похода молитвы, увидел, как раздвоилась сторожевая башня северского града. Дым встал на ее месте высоким шатром, а сама она пошла в наступление на скопившихся у реки хазарских воинов, давя их комлями бревен и ломая хребты жеребцам.

Вовремя воротившийся домой Уврат едва успел отскочить от обвала в сторону, увидев, как раскрылись венцы, словно сцепленные пальцы, выпуская на волю его младшего брата, ставшего в жару черным и курчавым, точно эфиоп.

Брога со слободской ратью поднимался из лощины к граду. Он поначалу увидел снизу только столб дыма, а услышал только дробный стук на берегу, от которого задрожала земля под ногами, и вслед за стуком — шипение на реке, будто сам Перун-бог на скаку выковал новую подкову своему великому жеребцу на место потерянной и закалил ее в холодной текучей воде.

Стимар, тем временем, вынырнул из реки живым и остывшим — прямо под высокий шатер пара и под тем белым шатром, обхватив одно из упавших бревен, поплыл по реке в сторону Царьграда.

Только против лощины он на миг выглянул из шатра и подмигнул Броге. Слобожанин радостно оскалился ему вслед и взмахнул мечом.

К полудню ветер развеял весь шатер — но к тому часу и северский град, и Собачья Слобода остались уже далеко позади.

Так и поплыл княжич на бревне от полуденной вежи к Царьграду, питаясь в пути обваренной рыбой и лесными ягодами, что обильно роняли над рекой перелетные птицы.

В ночь полнолуния река разлилась в море, а в море отражение Луны потекло светлой дорогой навстречу княжичу, начавшись вдалеке от паруса, похожего на саван или первый снег.

Торговый корабль, принявший Стимара, Потерянного Смертью, шел из Корсуни в Царьград с грузом гусиного пуха, пшеницы и старых скифских ругательств.

Когда корабль приблизился и затмил парусом Луну, северский княжич увидел, что на парусе киноварным рисунком просвечивает закрытый глаз Бога, а брошенная княжичу толстая веревка не отличалась цветом от пуповины, на конце которой он держался, когда первый раз в жизни его уносила вода.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Схоларии (схолы) — отряды византийской дворцовой стражи, позднее одна из армейских тагм либо вообще всякие воинские отряды.

2

ДАЛМАТИКА [лат. dalmatica], в античности и средние века — верхняя муж. и жен. одежда, туника из шерсти или шелка с рукавами до запястий; в католич. Церкви деталь литургического облачения католического клирика. Верхняя расшитая риза. Главное литургическое облачение католических дьяконов (а также в особых случаях — епископа и священника)..

3

Зенон Исавр (Зинон, первоначальное имя Тарасикодисса, ок. 435–491) — византийский император (474–475, 476–491). В его царствование была упразднена Западная Римская империя (476–480), после чего Византия осталась единственной преемницей Рима. Исавр по происхождению, он был преемником своего сына Льва II и зятем Льва I. За время своего правления подавил несколько восстаний. В 475–476 на 20 месяцев был изгнан узурпатором Василиском. Одним из первых его действий было заключение мира с правителем вандалов Гейзерихом (476 г.). Зинон поддерживал ортодоксальное христианство и пытался примирить монофизитов с декреталиями Халкидонского Собора с помощью своего «Энотикона» (Henotikon) (482 г.), который только вызвал новые противоречия. Зинон был вынужден признать de facto правление Одоакра в Италии и пожаловать ему титул патриция. Он избавил Восток от набегов остготов, поддерживая вторжение в Италию Теодориха Великого (488 г.). Зинону наследовал Анастасий I.

4

АРИА́НЕ — последователи религиозного течения IV–VII вв., возникшего в поздней Римской империи, распространенного в Египте и среди германских племен и названного по имени его основателя — Ария, пресвитера Александрийского (256–336).

Арий учил, что Христос — небезначален и несовечен Богу Отцу, а является творением Бога. Спор о сущности Сына Божия и о Его подобии с Отцом, начавшийся в 318 г. между Арием и Александром, епископом Александрийским, привел к осуждению и изгнанию Ария из Александрии. Сторону Ария приняли многие епископы (в т. ч. Евсевий Кесарийский, Секунд Птолемоидский и Феон Мармарикский), пресвитеры и дьяконы. Арий перешел в Никомидию, где был принят в церковное общение епископом Евсевием Никомидийским.

5

Флавий Валерий Аврелий Константи́н, Константин I, Константин Великий (лат. Flavius Valerius Aurelius Constantinus; 27 февраля 272, Наисс, Мёзия — 22 мая 337, Никомедия) — римский император. После смерти отца, в 306 году, был провозглашен войском августом, после победы над Максенцием в 312 году в битве у Мульвийского моста и над Лицинием в 323 стал единственным полновластным правителем римского государства, христианство сделал господствующей религией, в 330 году перенёс столицу государства в Византий (Константинополь), организовал новое государственное устройство. Константин почитается рядом христианских церквей как святой в лике равноапостольных

6

Триклиний — 1) столовая римского дома; 2) трапезная во дворце, зал приемов. В данном случае одно из торжественных помещений комплекса Большого императорского дворца.

7

Гикеней — помещение во дворце и римском доме, вообще, предназначенное для женщин

8

Фермастра — подвальный этаж Большого императорского дворца, где располагались хозяйственные помещения

9

Лев III Исавр — византийский император (717–741), основатель Исаврийской династии. При его правлении Византийская империя вступила в период иконоборчества. Род его исаврийского или армянского происхождения происходил, вероятно, из малоазиатской области Исаврии, а сам он родился в Германикии (город в Малой Азии). Анастасий II (713–716) дал ему титул патриция и назначил его правителем области в Малой Азии. Когда войсками был провозглашен императором Феодосий III, Лев Исавр отказался признать его и поднял восстание. Феодосий отрекся от престола, получив обещание, что останется невредим. В марте 717 г. престол стал бесспорным достоянием Льва Исавра.

10

Константин V Копроним (718–775) — византийский император с 741, сын византийского императора Льва III, иконоборец, созвал Иконоборческий собор в 754 г. Константин V, бывший талантливым полководцем, до сих пор имеет славу беспощадного иконоборца, преследовавшего и казнившего многих монахов. Однако этот образ основывается на источниках победивших иконопочитателей. Само прозвище Копроним («Навозник»), также как и второе — Каваллин («Кобылятник») — дали ему религиозные противники. Среди солдат Константин пользовался большой популярностью, и с его именем в немалой степени связано восстановление могущества империи после временного упадка и вторжений Омейядов.

11

Ипподром (др. — греч. ἱππόδρομος, от ἵππος — лошадь и δρόμος — бег, площадь для состязаний в беге) — комплекс сооружений для различных состязаний, в том числе и конных. Строительство Ипподрома было начато римским императором Септимием Севером в 203 году, когда город ещё назывался Византием. В 330–334 годах император Константин, создавая новую столицу, полностью перестраивает Ипподром. После перестройки размер сооружения составлял около 450 метров в длину и 120 метров в ширину, вместимость ипподрома составляла около 100 000 человек. Вход на ипподром был с северной стороны, примерно там, где сейчас установлен Немецкий фонтан. Ипподром украшала знаменитая квадрига, вывезенная в 1204 году в Венецию.

12

Гима́тий (греч. ἱμάτιον ткань; накидка) — у древних греков верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани; надевался обычно поверх хитона. В классическую эпоху гиматий представлял собой отрез шерстяной ткани, достигавший 1,7 метра в ширину и 4 метров в длину, задрапированный вокруг фигуры. Наиболее распространённый способ драпировки заключался в следующем: ткань набрасывали со спины на левое плечо так, чтобы она закрывала левую руку и спадала вниз на 1/3 своей длины. Оставшуюся ткань пропускали под правой рукой, прикрывая тело спереди, а затем закидывали конец через левое плечо назад. Ещё более сложный способ драпировки гиматия назывался «ораторским»; при этом под плащом были спрятаны обе руки. По традиции, гиматий должен был спускаться ниже колен, но не доходить до лодыжек. Его никогда ничем не скрепляли, а чтобы он не соскальзывал при движениях, в его край зашивали небольшие свинцовые грузики. О человеке, который слишком бурно жестикулировал во время выступления на агоре или в суде, с насмешкой говорили, что он «подпоясывает свой гиматий». Лишь в эпоху поздней античности гиматий у шеи иногда застегивали фибулой. Гиматий являлся древнегреческой одеждой, использовавшейся на востоке и во времена Византийской империи. Часто встречается на изображениях православных святых.

Древнегреческому гиматию соответствует римский паллий.

13

Северцы (греч. Σέβερεις) — славянское племя, проживавшее в VII веке на землях к югу от нижнего Дуная. Северцы переселились на Дунай в начале VII века, после поражения византийского императора Маврикия от славян в 602 году. До этого здесь уже проживали славяне, поселившиеся на Балканах в V–VI веках. Название племени может указывать на связь с восточнославянским племенем Северян.

14

Вилы, самовилы (болг. вила; макед. самовила; серб. вила; хорв. vila; словен. vila; польск. wila) — в южнославянской мифологии женские духи, очаровательные девушки с распущенными волосами и крыльями. Они одеты в волшебные платья, кто отнимал у них платье, тому они подчинялись. Типологически сходны с русалками.

15

Даждьбог, Дажьбог (др. — рус. Дажьбогъ) — один из главных богов в восточнославянской мифологии, бог плодородия и солнечного света.

16

Сварог (др. — рус. Сварогъ, Соварогъ) — бог-кузнец, отец Даждьбога. По мнению некоторых исследователей — верховный бог восточных славян, небесный огонь

17

РОМЕИ — (Romaioi) — самоназвание жителей Византийской империи, которую они сами называли Восточной Римской империей

18

т. е. на юг и на север

19

Золотой Рог (тур. Haliç; греч. Κεράτιος Κόλπος; англ. Golden Horn) — узкий изогнутый залив, впадающий в пролив Босфор в месте его соединения с Мраморным морем. Расположен большей частью в черте турецкого города Стамбул, разделяя его европейскую часть на северную и южную половины. У гавани в устье Золотого Рога в VII веке до нашей эры была основана колония Византий, вокруг которой впоследствии сформировался Константинополь. На берегах залива расположены древние районы Галата, Фенер, Балат, Айвансарай, Эюп, Хаскёй и происходили важные в истории города события.

20

РЕКС (лат. rex) — вождь римского народа в ранний период римского государства-полиса, аналог древнегреческого базилея. Избирался народным собранием. Однако в ряде случаев эти выборы были, вероятно, лишь формальными. R являлся прежде всего предводителем войска и, кроме того, верховным жрецом и судьей по межродовым делам. Неограниченной власти он не имел и был скорее представителем общеродовых интересов. Около 500 г. до н. э. его свергли. Вместо него стали выбираться из числа патрициев два высших должностных лица — преторы.

21

Ирий (Ирий-сад, Ирий, Ирей, Вырье, Вырай, Вырий-сад) — древнее название рая у восточных славян, сказочный, загадочный край, волшебное царство, блаженная теплая страна, куда на зиму уходят птицы, змеи и другие пресмыкающиеся. В «Поучении» Владимира Мономаха говорится, что «птицы небесные из ирья идут».

По древним поверьям, эта блаженная страна — солнечный край — находится по ту сторону облаков у самого моря. В ней царит вечное лето, она предназначена для будущей жизни хороших и добрых людей. Их здесь ждет вечное блаженство, а время для них перестает существовать.

Посреди ирья растет мировое дерево — береза или дуб. Над его вершиной обитают птицы и души умерших, страдающих за свою зло прожитую жизнь. Добрым же определено место внизу, возле колодцев с чистой ключевой водой, вокруг которых растут прекрасные цветы, зреют на ветках молодильные яблоки и сладко поют райские птицы.

22

Явь, Правь и Навь — в русском язычестве «три стороны бытия» или «три мира славянского мифологического миропонимания». Впервые эта триада упоминается в Велесовой книге: «праве бо есь невідомо уложена дажьбом, а по ньяко пря же ся теце яве і та соутворі живо то нашо а токо лі одіде сьмртье есь явь есь текоуща а творено о праві наве нбо есте по тоія до те есте нава а по те есте нава а в праві же есте явъ» что означает: «Ибо что положено Даждьбогом в Прави, нам неведомо. А поскольку битва эта протекает в яви, которая творит жизнь нашу, а если мы отойдём — будет смерть. Явь — это текущее, то, что сотворено Правью. Навь же — после неё, и до неё есть Навь. А в Прави есть Явь»

23

Бродники (бордники, продники, бронники) — этнически смешанное население побережья Азовского моря, нижнего Дона и Днестра в XII–XIII вв. По всей вероятности бродники были тюрко-славянского происхождения, по другой версии ираноязычные. Есть мнение, что в состав бродников могли входить остатки разрозненных хазар и булгар, а позже огузов. Бродники не оставили о себе ни материальных, ни письменных следов, это затрудняет их этническую идентификацию. Византиец Никита Акоминат в своём Слове в 1190 году утверждал: «И те бродники, презирающие смерть, ветвь Русских».

24

Дикое поле (укр. Дике Поле) — историческое название неразграниченных и слабозаселённых причерноморских и приазовских степей между средним и нижним течением Днестра на западе, нижним течением Дона и Северским Донцом на востоке, от левого притока Днепра — Самары и верховьев притоков Южного Буга — Синюхи и Ингула на севере, до Чёрного и Азовского морей и Крыма на юге. Ряд историков включает в состав Дикого поля также степи вплоть до верхней Оки

25

Куна — денежная единица Древней Руси, находившаяся в обращении до конца 14 — начала 15 вв. Термин «куна» произошёл от названия меха куницы, имевшего хождение как меновая ценность в 10–11 вв. В этот период содержание серебра в куне соответствовало 1/25 гривны (весовой единицы), в 12 — начале 14 вв. 1/50 гривны-куны (денежной счётной единицы).

Дым — крестьянский двор, хозяйство одной малой или реже большой (неразделившейся) семьи, а также единица налогообложения. Дым представлял собой комплекс хозяйственных построек, жилого дома, различных сельхозугодий, домашней скотины и сельскохозяйственного инвентаря.

26

Радоница, Радуница (укр. Проводи, белор. Радаўнiца, полес. Деды радостные) — у восточных славян поминальный день, приходящийся на вторник Фоминой недели (праздничная неделя в народном календаре славян, начинавшаяся на Красную горку (народный весенний праздник у восточных славян, известный с древнерусских времён; этот праздник, помимо всего прочего, символизирует встречу парней и девушек, сродни тому, что весна — это начало новой жизни для всей природы, поэтому Красная горка — это еще и первое весеннее гуляние молодых девушек. Игры и гулянья происходили на пригорках, раньше других освобождавшихся от снега, отсюда название — «красная» (то есть красивая) горка. Обычно в России к Красной горке приурочивались свадьбы, в некоторых местах она начиналась поминанием покойников (на кладбище), после чего устраивался праздник), и заканчивающаяся в субботу).

27

Крымские готы — этническая группа готов, одного из германских племён, откочевавших во время Великого Переселения народов в III веке в районы Северного Причерноморья, а затем в Крым. Последние эпиграфические данные о существовании готов в Крыму относятся к IX веку, однако, по ряду источников ясно, что история готов в Крыму длилась гораздо дольше, ранее слово «гот» из этнонима перешло в личное имя (найдено на одном из надгробий). Вероятно, они постепенно были ассимилированы греками, достаточно долго сохраняя готский язык (подробнее см. крымско-готский язык). Ареал расселения готов Крым также не до конца ясен. В разное время они обитали на Керченском полуострове и в южной части Крыма, которая впоследствии именовалася Готия.

28

Велес, Волос (др. — рус. Велесъ, Волосъ) — божество в древнерусском языческом пантеоне, «скотий бог», покровитель сказителей и поэзии, одно из центральных божеств в славянской мифологии, Змей-антагонист Громовержца Перуна.

29

Итиль, Атиль, Асиль, Исиль, Астиль, Эдиль, Идель, Атал — средневековое название Волги. Является таковым до сих пор в казахском (Еділ), чувашском, татарском, башкирском, калмыцком и монгольском языках.

Слово русского (по другой версии — тюркского, финно-угорского) происхождения, означает «река». Более старая точка зрения связывает происхождение с именем гуннского вождя Аттилы, но в настоящее время она имеет мало сторонников.

Новое название сменило индоевропейскую форму Ра, зафиксированную Геродотом. Появилось в период Великого переселения народов, в результате которого в волжских степях стало преобладать тюркоязычное население. В византийских источниках название «Итиль» встречается с VI века, в арабских, западно-европейских и еврейских — с X века. Варианты написания разнообразны, так как для всех «письменных» языков слово было чужим. В научной литературе приняты две равноправные формы — Итил(ь) и Атил(ь).

30

т. е. до берегов реки Южный Буг на юго-западе совр. Украины; в пределах Хмельницкой, Винницкой, по границе Кировоградской и Одесской, а также в Николаевской областях.

31

Кирилл (в миру — Константин по прозвищу Философ, 827–869, Рим) и Мефодий (в миру — Михаил; 815–885, Велеград, Моравия) (греч. Κύριλλος καὶ Μεθόδιος, ст. — слав. Кѷрїллъ и Меодїй), братья из города Солуни (Салоники) — реформаторы славянской азбуки и создатели церковнославянского языка, проповедники христианства. Приписываемое им создание славянской азбуки (глаголицы) недостоверно

32

Слово смерд («смерд», «смурд», «сморд», «смордон») имеет индоевропейское происхождение в значении «человек», «зависимый человек», «обычный человек». Смерды имели собственную землю и вели на ней хозяйство, должны были платить налоги князю и отбывать натуральные повинности. Князь мог подарить смердов церкви, переселить их. В отличие от обычных крестьян-общинников, смерды жили в сёлах, а не в весях. Воинская повинность смердов состояла, по разным версиям, в личном участии в пешем войске, в поставке лошадей для конного войска либо в личном участии в конном войске.

Термин «осмердить» означал захват населения соседнего княжества во время княжеских усобиц. К XV веку категория смердов превращается в категорию крестьяне. В XVI–XVII веках слово смерд использовалось для обозначения служилого населения в официальных обращениях к царю и царя к населению. Впоследствии смерд — это презрительное (в устах помещика, представителя власти) обозначение крепостного крестьянина, простолюдина, незнатного человека.

33

Владимир I Святосла́вич (др. — рус. Володимѣръ Свѧтославичь, ок. 960 — 15 июля 1015) — киевский великий князь, при котором произошло крещение Руси.

Стал новгородским князем в 970, захватил киевский престол в 980 году. В 988 выбрал христианство в качестве государственной религии Киевской Руси. В крещении получил христианское имя Василий. Известен также как Владимир Святой, Владимир Креститель (в церковной истории) и Владимир Красное Солнышко (в былинах). Прославлен в лике святых как равноапостольный; день памяти в русском православии — 15 июля по Юлианскому календарю.

34

Вира — древнерусская и древнескандинавская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Также вирой именовалось денежное возмещение за другие преступления.

Величина виры зависела от знатности и общественной значимости убитого. Со становлением древнерусской государственности стала определяться писаным законом («Русскими Правдами») и уплачиваться князю. Постепенно вытесняла обычай кровной мести.

35

Ближайшей роднёй. Лествица — порядок княжеского престолонаследия на Руси, но не от отца к сыну, а от старшего брата к младшему

36

Холопы — люди, право владения которыми у господ не было ничем ограничено (фактически они были рабами в русском феодальном обществе). Известны на Руси с 10 в. Холопы не имели своей собственности и в любой момент могли быть проданы или отданы любому лицу. За действия холопа нес ответственность господин. Вместе с тем, в отличие от рабов античных, холопы могли быть «посажены» на землю в качестве крепостных. Холопами становились в результате пленения, самопродажи, продажи за долги или за преступление, через женитьбу или замужество на холопе или холопке. В реальной жизни холопы состояли из двух категорий: слуги феодала, входившие в состав его личной челяди и дружины (из их среды выходила княжеская администрация и даже видные представители господствующего класса)); вторую категорию составляли пашенные холопы («страдники»), холопы-ремесленники. На протяжении 16 в., в связи с распространением крепостного права, роль холопов уменьшалась. С 17 в. наиболее массовым становится «служилое» холопство. Часть его, получая за «службу» землю в условное держание, вливались в состав господствующего слоя, становясь как бы холопами великого князя. Другая часть в 17–18 вв. была «положена в тягло» (т. е. подати, натуральные налоги или повинности крестьян и посадских людей в 15–18 вв.), слившись с массой крепостных крестьян.

37

Басилевс (др. — греч. βασιλεύς, также басилей, базей, базилевс, василевс) — монарх с наследственной властью в Древней Греции, а также титул византийских императоров (произносился уже с начальным «в», василевс). Басилевсами именовались также цари Скифии и Боспорского царства, ряда соседних государств. В Микенскую эпоху (XV–XI вв. до н. э.) слово «басилевс» (микенск. qa-si-re-u), судя по найденным глиняным табличкам, относилось к вождю, главе сообщества, человеку, имеющему власть ниже царской, а также, по некоторым сведениям, к некому мифическому грифоноподобному существу, очень мудрому и приносившему удачу. На среднем востоке в этот период словом «базилевс» называют существо, символизирующее мудрость и просвещение. Считалось, что это существо с львиным туловищем и головой орла, страж золота.

38

Авары (греч. Άβαροι, Ουαρχωννιται; лат. Avari; др. — рус. Обры) — кочевой народ предположительно азиатского происхождения, переселившийся в VI веке в Центральную Европу и создавший там могущественный Аварский каганат (VI–IX вв.).

39

Анты (др. — греч. Áνται) — название славянских племён IV–VII веков, применявшееся византийскими писателями VI–VII веков. Полиэтнос объединение древнеславянских племён, имевший зачатки государственности уже в IV веке (вождя Божа, знать, войска). Уже при Боже они наносили поражение готам, но были разгромлены войсками «винитария» Витимира. Упоминаются в византийских и готских источниках VI–VII веков (до 602 год н. э.). Археология свидетельствует, что в V–VII вв. анты были отдельной этноплеменной группировкой славянства, сформировавшейся в III–IV вв. в составе черняховской культуры в условиях взаимодействия славян с ираноязычным населением. Представители пеньковской и ипотешти-кындештской культур идентифицируются с антами.

40

Тризна — часть языческого погребального обряда у восточных славян (а именно — у радимичей, вятичей, северян, кривичей), практиковалась до 11 века, состояла из песен, плясок, пиршества и военных состязаний в честь покойного. Тризна совершалась рядом с местом погребения перед сжиганием покойника. Позже этот термин употреблялся как синоним обряда «поминок».

41

Рубка «в обло» — то есть с остатком, когда концы сруба выступают за стены дома, концы бревен при этом оставались круглыми. «Облый» значит круглый, отсюда и название связи сруба — «в обло». Этот вид связи называли еще рубкой «в чашу», так как в каждом бревне вырубалась чаша — углубление, в которое укладывалось бревно следующего венца. При рубке в круглую чашку в верхнем поперечном бревне вырубается полуцилиндр, повторяющий профиль нижнего продольного бревна. Сруб «в лапу» от сруба «в чашу» отличается тем, что у него бревна не выходят за пределы углов.

42

Заборол — бруствер в древних крепостных оградах России (с XI в.), получивший позднее (с XVII в.) название облама или облома. Первоначальные древние деревянные ограды не имели особенного прикрытия для войск, находившихся на их вершине, но с XI в. стали устраивать на оградах Заборолы, т. е. щиты из бревен или досок со щелями, позволявшими производить из-за них стрельбу.

43

Пря́сло — в русском оборонительном зодчестве участок крепостной стены между двумя башнями

44

Вежа или Бежа, на древне-славянск. языке означало башня как на городск. стенах, так и временное полевое укрепление. Также высокий шатер.

45

Обломы, Обламы (от древне-славянского: лом, ломать, лама = яма или впадина) — архитектурные элементы, различные по своему поперечному сечению — профилю, расположенные по горизонтали (на цоколях, в карнизах, междуэтажных поясах или тягах, базах колонн), иногда по наклонной (в карнизах фронтонов), кривой (архивольты арок, нервюры) или ломаной (обрамления порталов, окон) линии.

46

Собор Святой Софии — Премудрости Божией, Святая София Константинопольская, Ая-София (греч. Ἁγία Σοφία, полностью: Ναός τῆς Ἁγίας τοῦ Θεοῦ Σοφίας; тур. Ayasofya) — бывший патриарший православный собор, всемирно известный памятник византийского зодчества, символ «золотого века» Византии. Во времена Византийской империи собор находился в центре Константинополя рядом с императорским дворцом. Более тысячи лет Софийский собор в Константинополе оставался самым большим храмом в христианском мире — вплоть до постройки Собора Святого Петра в Риме. Высота Софийского собора — 55,6 метров, диаметр купола 31 метр.

47

Апостол Андре́й (греч. Ανδρέας, лат. Andreas), больше известный как апостол Андрей Первозванный — один из апостолов (учеников) Иисуса Христа, брат апостола Петра (Кифы, бывшего Симона). Об апостоле Андрее, как и обо всех остальных, повествуется в книгах Нового Завета.

48

СЛЕГА (ст. — русск. сляга — жердь, тонкое, длинное бревно; родств. ниж. — нем. slank — «тонкий, гибкий») — в деревянной архитектуре славян — продольное бревно кровли. Слеги являются несущей частью кровли, их укладывают по скату фронтона, очелья. Вдоль нижнего края крыши к слегам крепятся курицы. Наверху вдоль «конька» проходит так называемая князевая (главная) слега. Она связывает стропила. Эту слегу из-за фигурных завершений называют также коньком или шеломом.

49

Пятый месяц года в юлианском и григорианском календарях, третий месяц староримского года, начинавшегося до реформы Цезаря с марта. Один из семи месяцев длиной в 31 день. В Северном полушарии Земли является третьим месяцем весны, в Южном — третьим месяцем осени (эквивалент ноября Северного полушария).

50

На Руси простолюдинки и царицы рожали в банях, и. по сути, это было единственное теплое и чистое место в доме, где пристало появляться на свет и младенцу. Сажа, осевшая на стенах бани по-черному, играла роль антисептика. Известное русское слово изба — это уменьшительное от истопка, которое происходит от древнерусского истьба (истобка), что означает «дом, баня». Отделившись от жилища и став отдельной постройкой, баня сохранила все признаки древнего, языческого почитания жилища.

51

Уличи — восточнославянское племя, населявшее в период VIII–X веков земли вдоль нижнего течения Днепра, Южного Буга и побережья Чёрного моря. Тиверцы — восточнославянское племя, расселившееся в IX веке в междуречье Днестра и Прута, а также Дуная, в том числе у Буджакского побережья Чёрного моря на территории современных Молдавии и Украины. Тиверцы впервые упоминаются в Повести временных лет в ряду с другими восточнославянскими племенами IX века. Тиверцы принимали активное участие в походах Олега на Царьград в 907 и Игоря в 944. В середине X века земли тиверцев вошли в состав Киевской Руси.

52

Перун (др. — рус. Перунъ, укр. Перун, белор. Пярун, польск. Piorun) — бог-громовержец в славянской мифологии, покровитель князя и дружины в древнерусском языческом пантеоне. Поэтому и князь назначен ходоком к нему.

53

Заложные покойники — в славянской мифологии люди, которые умерли неестественной или преждевременной смертью. Также назывались «мертвяками» и «нечистыми». К ним обычно причисляли умерших насильственной смертью, самоубийц, опойцев (умерших от пьянства), утопленников, некрещёных детей, колдунов и ведьм

54

ВИ́РА, в древнерус. праве — побор, штраф в пользу князя за убийство свободного человека, т. е. вариант санкции платежа в пользу гос. власти. Термин бытовал на Руси со времен «Рус. Правды» до 16 в., в 11 в. равен 40 гривнам т. н. «полная вира» За убийство представителя княж. администрации взималась двойная В. — 80 гривен. При убийстве свободного мужа на терр. общины-верви последняя должна была либо выдать убийцу, либо коллективно платить «дикую В.». За убийство зависимого человека (закупа) платилась половинная В., столько же — за убийство женщины и за тяж. увечья. В. взималась и в случае обнаружения на терр. общины (верви) мертвого тела. Тот, кто не хотел «вложиться» в дикую В., должен платить сам.

«Рус. Правда» сообщает и о поклепной В., т. е. штрафе, к-рый взимался на осн. словесного обвинения, подозрения в убийстве. Для снятия обвинения человек должен был, согласно «Рус. Правде», представить свидетельство семи «послухов» — не свидетелей в нашем понимании этого слова, а «очистителей», т. е. людей, удостоверяющих доброе имя и твердый социальный статус обвиняемого.

55

Марена. Морёна. Мармара. Мара. Морена. Марена Сварговна. Богиня смерти, зимы. Призрак, видение; дух в облике женщины, появляющийся в доме (реже— вне дома); Смерть. Культ этого бога был наиболее распространён среди восточных славян, (объединённые вокруг Киева), а также среди западных славян (чехи, поляки, словенцы). Верили, что уничтожение чучела обеспечит скорый приход лета, хороший урожай, сохранит село от наводнений, от пожара, защитит от смерти, а девушкам обеспечит замужество. В южных и юго-западных районах России Мареной называли и чучело (куклу, дерево, ветку), сжигаемое, разрываемое или потопляемое во время праздника проводов зимы, а также в ночь на Иванов день (7июля). Такое чучело могло, по-видимому, воплощать уходящий отрезок времени— зиму (смерть), весну— или божество, связанное с плодородием, растительностью, соотносимое и с русалкой, ведьмой. Её чучело сжигалось в последний день Масленицы. «Мараной» называли Смерть древние арии, которые, как полагают, пришли в Индию из-за Гималаев и с Кавказа. Это говорит о том, что образ Марены возник во времена индоевропейской общности во II–III тысячелетии до нашей эры, когда предки многих индоевропейских народов, в том числе и скифов-праславян и ариев-индоиранцев, говорили на одном языке. В названиях типа «мара» можно видеть отголосок западнославянской Марены

56

флотоводец (древнегреч.)

57

Консисторий или имперский совет (лат. consistorium) — в Древнем Риме и Византийской империи — административно-совещательный орган при императоре. Совет возник при императоре Адриане как совещательный орган для обсуждения законов. При Диоклетиане и Константине I функции консистория были значительно расширены. Председателем консистория был квестор священного дворца (quaestor sacri palatii) — главный юрист империи, а членами (comites consistoriales) — магистр оффиций, префект претория столицы и магистры армии (magister militum), два чиновника, отвечавших за финансы (comes rerum privalarum — комит частных дел и comes sacrarum largitionum — комит священных щедрот), препозит священной опочивальни (praepositus sacri cubiculi). Кроме того, членами консистория была часть сенаторов. Консисторий занимался обсуждением вопросов, связанных с законодательством, принимал представителей провинций и мог выступать в качестве суда по обвинениям в государственной измене. В консисторие был большой секретариат, состоявший из трибунов (tribunes) и нотариев (notaries), которых вместе часто называли референтами (referendarii). Часто к работе привлекались сенаторы, не являвшиеся членами консистория.

58

Го́ты (готск. Gutans, лат. Gothi, Got(h)ones, др. — греч. Γότθοι) — германский народ II–IX веков, до VIII века игравший значительную роль в истории Европы. Это были германские племена, вероятно, скандинавского происхождения, говорившие на восточногерманском готском языке (для которого епископ Ульфила в IV веке разработал готское письмо). В первые века нашей эры они проделали путь из Швеции к Чёрному морю и реке Дунай, достигнув самых аванпостов Римской империи.

59

Гунны — тюркоязычный союз племён, образовавшийся во II–IV вв. путём смешения разных этносов Великой Евразийской Степи, Приволжья и Приуралья. В китайских источниках упоминаются как хунну или сюнну. Племенная группа алтайского типа (тюркские, монгольские, тунгусо-маньчжурские языки), вторгшаяся в 70-х годах IV в. н. э. в Восточную Европу в результате длительного продвижения к западу от границ Китая. Гунны создали огромное государство от Волги до Рейна. При полководце и правителе Аттиле пытались завоевать весь романский запад (середина 5 в.). Центр территории расселения гуннов находился в Паннонии, где позже обосновались авары, а затем — венгры.

60

Сарматы (др. — греч. Σαρμάται, лат. Sarmatae) — общее название кочевых скотоводческих ираноязычных племён (IV в. до н. э. — IV в. н. э.), населявших степные районы от Южного Урала и Западного Казахстана до Дуная. Античные авторы выделяли различные сарматские группировки, имевшие свои названия, и занимавшие, в разное время, лидирующие положение в кочевом мире: аорсы, сираки, роксоланы, языги, аланы.

61

Киммерийцы (лат. Cimmerii, др. — греч. Κιμμέριοι) — племена, вторгшиеся в Закавказье во второй половине VIII и завоевавшие некоторые районы Малой Азии в VII вв. до н. э. Также условное название доскифских народов Северного Причерноморья эпохи железа.

62

Амвон (от др. — греч. ἄμβων — возвышение) — специальное сооружение в христианском храме, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей.

63

т. е. Полярная звезда

64

см. Заложные покойники

65

имеется в виду дух — покровитель рода

66

У древних русичей крест часто выступал как символ Солнца и означал, прежде всего, свет, силу и жизнь во всех ее проявлениях. Лишнее тому подтверждение — анализ слова «крест», где явно прослеживается связь с древнеславянским глаголом «кресать» — высекать искры, огонь. Поскольку наши предки активно поклонялись солнцу и следовательно огню, нет ничего удивительно в названии одного из главных культовых символов. Слово «крещение» тоже происходит от глагола «кресать» — вероятно, стоит придавать значение этому действу как освящение огнем.

Перунов крест представлял собой две пересекающие друг друга лини, которые раздваиваются на два заостренных конца. Четырехлучевой коловрат или Перуново колесо тоже является разновидностью креста. Отличие только в загнутых концах, которые означают беспрерывное движение солнца, солнцеворот.

67

Полюдье — способ сбора дани с восточнославянских племён, практиковавшийся в IX–XII веках на Руси. Племенные союзы сохраняли собственную организацию, в обязанности их князей входило поставлять дань (повоз), в основном пушнину, в становища. Размер дани рассчитывался пропорционально дворам вне зависимости от достатка их владельцев.

68

У древних славян погребальный костёр назывался «крада» (ст. — слав. крада, др. — чеш. krada), что означает «костёр, огонь, жертвенник». Обычай кремации у восточных славян упомянут в «Повести временных лет»

69

Стрибог (др. — рус. Стрибогъ) — в древнерусском язычестве божество с не вполне ясными функциями — возможно бог ветров или связан с атмосферой.

70

Печенеги (ст. — слав. пєчєнѣѵи, др. — греч. Πατζινάκοι) — союз кочевых племён, сложившийся предположительно в VIII–IX веках. Печенежский язык, по мнению ряда ученых (Н. А. Баскаков), относился к огузской подгруппе тюркской языковой группы.

71

Касоги, (или косоги или кашаги) — этноним (адыгов), часто встречающийся в русских, грузинских, арабских, византийских и других исторических и географических источниках, средних веков.

72

Двое и троеперстие не сразу утвердилось при перекрещивании

73

т. е. от реки Южный Буг

74

Русь (русы) — народ, давший своё имя и составивший социальную верхушку первого государства восточных славян — Руси, в современной литературе известного как Киевская Русь.

Его этническая идентификация является дискуссионной, поскольку в одних источниках русь отождествляется со скандинавами, в других со славянами. История руси прослеживается с 1-й половины IX века, хотя её точная реконструкция остаётся ненадёжной из-за недостатка и противоречивого характера источников. К середине X века «русский род», составляющий дружину соплеменников во главе с князем киевским, объединил под своей властью территорию ильменских словен, полян, кривичей и поставил в зависимость от себя бо́льшую часть остальных восточнославянских племенных союзов и ряд финно-угорских племён. В результате интеграции руси со славянским населением бассейна среднего Днепра этноним русь распространился сначала на полян, а позже на всё население Древнерусского государства

75

Теодорих Вели́кий (готск. Þiudareiks, лат. Flāvius Theodoricus, греч. Θευδέριχος, др. — англ. Þēodrīc, нем. Dietrich von Bern, др. — исл. Þjóðrekr, Þiðrek; 451 — 30 августа 526) — король остготов, правил в 470–526 годах, из рода Амалов. Сын Теодемира и его любимой наложницы Эрелеувы (Эрелиевы). В 489 году вторгся в пределы Италии и к 493 году завоевал весь Апеннинский полуостров и Сицилию. Фактически объединил всю Италию в государство остготов со столицей в Равенне, где сохранился мавзолей Теодориха. Прообраз германского фольклорного героя — Дитриха Бернского.

76

взошло Солнце

77

на самом деле это был залив Золотой Рог

78

комплекс сооружений для испытаний рысистых и скаковых лошадей и соревнований непосредственно во дворце

79

Перистиль — открытое пространство, как правило, двор, сад или площадь, окружённое с четырёх сторон крытой колоннадой. Термин происходит от др. — греч. περίστῡλος («окружённый колонами» от др. — греч. περί- «вокруг» и др. — греч. στῡλος «столб») и изначально обозначал такой архитектурный приём в древнегреческой или древнеримской архитектуре. Постепенно понятие распространилось на более ранние сооружения подобного плана, использовавшиеся в Древнем Египте, Персии и т. п.

80

Род — общеславянский бог, создатель всего живого и сущего.

81

Гривна — серебряное или золотое украшение в виде обруча, носившееся на шее в том числе в Древней Руси. Встречаются также варианты из бронзы и железа, витые и гладкие версии. Шейные гривны изготавливались из толстой проволоки (дрота), иногда перекрученной, с петлеобразно загнутыми концами. Гривны редко застёгивались, чаще они были сжаты так, что их концы заходили далеко друг за друга. Носились на шее по одной и по две, иногда вместе с ожерельями. Украшались орнаментом или насечками. Конструкция гривны менялась с течением времени. Неизменной оставалась жёсткость конструкции, дошедшая и до наших дней. Гривна снова вошла в моду в начале 1950-х годов.

В старославянском языке слово гривна означало ожерелье или браслет, отсюда произошло второе значение слова — «денежная единица».

82

Уйгуры (уйг. ئۇيغۇرلار, Уйғурлар, Uyghurlar; кит. 维吾尔, Wéiwú'ěr) — коренной народ Восточного Туркестана, ныне Синьцзян-Уйгурский автономный район КНР. По вероисповеданию — мусульмане-сунниты. Уйгурский язык относится к тюркской языковой группе алтайской языковой семьи.

83

сентябрь

84

Вятичи — восточнославянский племенной союз, обитавший в VIII–XII веках в бассейне Верхней и Средней Оки (на территории современных Московской, Калужской, Орловской, Рязанской, Смоленской, Тульской и Липецкой областей). Археологические памятники представлены ромено-борщевской археологической культурой

85

Святослав Игоревич (942 — март 972) — князь новгородский, великий князь киевский с 945 по 972 год, прославился как полководец.

Русский историк Н. М. Карамзин назвал его «Александром (Македонским) нашей древней истории». По словам академика Б. А. Рыбакова, походы Святослава 965–968 годов «представляют собой как бы единый сабельный удар, прочертивший на карте Европы широкий полукруг от Среднего Поволжья до Каспия и далее по Северному Кавказу и Причерноморью до балканских земель Византии»

86

брёвна — основа несущая стены и покрытие

87

Степан — мужское русское личное имя греческого происхождения; восходит к др. — греч. Στέφανος (стефанос) — «венок, венец, корона, диадема». В древнегреческой мифологии венец или диадема — традиционный атрибут богини Геры (реже — других богинь. Церковнославянская форма, принятая в православии — Стефан

88

Корсунь — древнерусское название Херсонеса Таврического.

Content

Сергей Смирнов
ЦАРЕГРАДСКИЙ ОБОРОТЕНЬ
Роман-предание

Пролог

Книга первая РОД

Примечания