Сергей Богачев

Проклятие Митридата

Вместо предисловия

Человека окружает множество грехов: воровство, ложь, убийство, прелюбодеяние… Наша мораль осуждает грешников. Однако находятся люди, которые с гордостью говорят: «Я вор», или с видимым удовольствием рассказывают о том, как соблазнили жену друга. Но существует один грех, которым никто не гордится, от которого даже закоренелые преступники открещиваются, — это предательство.

Во все времена предателей презирали, изгоняли, приговаривали к смертной казни или тюремному заключению. Но искоренить этот грех невозможно, пока существует человечество.

Путь к предательству отмечен мелкими вехами: небольшая ложь, мелкое воровство, жажда получить то, что не заработано. Ничего личного, мужики, просто бизнес; ну да, обещал, но в сложившейся ситуации другого выхода не было — не правда ли, знакомые отговорки? И рано или поздно предательство становится неизбежным, порой это уже образ жизни.

Но если для рядового человека предательство единично, то для многих политиков и чиновников это естественное продолжение их жизни. Сегодня — с одними, завтра — с другими. Зато на плаву. И всегда готовы оправдать собственные действия: я пересмотрел свои взгляды — моя сегодняшняя позиция отвечает интересам народа.

Со временем негативная масса достигает критического уровня, и человек, сам того не ведая, становится стержнем, на который нанизываются проклятия, ненависть, людская злоба. И даже если предатель не будет подвластен суду, от него и без того сначала отвернутся окружающие, чуть позже — друзья, а в конце концов сыновья предадут его, и останутся только два пути: быстрый — к Господу Богу, долгий — смерть под забором при общем презрении. Но, чтобы сделать окончательный выбор, нужна смелость. Или ее отсутствие.

Глава 1

Случайная находка

5 мая 2013 года

Май в этом году выдался не по-весеннему жарким. Донбасское солнце нещадно выжигало на коже контуры нательных маек и футболок. Строительная техника — раскаленные, как духовки, бульдозеры и самосвалы — источала стойкий запах разогретого топлива, смешанного с запахом горячего металла. Бригада Василия Криворучко готовила котлованы под фундаменты корпусов летнего лагеря отдыха для детей. Сроки выполнения и качество строительных работ были жестко оговорены в контракте, поэтому работать приходилось практически круглосуточно. Однако и бригадир, и его ребята, несмотря на плотный график, трудились с огоньком. Дома почти у каждого были малолетние дети, и, когда подходила пора летних каникул, проблема их оздоровления стояла особенно актуально.

Василий и сам хорошо помнил, как его, «проблемного» мальчишку, с восьмилетнего возраста мать каждый год отправляла на целую смену, а если получалось, то и на две, в пионерский лагерь в Славяногорск, к Северскому Донцу. Белый песок и смолистые, упирающиеся прямо в небо тонкие сосны, подъемы по сигналу пионерского горна и страшные, переходящие от смены к смене ночные рассказы о черной-пречерной комнате, в центре которой, как правило, стоял черный-пречерный гроб… А еще вспоминались в меру строгие и важные, но веселые и отзывчивые пионервожатые, и прежде всего подтянутый и озабоченный вниманием к женскому полу физрук Олег Валерьянович — студент института физкультуры с неизменным металлическим свистком на шее. И многочисленные товарищи. Сколько новых друзей в те беззаботные летние месяцы находил Василий, сколько спортивных грамот привозил каждое лето домой и с гордостью показывал матери и соседям, а главное, той невысокой золотоволосой девочке. Стоп, как же ее звали?! Кажется, Таня. Да, точно, Таня!

Василий, конечно, уже не мог припомнить, какой тогда был год и в каком отряде он был. Но эту девочку с озорным взглядом не забыл до сих пор. Робевший только в директорском кабинете, куда его, случалось, вызывали «на внушение», не боявшийся даже хулиганистых пацанов из старших классов, перед этой худенькой девочкой он все же терялся, сразу убегал на спортплощадку и наблюдал за ней издалека. Зато, когда они с ребятами играли в футбол, а девчонки болели за них на трибуне, лучшего нападающего, чем он, в том заезде не было. Вскоре на посиделках у костра они познакомились. Первый неуклюжий поцелуй, обмен фотографиями и письма, которые он никому не показывал…

Конечно, все это давным-давно прошло. Годы пролетели быстро: Василий окончил строительный техникум, затем — армия и женитьба на Марине. Через год у них родилась дочь, потом сын. Дождавшись своей очереди, они получили квартиру, к счастью не в самом отдаленном районе города. Да, такое тогда еще было возможным… Но те наивные письма и фотографию маленькой девчонки с золотыми косичками он бережно хранил в альбоме, спрятанном от посторонних глаз. А может, это и называется первая любовь, которую помнят всю оставшуюся жизнь? Да что тут говорить!..

Василий развернул мощный бульдозер и направил машину на новый участок земли. Его бригада из десяти человек приехала на эту стройку первой. Всем им было до сорока лет, и они не один год работали вместе. Жили недалеко от стройки в наскоро сколоченных деревянных домиках. Еду им привозили из ближайшей поселковой столовой. Во время отдыха хлопцы слушали радио, играли в волейбол и домино, а на другие развлечения времени уже не оставалось. До поселка было полчаса езды, и самые молодые ребята из бригады по выходным рвались туда на танцы или в кафе. Но Василий, учитывая срочность и важность задания, на время работы ввел в бригаде «сухой закон». А поскольку «насухую» веселиться не принято, то и смысл в такой поездке полностью исчезал.

Оставался, правда, вопрос общения с женским полом, но тут, рассудил Василий, можно месяцок и потерпеть. Впрочем, неделю назад у них появились соседи: рядом небольшим палаточным лагерем стала археологическая экспедиция из Харьковского университета. Василий тут же познакомился с руководителем группы Ревазом Константиновичем Мачавариани, старшим преподавателем кафедры археологии, кандидатом наук. Вместе с ним приехали студенты исторического факультета, среди которых были и симпатичные девчонки… Тут Василий совсем не к месту вспомнил жену Марину, ее тяжелую, но такую родную и теплую руку и вновь переключился на подготовку площадки под котлован.

Работа продвигалась, но мысли о соседях-археологах все равно не оставляли. Как выяснилось, Мачавариани и его подопечные не первый год приезжали в Великоанадоль на раскопки скифских курганов. До этого Василий и не знал, что скифы — древний степной народ, отличавшийся своей воинственностью, около двух тысяч лет назад заселяли именно эти земли. С тех пор в степи возвышаются курганы с погребениями и святилищами, а на них — так называемые скифские бабы. Эти вытесанные из камня изваяния размером в человеческий рост скифы ставили лицом строго на восток.

Василий и ребята из его бригады видели одну из таких каменных баб, когда ходили на прогулку в сторону заповедника, и даже фотографировались на ее фоне. Да и что греха таить, эти бабы частенько служили объектами для разного рода скабрезных шуток и намеков. Как-то ради хохмы они даже хотели перетащить такую бабу в домик Витьки Стороженко — классного экскаваторщика и единственного неженатого члена их бригады, чтобы тот никогда не испытывал недостатка в женском внимании. Но, слава богу, одумались и ограничились лишь тем, что к каменной бабе как бы для знакомства и на смотрины привели самого Витька.

Свои святилища, объяснил Реваз Константинович, скифы всегда устраивали на возвышенных местах. Выстилали камнем площадку — место для жертвоприношений. Статуям, как богам, приносили дары и жертвы, и эти каменные истуканы как бы принимали участие в празднествах. Богов «кормили», смазывая им губы кровью пленных или жертвенных животных.

Сами курганы были местом погребения скифских вождей и воинов. Вместе с умершими обычно клали оружие и золотые украшения, поэтому грабители часто раскапывали захоронения. Но и раскопанные, курганы до сих пор привлекательны для археологов, потому что могут преподнести немало сюрпризов. Ведь раньше поиски велись хаотично, вслепую. А сейчас на смену грабительским раскопкам приходит систематическое исследование древних памятников с помощью современных технических средств. И это позволит сохранить бесценные исторические реликвии для будущих поколений. Сокрытие же найденных предметов, предупредил ученый, строго карается по закону, и, если на курганах появляются посторонние личности, занимающиеся раскопками, надо тут же сообщать в милицию.

Ну, в милицию не в милицию… Василий в этом месте благоразумно выдержал пазу. Лично у него с милицией свои счеты, давние и не совсем приятные, однако «черных копателей» он все же велел своим ребятам гнать немедленно, если таковые окажутся замеченными. Не будучи набожным, Василий крестил детей в церкви и осквернение могил считал большим святотатством. А с Ревазом Константиновичем они договорились, что в ближайший выходной придут к нему всей бригадой в гости и тот подробно расскажет об истории их края и его древних жителях.

Конечно, все ребята тут же согласились. Но, как понимал Василий, они пошли на это не столько из-за внезапно возникшей тяги к знаниям, сколько из-за возможности познакомиться с симпатичными девчонками из археологической экспедиции. А Витек даже собирался нарвать огромный букет полевых цветов («ну и что с того, что они в Красной книге, — для такого случая можно») и для встречи приготовил новый спортивный костюм. Ребята шутили, дескать, теперь ему, наконец, представится реальный шанс сменить каменную бабу на живую и пылкую подругу.

Да, хлопцы в бригаде веселые, с ними не соскучишься. И все же, считал Василий, работать в ночную смену даже лучше. Ночью на Анадоль опускается прохлада, из ближайшего леса тянет свежестью, а со стороны луга — запахами подрастающей сочной травы. В перерывах между рычанием строительной техники из лесной чащи доносятся шорохи листвы и призывные заливистые трели многочисленной соловьиной братии. Именно в эти короткие минуты передышки ему как раз и вспоминаются пионерские ночи, яркие неподвижные звезды, низко висящие над корпусами, деревянная скамья у тихой реки, всплески ночной рыбы в камыше и их с Таней тесно сплетенные пальцы.

Бульдозер шел тихо и плавно. За годы работы Василий научился управлять огромной машиной автоматически. Да и грунт на участке был в основном мягким и податливым, несмотря на то что почва в этой местности каменистая.

Внезапно нож бульдозера наткнулся на что-то твердое и заскрежетал. Машина резко накренилась на правый бок, будто попала в небольшую, но глубокую яму. «Ну вот и сглазил», — подумал Василий. Он протянул бульдозер чуть вперед, выехал из провала и, остановившись, осторожно вылез из кабины.

Перед началом работ его предупреждали, что на территории стройки могут обнаружиться снаряды, оставшиеся еще со времен Великой Отечественной войны. Взлететь на воздух через семьдесят лет после окончания сражений в планы Василия никак не входило. Хватит того, что оба его деда полегли за Родину: один — под Киевом в сорок первом, второй — на Висле уже в конце войны. В семье о них говорили нечасто, но, когда вспоминали, печалились и гордились. Военные награды дедов — многочисленные медали и ордена — бережно хранились в шкафу, в большой коробке, перевязанной георгиевской лентой. В День Победы их всякий раз торжественно выносили на показ всей семье, особенно подросткам. Чтобы помнили тех, благодаря кому родились и живут. Вообще, к той войне, как и к религии, Василий Криворучко относился трепетно и уважительно и детей старался воспитывать так же.

Василий отогнал мысли о войне и приблизился к краю провала, который под тяжелыми гусеницами экскаватора уже немного осыпался. Стационарные прожекторы освещали только внешний периметр стройки, а рядом с машиной было, что называется, хоть глаз выколи. Да еще и ночь, как назло, выдалась безлунная и темная. Василий вернулся в кабину и осторожно дал задний ход. Поставил бульдозер так, чтобы свет от фар падал прямо на провал, затем снова вылез и осмотрел яму.

Там, на глубине около полутора метров, в груде больших камней, белесо отсвечивали кости, напоминавшие остатки скелета. А в дальнем углу, как ему показалось, из земли торчало что-то вроде черепа. Были это останки человека или, может, животного, Василий определить не мог, да и не собирался. Здесь, в ночной степи, стоя у случайно образовавшегося провала, ему, взрослому мужику, который в драке мог выстоять против нескольких тупорылых амбалов, стало как-то не по себе. Он зябко поежился то ли от внезапно накатившего страха, то ли от ночной прохлады, а быть может, от холодного пота, струйкой стекавшего по его широкой мускулистой спине. Надо же, в конце концов, выяснить причину этого жуткого скрежета, принял решение Василий, вытер рукавом рубахи мокрый лоб и, переборов свой страх, спустился в яму.

Внизу видно было намного хуже. Среди развороченных ковшом камней он заметил овальный предмет, отдаленно напоминавший снаряд. Рассмотреть находку ему не удалось: фары бульдозера светили выше. Он щелкнул зажигалкой и, присмотревшись, понял, что это не снаряд и не мина. На дне ямы лежал средних размеров сосуд. Такие Василий видел в музее, куда еще в школьные годы их водил на экскурсию учитель истории. Не зря он тогда пошел в музей, а ведь собирался прогулять — так, будто это было вчера, вспомнил бригадир.

Он поднял древнюю амфору. Сосуд был запечатан каким-то материалом, похожим на глину или сургуч. «Килограмма три, а то и больше», — подумал Василий. Он осторожно встряхнул амфору. Тихо… Но в ней явно что-то было! Вдруг вино? Эта мысль первой пришла ему в голову. Где-то Василий слышал, что от долгого хранения вино превращается в желе, которое можно резать ножом. Вот бы попробовать! Да и ребят из бригады угостить. А вдруг вино отравленное? Тьфу, лезет же всякая чушь в голову! Завтра он, конечно же, отнесет эту находку соседям-археологам. Пусть Реваз Константинович сам разбирается, что к чему, ему наверняка не впервой видеть такие штуки.

«Хорошо, что не снаряд и не мина, — снова с облегчением подумал Василий, — а то пришлось бы вызывать подрывников, и те бы, конечно, стройку застопорили, после чего его бригада осталась бы на бобах. А так… Подумаешь, какой-то старый горшок, неизвестно сколько пролежавший в земле, — вот и все его достоинство. Ну а с археолога, когда заполучит эту вещицу, причитается. Может, даже на поляну потянет!»

От этих мыслей Василия отвлек хруст под ногами. Присветив себе зажигалкой, бригадир замер: он стоял на костях, среди которых были заметны бронзовые наконечники стрел и какие-то мелкие бусинки. Но не это заставило Василия буквально оцепенеть. Из темного угла пустыми провалами глазниц на него смотрел череп древнего скифа. Да-да, именно смотрел! Василий не мог отвести взгляд от этих «глаз»… Зажигалка в его руках задрожала, и без того слабенький огонек, затрепетав, погас окончательно. Василий почувствовал, как все его тело покрылось липким потом.

Бросив поднятый было сосуд, он попятился к стенке и одним махом выскочил из почти полутораметровой ямы. Ноги сами понесли его прочь и от провала, и от бульдозера, и от стройплощадки. Только добежав до палаточного городка, где жили харьковские археологи, Василий остановился и перевел дух. Он не мог понять, что могло так напугать его, взрослого, сильного и неглупого, в общем-то, мужика. Какие-то древние кости? Какой-то череп? Как бы отгоняя дурацкие мысли, Василий тряхнул головой и взялся за полог палатки, в которой жил Реваз Константинович.

Глава 2

Приглашение на двух персон

27 июня 2013 года

Последние лет двадцать Иван Сергеевич Черепанов стабильно не любил юбилеи, презентации и прочие официальные торжества. Коммуникабельный и веселый, на подобных мероприятиях он практически всегда ощущал некую наигранность и искусственность обстановки. Ему давно надоели повторяющиеся из года в год унылые поздравительные речи, сопровождаемые вручением помпезных подарков типа китайских напольных ваз или картин огромного размера, написанных местными художниками-пейзажистами. А от вздыбленных бронзовых лошадей весом в пару пудов, которых заменяли иногда ощерившимися в беспричинной злобе львами или ягуарами, ставшими модными в качестве подношений, вообще сводило челюсти. Но должность директора телекомпании «Зенит» и звание депутата городского совета обязывали бывать на таких празднествах. И оттого запятую в предложении «Нельзя отказаться посетить» ему часто приходилось ставить после слова «отказаться».

Вот и сейчас Черепанов почти с ненавистью смотрел на большой, красочно оформленный конверт, который передала ему утром с остальной почтой бессменный секретарь Анечка. Девушка толковая и расторопная, она перманентно находилась в поиске настоящего мужчины, который бы мог составить ее семейное счастье, что, впрочем, не мешало ей выполнять свои профессиональные обязанности исправно и с удовольствием.

С прогнозируемым предчувствием, основанным на многолетнем опыте, Иван вскрыл конверт. Оттуда не без труда высвободилась двойная открытка с написанным золотой вязью текстом: «Уважаемый Иван Сергеевич! Приглашаю Вас и Вашу ___ на празднование моего 55-летия, которое состоится 6 июля в 18 ч. 30 мин. по адресу: ул. Бетховена, дом 4». Ниже стояла подпись: «С. С. Беляков».

Открытка была стандартная, с одинаковым текстом для всех. Иван улыбнулся прочерку в приглашении. На такие мероприятия гостей обычно зовут с супругами, но, поскольку Черепанов официальные супружеские отношения с Ольгой до сих пор не оформил (с единственной женой Марией он был в разводе), в приглашениях этот момент либо тактично обходили, либо ставили прочерк, как, кстати, и поступила пиар-служба С. С. Белякова. А ведь могли бы написать просто: «Приглашение для двух персон».

Иван открыл ежедневник. На субботу, 6 июля, у него была запланирована совсем другая программа — поездка с Ольгой и Лешкой в «Дубки». Так назывался пансионат в лесу под Луганью, недалеко от речки. И что, подумал Иван, всю эту прелесть променять на скучный вечер в особняке Степан Степаныча? Впустую тратить время на созерцание его молодящейся экзальтированной супруги и других подобных ей самовлюбленных дам и их полуолигархических мужей с напыщенными, раздувшимися от осознания собственного величия физиономиями? Брр, нет!

Для проведения юбилея наверняка будет приглашен какой-нибудь «отставной» актер. Хотя в провинциальных кругах на сию роль по-прежнему претендовал модный кавээнщик со своей неизменно веселой братией и старыми шутками, граница которых традиционно проходила где-то в районе брючного пояса. Вдобавок несколько поп-исполнителей, рангом и репертуаром находящихся между Веркой Сердючкой и группой «Лесоповал». Уж столько раз Иван все это видел, хоть сериал снимай. Нет, увольте!

Впрочем, к самому Белякову он испытывал определенное уважение, можно даже сказать, был ему обязан. Несколько раз Степан Степаныч помог телекомпании кредитами под символические проценты. А однажды, когда они прозевали контрольные сроки подачи документов в киевскую комиссию по распределению частот, «порешал» наверху вопрос о продлении лицензии на вещание. Ну и как человек Беляков тоже имел достоинства. В молодости он увлекался спортом, что Черепанову, как ярому приверженцу бодрого образа жизни, очень импонировало. Несмотря на свою постоянную занятость, Степан Степаныч любил покатать шары на бильярдном столе и, надо сказать, делал это довольно искусно. Как-то Ивану, который и сам считался неплохим игроком, довелось сыграть с ним пару партий, и тот не дал ему ни единого шанса на выигрыш.

Злые языки утверждали, что свой первый капитал Беляков заработал еще в советских бильярдных, профессионально катая шары и обыгрывая не последних в стране игроков. Ставки в такой игре могли доходить до десятков тысяч рублей — немалые по тем временам средства. А уж в пору перестройки, когда азартные игры на деньги практически вышли из-под юрисдикции уголовного кодекса, он развернулся вовсю. Первые казино в районе были открыты Беляковым. В кулуарах поговаривали, что он до сих пор «крышует» игровой бизнес.

Основной же капитал Беляков сделал на оптовой торговле, а бизнес по производству продуктов питания дал ему возможность официально являться владельцем компании «Восток», состоящей из нескольких предприятий, и, кроме того, стать депутатом областного совета в трех его созывах. По приблизительным оценкам, капитал Белякова составлял около 400 миллионов долларов, и он считался одним из богатейших и влиятельнейших людей региона.

В городе этого человека любили за то, что он материально поддерживал местную футбольную команду, хотя ее владельцем не был. Он также щедро жертвовал деньги на благотворительность: покупал оборудование для больниц и благоустраивал детские дома. Еще одним увлечением Степана Степаныча стало коллекционирование антиквариата, которым он увлекся уже в более зрелые годы, видимо, тогда, когда появились большие деньги.

Все это Черепанов припомнил, собираясь позвонить Белякову, чтобы под каким-нибудь благовидным предлогом вежливо отказаться от приглашения. Как это сделать, он пока не придумал, но был уверен, что от его отсутствия ни юбиляр, ни его гости совсем не пострадают.

И тут в голову неожиданно пришла спасительная мысль о командировке в Западную Украину, где намечался форум руководителей кабельного телевидения, на который он действительно собирался либо поехать сам, либо послать своего заместителя. Правда, мероприятие, как было отмечено в ежедневнике, планировалось на 10 июля. Значит, возникал вопрос…

Черепанов набрал секретаря:

— Аня, уточните, когда в Тернополе конференция «по кабельному»?

— Минутку, — отозвался голос в трубке, и тотчас зашелестели страницы. — Ага, вчера пришло подтверждение: 11 июля в девять ноль-ноль в конференц-зале гостиницы «Галичина» начнется регистрация. Подтвердить участие и заказать билеты? На чье имя бронировать?

— Согласие давай, а кто поедет, скажу завтра. Молодец, благодарю за службу, — дежурно пошутил Иван.

— Служу телекомпании «Зенит»! — привычно откликнулась секретарь и отключилась.

Значит, почти на целую неделю позже, подытожил Иван. Да какая разница, днем позже, днем раньше — кто об этом узнает?

Он уже собирался набрать номер Степан Степаныча, как на столе, вибрируя, заплясал мобильник. Вот черт, только настроился на важный разговор! Черепанов хотел было сбросить вызов, но, взглянув на экран, от неожиданности замер. Вот и не верь в телепатию и прочий полтергейст! Во весь экран нового смартфона крупными печатными буквами высветилось: вас вызывает Степан Степанович Беляков. Ивану даже показалось, что тот каким-то невероятным образом прочитал его мысли. Он оторопело оглядел свой кабинет: а не спрятано ли где-нибудь тайное устройство по передаче мыслей на расстояние? И, улыбнувшись своим фантазиям, нажал кнопку «ответ».

— Добрый день, Степан Степанович! — бодро отозвался Иван, уже готовый к «отмазке». — Хочу поблагодарить вас за приглашение на юбилей. Кстати, только что его получил, но…

Он не договорил — в телефоне зазвучал низкий голос Белякова.

— Привет, привет, Иван Сергеевич! Собственно, по этому поводу я тебе и звоню. Вообще, ты как там, нормально? — и, не дожидаясь ответа, почти без паузы продолжил: — Знаю, регулярно смотрю твои новости и разные расследования по криминалу и коррупции. Всех подряд кроешь. И это правильно. Какая бы власть ни была, наша или не наша, надо заставлять ее работать, а то совсем зарастет жиром. Да, что-то не видел тебя на последней сессии. Надеюсь, не захворал? К слову, моей жене очень нравится ваша передача про… Кажется, что-то о салонах красоты и редких цветах.

— У нас такая работа, — пояснил Черепанов и еще раз попытался объясниться по поводу своего отказа от участия в юбилее.

Но Беляков снова перебил его:

— Так вот, я по поводу своего так называемого совершеннолетия. Ты, конечно, будешь — это понятно. Но тут такое дело… Скажу по секрету: мои пиарщики понаприглашали каких-то дорогих артистов, музыкантов и даже циркачей. Всем этим заправляет моя супруга. Так вот, ей захотелось всю эту юбилейную мишуру запечатлеть на видео, смонтировать фильм и послать его детям в Штаты, чтобы посмотрели, как у нас гуляют. А то они, бедные, не в курсе! Но лучше твоих ребят никто не сделает. К тому же и жена, как я уже заметил, любит ваши передачи. Поэтому я тебя прошу: возьми с собой классного оператора, пусть снимет вечеринку, а твои орлы потом смонтируют. Вот это и будет твоим подарком. Так что не парься по этому поводу. А твоим ребятам я обязательно заплачу, сколько скажут — столько и будет. Ну что, договорились?

— Обижаете, Степан Степаныч!

Черепанов понял, что в этом случае никакие «отмазки» не пройдут, даже начинать разговор не стоит. Значит, поездку в «Дубки» ему все-таки придется отложить.

— Для вас мы сделаем за свой счет, тем более такая весомая дата. А вот годом раньше, безусловно, взяли бы по полной программе, — добавил он усмехаясь.

— В таком случае, решили, — отозвался Беляков. — Да, скажу охране, что от тебя будет человек с камерой, а то еще шуганут парня. В общем, не опаздывай, жду!

Мобильник замолчал.

Иван немного посидел в неподвижности, переваривая состоявшийся разговор. Что ж, теперь нужно готовить новую версию отказа — для Ольги. Это в который уже раз? А может, взять ее с собой на юбилей? Хотя вряд ли ей будет интересно среди дам определенного сорта и возраста. Ольга была моложе Черепанова на тринадцать лет, работала врачом-терапевтом, или, как сейчас принято говорить, семейным доктором, в районной клинике, где они и познакомились несколько лет назад. Нет, не стоит, решил Иван. Ольга будет чувствовать себя не в своей тарелке, а нервничать из-за этого будет он.

Ладно, завтра придумаю что-нибудь, а пока нужно предупредить кого-нибудь из операторов, чтобы в субботу готовился ехать на день рождения Белякова.

Он еще раз набрал Аню:

— Узнай, пожалуйста, у Заборского, кто из его группы свободен шестого июля? И пусть предупредит, что предстоит работать всю ночь в условиях, приближенных к боевым, то есть снимать юбилейные торжества одного славного человека. Скажи Виталию, чтоб подобрал малопьющего, если, конечно, у него такой имеется.

— Будет исполнено, — отчеканила Аня. — Как только Заборский вернется с репортажа, тотчас же его озадачу и немедленно сообщу вам, хорошо?

— Лады.

В своем ежедневнике Черепанов обвел шестое число черным маркером как потерянное для нормальной жизни время и там же записал: «Купить подарок и цветы, подготовить поздравление». И снова перечитал открытку.

Вот и определилось второе лицо, с которым пойду на юбилей, усмехнувшись, подумал он. Не девушка и не женщина, а молодой мужчина с острым операторским взглядом и достаточным опытом в своем деле. Хоть в гей-клуб записывайся с такими спутниками!

Иван с ненавистью смял пригласительный конверт и, словно баскетбольный мяч, бросил его в корзину для мусора. Однако и тут не повезло — промазал.

Глава 3

Знак свыше

134 — 63 до н. э.

Смуглая черноволосая рабыня со связанными за спиной руками брела босая по улице, доживая последние минуты своей жизни. Толстая веревка больно стягивала запястья, но какое значение это имело сейчас?.. Два воина, сопровождавшие ее к месту казни, двигались следом размеренным шагом, держась за рукояти своих мечей. Их лица радости не выражали. Казнить приговоренных — не самое почетное занятие, но это тоже работа.

На площади, где обычно происходили казни, было немноголюдно, и появление приговоренной к смерти вызвало среди случайных прохожих оживление. Такое зрелище всегда собирало немало зевак, но эта казнь была назначена столь скоропостижно, что кровожадные зрители о ней просто не узнали.

Повелитель Понтийского царства Митридат V Эвергет наблюдал за происходящим с балкона своего дворца, возвышавшегося над городом. Его взгляд был каменным, глубокие морщины, прорезавшие лоб еще не старого царя, подчеркивали недоброе выражение лица. Боги дали плохой знак, и теперь ему предстояло понять, к чему следует готовиться.

Утром над городом прошла необычайная гроза. Гулкие раскаты предупредили жителей о надвигающемся ненастье, и те успели найти укрытие. От молний загорелось несколько домов, однако последующий ливень потушил пожар. И царь благодарил высшие силы, пославшие воду с небес. Но одна молния ударила во внутренний двор резиденции. Оглушающий треск заставил охрану отвлечься от ворот, чтобы посмотреть, не принес ли с собой огонь гнев богов, и ужас переполнил солдат: в углу, под оливковым деревом, там, где обычно стояла колыбель царевича, полыхало пламя. Бросив щиты, воины, кинулись спасать ребенка. И — о, чудо! — не успели они добежать до колыбели — огонь исчез так же внезапно, как и появился. Ткани, которыми был обернут младенец, изрядно обгорели, но сам он не пострадал. Мальчик мирно спал, будто ничего не случилось.

Весть о чудесном спасении царевича тут же была доложена повелителю начальником стражи.

Воин преклонил колено перед хозяином:

— О, великий из великих! Смею доложить, что боги прислали испытание: небесный огонь ударил в колыбель твоего первенца.

Стражник промолвил это и в знак готовности принять наказание покорно склонил голову. Он хорошо знал, что может ожидать гонца с плохими вестями.

Вопросительно глядя на своего воина, Эвергет молчал, и тот, почувствовав милость царя, продолжил:

— Я не могу объяснить произошедшее, повелитель. Наследник жив и здоров. Это волшебное спасение, мой царь, это знак свыше.

— Не пристало тебе, мой преданный Клеарх, делать выводы о воле богов.

Эвергет поднялся и, запахнув одежды, проследовал к окну.

Там, над линией горизонта, где сливались воедино две синевы, морская и небесная, уже более тридцати дней висела комета. Ее белый изогнутый хвост убегал от солнца, но светило не торопилось его догонять — оно знало всю мощь своей силы. Как только после рождения наследника комета появилась на небе, многие мудрецы, не видавшие на своем веку такого, доложили царю: это знамение.

Не шевелясь, в ожидании своей участи Клеарх стоял посреди зала, преклонив колено.

— Поднимись, Клеарх, в случившемся твоей вины нет, — произнес Эвергет, не отводя взгляда от неба. — Ты думаешь, боги отвернулись от Понта?

— Я не провидец, мой повелитель, я воин. И все, что я знаю: с простыми людьми такого не происходит. Царевич выжил, как Дионис. И небесный хвост — неспроста это.

Понтийский царь, по-прежнему не оборачиваясь, стоял у окна.

— Где была кормилица во время грозы? — его голос звучал тихо, но от этого угрозы в нем не убавилось.

— Не могу знать, мой повелитель! — Клеарх опять рухнул на одно колено и преклонил голову.

— Казнить! Немедленно!

— Повелитель желает выбрать способ? Должна ли она пройти через очищающие муки, чтобы познать силу гнева повелителя? — об этом Клеарх спрашивал всякий раз, когда стоял выбор, залить ли в глотку виновного раскаленный металл, заколоть его мечом или же отдать на растерзание львам.

Решение царя зависело от степени вины приговоренного и необходимости произвести наказание в назидание возможным преступникам. Для публичных экзекуций с последующими казнями избирались самые изощренные способы, от которых жертва умирала долго, мучительно и зрелищно.

— Конечно, потеря наследника сравнима с изменой, но он… он ведь остался жив! Потому… пусть не страдает. Для справедливого суда используй меч.

— Мой господин, твоя воля будет исполнена немедленно.

Отдав необходимые почести, Клеарх решительно двинулся к выходу.

Через некоторое время в зал вошла молодая женщина в красной, обрамленной орнаментом тунике. Под легкой тканью угадывалась стройная фигура. На груди складки ткани аккуратно обходили идеальные формы, а золотой пояс — знак принадлежности к царскому роду — подчеркивал тонкую талию. Красивых женщин в Понтийском царстве было немало — смешение южных кровей давало дивный результат, но царица Лаодика VI выделялась и в этом ряду.

Ей с детства прививали чувство собственного достоинства. Она, блестяще образованная наследница греческих и македонских династий, умела быть не только хорошей женой, но и уверенной в своих силах царицей. Свои обязанности — от царского ложа до приемов посланцев — Лаодика выполняла так, будто от этого зависело все ее будущее. Подобная предусмотрительность имела основания. Скольких ее царственных родственников постигла печальная участь!

Теперь же Лаодика училась быть идеальной матерью.

Когда ей принесли сына, царица первым делом удостоверилась, что он цел. Малыш, очень недовольный повышенным к себе вниманием, схватил материнскую грудь и улыбнулся так, как это умеют делать только маленькие дети — без тени лицемерия.

— О твоем спасении знают теперь все. Твой отец восхваляет богов. Наверное, будешь долго жить, царевич, — с этими словами Лаодика отняла сына от груди и передала рабыне. — Не своди с него глаз, иначе тебя постигнет такое же наказание, — предупредила она.

С ребенком на руках служанка почтительно поклонилась и бесшумно удалилась.

Через зал, украшенный помпезными фресками и тканями, Лаодика проследовала на балкон к Митридату, который наблюдал за происходившей казнью.

Чтобы обозначить свое присутствие, царица заблаговременно обратилась к супругу:

— Я слышала, мой повелитель, ты сжалился над служанкой?

— В этом дворце вести разносятся чересчур быстро. Если такая смерть — снисхождение, то — да.

— Нет более справедливого и благородного человека, чем ты, мой Эвергет.

В это время с площади донесся гул толпы и глухой стук падающего тела. Рабыня не издала ни звука — ни до, ни после смерти.

Царь повернулся и, словно не заметив стоящую рядом жену, быстрым шагом направился вглубь зала к своему трону. Выполненный из золота трон стоял на обитом дорогой тканью постаменте, ступить на который никто не имел права, — это могло быть расценено как покушение на власть и стоить жизни.

Лаодика не относила себя к числу тех, кому не дорога жизнь, а потому, приблизившись, стала перед троном на одно колено:

— Эвергет, в твоей душе я вижу смятение.

— Да, моя верная жена. Ты, как обычно, проницательна. Пришла меня утешить?

Теперь царь смотрел на нее так, как смотрит мужчина на страстно любимую и желанную женщину.

— Скажи мне, что тебя тревожит, мой повелитель?

Царь провел рукой по черным волосам Лаодики.

— Каким бы ни являлось настоящее время, оно никогда не откроет тайну нашего будущего. Только предупредит избранных. Слишком много знаков послано нам богами… — многозначительно изрек Эвергет и в задумчивости подошел к окну. — Да, Лаодика, я в смятении. Вопрошать жрецов было бы серьезной ошибкой. Любой из старцев может истолковать эти знаки так, как ему того захочется, чтобы повлиять на ход событий. Но правитель пока я, и творить историю только мое право. Да и нужно мне не толкование, а скорее само провидение.

— Осмелюсь сказать тебе, Эвергет, что есть способ развеять твои сомнения, которые касаются сына. В Элладе, в Дельфах, над крутой скалой, стоит храм, воздвигнутый в честь Аполлона. При храме есть оракул[1]. Его так и называют: дельфийский оракул. С дарами для пифий[2] вели снарядить экспедицию, и, быть может, они до нас снизойдут.

— Снизойдут?! — глаза царя сверкнули гневом.

— Именно так, Эвергет. Пророчества их крайне редки, но всегда чисты и правдивы. Притом еще нужно будет понять, что они скажут и к какому придут выводу. Они всесильны, потому как знают будущее. Ты, мой повелитель, могуществен — это бесспорно. Но ведь ты сейчас говорил, что хочешь знать будущее. Пусть пифии выполнят свою работу!

— И в царстве никто не узнает о пророчестве?

— Думаю, да, мой повелитель…

Глава 4

Ночное нападение

8 июля 2013 года

— К вам Заборский. Говорит, очень срочно, — сообщила Аня.

Надо отдать ей должное: даже самые тревожные сообщения она произносила без истерических интонаций, практически ровным голосом. Но этим, судя по количеству влюбленных взглядов сослуживцев, число ее достоинств не ограничивалось. Однако своих коллег в качестве потенциальных мужей Аня не рассматривала, а временно свободные от семейных уз местные олигархи и бизнесмены, в свою очередь, не видели в качестве потенциальной жены Аню. «Никуда не денешься — диалектика, — философствовал на этот счет Заборский, — единство и борьба противоположностей».

Услышав голос секретаря, Иван оторвался от большой обзорной статьи о кризисе в мировой экономике. Каждое рабочее утро он начинал с просмотра новостей и просил ему не мешать. Все знали, что шеф не любит утренних визитов, и обсуждение текущих проблем оставляли на вторую половину дня. Но, если Заборский нарушил негласный принцип, значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. И Черепанов дал Ане команду впустить Виталия.

— Ну, что опять не так в нашем королевстве? — Иван пожал руку Виталию и указал на стул. — Новую видеокамеру ты получил на прошлой неделе и, по моим расчетам, еще не должен разбить, оттого я тебя и не ожидал раньше времени.

С Виталием Заборским Иван работал уже не первый год. Несмотря на разницу в возрасте, их связывали не только служебные, но и дружеские отношения. До прихода в телекомпанию «Зенит» Виталий возглавлял отдел расследований в газете. Он знал все о криминальной обстановке в городе. Коррупция во власти, распространение наркотиков, незаконный передел собственности — все эти темы входили в сферу его профессиональных интересов, и здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Но после смены областного руководства главный редактор ввел в издании политику цензуры, перестал пропускать острые материалы о деятельности тех руководителей муниципальных структур, которые принадлежали к партиям, стоящим у власти. После очередного конфликта с главным Заборский ушел из газеты, и Черепанов пригласил его в свою телекомпанию.

Писать репортажи о мелких правонарушениях и дорожно-транспортных происшествиях Виталий поручал своим подчиненным, сам же занимался резонансными случаями, причем вел журналистские расследования, невзирая на ранг фигурантов. Он не боялся влезать в такие дела, которые даже правоохранительные органы обходили десятой дорогой. И Черепанову не раз доводилось вытаскивать своего протеже из сложнейших ситуаций, для чего порой он прибегал к связям подполковника Василия Матвеевича Заборского — классного опера и в прошлом начальника городского управления милиции.

Виталий не пошел по стопам отца, хотя отучился несколько лет в Харьковской юридической академии. Почувствовав призвание к журналистике, он покинул альма-матер. Но полученная подготовка давала себя знать. В своих расследованиях Заборский-младший действовал как профессионал, имел собственные, одному ему известные «источники» и всегда тщательно проверял полученную информацию.

— Я только что из больницы, — начал Виталий, не приняв шуточного тона шефа. — Моего нового оператора Стаса Папазова, который был с вами на дне рождения у Белякова, той же ночью жестоко избили в подъезде собственного дома. Сейчас он в реанимации. Похоже, бейсбольной битой ему проломили голову. Напавшие забрали деньги и телефон. Слава богу, хоть камеру оставили. Она лежала в кофре и не заинтересовала грабителей, что, в общем-то, понятно: ее так просто не продашь — аппаратура суперпрофессиональная, можно сразу засветиться. Стаса обнаружил на лестничной площадке сосед по подъезду, когда рано утром вышел погулять с собакой. Он же и вызвал «скорую». И если бы не этот сосед, для Стаса все могло бы закончиться гораздо хуже. А так… Врачи вовремя оказали помощь и позвонили родителям, а те, в свою очередь, мне.

— Понял. Что надо от нас? Позвонить главному врачу или…

— Нет. Я все уже сделал. Там нормальные ребята. Условия обеспечат и лечение проведут, как положено, ручаюсь!

— Хорошо, этот вопрос закрыли. Теперь по поводу нападения. Как думаешь, кто это был: случайные грабители, наркоманы или же твоего Стаса целенаправленно «пасли»?

— Пока неизвестно, но вряд ли «пасли». Скорее всего, на него наехали случайные грабители или хулиганы. Ну кто мог знать, когда он вернется домой? Хотя с другой стороны… Его же крепко избили, а могли ведь просто ударить по голове и ограбить, разве не так? — предположил Виталий. — Кстати, хотел уточнить: он пил водку на юбилее у Степаныча? В больнице сообщили: был трезвый.

— Да вроде бы не пил. Во всяком случае, я этого не заметил. Так ему и не до выпивки было. Мотался по дому с камерой, как Баба-яга с метлой. Особняк огромный, в два этажа, ступенек — море. Гости важные, и все норовят в кадр попасть, чтобы потом похваляться: мол, с самим Беляковым на брудершафт пили. Стас сначала снимал торжественную часть, ну, здравицы, подношения, тосты и прочее. Затем был концерт, шоу-балет, фокусники. Потом, когда все хорошо выпили, началось веселье. Особенно выделялись дамы. Устроили на втором этаже что-то вроде показа мод — демонстрировали наряды и драгоценности. Как говорится, крутили друг перед дружкой «кормой». Кстати, Стас их много снимал. Да я тебе чип дам, сам все увидишь.

— Какой чип? Ни в кофре, ни в камере никакого чипа не было, — удивленно пожал плечами Заборский. — Вчера вечером я сам забрал ее из милиции. Кстати, опергруппа приехала на вызов сразу и никаких улик не обнаружила. Свидетелей пока тоже нет. Хорошо хоть пообещали открыть дело по факту нападения и грабежа. Капитан Сидорченко лично заверил, что будут искать виновников. Но мне кажется… Ну, как сказать… — Виталий замялся, подбирая слова. — У них есть дела и поважнее. Вряд ли они по этому случаю будут землю рыть: парень-то остался жив. Только я за последнее время подобных нападений что-то не припомню. Была в прошлом году история: ограбили поздним вечером на улице одинокую женщину — забрали сумочку с деньгами, телефон, сняли серьги. К сожалению, грабителей так не поймали, но нападения прекратились. А потому все списали на гастролеров, мол, это не местные бандиты, а залетные «работали».

Виталий немного помолчал, размышляя.

— Но вот со Стасом, — продолжил он, — почерк совсем другой, это явно не хулиганье. Так избить человека…

— Ну, что касается чипа, он, слава богу, у меня. Сам не знаю, почему забрал его у Стаса. Будто предчувствовал, что такое может случиться. Попробуй объясни потом Белякову и его гостям, что кина не будет, — успокоил Заборского Иван и вопросительно взглянул на Виталия: — А что, Папазов в последнее время занимался чем-то серьезным? Ты ведь сложные расследования никому не поручаешь. Или я чего-то не знаю?

— В том-то и дело, что он был от таких расследований в стороне. В основном снимал репортажи на злобу дня: о новых дорожных правилах, о загрязнении городского ставка… Да еще собирал материал о вандализме на еврейском и татарском кладбищах, в котором подозревались то ли сатанисты, то ли мелкое хулиганье. Я его даже к истории с проститутками на Окружной не подключал. Решил, что Стас молодой еще, неопытный, пусть немного оботрется… — Виталий наморщил лоб и на минуту задумался. — Надо бы расспросить ребят из отдела, может, они что-то знают. Ну и не помешает заглянуть в компьютер Стаса, авось что-нибудь откопаем.

— Вот что я скажу тебе, Виталий, — подытожил Черепанов. — На милицию, конечно, надейся, но и сам, как говорится, не плошай, потому что результат действительно может оказаться нулевым. Давай-ка подключайся к этому делу со своими ребятами. Помоги нашим доблестным стражам порядка. Я тоже сомневаюсь, что это обычное ограбление: для такого случая жертву можно выбрать побогаче и послабее. А твой Стас ростом, наверное, под метр девяносто, не меньше, и на хрупкую барышню совсем не похож.

— Обижаете, Иван Сергеевич, мы уже включились в расследование. По всем направлениям, которые за последний месяц вел Стас, проверяем материалы. В завтрашнем выпуске об этом происшествии сообщим и попросим возможных свидетелей позвонить нам или в милицию. Ну и по старой дружбе я обещал информировать о наших успехах Сидорченко. У них мало людей, и на каждом сотруднике висит по десятку дел, поэтому ему даже выгодно, чтобы мы помогли. Тем более нападение на Папазова, как они считают, это рядовой грабеж.

— Ясно, — кивнул Иван, — действуйте. И держи меня в курсе дела.

Черепанов встал, потом снова сел — было видно, что он слегка нервничает.

— Завтра я передам тебе чип с отснятым на юбилее Белякова материалом. Поручи какому-нибудь толковому видеоинженеру смонтировать фильм. По времени — желательно на час-полтора, не больше. А Стас, дай бог, оклемается и посмотрит его, так сказать, свежим взглядом.

Черепанов почему-то чувствовал свою вину в том, что произошло с Папазовым. Если бы Стас не пошел на тот злосчастный юбилей, скорее всего, не было бы и ночного нападения. Да, впрочем, какая разница, откуда он возвращался? Ведь эти подонки могли специально поджидать его в подъезде, а если так, днем раньше или днем позже все равно бы подстерегли и отколотили. Вот только за какие грехи? Неужели снова возвращаются «лихие девяностые», когда проблемы решались с помощью биты или пистолета Макарова? Да вроде бы не похоже…

Недавно Иван просматривал оперативные милицейские сводки. Они были оптимистичны, ничего общего с сообщениями из девяностых. И на сессии горсовета начальник ГУВД полковник Перебейнос уверял, что ситуация с преступностью в городе изменилась к лучшему. Что же касается нападения на журналистов, такие случаи зафиксированы только дважды, да и то в области. А в самой Лугани за последние три года их не было вовсе. Возможно, и это нападение никак не связано с журналистикой, и сотрудника нашей компании ограбили с целью наживы. Хотелось бы, подумал Иван, чтоб именно так и было, иначе подобные инциденты могут повториться.

И все же опыт и интуиция подсказывали обратное…

Глава 5

Убийство с неизвестным мотивом

11 июля 2013 года

Поздний звонок разорвал тишину квартиры Черепанова.

Телефон звонил настойчиво, дрожа от нетерпения и возмущаясь всем своим вибронутром. «Почти полночь», — бросив быстрый взгляд на часы, отметил Иван. В это время ему могли звонить только два человека: Ольга, когда они с Лешкой куда-нибудь уезжали, и Виталий Заборский, если случилось что-то непредвиденное.

К сожалению, экран телефона выбрал не Ольгу, а Заборского.

— Доброй ночи, — Черепанов намеренно начал разговор первым. — Случаем ты не забыл перевести часы на летнее время, как это сделали все нормальные и порядочные люди?

— Если бы я был нормальным человеком, вы бы уволили меня восемь лет назад, сразу после окончания испытательного срока. А если б был еще и порядочным, вообще бы не взяли на работу, — парировал Заборский.

— И то верно, — согласился Иван. — Ладно, 1:1. Так что случилось? Слышу в трубке шум и посторонние голоса. Неужели звонишь из ночного клуба?

— Хотелось бы. Однако я нахожусь совсем в другом месте. Улица Бетховена, дом 4. Этот адрес вам о чем-либо говорит?

— Бетховена, 4? — переспросил Иван. — Но ведь это же особняк Белякова. Что, так затянулся юбилей? Надо же, а я кукую в одиночестве.

— Зато здесь, наверное, уже вся милиция города. Час назад мне позвонил капитан Сидорченко и попросил, чтобы я немедленно приехал. Уж не знаю, чем он руководствовался — то ли нашей старой дружбой, то ли желанием подстраховаться… Короче, подал срочный сигнал.

— Какой еще «срочный сигнал»? Ты что, как в своих репортажах, специально тянешь с эффектной концовкой? Тоже мне Станиславский нашелся. Что произошло?

— Стоп! А разве я в самом начале не сказал? — с наигранным удивлением произнес Виталий. — Тогда извините. Видимо, желал подготовить вас к важному и нехарактерному для наших широт событию. Так вот, полтора часа назад на втором этаже собственного дома была обнаружена мертвой Полина Белякова, жена Степана Степановича Белякова. Не буду утверждать, но, говорят, что ее кто-то задушил. Вот такая новость.

От неожиданности Иван даже опешил.

— Погоди, погоди, а что с самим Степаном Степановичем, он хоть жив? — вдруг обеспокоился Черепанов.

— Ваш товарищ, как меня известили, дня два назад улетел в Лос-Анджелес. Вроде по делам бизнеса, а может быть, и к детям. У него там дочери живут.

— Понятно, и что же по поводу этого убийства говорят менты? Как я понял, ты там уже давно. Что-нибудь узнал?

— Кое-что, но это весьма предварительно. По свидетельству домработницы, которая, кстати, обнаружила труп Беляковой, пропали кое-какие вещи и драгоценности. Оказывается, был вскрыт сейф, где Беляков хранил некоторые свои раритеты, то есть всякие древние и дорогие вещицы, — он ведь страстный коллекционер. Да и у Полины… э-э-э… Георгиевны, думаю, было что взять. Уж стекляшек среди ее украшений точно не было. Но оценить масштаб ущерба сможет только сам Беляков, когда вернется домой. Поговаривают, что недавно он приобрел очень редкую вещь, которой страшно гордился. Мол, таких в мире единицы, а у него есть.

— А как же охрана? Когда я был у Белякова, эти молодцы повсюду маячили.

— Верно. Но их задача — охранять Степан Степаныча, а не его жену. Хозяин улетел, охрана, естественно, расслабилась. А грабители, похоже, не ожидали, что Полина Георгиевна окажется дома. Накануне ее пригласили на премьеру спектакля. Она поехала в театр, и там ей неожиданно сделалось плохо, или же, не исключаю, просто не понравилась постановка. Говорят, отбыла после первого акта. Вернулась домой, ну и застукала грабителей. И тем ничего не оставалось, как ее прикончить, то есть задушить. Такая пока версия.

— Да, ничего хорошего, — вздохнул в трубку Черепанов и, помедлив, продолжил: — Ладно, каковы твои дальнейшие планы?

— Скорее всего, вернусь на работу.

— Понял. Значит, с утра, после того как сдашь материал в эфир, поговорим об этом инциденте подробнее. М-да, — хмыкнул Черепанов, — что-то вокруг нашего олигарха и его юбилейных торжеств возникает слишком много негатива.

Утром, как и договаривались, они обсудили подробности произошедшей трагедии. Добавить что-то новое к сказанному по телефону Заборскому было нечего. Правда, ему удалось узнать от капитана Сидорченко, что обслуживающий персонал дома подтвердил: примерно месяц назад хозяин действительно приобрел для своей коллекции уникальный экспонат — древнее нагрудное украшение, или, как говорят специалисты, пектораль. Возможно, именно эта пектораль и привлекла внимание грабителей. Вместе с ней из дома были похищены и другие ценности.

Черепанов не считал себя экспертом в области антиквариата. Да и в ювелирных украшениях, мягко говоря, мало что понимал. По этой причине он набрал в поисковике слово «пектораль» и углубился в чтение.

Информация была изложена лаконично.

«Пекторамль (от лат. pectorale — касающееся груди, относящееся к груди) — нагрудное украшение, могло быть частью защитной амуниции воина. Вероятно, происходит от боевого снаряжения, защищавшего верхнюю часть груди, горло и плечи. Ярким примером является знаменитая золотая скифская пектораль со скульптурными изображениями сцен борьбы животных и сюжетов из жизни скифов из кургана Толстая Могила (Днепропетровская область), найденная в 1971 году Б. Н. Мозолевским. Скифская пектораль хранится в киевском Музее исторических драгоценностей Украины».

Следующая публикация была более пространной и сопровождалась многочисленными фотографиями.

«Исследованный в 1971 г. украинским археологом Борисом Мозолевским курган Толстая Могила — богатейший из всех известных в настоящее время скифских царских курганов. Общий вес золотых изделий, обнаруженных в нем, составляет 4,5 кг, что намного превышает вес золота, найденного в кургане Куль-Оба (Крым), который ранее считался самым богатым. Без сомнения, главной находкой Бориса Мозолевского, принесшей Толстой Могиле и никопольской земле всемирную славу, стала обнаруженная в центральной могиле золотая пектораль — парадное нагрудное украшение скифского царя. Ныне это гениальное творение античного искусства хранится в Киеве, в Музее исторических драгоценностей Украины.

Вес пекторали 1148 г. Диаметр 30,6 см. Три полукруглых фриза, образующих пектораль, заполнены растительным орнаментом, многочисленными, литыми из золота изображениями людей и животных. В центре нижнего фриза расположены сцены терзания коней грифонами, по сторонам — лев и леопард, нападающие на оленя и дикого кабана, погоня собак за зайцами и, наконец, по два сидящих друг напротив друга кузнечика.

В верхнем ярусе помещены изображения сцен мирной жизни скифов. В центре — два обнаженных по пояс скифа, снявшие свои гориты с луками, шьют меховую рубаху.

Обращает на себя внимание одна деталь: их лица и прически настолько различны, что можно предполагать в них представителей разных этнических групп, принадлежащих к разным племенам. По обе стороны от них — мирно стоящие животные: жеребенок, сосущий кобылу, корова и теленок, овца, коза и козленок. Юный скиф, доящий овцу, и другой, сидящий. Одной рукой он держит амфору, в другой — что-то зажато. Возможно, он пытается заткнуть амфору со слитым в нее надоенным молоком. Картина завершается взлетающими птицами.

Каждая из миниатюрных скульптур пекторали является настоящим шедевром, а в целом она непревзойденное творение неизвестного мастера, жившего в одном из греческих городов-государств Северного Причерноморья или Крыма. Золотая пектораль из кургана Толстая Могила, скорее всего, была создана в начале или в середине IV века до н. э.».

Черепанов задумался… Вряд ли в коллекции Белякова была именно эта пектораль. Зачем ему приобретать вещь, украденную из такого солидного музея? Чтобы тайно владеть ею? Сомнительно. Да и к чему Степан Степанычу так рисковать? Но, самое главное, о краже пекторали нигде не сообщалось, а такой факт не утаишь. Так, может, это был дубликат, который обычно изготавливается для демонстрации в других музеях, так сказать, для подстраховки? Нет, Беляков не стал бы покупать для своей коллекции копию или подделку. Значит, какая-то другая пектораль? Откуда же она взялась?

Чем глубже Черепанов вникал в эту историю, тем больше появлялось вопросов.

Если все это из-за пекторали, рассуждал Иван, то без откровенного разговора со Степаном Степанычем капитану Сидорченко и его ребятам найти убийцу будет непросто. Но и замять дело не удастся — расследование на контроле у прокурора области. Все-таки в Лугани Беляков — фигура во всех отношениях заметная, и из группы Сидорченко выжмут все соки. Иван искренне сочувствовал капитану, понимая, что раскрыть такое преступление всегда очень сложно, практически невозможно.

Конечно, местные вряд ли осмелились бы ограбить Белякова, а тем более убить его супругу. Что ни говори, но в криминальном мире у него остались старые и прочные связи. И хотя официально Степаныч вроде бы отошел от дел, в определенных кругах по-прежнему пользовался авторитетом. Кличку Степа Белый — а в бурной молодости Белякова именно так и называли — многие в родных местах еще очень хорошо помнили. Значит, скорее всего, Белякова ограбили чужие, залетные. А как только унюхали, на кого нарвались, сразу залегли на дно и поминай как звали.

Но самое удивительное состояло в том, что в перечне пропавших ценностей, где были упомянуты даже несколько тысяч гривен, украденных вместе с сумочкой Полины Георгиевны, пектораль вообще не фигурировала. В связи с этим Заборский обратил внимание Ивана на протокол допроса домработницы Беляковых. Некая Виктория Михайловна Сливко, сорока пяти лет, сначала заявила, что видела у хозяйки массивное украшение из золота, но затем изменила свои показания, объяснив, что, мол, имела в виду большое жемчужное ожерелье.

Тем временем ребята из «монтажки» принесли диск с записью юбилейного вечера Белякова. Теперь этот фильм приобретал особое значение — это были последние съемки еще живой и энергичной Полины Георгиевны. Черепанов хотел предать диск Степану Степановичу вместе с соболезнованиями по поводу смерти жены. Ему казалось, что эти кадры будут дороги и Белякову, и его дочерям.

— Ну а сам ты этот фильм хоть видел? — поинтересовался Иван у Заборского.

— Честно сказать, не смотрел, — начал оправдываться тот. — И зачем? Наверняка все там в ажуре: и пафосно, и весело, и… чуть-чуть «со слезами на глазах». Что, наш лучший спец Юрка Каминский первый раз монтирует юбилей? Во времена индивидуальной трудовой деятельности он столько этого добра настрогал, что даже страшно за человечество. Да за такие фильмы он бы давно «Оскара» получил, если бы, конечно, имелась подобная номинация. Тарантино с ним и рядом не стоял — это я заявляю авторитетно, как соучастник раннего творчества данного художника. Так душевно мог бы творить разве что Никита Михалков, и то лишь потому, что мы с ним выросли в одной стране, так сказать, близки на ментальном уровне.

— Тебя, мой юный друг, снова понесло. Остановись!

Черепанов не стал смотреть смонтированный фильм, полагаясь на мастерство своих подопечных, которые его еще ни разу не подводили. Он положил диск в ящик стола с намерением передать его Белякову в ближайшее время. А такой шанс, чувствовал Иван, ему скоро представится, судя по тому, как стремительно развиваются события.

Глава 6

Остерегайтесь скифов!

134—63 до н. э.

Паруса триеры наполнялись ветром. Величавая Гера, венчающая нос корабля, зорко оберегала судно от бурь и штормов. Однако море в эти дни не слишком свирепствовало, и корабль путешественников шел без труда, ведомый твердой рукой кормчего.

Царь Митридат V Эвергет повелел снарядить в Элладу экспедицию под началом Клеарха. О настоящей цели путешествия знал только он один. Остальные же воины и мореходы, составлявшие немногочисленный отряд, полагали, что приближенный к повелителю Клеарх направлен в эллинские земли с дипломатической миссией. Впрочем, это их мало волновало, поскольку вознаграждение, обещанное за быстрое выполнение задачи и возвращение в родные воды, было довольно большим, чтобы не задавать лишних вопросов.

На борту имелось достаточно провизии для столь дальнего перехода, не было нужды и в деньгах, чтобы заполнить трюмы дарами греческой земли и пресной водой, необходимыми на обратном пути.

Спустя некоторое время корабль понтийцев бросил якорь в живописной бухте. Отсюда лежал путь в Дельфы. До цели оставалось не более пятидесяти четырех стадиев[3], однако весь путь предстояло проделать в гору. Там, на скалистом склоне Парнаса, уже много столетий стоял храм Аполлона. На этом месте, как гласило предание, он убил дракона Пифона, и в честь этого подвига было воздвигнуто красивейшее святилище, которое славилось не только своими богатствами и влиятельностью, но и прорицательницами-пифиями. Время шло своим чередом, менялись правители, начинались и заканчивались войны, а храм стоял. С годами богатств поубавилось, как и влияния жрецов, но пифии остались. Слава об их умении видеть будущее разносилась за все моря.

— Мое имя Клеарх! Я посланник Митридата Эвергета, повелителя понтийских земель, — прокричал Клеарх греческим воинам, прибывшим к судну чужеземцев, как только оно было замечено с берега. — Мы прибыли с миром, чтобы воздать дары Аполлону в его храме.

— Если у вас нет злого умысла, можете сойти на берег, — так же громко ответил ему эллин и дал знак своим воинам, чтобы опустили копья.

Вскоре вооруженные мечами понтийцы выстроились на берегу. Из поклажи у них был только большой кофр, предусмотрительно снабженный поручнями. Его крышку опечатали, и лишь Клеарх знал, какие сокровища в нем сокрыты. Оттого, собираясь в плавание, он сам выбрал воинов в свой отряд — преданных, смелых, выносливых.

— В путь! Да поможет нам Аполлон!

Жестом руки Клеарх назначил первую четверку, которой предстояло нести кофр с дарами.

Весь путь они проделали в течение дня, пробираясь узкой тропой сквозь заросли оливковых деревьев и по очереди сменяя друг друга. Когда скалистые склоны оголились, а облака стали цепляться за макушки гор, показалась колоннада некогда величественного храма. Расположенный на узкой горизонтальной площадке, он словно разрезал гору полосой. Казалось, что с одной его стороны зияет пропасть — взгляд упирался в соседнюю скалу, с другой же — виднелся зеленый травяной ковер.

— Мы прибыли с дарами и миссией, которую я изложу только пифии, — уведомил Клеарх жреца, встретившего их у входа.

Старик, одетый в длинный белый хитон, пристально осмотрел гостей, их груз и властно промолвил:

— Оставайтесь здесь. Я узнаю, примет ли вас пифия.

— Я не могу уйти отсюда, не выполнив личного поручения Митридата Эвергета, моего повелителя.

— Эти ступени знали сандалии многих властителей, сильных и не очень. И все они смиренно стояли за правдой в очереди. Я все сказал. Ждите.

Жрец не спеша развернулся и, шаркая ногами, скрылся в храме.

Солнце исчезло за горой, стало гораздо холоднее, а старца все не было. Так прошла ночь, и только с восходом солнца он появился во вратах.

— Пифия знает, зачем вы пришли. Она примет вас. Но только вас одного. Дары занесите в храм.

По команде Клеарха воины подняли кофр, перенесли его в указанное место и тут же удалились.

— Следуй за мной, однако меч оставь здесь, — повелел священнослужитель, указав на небольшую дверь в стене.

Клеарх не раз представлял, как встретится с провидицей и что будет ей говорить. В его голове давно сложилась стройная речь, с которой он обратится к этой почтенной жрице, обладающей даром предвидения. Но когда старец привел его к пифии, Клеарх онемел: перед ним была красивая черноволосая девушка с необычайно светлой, почти мраморной кожей. Прорицательница восседала на чем-то вроде трона, подлокотники которого представляли собой злобные пасти дракона. Одним движением руки пифия заставила жреца удалиться и тут же поманила к себе Клеарха. Приблизившись к ней на несколько шагов, тот почтенно преклонил колено.

— О том, зачем ты появился здесь, можешь ничего не говорить. Это мне известно. Только скажи, воин, почему твой царь не задал ни одного вопроса о себе?

От неожиданности Клеарх растерялся. Она назвала его воином, но на нем был накинутый поверх хитона гиматий[4], а свой меч по приказу жреца он оставил при входе. И уж, конечно, провидица никак не могла знать, с чем пришел к ней незваный гость. Однако…

Клеарх вспомнил Эвергета, который со склоненной, будто от тяжелых мыслей, головой ходил по залу вперед-назад.

— Только тебе я могу поручить это дело, Клеарх. Многие годы ты рядом со мной, никому не доверяю так, как тебе.

Начальник царской охраны набрал было воздуха, чтобы как положено поблагодарить повелителя за доверие, но тот его остановил:

— Молчи, сейчас я говорю с тобой как друг. От того, что ты мне привезешь из далекой Эллады, зависит судьба Понтийского царства, всех нас и наших детей. Когда попадешь к прорицательнице, задай ей только один вопрос: «Одарят ли боги своим покровительством моего наследника, а вместе с ним и весь наш народ?».

Пифия сверлила глазами Клеарха, словно желая прочесть его мысли.

— На один вопрос твой царь хочет знать сто ответов. Вижу: ты честен и предан, но ты простак. А твой повелитель умен и хитер. Значит, он хочет знать, какую судьбу уготовили боги его младенцу, спящему в царской колыбели в Синопе?

— О да, достопочтимая пифия! — Клеарх был потрясен настолько, что больше ничего не смог выговорить, да в этом и не было нужды.

— Приходи через четыре дня, воин. Ты получишь ответ. Какой — не знаю. Я долго думала, одарить ли тебя пророчеством, ибо не так давно ты убил человека, а преступникам сюда путь закрыт…

— Не одна жизнь закончилась на острие моего меча, но я не преступал законов. Таково мое ремесло. Я воин.

— Именно поэтому ты сейчас здесь. А теперь ступай.

За спиной Клеарха, словно из-под земли, вырос старец, готовый проводить гостя.

Прошло три дня, и, очистившись, пифия была готова к таинству прорицания.

Ее волосы, обычно аккуратно собранные на затылке, были распущены. Черноту волос и глаз подчеркивали алые одежды, расшитые золотом. Кроме двух жрецов, проследовавших за ней в адитон[5], это зрелище наблюдали только боги. Лишь Аполлон мог оценить всю ее красоту и вознаградить озарением!

Пифия припала к источнику и испила из него, придерживая рукой лавровый венок. Профеты стояли в стороне, покорно ожидая, когда прорицательница начнет пророчествовать.

Жрица не торопилась. Движения ее были плавны и неспешны, как у большой птицы, глаза постепенно стекленели. Не глядя по сторонам, она прошла мимо лаврового дерева, сломав пахучую ветку. Тут же поднесла листок ко рту и стала медленно жевать. Спустя час провидица напоминала яростную колдунью. Восседая на золотом треножнике, который был настолько высок, что рядом с ним любой человек казался ничтожеством, она вдыхала пары седого дыма, исходившего из расселины в скале. Грудь ее вздымалась, дыхание все больше учащалось.

По истечении некоторого времени дым сделал свое дело, и пифия окончательно вошла в транс. Куда девалась нежная красота молодой женщины?! Ее лицо было искажено гримасой то ли боли, то ли злости. Одной рукой она впилась в треножник, чтобы не потерять равновесия, другой — держала ветвь священного лавра. Поток слов полился из одурманенного сознания прорицательницы. Сначала они были неразборчивы, грубы и перемежались с рычанием и стонами, как будто ее устами говорил кто-то посторонний. Потом голос жрицы стал низким и резким, словно мужским.

Профеты приблизились. Они должны были запомнить слова, которые скажет предсказательница, пребывая в экстазе. Каждое слово, произнесенное сквозь стоны и крики овладевших ею потусторонних сил, похоже, имело огромное значение. И ничего, что порой они не несли определенного смысла. В следующие три дня, когда после изнуряющего обряда пифия приходила в себя, жрецы растолковали сказанное ею, и родилось пророчество: «Царевич подчинит себе многие земли и в мощи своей превзойдет отца. Во всем мире не будет правителя, который бы не считался с ним. Но следует остерегаться скифов. Те, кто не может противостоять силой, будут противостоять ему хитростью. Спина всегда должна находиться под защитой».

Глава 7

Адреналиновая полоса

18 июля 2013 года

После смерти Полины Беляковой прошла ровно неделя, но, по сведениям всезнающего Заборского, в поиске ее убийц следствие практически не продвинулось. Капитан Сидорченко встретился со своими осведомителями, однако никто из них о преступниках ничего не знал. Все сходились во мнении, что это дело рук залетных, свои бы на такое не пошли. Разве они сумасшедшие, чтобы поднимать руку на жену Степы Белого? И это было похоже на правду.

Белякову Иван дозвонился только с третьего раза.

— Слушаю вас, — прозвучало в трубке.

Голос Степана Степановича был более сиплым, чем обычно. Вряд ли его охриплость объяснялась тем, что за последние дни ему пришлось провести немало переговоров. Это могло означать только одно: Степаныч снова вернулся к тесному общению с алкоголем.

— Здорово, Иван! — прохрипел Беляков. — С утра собирался тебе позвонить, ты меня опередил. Знаю, что скажешь, но соболезнования потом. Сейчас нет времени долго разговаривать. Давай поступим так. Подъезжай ко мне домой часикам к семи вечера, не раньше и не позже, такое возможно?

— Конечно, — отозвался несколько обескураженный таким поворотом разговора Иван. — Заодно привезу фильм о вашем юбилейном вечере. Он уже смонтирован.

— Все, договорились. Встретимся — обсудим наши дела подробнее.

В телефонной трубке послышались короткие гудки.

Ровно в семь Иван припарковал свою черную «тойоту» возле особняка Белякова. Как только он вышел из машины, охранник открыл калитку. Значит, в доме его уже ждали.

Степан Степанович сидел в ажурной беседке, увитой густым виноградом. На столе стояли легкие закуски, бутылки с минеральной водой и напитками покрепче — коньяком, виски, а также любимой хозяином русской водкой, которой он отдавал предпочтение еще со времен своей шальной молодости. Сам Беляков с длинной изящной сигаретой в руке буквально утопал в глубоком кресле. Судя по заполненной окурками массивной пепельнице, дымил он давно и активно.

Заметив Черепанова, хозяин поднялся ему навстречу и крепко пожал руку.

— Еще раз здравствуй, — произнес он и указал на стол: — Угощайся! Ты же с работы, и наверняка голодный.

— Спасибо, не откажусь.

Иван положил перед Степаном Степановичем диск с обещанным фильмом. Он немного помолчал, понимая, что в их разговоре первую скрипку будет играть Беляков.

— За соболезнования спасибо, — подал голос хозяин. — По телевизору слышал. Наверное, и сейчас ты пришел с этим? Что ж, давай выпьем за помин души Полины, пусть ей будет земля пухом. Знаю, что ты за рулем, но я по чуть-чуть, всего по пять капель.

Беляков налил Ивану коньяка, себя же решил побаловать водкой.

— Не чокаясь, хорошо? И закуси плотнее, а я пока покурю, глядишь, разговор и заладится.

Черепанов выпил.

— Ты курить окончательно бросил или все же иногда балуешься? — Степан Степаныч протянул гостю пачку сигарет. — Я не искушаю. Просто с сигаретой, на мой взгляд, разговор получается душевнее.

— Пока воздержусь, а то бросаю уже в двадцать первый раз, — ответил Иван усмехаясь. — А дальше будет видно.

Беляков придвинулся ближе к столу:

— Ну так вот… Как ты, наверное, понял, я тебя пригласил не из-за фильма с моим участием. За него, конечно, спасибо, на досуге обязательно посмотрю, потом отошлю в Америку дочерям — все-таки память о матери. Вообще-то, Полина давно мечтала засветиться в телеке, спала и видела себя на экране. Наверное, в детстве метила в актрисы. Да и перед своими подругами постоянно старалась покрасоваться, демонстрировала им свою прелесть. Вот и доигралась…

Иван недоуменно поднял глаза.

В свою очередь, Степан Степанович вскинул руку:

— Вот что, Иван Сергеевич, давай не будем вокруг да около, а по-честному. Скажу правду: в связи с последними событиями мне нужна твоя помощь. Про мои минувшие дела ты немного знаешь — у тебя такая профессия, да и свою биографию я особо не скрывал. Что было, то было. Недавно и про тебя навел дополнительные справки, уж ты не обижайся, но по-иному нельзя. Хорошие отзывы о тебе, и жизнь, оказывается, непростая. Знаю и про Чернобыль, и про Кандагар, и про твою бывшую семью. Выяснил, что ты умеешь находить то, чего не могут найти другие. Благодаря собственной интуиции и толковым ребятам в твоем кругу. Даже менты с их нынешними возможностями, и те тебя нахваливают. А мне сейчас очень нужно найти одну вещь, и по некоторым причинам обратиться в милицию я не могу. Да и не особо я ментовским операм доверяю, сам знаешь, какая это порода, — усмехнулся Беляков. — Конечно, у меня есть ребята, которые тоже могут поискать, но ты же понимаешь, что это за хлопцы. Стукнуть кого-нибудь по башке всегда готовы, а вот пошевелить мозгами — тут они пас.

Черепанов несколько растерялся от неожиданного предложения:

— Ну, естественно, помочь могу, но ведь я в сыске не профессионал. Моя парафия — журналистские расследования: отыскать факты, проанализировать и довести до сведения общественности. Кстати, мой помощник Виталий Заборский тоже небольшой дока в следственном деле, хотя нюх опера у него есть. Но, я думаю, этого все же недостаточно, чтобы вести серьезное расследование. Нужны усилия большой конторы.

— Следствием пусть занимаются люди Перебейноса — это их дело. Между прочим, они растрезвонили на весь город, что найдут убийц Полины, только результата пока нет. Но и ты, как сам верно заметил, имеешь право заниматься расследованием, а как оно называется — журналистское или еще какое, все равно. Главное — результат. Для успеха дела добавлю: в финансовом плане можете себя не ограничивать, сколько потратите, столько и вернется в твою компанию. Плюс гонорар, притом, подчеркну, немалый, да еще и в иностранной валюте. Аванс, само собой, выдам сразу, идет?

От Белякова не ускользнуло, что при этих словах Черепанов слегка поморщился.

— Знаю, знаю, в деньгах ты особо не нуждаешься. Но… Я тебя по нашей прежней дружбе прошу. С другой стороны, ты ведь тоже не святым духом питаешься. Так или нет? Да и твое предприятие должно быть на плаву, платить налоги и тэ дэ и тэ пэ, а коль так, его необходимо как следует подпитывать. Само собой, люди работают, им нужно выплачивать зарплату. Да еще с премией, не так ли? Словом, что ни говори, а жизнь состоит из проблем. Поэтому твоей телекомпании, вне зависимости от результатов расследования, благотворительный взнос на покупку нового оборудования гарантирую. Видеокамеры, пульты, ПТС, шмэтээс… сам решишь, что необходимо, и предоставишь мне список, а я оплачу, договорились?

— Ну хорошо, — не стал спорить Черепанов, согласившись, что денежное вливание в родную телекомпанию никогда не бывает лишним.

— Вот и славно. Значит, выпьем еще по чуть-чуть за нашу договоренность. Как считаешь, я коней не слишком гоню? — Беляков налил в рюмки по прежней схеме. — Не боись, если что, мои ребята сядут за руль твоей тачки и доставят тебя в пункт конечного назначения.

Они снова выпили, и Степан Степаныч с наслаждением закурил очередную сигарету.

Пока он пускал дым кольцами, Иван решил перейти к делу:

— Как я понял, придется искать не только тех, кто убил Полину Георгиевну?

Пустив очередное кольцо, Беляков тяжело вздохнул.

— Придется искать и кое-что другое, хотя это взаимосвязано, — произнес он с еле заметным раздражением и на мгновение задумался. — Ладно, открою тебе историю моей последней покупки, но в дальнейшем прошу без особой надобности ее не оглашать. Только самым доверенным лицам.

— А милиции известна эта ваша история?

— Ментам как раз и не нужно об этом знать. Что посчитал важным для раскрытия убийства моей жены, я рассказал капитану, который ведет дело. Материала у него достаточно, — Беляков замолчал, глубоко затянулся и продолжил: — Ты получишь информацию о подлинной причине преступления.

— Насколько я знаю, причина гибели Полины Георгиевны — это ее драгоценности, которые убийцы унесли с собой. Я видел протокол. Или ошибаюсь?

— И да, и нет. У Полины действительно были дорогостоящие кольца с бриллиантами, но кто станет убивать человека из-за каких-то двадцати-тридцати тысяч «зелени»?

— Степан Степанович, — не слишком вежливо перебил его Черепанов, — простите, но вы очень далеки от современной жизни простого народа. Скажу вам откровенно: сегодня человека могут убить и за пятьдесят гривен. А вы называете суммы, которые для многих составляют целое состояние!

— Скорее всего, ты прав. Только я знаю, что говорю. Эти упыри искали нечто более ценное. А разные побрякушки — так, для отвода глаз. Но, в конце концов, не оставлять же их, раз сами пришли в руки, верно?

— Но, если преступники пошли на убийство не из-за этих, как вы выразились, побрякушек, почему в протоколе не упоминается ни о каких других пропавших ценностях?

— Верно, сигнал отсутствует. Так захотел я. На самом деле исчезла одна драгоценная вещь, притом очень редкая, уж поверь мне, старому коллекционеру.

— И почему же вы ее не назвали?

— Оттого, что приобрел, так сказать, неофициально, в обход существующих законов. Чтобы тебе было совсем понятно, я не имел права покупать такую вещицу. Она является собственностью государства.

Беляков снова разлил в рюмки спиртное. Они молча выпили.

— Но разве настоящий коллекционер может удержаться, если ему выпадает такой редкий шанс? Шанс, который бывает раз в жизни! Конечно же, нет! Вот и я не удержался, хотя знал, что это даром не пройдет. К тому же всем коллекционерам известно, что на таких вот реликвиях всегда лежит некая печать проклятия. Печать смерти, если угодно. Похоже, что эти байки — не пустой звук…

— Ну и причем тут проклятия? Полину Георгиевну задушили обыкновенные уголовники, которые за деньги готовы убить любого. Да и дома ваша супруга оказалась случайно. Могла ведь и в театре остаться…

— Нет, это не случайность. Все равно бы с ней что-то случилось, а если не с ней, так со мной. И все же я хочу найти и вернуть эту вещь. Надеюсь в этом на твою помощь. Ну а с остальным уж как-нибудь сам справлюсь.

— И что же это за редкая вещь, которую коллекционерам нельзя иметь, да еще такая, что несет на себе печать проклятия?

Беляков снова закурил, достал из кожаной папки, лежавшей на столике, фотографию и протянул ее Черепанову.

— Изучи, Иван Сергеевич. Золотая пектораль древних скифов — несбыточная мечта всех коллекционеров.

Иван взглянул на фото.

— Вы меня удивляете, Степан Степанович! Если мне не изменяет память, эта бесценная вещица находится в Киеве, в Музее исторических драгоценностей Украины, под стеклом и усиленной охраной. Неужели ее кто-то украл, а вы, ничего не подозревая, приобрели? Впрочем, возможно, это не оригинал, а копия?

Черепанов вопросительно смотрел на Белякова, наблюдая за его реакцией. Тот сначала потупился, а затем поднял глаза:

— Правильные вопросы задаешь, Иван Сергеевич. А ответ на них будет один: нет, нет и нет! Неужели я, коллекционер со стажем, не разобрался бы, где копия, а где оригинал? Верно, копии знаменитой скифской пекторали существуют, но какой уважающий себя собиратель станет приобретать что-то вторичное?! Да и подлинник по-прежнему находится на обозрении в музее. Все дело в том, что ты, дорогой мой товарищ и друг, ошибся. До сих пор считалось, что существует только одна золотая пектораль древних скифов — та, которую нашел в 1971 году в царском кургане Толстая Могила археолог Борис Мозолевский. Но на этой фотографии совершенно другая пектораль. Она тяжелее почти на полкилограмма. На ее фризах больше изображений, хотя они во многом схожи.

— То есть, получается, к вам в руки попала реликвия, о которой до сих пор никто не знал, так, что ли?

— Именно так! Думаю, эта пектораль датируется примерно IV веком до нашей эры, как и та, что из музея. Представляешь?! И создал ее мастер той же школы. По какой причине и с какой целью она была изготовлена, остается загадкой. Возможно, втайне от отца ее заказал какой-нибудь молодой наследник трона, стремясь превзойти своего родителя. Знакомая картина, не правда ли? — Беляков слегка усмехнулся. — Столько веков минуло, а ничего не изменилось.

— Интересно, какова же цена этой пекторали?

— Она бесценна. Теперь понимаешь, почему я не смог устоять?

— Несколько странно звучит, — заметил Иван, — с одной стороны, она бесценна, а с другой — вы ее приобрели. Значит, стоимость у нее все-таки есть?

— Конечно, есть. Цена есть всему. Эта вещь бесценна в общепринятом смысле: для культурного наследия, для искусства, для истории и так далее. Но, если говорить о приблизительной аукционной стоимости, думаю, эта цифра будет иметь много нулей.

— Представляю. Теперь понятно, почему из-за нее разгорелись такие страсти…

— О том и веду речь, — не дал ему закончить Беляков. — Эти гады, убившие Полину, лезли в дом именно за пекторалью. Чей-то заказ выполняли. Возможно, моего конкурента, который тоже хотел ее приобрести, или какого-нибудь другого заядлого коллекционера, который неплохо разбирается в раритетах и узнал, что у меня есть редкая вещь, представляющая интерес не только в нашей стране, но и за рубежом.

— А как к вам вообще пектораль попала? Или этот вопрос останется закрытым? — поинтересовался Черепанов.

— Почему же закрытым? Ответ будет, и обстоятельный. Скорее всего, он и поможет тебе выйти на след пропавшей драгоценности.

Беляков чуть помедлил, потянулся к бутерброду, но, передумав, открыл новую пачку сигарет и с удовольствием закурил.

— Примерно месяц назад, — наконец заговорил он, — на моей страничке в Facebook кто-то под супероригинальным ником «Гость» оставил мне предложение купить у него одну уникальную старинную вещь…

— Минуточку! Одно маленькое уточнение, — уважительно перебил Степана Степановича Черепанов. — Скажите, в среде коллекционеров вы человек известный?

— Еще бы! — даже обиделся Беляков. — В нашем довольно узком кругу меня давно знают. Моя коллекция золотых и серебряных украшений выставлялась в разных музеях. Так вот, вначале я на его предложение не клюнул. Да мало ли чем завлекают нашего брата! Может, мошенник. Но потом все же отозвался, сообщил, что не прочь посмотреть товар. Чтобы ты отчетливо понимал специфику нашего дела, скажу: не все экспонаты наших коллекций приобретены на официальных аукционах или специальных рынках. Иногда приходится иметь дело с «черными археологами». Слышал о таких?

Черепанов согласно кивнул головой.

— «Черные археологи», или копатели, как их называют в народе, — продолжил Беляков, — это отдельные люди или организованные группы, которые занимаются поиском исторических артефактов, не имея официального разрешения на проведение археологических работ. Они существуют, пожалуй, еще со времен Тутанхамона и есть в любой стране. А у нас их сейчас как мух в сарае.

— Что, дипломированных археологов перестали интересовать раскопки?

— У государства на это банально нет денег. Институту археологи, насколько мне известно, за последние десятилетия на эти цели выделялись из бюджета копейки. Такие работы обычно производятся за счет строителей, когда осваиваются новые территории, или же наших иностранных соседей, если в экспедициях принимают участие поляки, болгары, немцы, ну и прочие камчадалы. Иногда помогают местные меценаты. И все. Остальное — нелегальные раскопки, в результате чего многие уникальные вещи уходят за границу. А мы, приобретая находки «черных археологов», все же оставляем их в нашей стране.

— Выходит, эти «черные археологи» создали процветающую индустрию? — не без удивления заметил Иван.

— Еще какую! Когда в Верховной Раде готовился закон об охране археологического наследия, один мой коллега, довольно известный коллекционер, направил в профильный комитет письмо с предложением внести в законопроект раздел о частных коллекциях. Предлагал обнародовать их и установить такой порядок, при котором любителям древностей разрешалось бы покупать раритеты, после того как от них откажется музей или же другая государственная организация. Но его инициативу просто проигнорировали. Никто не хочет легализовывать сложившуюся систему коллекционирования, поскольку в ней не будет места «черной археологии», на которой кое-кто неплохо наживается. Впрочем, мы отвлеклись… Так вот, я откликнулся на предложение «Гостя». Мы условились, что он приедет ко мне домой, чтобы показать вещицу. Что это за предмет, продавец заранее говорить отказался. Спустя три дня мы встретились.

— Он привез фотографию или саму пектораль?

— Сначала показал фотографию. Однако я засомневался, существует ли такая пектораль вообще. На фото может быть изображено что угодно. Он тоже это понимал и тут же продемонстрировал само изделие. Причем вытащил пектораль из обыкновенного полиэтиленового пакета, будто вяленого леща с рынка принес. Сказать, что я был в шоке, — значит ничего не сказать.

— И как же он объяснил, откуда она взялась?

— Сказал, что нарыл эту пектораль в районе Великоанадолья, в окрестностях кургана Казачья Могила, известного многим специалистам.

— Он что, не представился вам?

— Нет. В подобных случаях это обычная практика. Из разговора я понял, что он всерьез занимается раскопками и отлично понимает, что именно попало к нему в руки.

— А раньше вы с ним не сталкивались?

— Никогда. И знаешь, что меня удивило? Он был совершенно не похож на копателя, а я их повидал немало.

— Отчего же? Не умел торговаться?

— Да он вообще не торговался, хотя реальную стоимость своей находки, похоже, знал. Я обратил внимание на другое: мой гость очень волновался — это было видно без микроскопа. Чего-то боялся, что ли, так мне показалось.

— Возможно, вас и остерегался? Все же вы человек непростой, мало ли что может случиться.

— Да нет. Скорее всего, его тяготила сама находка. А меня-то он как раз и не остерегался — пектораль показал сразу, без раздумий. Притом на первую встречу приехал один, без охраны, и вещь с собой привез. Серьезные продавцы так не поступают.

Беляков затянулся, пустил кольцо дыма, которое тотчас взмыло под потолок беседки.

— Короче, я его предложение выслушал, и мы быстро сошлись в цене. Я предупредил, что сначала проведу экспертизу, и, если подтвердится, что пектораль на самом деле из скифских времен, немедленно выплачу всю сумму. Так и вышло, через пару дней он получил деньги и укатил восвояси.

— Суммируя вышесказанное, представляю, какой была сумма…

— Нет, ты не представляешь. На удивление, в нашей сделке фигурировали копейки, если, конечно, исходить из реальной стоимости этой пекторали. Он назвал цену — я не торговался… Но для рядового копателя или кто он там есть, думаю, сумма предостаточная. Даже более чем. Во всяком случае, гость остался доволен сделкой и, как мне показалось, хотел только одного — как можно скорее окончить разговор и удалиться.

— И вы так и не узнали его фамилию?

— Представь себе, нет. А зачем? Мы прекрасно понимали, что так будет лучше для нас обоих: меньше знаешь — крепче спишь. По крайней мере, мне так казалось. Теперь же, после смерти Полины и исчезновения пекторали, тебе прежде всего следует выяснить, что это был за фрукт, и разузнать обо всем, что с ним связано. А там сам решишь, причастен он к этому делу или нет.

— Задача понятная. И все же мне нужна хоть какая-нибудь дополнительная информация. Пригодится любая мелочь.

Беляков задумался. Затем кивнул.

— Есть кое-что. Охрана его дважды сфотографировала — сначала на входе, а затем и в доме. Так что он запечатлен во всех ракурсах, как на фотосессии. Мои охранники всегда так делают, на всякий случай. Думаю, это фото и станет для тебя зацепкой. И снимки, и нашу переписку мой помощник сбросит тебе на почту. В этих делах я мало что понимаю, но, думается, при правильном подходе можно определить, откуда поступали письма. Короче, сам разберешься, не мне тебя учить. А в остальном поможет мой доверенный человек — Витек. Запиши его телефон, если что, он будет на подхвате. Все вопросы — к нему. Он парень толковый, не смотри, что на вид слишком грозный. Такая внешность нужна для солидности в определенных кругах, где он обычно решает сверхсложные задачи. Кстати, предупреждаю: не вздумай брыкаться и фраериться, — слегка повысил тон Беляков, заметив, как Черепанов отреагировал на Витька. — Хорошо, если выяснится, что случайные люди, пришлые, устроили у меня «мокруху», а если это была наводка от заказчика? То-то же… В общем, Витек с братками очень пригодится, тебе в разборки лезть не резон. Твоя забота думать головой, для того я тебя и подключаю, а всякие побочные проблемы решим без твоего участия, если понадобится, конечно. И по этому вопросу давай без возражений, так мне спокойнее будет, лады?

— Добро, проехали, — согласно махнул рукой Иван. — Теперь следующее. Как думаете, откуда они узнали, что пектораль находится у вас? Вы кому-нибудь говорили о покупке?

— Хороший вопрос! Между прочим, я и сам задавал его себе не раз, — озадачился Беляков и, почесав затылок, продолжил: — Я почти на сто процентов уверен, что об этой вещице никто ничего не знал. Понятно, за пределами моего дома, — тут же поправился он.

— А тут, где сидим мы?

— В доме, что ли? Об этом было известно лишь двум моим охранникам. Они ребята проверенные и надежные. Ручаюсь, что не «крысы», да и так просто не проболтаются. Конечно, о пекторали знала еще жена, я от Полины ничего не скрывал, естественно, показал ей и эту красоту. Но не говорил, что это реликвия. Сказал, мол, копия, сделанная с золотой пекторали скифских царей, и попросил пока никому о ней не рассказывать. Только разве она удержится! Само собой, примеряла, крутилась перед зеркалом, да и подругам своим наверняка показывала… Стоп! Есть еще домработница Вика. Она работает в нашем доме два года с того момента, как мы сюда переехали. Присматривает за хозяйством, совершает покупки, ну и ухаживает за садом. Кажется, всех вспомнил, — Беляков перевел дыхание. — Слышь, Иван Сергеевич, может, для первой встречи достаточно информации? Давай, как говорится, на дорожку еще по маленькой, и мои ребята отвезут тебя домой. Утро вечера мудренее, и так до звезд засиделись, а завтра все же рабочий день, притом загруженный по самое некуда.

Иван не стал отказываться от рюмки коньяка. Уже уходя, он задал Белякову вопрос, который не давал ему покоя в последние минуты разговора:

— Степан Степанович, мне показалось или вы специально обходите эту тему? Вы сказали, что пектораль прошла экспертизу, но ни разу не упомянули, кто эту экспертизу проводил.

— Знаешь, Иван Сергеевич, я тебе и так много рассказал. А что касается экспертизы… — Беляков сделал паузу, как бы решаясь на что-то. — Есть один человечек. Старенький уже, поэтому мы его и бережем от всяких неприятностей. Ювелир от Бога. Его слово для меня надежнее любых экспертиз.

Попрощавшись с хозяином, Иван двинулся к машине, где его уже ожидал кареглазый, подстриженный «под бокс» крепыш.

— Будем знакомы, Виктор, — протянул он руку.

— Очень приятно, Иван, — в свою очередь представился Черепанов.

— Давайте ключи от автомобиля и назовите адрес, куда ехать. Теперь я ваш личный помощник и нахожусь в вашем распоряжении в любое время суток, — подчеркнул Виктор и по-хозяйски сел на водительское место.

Уверенно, будто свою личную, он завел машину и повез Ивана домой. В зеркале заднего вида Черепанов заметил, что их сопровождает большой черный «ровер». Это был джип корпорации Белякова. Видимо, дело принимало серьезный оборот.

Несмотря на опасность, Иван даже был рад этой наступавшей в его жизни беспокойной адреналиновой полосе, которая заставляла сердце биться чаще и напрягала мышцы. Как себя ни обманывай, а все же это была его стихия.

Глава 8

Исчезновение царевича

134-63 до н. э.

— Для тебя, царевич, привели поистине царского жеребца. Усмири его! Только ты способен на это.

Конюх вел под уздцы черного, как вороново крыло, коня.

Тот, поднимая копытами пыль, не желал поддаваться человеческой воле. Его забрали из дикого табуна, только что пригнанного воинами для приручения. Это был вожак. Мощная грудь, массивный круп и бешеные глаза выделяли его среди других лошадей. Сильный, он никак не хотел смириться с потерей свободы.

Юный царевич Митридат также выделялся среди своих сверстников крепостью тела и силой духа. Не раз и не два вместе с другими юношами из знатных семей, отданными в обучение, он ходил на охоту. Тут не имело значение происхождение. Юноши состязались в искусстве стрельбы из лука и количестве охотничьих трофеев. Воспитатели прилагали все возможные усилия, чтобы их питомцы прошли сквозь горнило суровых испытаний. Им приходилось месяцами ходить по горам, ночевать среди кустарника на циновках, питаться тем, что добывали, а ключевую воду почитать как дар богов.

Много раз Митридат (наследников часто называли именем отца) побеждал в этих состязаниях. О его способностях Лаодике регулярно докладывал наставник Тичон. После смерти Эвергета, вызывавшей большие подозрения в своей естественности, она пристально следила за становлением сыновей. Младший, Митридат Хрест, всегда был при ней, его растили самые преданные кормилицы и учили лучшие учителя. Старший же, Митридат Евпатор Дионис (такое прозвище он получил за то, что, как бог Дионис, уцелел при ударе молнии в его колыбель), обычно находился в горах. Такое воспитание наследник принимал как должное, ведь быть воином — это истинное призвание мужчины. Так учил его покойный отец.

Сомнения в том, что его семья — оплот любви и справедливости, настигли мальчика в весьма юном возрасте. Когда на царских похоронах жрецы за его спиной шептались, что невозможно покинуть мир в расцвете сил так быстро, он спросил мать: «Почему от нас ушел отец?». Ответ был жестким: «О нашей судьбе знают только боги, и тебе, Митридат, не пристало думать об этом. Прими все как есть». Но царевич не хотел мириться с этим.

Эвергет умер не по своей воле — он был отравлен. К такому выводу пришел после похорон Клеарх — один из преданнейших воинов покойного царя. Из всех, кто мог быть причастен к его смерти, наиболее вероятным организатором отравления, а возможно, и его исполнителем была Лаодика.

Клеарх еще сомневался, глядя на нее в траурном облачении. Полные слез глаза и прижатые к груди сомкнутые руки подчеркивали страдания царицы. Однако вскоре эта женщина сбросила маску несчастной вдовы и, вступив на трон, продемонстрировала свой жестокий характер. Достигшая зрелой красоты, она, очевидно, стремилась утвердиться и выйти из тени покойного мужа. Это раньше, прежде чем ступить, Лаодика спрашивала разрешения войти. Теперь же все было иначе.

Казни некоторых ее обидчиков заставили многих воинов задуматься о своей судьбе. В свое время они недооценили ее природную красоту, отказав ей в похоти, — так казалось царице. На самом же деле подобный шаг был для них невозможен — это означало предать повелителя. Само собой, задумались и отдельные жрецы, которые, выпивая лишку вина, опрометчиво высказывались о полном отсутствии рациональности в женском уме, даже если он царский. Большинство из них предпочли отправиться в странствия. В отдалении от этой женщины было все же спокойнее.

Клеарх не менее других был встревожен происходившими событиями. Из тех, кто знал о пророчестве, осталось только двое — он и Лаодика. «Царевич подчинит себе многие земли и в мощи своей будет сильнее отца», — гласило предсказание пифии. Но что же в таком случае будет с ней, Лаодикой? Смирится ли она со своей второстепенной ролью, после того как познала вкус власти? Клеарх знавал таких людей, и эта женщина не была исключением.

По мере взросления Митридата мать все больше и больше от него отдалялась. И Клеарх напросился присматривать за мальчиком, быть ему наставником. Благодаря этому он всегда находился рядом с царевичем и мог внимательно наблюдать за происходящим. В нем все сильнее крепли подозрения, что «школа мужества», которую положено было пройти наследнику, имела мало общего с воспитанием будущего воина. Сделав такой вывод, Клеарх стал тайно давать царевичу противоядие. Митридат верил этому человеку как самому себе и раз в месяц принимал снадобье. Постепенно увеличивая дозу, наставник хотел одного: чтобы наследника не постигла судьба его отца. Но появились и другие опасности — фантазия Лаодики оказалась поистине неисчерпаемой…

— Давай, царевич, ты же будущий великий воин! — неистовствовала толпа зевак, требуя от Митридата покорить дикое животное.

Мальчик не знал, что ему делать. Почуяв это, конь стал безудержным. Его ноздри расширились, он фыркал и нервно гарцевал, готовый лягнуть любого, кто к нему приблизится.

Митридат подошел к жеребцу и положил ему на холку руку. «Ну же, успокойся… Стоять!» — мысленно приказал он, и конь, ощутив внутреннюю силу юноши, постепенно затих.

Не отрывая руки, Митридат обошел строптивого вожака сбоку и, резко оттолкнувшись от земли, вскочил на него. Необъезженный жеребец тотчас встал на дыбы, пытаясь сбросить наездника. Но мальчик всем телом прижался к нему и обхватил шею так, словно у него были не руки, а настоящие клещи. Зеваки разбежались в разные стороны, а взбесившееся животное, еще раз неудачно взбрыкнув, увидело перед собой путь к свободе и рвануло так, что конюх, державший его на аркане, неожиданно оказался под копытами. Удар пришелся по ребрам, что-то хрустнуло. Бедняга лежал на земле, корчась от боли и широко раскрыв рот. Его крик был беззвучен, а гримаса на лице страшна.

На следующий день старший из наставников Тичон прибыл в резиденцию царицы с докладом о случившемся.

Увидев Лаодику, он пал ниц:

— Повелительница, моей вине нет оправдания. Как вы и велели, мы испытали царевича. Жеребец оказался небывалой мощи. Не всякому опытному воину под силу совладать с таким, а для юноши — задача непосильная.

— Встань, Тичон! — приказала Лаодика, раздраженная его раболепием и страхом.

«Не жить мне, не жить!» — крутилась в голове дрожащего наставника одна и та же мысль.

Не глядя царице в глаза, Тичон продолжил:

— Конь понес… Правда! Правда!.. Да так, будто обладал силой вулкана. Воистину бешеное животное. Конюх, и тот не удержал, и был растоптан копытами.

— Это ему по заслугам, — привычно жестко заметила царица. — Он мне давно не нравился.

Тичон ощутил, как по позвоночнику, оставляя после себя холодный след, поползла капля пота.

Лаодика замолчала, но Тичон не осмеливался подать голос без ее разрешения. И только когда она сделала знак рукой, заговорил:

— Наследника мы искали днем и ночью. Шли по его следам, пока земля не стала каменистой. Похоже, до этого места юноша держался на коне, а дальше… Там, на холмах, след потерялся окончательно, — голос Тичона предательски задрожал. Ему предстояло сказать самое главное. Но как? Собравшись с духом, он выдохнул: — О судьбе царевича мне ничего не известно.

Лаодика встала со своего трона и обошла вокруг трясущегося наставника.

— Я еще не придумала, как покарать тебя, но… ответь на один вопрос: с вами был Клеарх?

— Да, моя повелительница, был! Он обязательно подтвердит мои слова.

Лаодика повернулась к евнуху, стоявшему у входа:

— Позови начальника стражи!

«Ну вот и конец…» — испуганно подумал Тичон, которого начала бить мелкая дрожь.

Лаодика брезгливо созерцала, как из тщедушного тела наставника выходит наружу человеческий страх.

Начальник стражи появился в дверях и, как положено, вытянулся перед царицей, не обращая внимания на коленопреклоненного человека.

— Казнить!

Начальник стражи перевел взгляд на Тичона.

— Нет, не его, Клеарха! А этот, — царица ткнула пальцем в сторону Тичона, — укажет, где его разыскать.

— Я помогу! Я укажу! Вы так справедливы, моя повелительница! Вы так справедливы! — рыдал, словно женщина, наставник.

Пока начальник стражи тащил его к выходу, он сквозь слезы не переставая благодарил царицу. Истерика Тичона продолжалась еще некоторое время. Когда же он наконец успокоился, то вспомнил, что не доложил царице о том, что вместе с царевичем исчезли еще четырнадцать юношей.

Глава 9

Оборванная нить

21 июля 2013 года

Харьков встретил Виталия Заборского нудным дождиком. Хорошо еще, что жена, узнав о предстоящей командировке, поинтересовалась прогнозом погоды и положила ему в сумку складной зонт.

Ветра почти не было, и небо над городом затянуло пеленой мрачных туч, которые, казалось, нависли прямо над головой у пешеходов. В общем, все это не способствовало настроению.

Виталий вышел из здания железнодорожного вокзала и, как ни странно, не узнал бывший ему когда-то родным город. Со времени учебы в юридической академии прошло более десяти лет. «Если уж быть совсем точным — двенадцать», — отметил про себя Заборский и грустно вздохнул. Все верно, почти треть жизни, а кажется, будто вчера. Как быстро летит время! Его мама в таких случаях говорила: так и вся жизнь пролетит, не успеешь оглянуться. А он ее слова всерьез не принимал. Какие его годы, все еще впереди!

Вздохнув еще раз, Виталий стряхнул с себя грустные мысли, навеянные слякотной погодой. Спрятавшись под зонт, он поспешил к стоянке такси.

Таксист, как и многие его коллеги, болтал без умолку. Причем на любые темы — от повышения цен на топливо до ситуации на Ближнем Востоке. А узнав, что пассажир когда-то учился в их городе и с тех пор здесь не бывал, мигом превратился в экскурсовода.

Алексей, так его звали, вез Заборского по знакомым, но при этом совершенно неузнаваемым улицам. Город очень изменился, особенно в своей центральной части. И казалось, что Харьков конца 90-х и современный Харьков — это два разных города.

За окном автомобиля виднелась нарядная и, несмотря на слякоть, чистая набережная. Такой красочной Виталий ее раньше не видел: множество новых магазинов с красиво оформленными витринами, цветочные клумбы, лавочки для отдыха… Словом, Харьков стал более ярким и уютным. А главное, как не преминул отметить водитель, резко улучшилось качество дорог.

— И все равно аварий меньше не стало, — с горечью констатировал он. — Всякие козлы покупают права и гоняют, как бешеные. А бабы за рулем вообще что-то невообразимое. Папики да бойфренды надарили им машин, вот они и отрываются по полной программе. И стало их просто немеряно. Попробуй им слово сказать — в ответ услышишь десять и «фак» в придачу. И у каждой такая «крыша», что мама не горюй!

Виталий слушал словоизлияния таксиста молча. Время в дороге пролетело незаметно.

Серая панельная пятиэтажка по улице Пушкинской, тридцать пять, куда его доставило такси, внешне ничем не выделялась среди соседних домов. «Хрущевка» — она везде «хрущевка». Разве что на ее облупленных, видавших виды стенах вместо пестрых граффити чернели надписи, сделанные угольком. Лаконичные и конкретные: «Витя — козел», «Металлист — чемпион!», и даже сообщался номер телефона какой-то Оксаны с вполне понятным пояснением, чем именно она может помочь. Словом, типичный дом, каких по стране сотни тысяч.

В покосившейся от времени беседке сидели два неопределенного вида субъекта. Они, похоже, отмечали окончание трудового дня, не спеша потягивая из больших пластиковых стаканов пиво. Пустые пивные бутылки валялись тут же. Заборский подошел к ним, поздоровался и на всякий случай уточнил, в каком подъезде находится нужная ему квартира.

— В третьем, — безо всякого интереса, обычного в таких случаях у соседей, ответил один из сидящих за столом мужиков, — вон в том, дальнем.

— А может, пивка с нами бахнешь? У нас есть отличная рыбка и пиво в заначке, бутылок пять, наверное, притом свежайшее. Правда, уже малость нагрелось, — вклинился в разговор его товарищ и ткнул ногой в белый полиэтиленовый пакет, стоявший под столом, в котором звякнули бутылки.

— Нет, спасибо, — отказался от заманчивого предложения Заборский. — Я, ребята, вроде как на работе.

Возле подъезда Виталий присел на обшарпанную лавочку, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Он вырос в такой же пятиэтажке…

Такие дома в народе называют хрущобами, и они есть в любом городе бывшего Советского Союза. Их массовое сооружение началось в хрущевские времена, хотя разрабатывать проекты доступного жилья и строить заводы железобетонных конструкций стали сразу после войны, когда у власти еще был «отец народов» Иосиф Виссарионович Сталин. И как бы злые языки ни издевались над «хрущобами», именно они до сих пор составляют значительную часть жилого фонда страны. Этот факт Заборскому был известен точно, поскольку совсем недавно готовил репортаж об одном из аварийных домов в Лугани.

Осмотрев пятиэтажку, Виталий мысленно переключился на человека, ради которого он приехал в Харьков. Это был археолог Реваз Константинович Мачавариани. Именно он вышел на связь с Беляковым, предложив ему купить скифскую пектораль. Спецы коллекционера, как и ожидалось, довольно быстро установили имя продавца и составили досье.

Узнав, что след ведет в Харьков, Черепанов решил направить туда именно Заборского, который неплохо знал город. К тому же он был уверен, что Виталий с его многолетним опытом журналистских расследований лучше других сумеет разговорить незнакомца. Оба они понимали: Реваз Мачавариани может помочь им выйти на преступников.

«Буду действовать по обстоятельствам, — решил Заборский. — В конце концов, так называемый Гость меня явно не ждет, и фактор внезапности будет на моей стороне».

Виталий затушил сигарету и быстрым шагом вошел в темный, пропахший сыростью подъезд.

Квартира под номером 45 находилась на четвертом этаже. Виталий нажал кнопку звонка и услышал за дверью медленные шаркающие шаги.

— Кто там? — послышался глухой женский голос.

— Моя фамилия Заборский, я из музея. Нельзя ли мне увидеться с Ревазом Константиновичем? — произнес он заранее подготовленную фразу.

Некоторое время за дверью стояла тишина. Затем щелкнул замок, и перед Виталием предстала невысокая седая женщина в черной вуали с потухшим взглядом.

— Меня зовут Виталий Григорьевич, я старший научный сотрудник киевского музея этнографии.

— Что ж, милости прошу, входите. Я мама Реваза.

Она посторонилась, и Заборский вошел в небольшой, напоминающий аккуратную кладовку коридор.

— Впрочем, разве вы не знаете? Реваза больше нет, — медленно выговаривая слова, сказала она. — Он умер.

Глава 10

Прощай, любимый город!

21 июля 2013 года

От неожиданности Виталий застыл на месте.

— Как умер? — не предполагавший такого поворота событий Заборский даже растерялся. — Он ведь еще молодой, ему же и пятидесяти не было?

— Сорок девять лет, шесть месяцев и три дня… Меня зовут Клара Иосифовна. Реваз был моим единственным сыном.

Они прошли в комнату, обставленную некогда дефицитной польской мебелью. Присев у стола, Виталий прикидывал, как бы деликатно расспросить мать Реваза о том, что произошло с ее сыном.

— Простите меня за бестактность, но вы не могли бы рассказать, что же случилось с Ревазом Константиновичем? — заговорил он после некоторой паузы.

— Его сбила машина, — безысходно ответила она. — Это случилось поздним вечером. Реваз брался за любую работу — вы же знаете, какие теперь зарплаты у преподавателей, — даже вел археологическую секцию во Дворце пионеров, или как он там сейчас называется. После занятий он задержался, и по дороге домой прямо на пешеходном переходе…

Не сдержавшись, Клара Иосифовна тихо заплакала. Заборскому было искренне жаль эту несчастную женщину. Но, как и многие мужчины, при виде женских слез он терялся и не знал, как себя вести и что сказать, особенно когда слова мало что значили.

Через несколько минут хозяйка квартиры успокоилась и продолжила:

— Удар был очень сильным, тело отбросило на несколько метров. Но машина даже не остановилась. Реваз так и остался лежать на дороге. Его заметил кто-то из прохожих и вызвал «скорую». Когда приехали врачи, сын был уже мертв. Он потерял слишком много крови…

— А разве свидетелей ДТП не было? — уточнил на всякий случай Виталий. — Ведь с их помощью можно было бы установить хотя бы марку машины.

— Нет, время было позднее, да и дождь шел сильный. Милиция пыталась найти свидетелей, даже объявление давали на телевидении, в специальной программе. Безрезультатно.

— Знаю такую передачу, — подтвердил Заборский, — она называется «Дорожный патруль».

— Наверное, — согласилась Клара Иосифовна, — этого я уже не помню. Однако никто так и не откликнулся. Найти машину в огромном городе, наверное, непросто. Если ее вообще кто-нибудь ищет…

Она замолчала. Молчал и Виталий. Собираясь с мыслями, он осторожно осмотрелся. Окно было плотно занавешено, и свет в комнату почти не проникал. На стене висело бра, а под потолком одиноко маячила обычная лампочка.

— А вы действительно из музея? — неожиданно задала вопрос Клара Иосифовна.

Заборский, конечно, мог бы соврать и про документы, которые якобы оставил в гостинице, и про необычайно срочное дело, которое его привело, но ему почему-то не хотелось обманывать эту убитую горем женщину, потерявшую сына, а с ним и весь смысл своей жизни.

— Извините, я вам соврал. Я не из киевского музея. Я журналист из города Лугани. Мы проводим журналистское расследование о пропаже одной редкой археологической находки, которая была знакома вашему сыну. Возможно, некоторое время Реваз Константинович даже хранил ее у себя. Об этом мне и хотелось поговорить с ним.

— Вы полагаете, что мой сын был причастен к какому-то грязному делу? — встревожилась Клара Иосифовна, пристально глядя на Заборского.

— Нет-нет, — поспешил уверить ее Виталий. — Все гораздо проще: эту вещь ему могли дать на экспертизу. Нас заинтересовало его мнение как специалиста. Всем хорошо известно, что Реваз Константинович много лет занимался раскопками скифских курганов. Разве не так?

— Вы правы, — согласно кивнула Клара Иосифовна. — Но в нашем доме я не видела никаких древних находок. У археологов это, знаете ли, не принято. Думаю, нет их и сейчас. Правда, в комнате Реваза я никогда не рылась. Он не любил, когда без его ведома трогали вещи. Такой вот комплекс старого холостяка.

— Ну а каких-либо резких перемен в его поведении вы не замечали? Может, он стал менее внимательным, переживал о чем-то? Понимаете, в связи с последними событиями любая деталь может оказаться важной. Но не потому, что ваш сын в чем-то замешан, — на всякий случай добавил Виталий.

— А знаете, возможно. В последнее время Реваз был каким-то дерганым, нервным. Уезжал куда-то на несколько дней. Я решила, что у него неприятности на работе. С кем не бывает? — Клара Иосифовна помолчала. — Если бы я знала…

— А вы не интересовались, из-за чего он переживал?

— Несколько раз пыталась. Но сын был человеком скрытным. Даже со мной особо не откровенничал. Вот и создать семью у него не получилось…

— И что, он всю жизнь прожил с вами?

— Нет, что вы! У него была жена. Они с Людмилой учились на одном факультете. Реваз женился в двадцать шесть лет, в 90-е годы. Вы наверняка помните, какое тогда было непростое время. В один день исчезло огромное государство. А вместе с ним мечты, идеалы, надежды. Страна превратилась в огромный базар. Несмотря на трудности, родители Людмилы помогли молодым купить квартиру на Салтовке. Есть у нас такой район, если вы знаете.

— Знаю, я учился в вашем городе, — подтвердил Загорский.

— Ну, тем более. Так вот, они прожили почти пять лет. Детей у них не было, — женщина тяжело вздохнула. — Чья уж тут вина — не знаю. А что значит семья без наследников, особенно для человека, у которого грузинские корни? Это, видимо, и сыграло решающую роль в том, что они расстались.

— Отец Реваза из Грузии?

— Да. Мой покойный муж Константин Гурамович Мачавариани уехал из Тбилиси в самом начале 50-х, когда еще был жив Сталин. Молодой амбициозный ученый в пылу спора не совсем толерантно высказался о политике власти по отношению к науке и тотчас попал на карандаш в соответствующие органы. В то время поутихшие было репрессии возобновились с новой силой. Но, к счастью, он легко отделался: в стране разворачивалось известное «дело врачей», и о других категориях «посадочного материала» немного подзабыли. Однако Грузию пришлось покинуть. И он приехал сюда, в Харьков. Устроился младшим научным сотрудником в отраслевой институт, где мы и познакомилась. Вместе нам суждено было прожить недолго. Когда Константин Гурамович умер, Ревазу было всего десять лет, и мне самой пришлось воспитывать его. А теперь я и вовсе одна…

— Как вы думаете, Клара Иосифовна, что же такое могло произойти у вашего сына на работе? Почему он, как вы говорили, так сильно нервничал? — попытался отвлечь ее от тяжелых воспоминаний Заборский.

Женщина задумалась.

— Реваз действительно стал очень раздраженным. Я бы даже сказала, что он еще больше замкнулся. Иногда вдруг начинал разговор о том, что ему все надоело: Украина, Харьков, работа за гроши. Что мы скоро уедем в Грузию, купим там большой дом в живописном месте у реки, он женится, и у меня появятся внуки. Много внучат… А когда я спрашивала, где мы возьмем на это деньги, просил ни о чем не волноваться. Мол, он стоит на пороге грандиозного открытия, за которое ему много заплатят.

— Он в самом деле сделал какое-то открытие?

— Не думаю. Скорее всего, просто шутил или хотел отвлечь меня от грустных мыслей.

— Скажите, а друзья у него были? Они приходили к вам?

— Были, конечно, но немного. С возрастом приобретать друзей становится все сложнее и сложнее. А для моего сына, привыкшего к одиночеству, тем более. Если у него и были настоящие друзья, то это ребята, с которыми он учился в школе. Но они давно разъехались кто куда. Саша Гладышев живет в России, в Санкт-Петербурге. Скрынников — в Киеве. Боря Кац вместе с родителями уехал в Израиль.

— Получается, что к вашему сыну в последнее время никто и не заходил? — уточнил Виталий.

— Получается, что так. Хотя… Вспомнила! Недели три назад к нам приходили двое. Сын представил их как коллег по работе, с которыми нужно обсудить диссертацию. А вот чью диссертацию, так и не сказал.

— Вы прежде их видели?

— Нет, не случалось. Они предварительно позвонили и вечером приехали. Кажется, это был выходной день. Да, точно, суббота.

— Они долго беседовали?

— Наверное, около получаса, точно не припомню, — Клара Иосифовна перевела дыхание, что-то обдумывая, и тут же продолжила: — К слову, Реваз после их ухода был сам не свой.

— И он не объяснил, отчего так разнервничался?

— Увы. Сказал только, что диссертация написана из рук вон плохо и ему жалко потерянного времени.

— И вы поверили в это?

— И да, и нет. Вообще-то, он редко обсуждал чужие статьи дома, для этого у него были университет и кафедра. Я потом вспомнила, что накануне этого визита сын почему-то сильно волновался и, кажется, что-то долго искал в своей комнате. А может, мне показалось? Но вот что я вам скажу: его гости ничем не походили на университетских преподавателей. Я еще тогда обратила на это внимание. Хотя вели они себя учтиво. С другой стороны, разве можно сегодня по внешнему виду определить, ученый человек или нет? В нашем мире все перевернулось.

Клара Иосифовна вдруг пристально посмотрела на Виталия:

— А ведь я этого, молодой человек, милиции не рассказывала. Да они и не спрашивали. Я вот и про диктофон только сейчас вспомнила…

— У вашего сына был диктофон? — Заборский почувствовал, что их беседа только сейчас подошла к самому главному, и внутренне напрягся.

— Года три назад его подарили сыну студенты-заочники. Кажется, во время одной из сессий. Вы знаете, иногда бывают такие ситуации, когда… — спокойно пояснила она.

— Извините, — перебил ее Виталий, — а можно увидеть диктофон? Если вы, конечно, не против. И еще я бы хотел взглянуть на компьютер вашего сына. Поверьте, это очень поможет мне понять, что же на самом деле произошло в тот злосчастный вечер там, на переходе.

— Пожалуйста. Вот только не знаю, где этот диктофон лежит. А что касается компьютера, он на рабочем столе сына. Я сейчас редко захожу в его комнату. Мне все кажется, что он уехал в командировку и вот-вот вернется, — Клара Иосифовна произнесла эти слова и отвернулась, пряча от гостя слезы.

— А давайте я помогу вам, — быстро нашелся Заборский, стремясь отвлечь ее от нахлынувших воспоминаний. — Как бы там ни было, искать вдвоем сподручнее.

— Пойдемте, — легко согласилась она. — Я думаю, что, если бы мой сын был жив, он обязательно помог бы вам в расследовании.

Они вошли в небольшую комнату, служившую Ревазу Мачавариани одновременно и кабинетом, и спальней. Стол, шкаф и заставленные множеством книг полки были покрыты слоем пыли. Виталий сразу обратил внимание на открытый ежедневник, который лежал рядом со стареньким монитором.

— Можно, пока вы будете искать диктофон, я посмотрю компьютер?

— Смотрите, — равнодушно разрешила Клара Иосифовна. Казалось, она не расслышала просьбу Виталия, целиком погрузившись в воспоминания, навеянные обстановкой комнаты сына.

Заборский включил компьютер. «Главное, чтобы не было пароля», — повторял он про себя, как заклинание, но засветившийся голубоватым светом монитор его успокоил. Достав заранее приготовленную флешку, Виталий быстро скачал информацию, содержавшуюся на жестком диске.

— Так что там с диктофоном? — вывел он из оцепенения Клару Иосифовну. — Вам помочь?

— Ах да, — спохватилась хозяйка. — Давайте посмотрим в ящиках стола. Скорее всего, сын держал его там.

Но ни в ящиках рабочего стола, ни на полках, ни в одежде Реваза, висящей в платяном шкафу, диктофона не оказалось.

— А может, он отнес его на кафедру и оставил там? — предположила она. — Если это так, то вам придется съездить в университет. Думаю, что коллеги Реваза вам помогут. Хотя, будь диктофон на кафедре, они бы мне его уже привезли.

На минутку задумавшись, Клара Иосифовна вновь подошла к платяному шкафу:

— У Реваза в детстве было укромное местечко, где он хранил свои мальчишеские сокровища. Он думал, что мы с отцом об этом не знаем. Оно вот здесь, в нише между батареей и шкафом. В последнее время мы сделали из этого тайника домашний сейф. Мне нужна ваша помощь.

Заборский опустился на цветастый ковер и пошарил рукой в нише. Он сразу наткнулся на пухлый полиэтиленовый пакет, перетянутый тонкой резинкой.

— Вот, держите свое богатство, — произнес он, поднимаясь с колен. — Только учтите, Клара Иосифовна, это далеко не лучшее место для его хранения.

Она сняла резинку и зашуршала полиэтиленом. Сначала достала увесистую стопку почетных грамот и дипломов. Мельком взглянув на них, Заборский заметил, что это были награды хозяйки за участие в спортивных соревнованиях по биатлону. «А у старушки была бурная молодость», — подумал он. И сразу же забыл об этом: среди семейных реликвий матовым серебром блеснул диктофон.

— А вот и диктофон. Только зачем его Реваз сюда положил? Странно, ведь он особой ценности не представляет. Или я чего-то не понимаю? — Клара Иосифовна вопросительно посмотрела на Виталия.

— Возможно, он сделал это машинально, так бывает. А все остальное на месте? Ничего не пропало?

— Ой, посмотрите! — вскрикнула хозяйка. — А этого пакета у нас не было. По всей видимости, Реваз положил его сюда совсем недавно.

Она с опаской протянула Заборскому продолговатый сверток, аккуратно обмотанный скотчем.

— Хотите посмотреть, что в нем? — Виталий с некоторым усилием освободил сверток от скотча.

Перед ним и изумленной Кларой Иосифовной из пакета выпали пачки стодолларовых купюр. Упаковок с американской валютой было много. Очень много… Среди денег мелькнула и новенькая банковская карта.

— Что все это значит? — испуганно произнесла она, глядя на находку. — Откуда у Реваза эти деньги? Он что, на самом деле совершил открытие? Но почему тогда ничего не сказал мне? А вдруг он замешан в какой-то дурной истории?

— Да не волнуйтесь вы так, — успокоил Клару Иосифовну Заборский. — Деньги Реваз Константинович мог заработать и без научного открытия или за долгое время скопить. А вам не говорил, потому что хотел сделать сюрприз. Вы же сами рассказывали, что сын намекал на скорый переезд в Грузию. В общем, теперь эта находка принадлежат вам, и я уверен, деньги вам не помешают. Ревазу Константиновичу нужно будет поставить памятник, да мало ли какие еще расходы предстоят?

Заборский, конечно же, сразу понял, что деньги, которые спрятал Реваз Мачавариани, были получены от Степана Степановича Белякова. Разумеется, они заработаны не совсем честным путем. Но не возвращать же их Белякову? Перебьется! Да и не убудет у него. Тем более что Реваз поплатился за это жизнью. Виталий решил, что будет справедливее оставить деньги маме погибшего археолога.

— А вот диктофон, если позволите, я возьму на некоторое время с собой, — обратился он к ней и добавил: — Целостность и сохранность гарантирую. Могу написать расписку, чтобы вы не волновались.

— Ну что вы такое говорите, берите, раз это нужно для вашего расследования. Возможно, мой сын хоть этим поможет в ваших поисках. Все-таки вы ехали к нему… — Клара Иосифовна выдержала паузу и вдруг спросила: — Скажите, а вы уверены, что никому не надо сообщать о найденных деньгах?

— Уверен! — заверил Заборский. — Пользуйтесь ими, как сочтете нужным!

Конечно, заверяя пожилую женщину, он брал на себя определенную ответственность. Но ему было по-человечески жаль ее.

Виталий вынул флешку и выключил компьютер.

— Большое вам спасибо за помощь, — сказал он на прощание. — Еще раз примите мои соболезнования. Я оставлю вам свой номер телефона. Если кто-то будет интересоваться делами Реваза Константиновича, не сочтите за труд — позвоните, хорошо?

Пожимая протянутую ему руку, Заборский удивился, ощутив энергичное пожатие хозяйки дома.

При таком повороте событий в Харькове ему больше нечего было делать. Он решил, что сообщит Черепанову о сложившейся ситуации с вокзала, и вызвал такси.

Хотя мелкий дождь и поутих, солнце так и не выглянуло из-за тяжелых туч, а порывистый ветер даже усилился. Во дворе было пусто. Ушли даже те двое из беседки. Видно, мало приятного пить пиво под дождем.

Чтобы не промокнуть в ожидании такси, Заборский спрятался под крышей беседки. О недавнем присутствии здесь «отдыхающих» напоминала только пара пустых бутылок, закатившихся под лавку. Глядя на бутылки, Виталий машинально отметил, что местный народ отдает предпочтение пиву с названием «Рогань». Въехавшая во двор машина с надписью «Такси Экспресс» отвлекла его от наблюдений. Махнув водителю рукой, он ловко прыгнул на заднее сиденье автомобиля, ускользнув от усиливающегося дождя.

И только в такси, безучастно глядя на мелькающие за окном улицы города, он вдруг понял, что насторожило его там, в беседке, — надпись «безалкогольное» на бутылках из-под пива. Весь его жизненный опыт говорил о том, что никакой уважающий себя мужчина не станет употреблять вяленую рыбу под безалкогольное пиво. Эти два продукта просто несовместимы! Тогда что это значит? Виталий задумался… Во дворе дома харьковского археолога его явно ждали. Не исключено, что и сейчас за ним ведется наблюдение из другой машины. Во всяком случае, он бы сделал так. Оглянувшись, Заборский увидел только контуры автомобилей, едва просматривающиеся в потеках дождя.

Телефон Черепанова, как назло, не отвечал.

Виталий купил билет на ближайший поезд до Лугани, лениво поругался с какой-то наглой толстой теткой из очереди, перекусил в соседнем «Макдоналдсе», съев огромный бигмак и запив его ледяной колой.

Трижды безуспешно «накрутив» Черепанова, Заборский решил позвонить в приемную шефа. Однако номер секретаря ответил на вызов вначале нескончаемыми длинными гудками, а потом оказался надолго занят. Дозвониться Виталию удалось только перед самым отправлением поезда.

Сквозь треск и шум в мобильнике зазвучал знакомый голос:

— Я вас слушаю!

— Привет! — без лишних церемоний прокричал Виталий. — До вас не дозвониться. В пансион благородных девиц во время сексуальной революции и то, наверное, было легче, — пошутил он. — Первым делом ответь, где находится наш дорогой шеф, который уже больше часа не берет трубку, а уж потом сообщишь мне все новости об олимпийских победах на личном фронте.

— Алло… Алло… Виталик… Виталик, ты что, ничего не знаешь? Ой!.. У нас большие проблемы… — все же прорвалась сквозь нарастающие шумы Аня. — Ждем… дрррччч… случилось утром… хмммпррччжж… Иван Сергеевич в больнице… брппптрр… никто ничего не знает…

На этом связь с секретаршей окончательно оборвалась. «Ничего себе, сходил за хлебушком», — вспомнил Заборский фразу из анекдота и потянулся за сигаретами.

Глава 11

От Синопа до Херсонеса

134—63 до н. э.

— До чего же хорош Синоп! — произнес девятнадцатилетний юноша, возглавлявший отряд всадников, вошедший в город с востока.

Их путь был очень долог. Семь лет юные воины были на чужбине. Все это время в горах Малой Армении с благосклонного разрешения царя Антипатра они познавали военное дело, жили по-спартански, тренируя волю и тело. Теперь, почувствовав достаточно сил для возвращения, Митридат — а это был именно он — со своими товарищами входил в родной город. Он вернулся, чтобы взять положенное ему по праву — престол отца.

Простые горожане, аристократия и военачальники встретили наследника с тревогой в душе. Семь лет его считали погибшим, и теперь, когда все свыклись со сложившимся положением дел, Синоп был потрясен этим возвращением.

Регентствующая царица Лаодика тут же была взята под стражу и помещена в тюрьму. Младший брат Хрест, который по малолетству не мог навредить Митридату, был прощен. Правда, спустя некоторое время после того, как мать скоропостижно скончалась в темнице, Хрест усмотрел в этом предательство со стороны старшего брата и поднял мятеж. Расправа была быстрой…

После пышных похорон матери и брата юный Митридат остался единственным законным повелителем Понтийского царства Митридатом VI Евпатором. Больше не было силы, желавшей и, главное, способной остановить его на пути к единоличной власти.

В тронном зале собрались полководцы из числа тех, кто был славен своими победами. Они стояли перед престолом, на котором восседал Митридат Евпатор, и благодарили богов, что попали в число избранных. По окончании торжества Евпатор приказал Диофанту, одному из лучших полководцев государства, остаться.

— Расскажи мне, как умер Клеарх?

Умудренный жизненным опытом полководец, понимая, что для молодого царя эта тема очень болезненна, был лаконичен:

— Его закололи по приказу вашей матушки.

— Несчастный!..

Митридат задумался, вспомнив, как семь лет назад Клеарх догнал его и остановил взбесившегося коня, что позволило юному наезднику спешиться. В тот раз он спас будущего царя если не от смерти, то от перспективы стать калекой. Клеарх оставил царевича в небольшом гроте на морском побережье. С рассветом он привел к Митридату четырнадцать его лучших друзей и велел им держать путь на восток. Там, в Малой Армении, они и нашли себе прибежище.

Перед тем как попрощаться, Клеарх отозвал наследника в сторону:

— Твой отец, волю которого я сейчас исполняю, приказал мне беречь тебя, до тех пор пока ты не станешь на ноги. Тогда сбудется предсказание, и я буду тебе больше не нужен. Именно поэтому ты сейчас уйдешь и не вернешься в город, до тех пор пока не почувствуешь в себе достаточную силу.

— Что за предсказание? — спросил Митридат, который ничего не слышал о пророчестве.

— Однажды я ездил к прорицательнице в Элладу, и она определила твою судьбу. Пока все идет, как должно, однако тебе следует знать… Предсказательница заверила, что ты станешь великим повелителем, равным среди самых именитых царей. Коварство и предательство будут неразлучны с тобой, но тебе следует опасаться скифов. В завершение своей речи пифия предупредила, чтобы ты всегда берег спину, она должна быть хорошо защищена.

Пока Евпатор, подперев голову, вспоминал эту историю, Диофант стоял перед ним неподвижно.

— Несчастный! Ну что ж, он отмщен. Отец тоже отмщен… — словно отвечая своим мыслям, произнес Евпатор и наконец-то обратил свой взор на Диофанта: — Слушай меня внимательно, воин. Впереди нас ждет много трудов. Ты верой и правдой служил отцу. Я могу на тебя положиться?

— Все эти годы я выполнял приказания людей, которые не имели права на трон. Теперь у меня есть законный повелитель. Мой ум и мой меч в твоем распоряжении, Евпатор.

— Ну вот и славно, — говоря это, Митридат Евпатор встал с трона и в знак благосклонности положил руку на плечо полководца. — Твой острый, как меч, ум нам обязательно пригодится.

— Не станем откладывать наши великие дела, мой повелитель. Ты победил в своей стране, но вокруг нас много врагов. Пришла пора обратить взор на север. Херсонес просит нашей помощи в борьбе против скифов. Если мы не поможем, ему не выстоять против этой орды, а вероломный враг будет хозяйничать на севере Понта Эвксинского[6]. От Синопа до Херсонеса кратчайший путь по воде, но у нас недостаточно военных кораблей. Зачем ждать, когда эти варвары станут еще сильнее? Нападем на них первыми!

— Ты прав, Диофант. Снаряжай войско в поход. Отбери лучших воинов и сам возглавь их. Мы протянем руку помощи Херсонесу в борьбе против дикарей. Сколько времени нам нужно?

— Две недели.

— Через две недели весь Синоп выйдет провожать своих воинов. Мы принесем жертву Посейдону и попросим у него победы. Только победы!

После того как окрыленный доверием Диофант ушел, Митридат не находил себе места. «Скифы… Все так, как говорил Клеарх… Ничего, я ударю первым!» — успокаивал он себя.

Глава 12

Круг замкнулся

22 июля 2013 года

Заборский уже засыпал под дружный стук колесных пар пассажирского поезда «Харьков — Лугань» и тихий храп бабушки с нижней полки, когда рядом с ним часто и напористо завибрировал мобильник. На экране ярко высветилась знакомая надпись «Черепанов». Он быстро и легко спрыгнул вниз и вышел из купе в пустой полутемный коридор вагона.

— Здорово, путешественник! — донесся знакомый насмешливый баритон. — Уверен, ты еще не спишь в своем родном далеке и стократно каешься, грешник. Тебя мучают воспоминания о бурной юности, и ты ругаешь себя за содеянное, не так ли? И вообще, как мне подсказывает интуиция, тебя наверняка преследуют замужние дамы, которые когда-то ломились к тебе в студенческое общежитие за счастьем, а в настоящее время, пользуясь случаем, бегут в твой гостиничный «полулюкс», чтобы пусть и с опозданием, но получить заслуженную сатисфакцию. Кстати, надеюсь, ты нашу телекомпанию не подставил на «люкс»?

— Иван Сергеевич, слава богу, вы нашлись! — Виталий не поддержал шутливого тона шефа, с которым они всегда пикировались в разговорах. — Что случилось? Почему не отвечали на звонки? Аня мне сказала, что вы угодили в больницу…

— Ты что, новости не смотришь? Или в твоей гостинице нет ни радио, ни телевидения и я на твою густо запятнанную репутацию напрасно бросил тень? Неужто живешь в пятиместном номере? Тогда за экономию тебе нужно срочно повысить зарплату.

По настроению Черепанова Заборский понял, что у того со здоровьем все в порядке.

— Уверен, что срок повышения моей зарплаты передвинется на два месяца вперед, когда вы узнаете, что я ночую в поезде. Слава богу, хоть не в общем вагоне. Даже от чая с лимоном отказался! — в тон шефу ответил Виталий и уже более серьезно спросил: — И все же, что там у вас произошло?

— Гроза, мой друг, чудовищный ливень и «тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город Ершалаим». Между прочим, нашу Лугань тоже. В один миг выпала почти месячная норма осадков. Связь прервалась, ждали ее восстановления, и практически только сейчас можно нормально поговорить. А до этого были то чудовищные помехи, то нестабильная работа сети, потом и вовсе что-то вырубилось. Вот это наша милая Аня, скорее всего, и пыталась тебе растолковать.

— Тогда причем тут, цитирую дословно: «У нас большие проблемы… Иван Сергеевич в больнице… Никто ничего не знает…». Что, наша милая Аня опять неудачно выдала желаемое за действительное? Ну, значит, облом, и не единственный, если перейти к «делам нашим скорбным».

— Да, я действительно заезжал в больницу, в ожоговое отделение, чтобы проведать шахтеров, пострадавших во время аварии на шахте «Муршатовской». Там меня и застала гроза. В результате проговорил с парнями почти два часа. Они уже идут на поправку, — объяснил Черепанов и серьезно продолжил: — Так что там за «облом», договаривай! Неужели зря съездил и ничего не накопал? Хотя бы археолога разыскал?

— Нет, я его вообще не видел. Его не оказалось дома. Вернее, не оказалось в живых. Не так давно погиб в автомобильной катастрофе, и, похоже, совсем неслучайной. Но доказать это практически невозможно. Свидетелей гибели нет.

— Ты что, ходил в милицию и наводил справки?

— Нет, побеседовал с его матерью. И понял, что к ментам обращаться бесполезно, потому как в этом деле они большого рвения не проявляют. Короче, приеду и все подробно расскажу. Я уже в поезде, на полдороге домой, — Заборский картинно вздохнул в трубку. — Представьте, монотонно тарахчу в пассажирском и при этом пытаюсь заснуть. И если бы не ваш экстренный вызов, Иван Сергеевич, наверняка погрузился бы в крепкий и здоровый сон как минимум, а будь на нижней полке соседка годков на шестьдесят моложе, то, может быть, и в эротический. Вот так-то, дорогой шеф! В общем, завтра буду на месте.

— Погоди засыпать, Виталий. Что, совсем глухо и никаких концов?

— Нет, кое-что имеется, а точнее некий предмет. Я его с собой прихватил. Но разбираться с ним лучше на месте. Думаю, шанс есть, хотя не факт… А в том, что у Реваза Мачавариани перед смертью были люди, которых мы ищем, я почти уверен. И еще… Возможно, это мои фантазии, но, кажется, за мной в Харькове следили.

— Это интересно, и даже очень. Лады. Как вернешься, мигом ко мне.

— Будет исполнено! — по-солдатски отчеканил Заборский и вернулся в купе.

Поезд прибыл по расписанию, и, заехав на пару минут домой, Виталий тотчас же помчался в телекомпанию. Через час он уже сидел в кабинете у Черепанова и подробно докладывал шефу о результатах поездки в Харьков.

Выслушав Заборского, Иван долго сидел молча. Молчал и Виталий.

Он первым не выдержал томительной паузы.

— На мой взгляд, единственное, что нам может сейчас помочь, это данные с компьютера Реваза Мачавариани, которые мне удалось скачать на флешку, — начал он. — Вечером посижу в «монтажке» и не спеша изучу. Может, найдутся письма какие, фотографии… Посмотрим. И еще, у мамы Реваза я выпросил диктофон, которым, судя по всему, он пользовался незадолго до своей смерти.

— А вот это уже интересно! — с азартом воскликнул Черепанов. — И ты молчал! Надеюсь, он с тобой? Давай послушаем.

Заборский пересел в широкое кресло у окна и нажал кнопку диктофона. После характерного шипения послышался хрипловатый голос, читавший фрагменты из научной статьи.

Первый звуковой файл сообщал:

«Хорезм, расположенный в низовьях Амударьи, занимает особое место в истории Средней Азии. Это страна в IV веке до нашей эры, то есть еще до походов Александра Македонского, была выдвинута вглубь степей на север и постепенно отделилась от державы Ахеменидов…»

— Стоп! — поднял руку Черепанов. — Переключай! Это, конечно, интересно, но не сейчас. Давай следующую запись!

— Жаль, — с деланным сожалением протянул Виталий Заборский. — Этот отрезок из истории Средней Азии я-то, конечно, знаю, а вот вам, Иван Сергеевич, думается, не помешало бы повысить уровень образования в данном направлении. А то русский царь Иван Грозный так и останется вашим единственным кумиром среди самодержцев.

Виталий пощелкал кнопкой, но несколько следующих файлов оказались пусты.

— Все, последний, — упавшим голосом констатировал он, однако все же попытался пошутить: — Это как двенадцатый стул из гарнитура мастера Гамбса у Ильфа и Петрова. Если и в нем не будет бриллиантов мадам Петуховой, меня ждет участь Остапа Бендера.

Записывающее устройство снова знакомо зашипело. Потом залегла тишина… И вдруг послышалось какое-то шарканье и прорезались чьи-то голоса. Звук был не очень отчетливым, глуховатым и как бы издалека. Похоже, что во время записи диктофон лежал в ящике стола или среди подушек на диване.

Один из трех мужских голосов принадлежал Ревазу. Два других, по-видимому, его так называемым гостям-диссертантам. Местами звук пропадал, особенно когда говорил археолог, а гости ходили по комнате и передвигали стулья.

Разговор был недолгим — минут десять, не больше. Вначале он состоял в основном из вопросов, которые гости задавали археологу. Затем «диссертанты» перешли к угрозам в адрес хозяина. Что отвечал им Реваз Константинович, слышно не было.

Суть беседы сводилась к одному: куда и кому археолог продал скифскую пектораль? Сквозь шум несколько раз прозвучало слово «Лугань». Похоже, Реваз Константинович не делал особой тайны из того, кому продал пектораль, хотя фамилия Белякова при этом не упоминалось. И все же был момент, заставивший Черепанова и Заборского напрячься. Кто-то из гостей случайно проговорился и назвал имя человека, который проявил повышенный интерес к находке археолога. Но слышимость была настолько плохой, что удалось разобрать только несколько последних букв этого имени: то ли «…бал», то ли «…рал».

Предупредив хозяина, чтобы держал язык за зубами, гости удалились.

В принципе, на этом запись и обрывалась.

— И что нам это дает? — задал вопрос Черепанов, когда диктофон умолк. И сам же ответил: — Первое: Реваз Мачавариани наверняка догадывался, кто такие его посетители, иначе бы тайно не записывал этот разговор. Второе: он опасался этих непрошеных гостей. И наконец, третье: возможно, археолог знал или предполагал, кто еще охотится за пекторалью…

— И четвертое, — добавил Заборский, загибая палец на руке, — Реваз был уверен, что его оставят в покое, ведь, упоминая Лугань, он фактически назвал того, кому продал пектораль. Дальше, как говорится, дело техники.

— Очевидно, ты прав. Деньги их не интересовали. В какой город ушла древняя реликвия, тоже узнали. Тогда почему они его убили? Что же еще мог знать Реваз? За что он поплатился жизнью?

— Конечно, не из-за денег, — согласился Заборский. — Думаю, они инсценировали несчастный случай и убрали Реваза, после того как доложили хозяину о состоявшейся беседе. Само собой, упомянули, что археолог догадывается, кто их послал. Мне не дает покоя этот таинственный «ал». Что это может быть за имя, как вы думаете, Иван Сергеевич?

Черепанов в задумчивости посмотрел на Заборского:

— А с чего ты взял, что это имя? У братвы и клички в почете. К примеру, Аксакал. Или, скажем, Амбал. Почему бы и нет?

— Возможно, возможно, — поддакнул Заборский, явно ободряясь. — А может, мы не расслышали? Может, «антиквар»? Это ближе к теме. Будем искать конкурентов Белякова среди коллекционеров? Но их до сотни наберется… — Виталий помедлил, раздумывая над чем-то. — Нужно срочно посмотреть содержимое компьютера археолога. Быть может, этот «антиквар» и выплывет. А диктофон давайте отдадим нашему звукооператору. Пусть поколдует над записью с помощью своей техники. Наверняка услышит больше, чем мы. А вы, Иван Сергеевич, попросите Белякова вспомнить хотя бы пару десятков имен тех, кто мог бы заинтересоваться этой пекторалью.

Время приближалось к четырем, и Черепанов, попрощавшись с Виталием, собирался позвонить Степану Степановичу, чтобы договориться с ним о встрече.

— Извините, Иван Сергеевич, к вам полковник Перебейнос… — вдруг защебетал в селекторе голос Ани.

Не успела она закончить фразу, как в двери уже показалась мощная фигура начальника городского управления милиции.

— Ты шо ж, хлопец, родную милицию до себе не пущаешь? — загудел басом гость на своем привычном украинско-русском суржике. — Краще я до тебя прийду, чим навпаки. И не спорь со мной, Иван Сергеевич. Маю пару питань. Понятно, шо без протоколу.

— Привет, Юрий Викторович! — произнес Черепанов и вышел из-за стола. — Если б вы заранее позвонили, свои двери я держал бы для вас открытыми еще с утра.

— Так я тебе и поверил, — махнул рукой Перебейнос, усаживаясь удобнее. — Кстати, чай я люблю с лимоном. Только не приторный — тры столовых ложки сахарю, а краще, як бы був рафинад, шоб вприкуску. Хай твоя дивчина зробыть всэ як надо, покы мы с тобою тут трошки побалакаем. Зразу скажу: розмова у нас будэ нэ дуже солодка, а раз так, то трэба пидсластыты, так чи ни?

— Так, может, Юрий Викторович, по пять капель коньячку, а?

— Можна, только трохи пизнише, мий друже. Спочатку розмова.

Глава 13

Нужна жертва

134—63 до н. э.

— Наступил час мести! Этот самоуверенный наглец Диофант возомнил, что у него достаточно ума и сил победить нас!

Толпа загудела в ответ на призыв своего вождя.

Одетые во все серое, подпоясанные кожаными ремнями, косматые бородачи, вернувшиеся по зову своего царя с пастбищ, редко собирались вместе. Как правило, это происходило в преддверии большой войны.

Палак собрал своих воинов в городе-крепости Неаполе, столице Скифского царства. Отсюда скифы чаще всего совершали набеги на близлежащие земли, опустошая поселения, которые едва успевали накопить богатства и провизию после предыдущего нашествия. Но заветной целью Палака был Херсонес.

Здесь складировали богатейшие запасы пшеницы для отправки в Грецию, и, когда зерновые ямы были загружены до самых краев, у городских стен появились скифские всадники. До победы Палаку оставалось совсем немного. Однако на этот раз на помощь херсонеситам пришли, вернее приплыли морем, понтийские воины во главе с Диофантом.

Численный перевес оказался на стороне осажденного города и его союзников, которые перешли в решительную контратаку. Орда кочевников отступила, оставляя в степи сотни убитых и раненых.

Степь всегда помогала скифам, она была их домом. Как только кочевники чувствовали, что проигрывают битву, они тут же отступали вглубь полуострова, в те места, где паслись их стада и стояла неприступная крепость Неаполь. Ни один полис не посылал за ними отряды преследования, боясь оставить свой город незащищенным, да и скифы передвигались с такой скоростью, что за ними трудно было угнаться. Эти люди с младенчества становились наездниками, и у них были самые резвые и выносливые кони.

Когда понтийцы обратили захватчиков в бегство, Диофант также не стал рисковать своими отрядами. Опытный полководец знал, что в степи его воины станут уязвимыми и могут получить болезненный удар с тыла.

— Херсонес падет под нашим натиском! — вещал с каменной трибуны Палак, обращаясь к скифам. — Воины Диофанта отправились через море домой, в Синоп. Они не вернутся в Херсонес до мая, пока не успокоится море, а значит, город останется без поддержки. С наступлением ветров мы пойдем на запад и разрушим Херсонес до последнего камня!

— Да-а-а! — разнеслось по площади.

Воинственные скифы желали мести и крови.

— До начала ветров осталось несколько недель. Всем подготовиться к походу. Откормить лошадей, проверить снаряжение и оружие и быть начеку. Со мной пойдут все! Эллины узнают, что такое скифский меч, и на этот раз им не помогут никакие каменные стены!

— Да-а-а! — эхом ответило ему войско.

Бородатые коневоды, пастухи-одиночки, в предвкушении битвы превращалась в агрессивную массу. В конце ноября скифская конница двинулась вслед заходящему солнцу. Воины Палака шли убивать и грабить.

Когда на горизонте появились паруса понтийской эскадры, жители измученного осадой Херсонеса возликовали. Еще бы! Отрезав доступ к продовольствию и каменоломням, скифы уже несколько месяцев осаждали их город, и он защищался из последних сил. Для укрепления крепостных стен осажденные разобрали все мостовые и сняли даже могильные плиты.

Гонцы, посланные месяц назад в Понтийское царство, не вернулись, и горожанам оставалось лишь верить в то, что они доберутся до Синопа и передадут Митридату Евпатору послание с просьбой о помощи.

Таких гонцов было четверо. Все они выходили из города порознь под покровом ночи. Никто из них не знал о существовании других посланников. Двое должны были добраться до Ольвии и оттуда под видом торговцев отправиться на судах в Понтийское царство. Остальные двинулись по побережью на лошадях. Их путь был длиннее и опаснее.

И все же один гонец из Херсонеса привез в Синоп свиток с текстом:

«Горожане Херсонеса Таврического с мольбой о помощи обращаются к тебе, великий повелитель Понтийского царства Митридат VI Евпатор! Весь Херсонес благодарен тебе, понтийский царь, за помощь в отражении нашествия варваров с востока. Твой полководец Диофант показал себя мудрым и дальновидным военачальником, но после его отбытия скифы вновь осадили Херсонес еще большими силами. Через два-три месяца осады наши стены не выдержат натиска многочисленного врага, продовольствие и вода на исходе. Город, который до сих пор не оправился от летнего нашествия варваров, падет. Мы рассчитываем на наши добрые отношения в соответствии с договором о помощи и готовы считать тебя, Митридат VI Евпатор, своим повелителем».

На этот раз Митридат приказал Диофанту не просто вернуться с победой, а полностью разгромить кочевников и навсегда избавить греческие поселения от варварских нашествий. Дело осложнялось тем, что в зимние месяцы ни одна триера не преодолевала море даже по самому короткому пути. Но Митридат решил рискнуть…

По прибытии к берегам Херсонеса отчаянные, потерявшие в шторме два корабля понтийцы тотчас же вступили в бой с малочисленными отрядами скифов, осадившими город со стороны моря. Когда оставшиеся в живых воины доложили Палаку о войске Диофанта, прибывшем на помощь осажденному городу, тот не поверил своим ушам.

— Этого не может быть, ведь море штормит уже целую неделю! — взревел он от бешенства. — Как они доплыли сюда на своих скорлупах? Волны должны были разнести их в клочья!

План царя был разрушен, ни о какой осаде Херсонеса больше не могло быть и речи.

Следующим утром понтийцы развернули свои боевые порядки и, сомкнув ряды, строем пошли в наступление. Этому они научились у римлян. Организованный строй всегда побеждал любого, даже превосходящего численностью противника.

Вот и теперь озверевшие кочевники под предводительством Палака волнами накатывали на неприятеля, испещряя щиты воинов стрелами.

Диофант умело руководил ходом сражения с холма, расположенного позади его войска. Монолитные ряды понтийцев медленно продвигалась вперед, оставляя после себя трупы врагов и их полегших коней. Палак метался от одного фланга к другому, пытаясь с разрозненными скифскими отрядами пробить ряды понтийцев, однако это ему не удавалось.

К исходу дня воины Диофанта наголову разбили врага, а сам Палак с несколькими своими охранниками попал в окружение. Израсходовав все имевшиеся стрелы, он сломал о колено лук и зарычал, как раненое животное.

— Расступитесь! — скомандовал Диофант и пошел сквозь кольцо оцепления навстречу Палаку.

Он остановился в шаге от скифского царя. При желании тот мог одним рывком оказаться рядом. Но Палак не сделал этого.

— Я — Диофант! Это мои воины победили тебя и в прошлый раз, и в этот, — произнес он. — Теперь вы долго не поднимите головы. Посмотри вокруг, варвар, твоего войска больше нет.

Палак не поднял глаз, и Диофант продолжил:

— Но ты, царь, показал себя храбрым воином. Я дарую тебе жизнь с одним условием: ты должен признать, что эти степи тебе больше не принадлежат. В обмен на твою жизнь и в доказательство того, что этот разговор состоялся, я заберу у тебя одну вещь.

С этими словами Диофант сорвал с груди скифского царя золотую пектораль — символ власти Палака.

Скифский царь рванулся было в его сторону, но телохранители понтийского полководца сомкнули перед ним копья.

— Отпустите его! — распорядился Диофант. — Он повержен и для своего народа никогда уже не будет царем. Ты можешь уйти, Палак.

И воины отпустили скифского царя, познавшего самое страшное в своей жизни унижение.

Разгромив скифов, Диофант оставил в Херсонесе небольшой гарнизон и, чтобы освободить от варваров все побережье от Ольвии до Феодосии, двинулся с основными силами на восток. Дойдя до Пантикапея, войско Митридата торжественно вошло в город.

Пектораль, как самый ценный трофей и символ победы над скифами, была отправлена в Синоп с первым же кораблем.

Словно небесная звезда в лунную ночь, лежала она на красной подушке из толстой парчи. Контраст золота и алой материи подчеркивал ее удивительную красоту, свидетельствовавшую о таланте мастера. Символ власти династии скифских царей был захвачен, и Митридат Евпатор, глядя на этот трофей, с упоением наслаждался своей победой.

«Берегись скифов!» — вспомнил он пророческие слова пифии. А может, вещунья ошиблась?

Он не знал, что отпущенный Диофантом Палак дошел до Неаполя Скифского и приказал своим жрецам наложить на пектораль такое проклятие, которое бы принесло смерть всякому, кто к ней прикоснется.

Энареи[7] совещались несколько дней. Они перебирали ивовые прутья, заговаривая их по отдельности и вместе, но картина светлого будущего для народа не вырисовывалась.

Палак вернулся домой с немногочисленным отрядом, потерпев сокрушительное поражение, и — самое ужасное! — без пекторали.

Вид разгромленного войска, которое еще несколько месяцев назад представлялось несокрушимой, жаждущей крови силой, не внушал оптимизма горожанам. Неаполь Скифский был открыт для врага, и защитить его было некому.

Резиденцию Палака трудно было назвать дворцом. Однако на фоне остальных строений его каменный дом все же выделялся своими размерами и основательностью.

Три жреца, одетые в женские одеяния, стояли у входа.

— Палак, мы прибыли рассказать тебе правду.

Энареи были избранными. Энареи были странными. Энареев боялись.

Это только с виду они казались немощными и слабовольными.

Кожаные сапожки, как у женщин, маленький, как у женщин, размер ноги, ткани одежд негрубые, очень дорогостоящие, с набивным тисненым рисунком, а еще необычные манеры. Эти странные существа, появляясь в окрестностях полисов, вызывали искреннее удивление греков, многое повидавших на своем веку. Мужчины, переодетые в женщин, но не актеры.

Скифы и сами сторонились их. Говорили, что энареев сразила какая-то неведомая болезнь, оттого их внешность и поведение были не такими, как у других людей. Они всегда глядели прямо в глаза собеседнику, и далеко не все храбрые воины, которые не раз смотрели смерти в лицо, могли выдержать их взгляд.

Этот взгляд сверлил насквозь, выворачивал наизнанку, разрушал мысли, разрывал голову на части. Еще бы! Жрец не моргал до тех пор, пока человек сам не отводил глаз, жрец не отпускал на свободу до тех пор, пока не получал то, что ему было нужно. Он поселялся в душе, забирался через глазницы в голову и во что бы то ни стало узнавал чужие мысли. А вот что ощущал при этом сам жрец — наслаждение от завладения человеческим разумом или же, наоборот, ношу чужих переживаний, — не знал никто. Известно было лишь одно: энареи умеют предвидеть будущее. И это важно.

Царский род никогда не препятствовал ремеслу жрецов.

Скилур, отец Палака, говорил сыну: «Ты можешь сколько угодно считать себя повелителем своего царства и всего мира. В это поверят твои подданные и все завоеванные тобой народы, но этим ты себя обманешь. Ты не властен над временем, не знаешь будущего, а они знают. Их слово — закон. Жрецы еще никогда не ошибались. Они должны служить тебе».

— В чем же правда, скажите мне?..

Палак, который хорошо помнил наставления своего отца, больше всего сейчас боялся услышать правду. Он догадывался, какой она будет.

Один из женоподобных жрецов сделал шаг вперед и вступил в разговор от имени всех:

— С каждым из своих хозяев пектораль прожила, можно сказать, целую жизнь. Теперь, когда мы еще не знаем имени ее нового владельца, мы не можем знать, на кого направить силу проклятия. Ты, царь, просишь проклятия на века, а раз так, значит, и сам должен принять в этом участие.

— Как же я сделаю это? Ведь я не владею вашим даром, не ношу ваших одежд, я воин.

— Нужна жертва, притом такая, чтобы боги приняли ее и услышали нашу просьбу. Эта жертва должна быть равноценна просьбе.

Палак на некоторое время задумался, но затем обратился к своим жрецам:

— Я просил вас посмотреть в будущее, но я ничего не услышал об этом.

Тот из жрецов, который говорил от имени всей касты энареев, безучастно произнес:

— У тебя нет будущего, Палак. Мы его не видим. Без пекторали ни ты, ни твои потомки не имеют будущего. Ты принял правильное решение, и любой будущий владелец пекторали, который получит ее силой или обманом, будет обязательно наказан. Но… пока нет жертвы, нет и проклятия.

— Ступайте… Я вас услышал… Читайте свои молитвы. Думаю, жертва будет достойной, я обещаю вам.

Энареи поклонились и, шурша о каменный пол кожаными сапожками, тихо удалились.

Палак остался один.

Он приблизился к окну и долго смотрел туда, где лежала бескрайняя степь. Некоторое время царь стоял молча. Потом решительно вынул из ножен короткий меч. Уперев рукоять в стену, он резким движением вонзил в себя клинок.

Боли Палак не почувствовал.

— Будьте вы прокляты, иноверцы!..

Глава 14

Приказ из центра

22 июля 2013 года

Таким сердитым полковника Перебейноса Черепанов видел второй раз в жизни.

Впервые это случилось тогда, когда Виталий Заборский в своем репортаже о работе милиции резко раскритиковал методы сотрудников городского управления внутренних дел во время задержания грабителей банков. Преступников, которые уже более пяти лет орудовали в двух соседних областях, долго выслеживали и в конце концов почти случайно вышли на их след. В самый ответственный момент, когда проводилось задержание главаря банды, его упустили. При невыясненных обстоятельствах он погиб. Но никто не стал в этом разбираться. И главное, украденные деньги так и не нашли… Виталий тогда подготовил острый материал и с телеэкрана задал вопрос руководству милиции: а где же деньги?

Юрий Викторович хоть и признавал работу своих подчиненных неудовлетворительной, но все же не желал, чтобы об этом знал весь город. Вот и обратился к Черепанову с просьбой не поднимать особого шума вокруг резонансного дела. И ладно бы просто пытался сберечь честь мундира. Однако складывалось впечатление, что это кому-то очень выгодно и что самого Перебейноса об этом убедительно «попросили».

Разумеется, Иван на компромисс не пошел, передача вышла в эфир, и с тех пор между ними словно пробежала жирная черная кошка. После этого случая Черепанов не раз встречался с Юрием Викторовичем и на сессиях городского совета, и в УВД, но прежней теплоты в их отношениях не было.

Вот и сейчас, рассуждая о вкусе чая, перед Черепановым сидел тот самый простоватый с виду начальник городского управления внутренних дел полковник Перебейнос. И его глаза Ивану не понравились.

— Что-то вы сегодня, Юрий Викторович, чересчур строгий, — попытался остудить воинственный пыл гостя Черепанов, но, поймав холодный взгляд полковника, заговорил более серьезно: — Или мы чем провинились? В последнем сюжете о милиции подробно рассказали, как ваши орлы и днем и ночью не покладая рук раскрывали квартирные кражи в спальных районах города. По-моему, получилось неплохо.

— Ты мне, друже, зубы не заговаривай. Признаться, я пришел к тебе не за байками и не чаи распивать, — начал было Перебейнос, но потом передумал: — Хоча дэ мий чай, шо був заказаний твоий секретарке? Бачу, у тэбэ не все гаразд и в ций парафии!

— А в який краще? — подыграл полковнику на его же суржике Черепанов. — Какие ко мне претензии со стороны доблестной милиции?

В это время с огромным подносом в руках на пороге появилась офисная «царица» Аня. Высокая прическа, слегка накрашенные губы… Покачивая бедрами, она прошла через весь кабинет и начала выставлять на столик заварник с чаем, порезанный дольками лимон и сахарницу с рафинадом.

— Вот видите, — заметил Черепанов, — выходит, у нас не все так плохо, как вам кажется.

— Когда мне кажется, я крещусь, — отрезал Перебейнос.

Некоторое время он помолчал, прихлебывая чай и как бы прикидывая, с чего лучше начать свой разговор.

— Думаешь, мне больше нечего делать, кроме как к тебе на чаепитие ездить? Мы с тобой много лет знакомы. Сначала как деловой и порядочный человек ты мне понравился. Если б не это, то за свои «художества» ты бы уже давно получил по полной программе. Притом по нашей уголовно-процессуальной, а не по вашей телевизионной. Зрозумив, мий гарный хлопче?

— Ну, допустим, зрозумив, — сдерживая себя, ответил Черепанов. — А сегодня что не так? Вы такой таинственный, что граф Монте-Кристо просто отдыхает.

— Не прикидывайся дурныком, Иван Сергеевич. Скажи честно, по убийству жены Белякова твои ребята у меня под ногами путаются?

— Ага, вот, значит, в чем дело, — сообразил, наконец, Черепанов и, глядя в глаза полковнику, спокойно продолжил: — Однако почему «путаются»? Мы работе милиции не мешаем и в ход следствия не вмешиваемся. А что касается разного рода происшествий и криминальных дел, действительно иногда проводим собственные журналистские расследования. Настолько, насколько позволяет нам закон. Или я, Юрий Викторович, в чем-то не прав?

Перебейнос нахмурился и отставил стакан в сторону.

— Ты, Иван Сергеевич, своими законами и конституциями голову мне не морочь, — погрозил он пальцем. — Сам прекрасно знаешь, о чем я говорю. Кто такой Беляков, не мне тебе рассказывать. И с убийством его жены тоже не все так просто.

— Убийство и Беляков — это понятно. Но я-то тут при чем, Юрий Викторович? — вопросительно посмотрел на Перебейноса Черепанов. — Вы меня ни с кем не перепутали?

— Ладно, давай по существу, — сбавил обороты полковник. — Ты прекрасно знаешь, что, кроме убийства, было совершено еще одно преступление — ограблен дом. А раз так, то я хочу, чтобы ты, Иван Сергеевич, рассказал мне, бестолковому полковнику, что украли у этого бедного-пребедного Белякова?

— Извините меня за бестактность, но у вас что, нет доступа к протоколу осмотра места преступления? Там есть перечень украденных ценностей. Его составлял ваш капитан Сидорченко. Кстати, очень толковый опер.

— Ты, друже, знову за свое? Мне нужно знать не то, что есть в протоколе, а то, о чем там не написано. Чи тоби трэба пидсказати, про що йдэ мова?

— Даже если я вспомню о какой-то мелочи, не указанной в бумагах, следствию это все равно большой пользы не принесет. И вреда, наверное, тоже. Да и вообще, мои связи с Беляковым никакого отношения к этому делу не имеют, — парировал Черепанов.

— Ох ты розумный який! Кажеш, следствию не мешаешь? — Перебейнос тяжело выдохнул, он все больше злился. — Тебе что, захотелось в Шерлока Холмса поиграть? Бисова ты дытына…

— Да что, в конце концов, случилось, Юрий Викторович?! — с досадой произнес Черепанов. — Вы все вокруг да около! И вообще, мы ведь ведем не первое журналистское расследование, не так ли? И вам при этом никогда не мешали, а, наоборот, помогали. Тогда вы не жаловались и даже благодарили нас. А Виталия Заборского и вовсе хотели забрать к себе в штат. Так что же не так на этот раз?

— Що було, то було, карту не зминыш, — согласился Перебейнос. — Тилькы тоди, пробачь, у меня на руках нэ було отакой от бумаги.

Из внутреннего кармана своего наглаженного кителя полковник достал сложенный пополам листок и развернул его перед Черепановым.

— Между прочим, дружэ, это письмо из центрального аппарата МВД. Его прислал один из заместителей министра. Не последний, как ты понимаешь, человек. Тебе интересно, что в нем написано? Так я тебе расскажу, — Перебейнос отпил чаю и, немного успокоившись, продолжил: — До моего сведения доводится, что директор телерадиокомпании «Зенит» господин Черепанов, по их оперативным данным, замешан в похищении драгоценностей из дома бизнесмена Белякова Степана Степановича. Да к тому же с последующим убийством его жены Беляковой Полины Георгиевны. Вот как обстоит дело, мой друг. А ты спрашиваешь, что случилось. Это я, Иван Сергеевич, хочу у тебя спросить: что случилось? Что же на самом деле пропало у Белякова? Зачем твой Заборский ездил в Харьков? К кому он ездил? Ты бачиш, хлопчэ, скикы до тэбэ пытань.

Полковник достал большой клетчатый платок и вытер вспотевшую лысину.

— Если бы я тебя, Иван Сергеевич, не знал столько лет, было бы сложнее, а вернее проще. Сидел бы ты у меня как минимум в «обезьяннике». А так… Как считаешь, не за этой ли хреновиной приходили к нашему Белякову гости, а?

С этими словами Перебейнос достал из кармана фотографию, на которой была изображена скифская пектораль.

— Эта вещь, упоминаемая в письме из главка, принадлежит государству. И место ей не в кабинете Степана Степановича, а в музее. Ты, мий добрый хлопче, мою думку зрозумив? — снова перешел на суржик полковник. — Тому, пробачь, скажу видвэрто: якщо зараз не видкриешь всэ, що знаешь про цю антикварну хрень, то, згидно закону, який ты добрэ знаеш, маю повнэ право затримати тэбэ прямочки тут, у твоему кабинэти.

Такого поворота событий Черепанов не ожидал. Помешивая ложкой остывший чай, он сознательно тянул время и думал, как вести себя в сложившейся ситуации.

О том, что он согласился помочь Степану Степановичу в поисках пекторали, знали немногие. Да и о ее существовании сотрудникам милиции вроде бы мало что известно. Во всяком случае, в списке пропавших вещей Беляков ее не указывал. Получается, что оба они недооценили доблестную милицию? А может, и не милиция у нас такая умная, а кто-то третий? Тот, кто хорошо знает и про пектораль, и про участие в этом деле сотрудников телекомпании «Зенит». И самое главное, тот, кто не хочет, чтобы это журналистское расследование продолжалось.

Все эти мысли пронеслись в голове у Черепанова за несколько секунд. Он понял, что полковник не шутит. Бумага из главка не давала ему шансов спустить это дело на тормозах. Придется поделиться с милицией информацией, тем более что они с Виталием все равно собирались проинформировать об этом капитана Сидорченко.

— Хорошо, Юрий Викторович, — решился на откровение Черепанов. — Я расскажу вам все, что нам известно о золотой пекторали и о людях, которые ее похитили. Но, чтобы у вас не возникало подозрений относительно моей роли в этом деле, прошу связаться с господином Беляковым, который подтвердит, что поиском пекторали я занимаюсь по его личной просьбе.

— Не лукавь, друже, — уже более миролюбиво произнес Перебейнос. — Просто тебе некуда деваться, вот ты и юлишь, как уж на горячей сковородке, чтобы свое алиби доказать…

— Так вот, — пропустил мимо ушей последнюю фразу полковника Черепанов, — после известных событий Степан Степанович лично попросил меня помочь ему в расследовании убийства жены и краже пекторали, которую, приобрел для своей коллекции. Вы же прекрасно знаете, что он занимается коллекционированием древностей.

Иван помедлил, как бы собираясь с мыслями.

— Правда, Беляков уверял меня, что поначалу эта вещь его не особо интересовала, а когда стало ясно, что к нему в руки попал раритет, задумался. Он понимал, что приобретение пекторали не вполне законно, но соблазн был очень велик. Очевидно, эта вещица действительно относится к IV веку до нашей эры.

— Про пектораль можешь мне не рассказывать, — перебил Черепанова Перебейнос, — по антиквариату и всяким иным вопросам наши спецы меня уже просветили. Давай, Иван Сергеевич, ближе к делу.

— Ну хорошо, — согласился Черепанов, — человека, который продал пектораль, мы с Заборским уже установили. Им оказался не какой-то «черный копатель», а археолог, преподаватель Харьковского университета Реваз Константинович Мачавариани. Как эта реликвия попала к нему, мы пока не знаем. Скорее всего, он нашел ее во время очередных раскопок под Велико Анадолью, откуда недавно вернулся. Словом, Беляков купил пектораль у Реваза Мачавариани, а кто-то третий, которого мы с Заборским окрестили Антикваром, узнал об этом и пожелал иметь в своей коллекции эту вещь.

Но как это сделать? У Антиквара был лишь один способ раздобыть желаемый предмет — выкрасть его. На Белякова люди Антиквара вышли через Реваза. Получив необходимые сведения, они убили археолога, инсценировав несчастный случай. Затем каким-то образом установили, что пектораль хранится в домашнем сейфе Белякова, и ждали удобного случая, чтобы проникнуть в его дом. Такой случай вскоре представился — Степан Степанович улетел в Америку. Их планы чуть было не разрушила жена Белякова, которая неожиданно вернулась из театра и застала в особняке грабителей. Этим она подписала себе смертный приговор. Устранив свидетеля, преступники выкрали пектораль, а доллары и украшения взяли для отвода глаз. Антиквар был уверен, что Беляков не станет заявлять о пропаже скифской пекторали.

— То-то и оно, — кивнул Перебейнос. — С Беляковым будет отдельный разговор. Все же для государства пектораль представляет огромную ценность.

— Меня это тоже беспокоит, — поддержал его Черепанов и продолжил свою мысль: — Степан Степаныч попросил меня не распространяться насчет того, что столь ценная находка находилась у него дома, а не в музее. Так что все вопросы по ее приобретению адресуйте лично ему. Он не хотел, чтобы кто-то, а тем более милиция, знал о пекторали и моей роли в частном расследовании. Думаю, на то было две причины. О первой мы уже упомянули: пектораль Беляков приобрел не совсем законно. Но, мне кажется, для него важнее было другое: он сам хотел найти этих грабителей и убийц и наказать так, как считал необходимым. Боюсь, в его планы не входило передавать преступников вам. И по-моему, Степан Степанович не ошибся, полагая, что против него действует сильная фигура. Антиквар, судя по всему, богатый и с большими связями человек. Письмо из центра с попыткой скомпрометировать меня — верное тому подтверждение.

Полковник внимательно слушал Черепанова, а когда тот упомянул о письме из главка, достал из кармана документ и принялся рассматривать его, как будто видел впервые. При всех своих недостатках полковник Перебейнос обладал острым умом и за свою жизнь раскрыл не одно запутанное дело. Когда расследование заходило в тупик, многие подчиненные шли к нему за советом. Черепанов это знал и, выстраивая версию, рассчитывал именно на профессионализм полковника. Он не ошибся.

— Если то, что ты, Иван Сергеевич, мне сейчас рассказал, правда, это значит… — перед тем как продолжить, Перебейнос даже понизил голос, — то это значит, что ваш Антиквар днюет и ночует в кабинете замминистра внутренних дел. Ты понимаешь, что это означает, Ваня?

— Ну так о чем я вам и говорю, Юрий Викторович! — возбужденно подхватил Черепанов, радуясь, что полковник принял его версию и его можно сделать своим союзником.

Перебейнос поднялся и стал прохаживаться по кабинету. Остановившись перед висевшей на стене репродукцией, он принялся внимательно рассматривать вечерние улочки Парижа.

— К слову, о пекторали, — не оборачиваясь, вдруг заговорил Перебейнос. — О том, что такая вещь появилась в среде коллекционеров, мы знали.

Черепанов с удивлением смотрел на полковника. Тот, не отрываясь от картины, продолжал:

— Знали, знали. Ты что же думаешь, мы совсем уже ни на что не способны?

Полковник с довольной улыбкой вернулся к столу, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

— В определенных кругах разговор о золотой цацке древних скифов пошел сразу же, как только этот грузин ступил на перрон нашего города. Удивляюсь, что он целым и невредимым доехал до дома Белякова. Видно, кое у кого прокол вышел. А сейчас, я так понимаю, это дело на особом контроле в министерстве. Хотя официального обращения о пропаже такой редкой вещицы не поступало.

При этих словах Черепанов развел руками, мол, претензии не ко мне, а к хозяину пекторали.

— Ты, Иван Сергеевич, вот что, завтра же зайди к капитану Сидорченко. Расскажи ему все, о чем только что мне поведал. Пусть оформит как положено. Заодно, для порядка, подробно опиши, чем занимался в тот день, когда убили жену Белякова. Да, и захвати с собой этого Пинкертона местного разлива, Заборского. Пусть расскажет о своей поездке в Харьков, — подвел черту в разговоре полковник.

Словно раздумывая, говорить или нет, Перебейнос немного помолчал и, глядя в глаза Черепанову, решился:

— А я тихонько, чтобы никого не спугнуть, постараюсь узнать, откуда на тебя поступил сигнал и кто написал письмо, прежде чем подсунуть его на подпись замминистру. Возможно, таким макаром мы и узнаем, кто он, этот Антиквар. Да еще попрошу харьковских коллег как следует разобраться в обстоятельствах гибели археолога.

Допивая второй стакан чая, Перебейнос некоторое время сидел молча. Наконец дал о себе знать.

— С этими кладами да сокровищами, Ваня, одни хлопоты и неприятности, — повел он разговор на тему археологических раскопок и поиска редких вещей. — Как-то по телевизору я смотрел передачу о египетских пирамидах. Английские археологи занимались изучением гробницы Тутанхамона. Стали ее разбирать, а там масса дорогущих побрякушек. Сам понимаешь, сенсация, удача и прочее-прочее. Но проходит пару часов, и один из тех специалистов, между прочим лорд, вдруг скоропостижно умирает. Ну, умер и умер, с кем не бывает… А через несколько дней на тот свет отправились и некоторые другие члены экспедиции. И тут оставшиеся в живых вспомнили, что у входа в лабиринт они наткнулись на небольшую глиняную табличку с надписью: «Смерть быстро настигнет того, кто нарушит покой фараона». Ну или что-то вроде этого…

— Я, кстати, тоже слышал подобную историю, только не помню, чем она закончилось, — вставил Черепанов.

— Так в том-то и дело, Иван Сергеевич, что на этом не закончилось, — увлеченно продолжал полковник. — В итоге из двенадцати человек, которые работали с лордом, один за другим скончались аж семеро, и не только археологи, но и рабочие. Потом, уже в наше время, при раскопках в других пирамидах подобные случаи тоже имели место. Между прочим, как подчеркнул ведущий той передачи, неожиданная смерть людей, вскрывавших гробницы египетских фараонов, до сих пор не находит естественного объяснения. Вот и не верь после этого в разные, как ты говоришь, небылицы.

— А ведь у нашей пекторали легенда, пожалуй, похлеще фараоновой будет, — выслушав его до конца, живо отозвался Черепанов и как бы на всякий случай уточнил: — Ваши консультанты о проклятии древних реликвий что-нибудь рассказывали?

— Наверное, не успели, — развел руками Перебейнос.

— Так вот, существует такое древнее предание: кто к святыням скифов прикоснется — непременно погибнет.

Перебейнос заметно вздрогнул: его почему-то обескуражило это сообщение.

За окнами стемнело. В кабинете тоже сгустился синевато-серый сумрак, нарушаемый только ярким светом настольной лампы. И тут послышался телефонный звонок.

Черепанов нажал пальцем клавишу на селекторе:

— Слушаю тебя, Аня.

— Иван Сергеевич, уже поздно. Мне домой пора. Можно идти? Или вам еще свежего чаю заварить?

— Нет-нет, спасибо. Мы тоже сейчас уходим.

— Как уходим?! — спохватился полковник Перебейнос. — А где обещанные пять капель?

— Конечно, Юрий Викторович! — воскликнул Черепанов, извиняюще приложив руку к груди. — Можешь идти домой, Аня, а мы с полковником еще кое-что обсудим.

Глава 15

Как поймать антиквара?

25 июля 2013 года

С Беляковым Иван встретился на следующий день в его офисе. В просторном, со вкусом обставленном кабинете было уютно и комфортно. Огромные механические часы как раз отбивали время, отзываясь колокольным звоном.

Степан Степанович был на удивление серьезен и, несмотря на батарею соблазнительных с виду бутылок, стоявших на передвижном столике, совершенно трезв.

После коротких дежурных приветствий Черепанов обстоятельно рассказал о результатах поездки Виталия Заборского в Харьков и гибели Реваза Мачавариани — продавца пекторали. В заключение подчеркнул: ниточка, которая вела от археолога к Антиквару, скорее всего, оборвалась.

Рассказал и о разговоре с полковником Перебейносом. Особенно о том, что касалось письменного указания попридержать журналистов телекомпании «Зенит» в их расследовании, присланного местным силовикам из министерства.

— Конечно, алиби у меня железное, — рассуждал Черепанов, — но сам факт, что они так нагло пытаются привязать меня к известным событиям, говорит о двух вещах. Во-первых, люди Антиквара точно определили наше негласное участие в следствии. Каким образом? Может, случайно предположили, что от такого резонансного дела мы в стороне не останемся и активно включимся в процесс? Лично я не очень-то верю в это, но, считаю, данную версию отбрасывать нельзя. Не исключаю также, что тут замешан кто-то из сотрудников телекомпании. Кроме нас с Заборским, об этом деле знает только один человек — инженер по звуку, который колдует над записью Реваза Мачавариани. Однако за Виталием в Харькове следили еще до того, как мы передали ему диктофон, в связи с чем инженера из списка подозреваемых можно исключить. Вероятнее всего, о нашей встрече и договоренности узнал кто-то из ваших домочадцев и сообщил другой стороне. Кто бы это мог быть, вам, Степан Степаныч, наверное, лучше знать.

Беляков даже не пошевелился в кресле.

— Нас видели и слышали практически все, кто был тогда в доме, — заговорил он через какое-то время. — Кроме охраны, всего три человека: Виктор, который вез тебя домой, домработница Виктория Сливко, которая в тот раз готовила закуски и подавала их на стол, да еще садовник. Все люди проверенные. Я скажу Виктору, чтобы выяснил, кто еще в тот вечер мог случайно услышать наш разговор.

— Сделайте одолжение, Степан Степанович. Может, это только мои предположения, но лучше быть уверенным, что у нас надежный тыл, — объяснил Черепанов. — И второй вывод: раз Антиквар так засуетился насчет моей персоны, значит, мы на верном пути. Кстати, Перебейнос обещал узнать, откуда у того письма из министерства, так сказать, растут ноги. Если ему удастся выяснить, это очень поможет нам в расследовании. Да, к слову, он собирался вам позвонить, желал встретиться, говорил, что у него накопилось много вопросов.

— Его понять можно, — кивнул головой Беляков, — он мужик мудрый. Как свою задницу прикрыть, знает лучше таблицы умножения. Чтобы обезопасить себя, Перебейнос просто обязан отреагировать. Не беспокойся, я с ним переговорю и о твоем алиби, и о том, что поручил тебе частное расследование. Думаю, с полковником мы эту тему закроем. Ну а что будем делать дальше, какие у тебя соображения на этот счет?

Черепанов задумался. Но с ответом не спешил.

— Направление следующее, — начал он. — Вам нужно еще раз тщательно проверить всех своих на предмет их возможного соучастия в ограблении. Пусть этим займутся ваши люди. Далее, предоставьте мне, пожалуйста, список коллекционеров, которые, по вашему мнению, не отказались бы иметь у себя пектораль. Ведь Реваз Мачавариани предлагал купить ее не только вам и Антиквару, не так ли? Узнать это мы попробуем с помощью компьютера археолога. Кроме того, свое предложение, не подозревая о последствиях, он мог выставить и в открытой форме, так сказать без цензуры.

— Сомневаюсь, не тот случай. Это же не старый диван или детскую коляску продать, — возразил Беляков. — Или ты думаешь, он не знал, что нарушает закон? Знал лучше меня. Думаю, предложения о продаже он направлял не случайным людям, а целенаправленно. Только коллекционерам высокого полета. Но, как коллекционер со стажем, скажу тебе откровенно: такую редкую вещь, как золотая пектораль, желал бы иметь каждый уважающий себя собиратель. Полагаю, список потенциальных клиентов Реваза будет состоять примерно из двадцати фамилий.

— Не думаю, — в свою очередь выразил сомнение Черепанов. — Не будем забывать о стоимости пекторали, не у каждого желающего на такую покупку найдутся деньги. В общем, в этом компоненте существуют определенные ограничения. И еще один момент. Давайте сразу же отбросим тех коллекционеров, которые живут за пределами нашей страны. Думается, они не смогли бы так быстро подключиться к этому делу. Да и такой раритет, как пектораль, вывезти за кордон не просто.

— Может, ты и прав, спорить не стану, — согласился Беляков. — Хорошо, я подготовлю такой список. А вдруг тот, кого мы ищем, в него не попадет? Ведь есть известные собиратели древностей, но имеются и… ну, подпольные, что ли. Их практически никто не знает. К тому же бывают и обычные понтовики. Те, у кого водятся деньги и кто сгорает от желания заиметь раритетную вещь. Обычно это политики или крупные чиновники. У них, видишь ли, появилась мода брать взятки вещами, которые принадлежали венценосным особам.

— И какова вероятность, что пектораль попадет к ним? — поинтересовался Черепанов.

— К счастью, очень мала, не более процента. Большую часть «подпольщиков» я знаю. А что касается понтовиков, они такую вещь, как пектораль, не подымут — кишка тонка.

— Отбросив этот процент, придется проверять всех из вашего списка, Степан Степанович. Раз карася на удочку не поймали, попробуем ловить широким бреднем, но с индивидуальной приманкой.

— Видится мне, Иван Сергеевич, что тот карась может оказаться огромной белой акулой, способной проглотить не только приманку, но и самих рыбаков. Это я тебе говорю как специалист по экстремальной рыбалке и охоте. Оттого я и приставил к тебе своего Витька. Несчастных случаев, подобных тому, что произошел с харьковским археологом, нам больше не надо.

— Понял, — подтвердил Черепанов.

— Вот и хорошо! Список коллекционеров Виктор завезет тебе вечером. Но… — запнулся он, чему-то усмехаясь. — Интересно, а на какую наживку ты собрался ловить этих «карасей»? Я все-таки один из них. Поделись секретом, если можно.

— Честно говоря, и сам еще не знаю, — пожал плечами Черепанов, отмечая, что Беляков все больше и больше втягивается расследование. — Как выманить из мутных глубин тихого омута этого Антиквара, подумаем завтра. Проанализируем ваш список и решим. Но я непременно согласую это с вами. Нужна такая наживка, от которой он ни за что на свете не откажется.

Заметив, что Степан Степанович заинтересованно его слушает, Иван продолжил:

— Существует еще одна причина, по которой нам нужен этот список. В записи разговора Реваза с гостями есть фраза, где, как мне кажется, упоминается заказчик. Один из посетителей в пылу спора проговорился, и его разговорчивость впоследствии стоила археологу жизни. Звук с помехами, и пока нам удалось разобрать лишь окончание этого слова — что-то типа «…рал». Вот я и думаю, нет ли среди потенциальных фигурантов вашего будущего списка человека с подобным окончанием имени или фамилии? Может, вспомните навскидку?

Беляков задумался, видимо перебирая что-то в уме. Затем достал из стола толстую записную книжку и принялся ее перелистывать.

— Вроде бы нет. Имена с таким окончанием встречаются довольно редко. Более того, они не совсем славянского, а скорее восточного происхождения, что-то типа Гиял, Гиал… Не исключено, что Икбал — был у меня один такой знакомый из Саудовской Аравии, царство ему небесное… — Беляков вздохнул. — Извини, Иван Сергеевич, это я к слову. Если же считать это окончанием фамилии, то простор для фантазий неограниченный. Первое, что приходит в голову, — Ганнибал.

— Ганнибал?! — воскликнул Черепанов. — В этом что-то есть! Назови сегодня эту фамилию, большинство людей вспомнят не всемирно известного полководца, а его однофамильца Лектера, серийного убийцу-каннибала из американского фильма.

— Слушай, а может, это просто погоняло, ну, кличка нашего Антиквара? — на всякий случай уточнил Беляков.

— Не думаю, — усомнился Черепанов. — Ведь Реваз Мачавариани не был связан с криминальной средой. И, контактируя с ним, Антиквар вряд ли бы стал представляться погонялом.

— Ладно, крути свои мысли дальше, а мы тебе свои прокрутим.

Беляков плеснул в стакан немного виски, закурил сигарету и принялся смаковать напиток, отпивая янтарную жидкость маленькими глоточками.

— Вот что, Иван Сергеевич. То, что твоего Заборского «пасли» в Харькове, говорит о том, что у Антиквара есть неплохие возможности и организационные навыки в этом деле. Простому коллекционеру не под силу организовать грамотную слежку, вербовку, кражу, убийство и несчастный случай на дороге. Да и так быстро найти и нанять профессионалов он не сможет. Думаю, что против нас играет не просто умный человек, а человек со связями. Тут, на мой взгляд, действует настоящий «зубр», опытный, смелый и решительный. За его плечами может стоять мощная организация. При обработке списка имей это в виду, — Беляков замолчал, затянувшись сигаретой, и, выпустив клуб дыма, продолжил: — Похоже, вначале я недооценил нашего противника, но теперь, с развитием событий, понимаю, что, возможно, и тебя напрасно втянул в это дело. Запретить тебе дальнейшее участие в расследовании я не могу, да и, честно говоря, одному мне будет трудно справиться… Но и к дальнейшим действиям принуждать не хочу — наше мероприятие становится опасным. Решай сам…

Казалось, Черепанов не слушал Белякова, наслаждаясь ароматом его сигарет, оттого и спросил:

— А где вы, Степан Степанович, покупаете такие замечательные сигареты? Сидел бы рядом с вами и блаженствовал. Вы просто змей-искуситель для тех, кто борется с курением. Глядишь, зачащу к вам в гости и снова стану заядлым курильщиком. Ну а что касается наших дел, жду вечером список.

— Табак для этих сигарет мне специально привозят из Англии и уже на месте набивают в гильзы. Если хочешь, закажу и для тебя, Иван Сергеевич. Только не говори потом, что это я сбил тебя с пути праведного, — думая о чем-то своем, ответил Беляков и вернулся к прерванному разговору: — Твой ответ мне понятен. И все же, чтобы у меня было немного спокойнее на душе, давай сделаем так: вечером Виктор привезет тебе и Заборскому кое-какие средства самозащиты…

Черепанов удивленно вскинул голову.

— Да ты не дергайся, — отреагировал на его жест Беляков, — все будет в рамках закона. Электрошокеры и «травматика» последнего образца, со всеми разрешительными документами. Дай бог, конечно, чтобы они вам не пригодились.

Беляков снова плеснул себе в стакан виски и практически одним глотком осушил его. Затем привычно затянулся сигаретой.

Разговор подошел к концу, и Черепанов уловил это.

Он уже был у двери, когда Степан Степаныч спросил ему вслед:

— А что, Перебейнос до сих пор ходит в звании полковника? Или уже генерал?

— Что? Генерал? Нет, Юрий Викторович еще не генерал… — рассеяно ответил Иван и вдруг просиял: — Не генерал, но, кажется, сейчас, Степан Степанович, вы немного приблизили его к этому званию.

Черепанов почти бегом покинул кабинет Белякова, оставив недоумевающего хозяина наедине с армией разнокалиберных бутылок.

Глава 16

Экстренное решение

134—63 до н. э.

Ближе к вечеру четверо путников прибыли ко двору Никомеда III.

Больше года под видом странников они скитались по Пафлагонии, Вифинии и некоторым другим римским провинциям, расположенным неподалеку, и знакомились с людьми. Слушали, смотрели, но… в разговоры не вступали. На вопрос «Кто вы будете?» отвечали, что обычные путешественники, бродят в поисках истины и лучших мест.

Выглядели они неказисто. Потертые холщовые одеяния и стоптанные сандалии говорили наблюдательному человеку о том, что чужеземцы давно покинули родной дом. В отличие от большинства странников, эти четверо носили при себе оружие, что было, в общем-то, объяснимо. Ведь, не имея луков, они не добыли бы пропитание, а мечи требовались им для защиты от разбойников. Наверное, оттого на них никто и не нападал.

— Повелитель не предупрежден о вас! Советую не испытывать судьбу и уйти! — преградил им вход слуга, встревоженный появлением нежданных гостей.

Однако самый рослый из странников, похоже их предводитель, не позволил ему закрыть перед ними дверь.

— Стража! Стража! — тотчас завопил слуга и отступил назад.

В мгновение ока за его спиной выросли фигуры трех копейщиков. Закрывшись щитами, они направили оружие на чужеземцев, которые рвались в царский дворец.

— Мы пришли с миром, а вы встречаете нас копьями — это не по-соседски! — произнес предводитель, положил меч к своим ногам и, не поворачивая головы, жестом приказал сделать то же самое своим товарищам. Те подчинились приказу.

Охранники отступили на шаг, но копья не опустили.

— Я понтийский царь Митридат VI Евпатор, — назвался чужеземец.

Слуга пребывал в растерянности. Чертами лица странник действительно напоминал повелителя Понтийского царства, профиль которого он видел на монетах. Но возможно ли это? На левой щеке воина был заметен шрам, который делал его больше похожим на морского разбойника, чем на царственную особу.

— Держите их здесь, а я доложу нашему повелителю, — на свой страх и риск решился слуга и удалился вглубь дворца.

Спустя два часа в чистых одеждах четверо странников, как старые друзья, сидели за одним столом с царем Вифинии Никомедом III.

— Еще никто не являлся ко мне так, как ты. С мечом приходили, с товарами приходили, но прийти в одеждах нищего как равный к равному — такого еще не бывало. Ты, Митридат, смелый человек, и не зря говорят, что твой следующий шаг непредсказуем, как укус змеи, — слова Никомеда потонули в громогласном хохоте, эхом раскатившемся под сводами царского дворца. — Рассказывай, Митридат Евпатор, с чем к нам пожаловал?

Понтийский царь отпил из кубка глоток вина и заговорил серьезно:

— Мы долго странствовали по римским провинциям, побывали и в твоем царстве, Никомед, многое повидали и узнали. Моя покойная матушка имела неосторожность проявить излишнюю щедрость и уступила римлянам Великую Фригию. Мой покойный отец такое бы не одобрил. Не для того он положил там столько своих воинов.

— Я слышал, Митридат, что твоя матушка ушла в мир иной. Прими мои соболезнования, — говоря это, Никомед привстал и приложил руку к груди.

— Не стоит печалиться, друг мой. Каждый выбирает свой путь сам. Я пришел к тебе с предложением.

— Я весь во внимании, Митридат.

— Римляне живут сыто и сейчас больше заняты междоусобицами. Но настанет час, когда Рим снова обратит свой взор на восток. И твои владения будут на пути римских легионов первыми. Однако они много раз подумают, прежде чем напасть на тебя, зная, что твой тыл надежно прикрыт моими войсками.

— Но между нами лежит Пафлагония, которая симпатизирует Риму.

— Прежде чем прийти к тебе, Никомед, мы исходили Пафлагонию вдоль и поперек. Ее воины вооружены слабо, полисы как должно не защищены, флот в основном торговый и рыбацкий. Если воины займут свои места в гарнизонах, посадить на корабли будет некого. Нам необходимо объединиться и вместе покорить близлежащие земли. Выберем правильное время, тактику, и наш успех неминуем. Сейчас Рим из-за Пафлагонии в войну не ввяжется.

— Я знал, что боги неминуемо сведут нас! Я принимаю твое предложение, Митридат. А для скорейшего возвращения домой дам тебе и твоим воинам добрых коней. Чем быстрее вы вернетесь в свои земли, тем раньше ты начнешь собирать войско в поход.

В знак согласия цари подняли кубки.

Митридат VI Евпатор пил вино без малейшей опаски. Его тело с детства было приучено к коварству ядов.

Глава 17

Сидорченко делает успехи

27 июля 2013 года

Когда Черепанов проснулся, голова его гудела так, будто накануне в него влили полведра самогона. Впрочем, сравнение было не вполне корректным. Во-первых, вечером он вообще ничего не пил. А во-вторых, самогон в последний раз употреблял лет пятнадцать назад, не меньше. И все же наличие — без видимой причины — головной боли его беспокоило. Возраст он отбросил сразу — какие его годы? Мужчина в самом соку, а вот же…

Черепанов открыл ноутбук и прочитал сводку погоды на день. На Солнце наблюдалась сильная вспышка активности, которая, как сообщалось, влияет на самочувствие и работоспособность творческих и чувствительных к данному явлению представителей прогрессивного человечества.

Успокоив себя подобным объяснением, Иван принял контрастный душ, сделал два-три символических приседания и спокойно отправился на работу.

У парадного входа в телекомпанию, нарушая общегородской запрет на курение в общественных местах, уже дымил Заборский со товарищи.

— Есть новости, — коротко сообщил он Черепанову после привычного дежурного приветствия. — Когда прикажете доложить?

— Когда насытишься дымом, милости прошу. Если, конечно, новости важные и сверхсрочные. Или сообщишь после обеда, а то у меня дел накопилась, наверное, больше, чем в твоих легких никотина.

Виталий был у него ровно через пять минут. Это означало, что информация важная и не терпит отлагательства.

Черепанов даже с некоторым облегчением отложил текущие дела, которыми ему, честно говоря, не очень хотелось заниматься. Но для порядка все же решил немного побурчать:

— Вот так всегда, только возьмусь за работу, как все кому не лень мешают. Все делаю для блага людей, чтобы они трудились, получали от этого удовольствие да еще зарабатывали хорошие деньги… Кстати, у тебя сегодня утром голова не болела?

— Вроде бы нет, — удивился вопросу Виталий и даже взялся за лоб. — А вот нога, между прочим, ноет и ноет. Даже припухла немного. Это, — пояснил он, — последствия воскресного футбольного матча. Центральный защитник, здоровый такой детина, с носка со всей дури заехал по косточке.

— В который раз убеждаюсь, что ты, Виталий, натура не тонкая. Так сказать, не творческая. Впрочем, ладно, замнем для ясности, — махнул рукой Черепанов, указывая на кресло. — Докладывай, с чем пришел. Что у нас нового? Или ты по теме Белякова?

— По ней, родимой. А новость в том, что, как мне стало известно из хорошо информированных источников, наша доблестная милиция вышла на след похитителей. Андрюхе Сидорченко таки удалось нарыть кое-что интересное. Молодец капитан, быть ему майором! Я, к слову, всегда был о нем высокого мнения, подчеркивал, что без исключений правил не бывает, что в каждом стаде обязательно найдется одна… Стоп! — тут же прервал он сам себя. — Эта поговорка сюда, кажется, не подходит. Я же хотел отметить что-то положительное и…

— Достаточно демонстрировать знание народного фольклора, давай по сути, — перевел разговор на деловые рельсы Черепанов.

— Хорошо, по сути так по сути, — легко согласился Виталий. — Если коротко, Сидорченко задержал домработницу Беляковых Викторию Сливко по подозрению в соучастии в ограблении и убийстве хозяйки. У следствия против нее вроде бы есть железные аргументы, но подробностей пока не знаю. Короче, предлагаю встретиться с капитаном и потолковать по душам. Тем более что и Перебейнос рекомендовал вам сделать это.

— Так мы для них теперь как пятое колесо в телеге, они же все сами раскопали.

— Честно говоря, о встрече с Сидорченко я договорился еще утром. Осталось лишь подтвердить, что она необходима и состоится.

— Конечно, необходима. У меня тут некоторые мысли прорезались, надо бы проверить… Ну, так где и когда состоится наша встреча? — Черепанов вопросительно посмотрел на Виталия.

— В час дня в шашлычной на окружной дороге. Поляна, естественно, с нас, то есть с вас, Иван Сергеевич, так как я из числа неимущих.

Разговор с Виталием Заборским, как это часто бывало, отвлек Черепанова от других забот, перестала болеть голова и настроение значительно улучшилось.

Он нажал кнопку звонка:

— Сделай-ка мне, Аня, чашечку кофе, да покрепче. И еще, до полудня ко мне никого не пускай, даже если это будут представители самой престижной американской премии в области телевидения «Эмми», а станут настаивать, скажи, что пусть передадут ее нашему передовому журналисту Виталию Заборскому, поняла?

— Будет исполнено, Иван Сергеевич! — ответила Аня.

Капитан уголовного розыска Андрей Сидорченко, старый знакомый отдела телевизионных криминальных расследований, как и положено человеку в погонах, приехал на встречу точно к назначенному сроку.

Черепанов с Заборским уже успели сделать заказ и ожидали его в дальней, увитой диким виноградом беседке.

Высокий, ладно скроенный, в модных потертых джинсах, сером пиджаке, из-под которого выглядывала белая рубашка, в темных фирменных очках капитан Сидорченко больше походил на средней руки бизнесмена, чем на работника правоохранительных органов. С этим человеком Виталий Заборский часто проводил телеинтервью. В отличие от других его коллег, отличавшихся небольшим умом и удивительным косноязычием, капитан всегда выглядел в кадре органично и эффектно, за словом в карман не лез.

После шашлыка и томатного сока Виталий аккуратно попросил капитана рассказать о последних новостях в деле убийства Полины Беляковой.

Сидорченко, не скрывавший радости от того, что усилия его команды все же привели к определенным успехам, рассказал, как, внимательно проанализировав детали, они обнаружили любопытный факт. Приехав из театра, Полина Белякова оставила машину перед входом в дом. Все это время в ней работал автомобильный регистратор, который и зафиксировал двух мужчин, выходивших из особняка. И хотя они только мелькнули в кадре, не оставалось сомнений: это были преступники, совершившие убийство и кражу драгоценностей. Основанием для такого предположения послужил тот факт, что один из преступников, проходя мимо фонтана, бросил в него связку ключей. И самое интересное, спустя десять минут эти ключи взяла домработница Беляковых Виктория Михайловна Сливко, которая вернулась из магазина. В общем, алиби эта женщина обеспечила себе железное, оттого при первом опросе на нее и не обратили особого внимания. Кстати, труп Беляковой первой обнаружила тоже Виктория Сливко. Сейчас она заявляет, что об убийстве ничего не знала.

— В этом, думаю, ей можно верить, — заключил Сидорченко. — Конечно, неожиданное возвращение хозяйки домой она заранее предусмотреть не могла. Но в передаче плана расположения комнат и ключей Сливко призналась.

О том, что запись на регистраторе была совершенно случайно обнаружена сотрудниками госавтоинспекции в момент перерегистрации автомобиля, капитан благоразумно промолчал.

— И кто же эти двое, которым домработница передала ключи и план дома? — поинтересовался Заборский.

— Сливко утверждает, будто раньше не видела их и не знает, кто они и где сейчас. Описать может, но не более того. Кстати, фотороботы преступников составлены и уже переданы во все отделения милиции страны.

— Боюсь, что Виктории Сливко все же верить нельзя, — высказал сомнение Заборский. — Ну а каковы мотивы такого поступка? Ей что, мало платили? Не думаю, чтобы Беляков экономил на своей домработнице.

Сидорченко замялся, но все же не умолчал:

— Тут, ребята, такое дело…. Во-первых, мы не до конца «разработали» арестованную Сливко. Во-вторых, эта информация сугубо конфиденциальная и в вашем журналистском расследовании она вряд ли пригодится. Да, собственно, ваше расследование уже и не потребуется, по фотороботам мы сами доведем дело до конца в ближайшее время. Я уверен, что данные на этих «спецов» в наших картотеках имеются. Через пару дней мы получим от криминалистов нужную информацию.

— Ну, теперь вам обязательно быть майором, Андрей Николаевич, — с деланным восхищением резюмировал Черепанов. — А Перебейнос, естественно, закажет нам новый репортаж об опасной и трудной работе сотрудников уголовного розыска.

Сидорченко сделал вид, что не заметил иронии Черепанова.

— А можно еще вопрос, товарищ капитан? — не унимался Виталий.

— Уже почти майор, — продолжал иронизировать Черепанов.

— Хорошо, — согласился Виталий, принимая игру шефа. — Товарищ будущий майор, скажите, при допросах Виктории Сливко поднималась тема пекторали древних скифов или нет? Ведь домработница о ней прекрасно знала. И не только знала, но и наверняка не раз видела.

Сидорченко снова замялся, не решаясь ответить.

— Нет, о пекторали у подозреваемой не спрашивали. Во всяком случае, в протоколах допросов этот факт не зафиксирован, — нашелся, наконец, капитан. — И вообще, ребята, у меня сложилось такое впечатление, что ни наше начальство, ни высшие чины, — он кивком указал вверх, — нисколько не заинтересованы, чтобы данная тема вообще всплывала в расследовании. В описи пропавших ценностей пектораль не фигурирует, там перечислены лишь драгоценности Беляковой. Почему так происходит — не знаю. А точнее, лучше и не спрашивайте, все равно ничего не скажу. Может, этой пекторали и не было? Кстати, это не только мое мнение, но и, чтобы вам было совсем понятно, моего главного руководителя — полковника Перебейноса.

Черепанов так глянул на капитана, что тот отвел глаза и принялся что-то искать в своем мобильнике.

— Погодите, Андрей Николаевич, ведь совсем недавно ваш патрон был совершенно иного мнения, — с недоумением произнес Иван, но тут же, махнув рукой, неожиданно согласился: — Ну ладно, не было пекторали, так не было! Возможно, и вы, и ваш полковник правы. Не так ли, мой друг Виталий, сыщик и журналист?

Тот утвердительно кивнул головой.

Капитан Сидорченко подозрительно посмотрел на Черепанова, соображая, с чего это он так легко поддержал официальную точку зрения, затем перевел взгляд на его коллегу по журналистскому цеху, но благоразумно промолчал.

Не давая ему опомниться, Черепанов перехватил инициативу:

— А все же ответьте, пожалуйста, на вопрос: почему Виктория Сливко вдруг пошла на то, чтобы помочь преступникам в ограблении? Ведь вы наверняка изучили ее биографию до последней буквы, верно? Кроме того, домработницу проверяла служба безопасности Белякова. А к нему в дом случайный человек не войдет. Судя же по тому, что данные Виктории Сливко ни у кого не вызвали подозрений, в криминальных и прочих незаконных делах она раньше замешана не была. Да и за три года работы у Белякова ни в чем подозрительном не замечена. Кстати, платил он ей неплохие по нынешним временам деньги. Что-то здесь не клеится, вам не кажется, господин будущий майор?

— Однако она пошла на преступление, — стоял на своем капитан Сидорченко. — Хотя Виктория Сливко ничуть не похожа на алчную и беспринципную сволочь. В этом вы, Иван Сергеевич, вероятно, правы. Только… Давайте на этом поставим точку. Я и так рассказал вам больше, чем можно. И с этой скромной домработницей лучше не парьтесь. Ну а когда поймаем преступников, я лично отвечу на все ваши вопросы. Думаю, что и Перебейнос поучаствует в этом — он любит, когда его по «ящику» показывают, не мне вам рассказывать.

— Конечно, конечно, — тут же с легкой усмешкой поддержал его Заборский. — По завершении следствия обязательно сотворим документальный фильм, да что там документальный — художественный, в котором и вы, капитан Сидорченко, и ваш глубокоуважаемый начальник Юрий Викторович Перебейнос будете в главных ролях. Шерлок Холмс и доктор Ватсон отдыхают.

— Ну что ж, мне пора ехать, — уловив иронию в словах Виталия, приподнялся из-за стола капитан. — Спасибо за угощение, сколько с меня?

— Обижаете, Андрей Николаевич! Мы вас пригласили, значит, сами и расплатимся. Тем более беседа с живым сыщиком, думаю, стоит намного дороже любого скромного обеда.

Виталия понесло, и, поняв это, Черепанов решил завершить встречу в дружеской тональности. В целом Сидорченко был умным и нужным человеком, но не всегда понимал юмор Заборского. Пожав капитану руку, Иван проводил его до самой машины.

— Ну и что вам дала информация следака? — поинтересовался Виталий, когда Черепанов вернулся в беседку.

— Арест Сливко выведет следствие на грабителей, а через них милиция выйдет и на заказчика, то есть на Антиквара. Если, конечно, тот не узнает об этом раньше и не обрубит «хвосты».

— Думаю, он уже все знает и поиск исполнителей ничего не даст. В лучшем случае они все вместе залягут на дно, и надолго, — рассуждал Заборский. — Плохо, конечно, что эту Викторию Сливко арестовали так шумно, а еще хуже, что в этом деле напрочь отсутствует тема пекторали. Это мне, Иван Сергеевич, не нравится больше всего. Что-то здесь не так.

— И в этом, мой дорогой друг, я вынужден с тобой согласиться, — поддержал его Черепанов. — Но что из этого следует? А то, Виталик, что наша работа на этом не прекращается, а, напротив, становится еще более важной. Грабителей и убийц Полины Беляковой ищут и милиция, и люди Степаныча, а золотую пектораль лишь мы одни, усек?

— Усек, — без особого энтузиазма подтвердил Заборский.

— В связи с этим напрашивается следующее, — продолжил Черепанов. — Нам нужно внимательнейшим образом изучить все, что связано с Викторией Сливко. Сдается мне, наш доблестный капитан Сидорченко упустил что-то важное. Не могла она просто так пойти на преступление. И пока не расшифрована запись с диктофона, эта женщина — наша единственная ниточка к Антиквару. Думаю, поможет нам в этом деле человек из службы безопасности Степаныча, мой «личный охранник» и «советник» по околокриминальной тематике Виктор. Нужно с ним как можно скорее встретиться.

Он помолчал некоторое время, а затем многозначительно добавил:

— Знаешь, Виталий, у меня такое впечатление, будто проклятие этой древней пекторали продолжает действовать.

— Как это? — удивился Заборский — Что-то я вас не понял, шеф.

— Ничего, мой юный друг, подрастешь — поймешь…

Глава 18

Ищут пожарные, ищет милиция…

29 июля 2013 года

Иван Ухов, тридцати лет от роду, широкоплечий малый, под два метра ростом, с непомерно длинными руками, был настоящей находкой для строительной бригады. Хваткий до дела, не знающий усталости, своей работоспособностью он вызывал восхищение у окружающих, особенно у товарищей по работе. Имелись у него и другие положительные качества. Ухов умел договориться с заказчиками о перспективном в денежном отношении объеме работ, жарко поторговаться с ними об оплате и выбить не только обещанную сумму, но и должный аванс. Ребята уважали его как за справедливость в распределении зарплаты, так и за умение организовать и возглавить застолье. Но только после полного завершения договорных обязательств. На время работы в стройотряде, как ностальгически называли они свою бригаду, действовал «сухой закон», и любого его нарушителя сразу же отчисляли и отправляли домой. Это правило было одобрено всеми членами коллектива и действовало уже много лет.

Рабочие специальности многие из них освоили в студенчестве. На заработки их бригада ездила с тех пор, когда все они еще были первокурсниками разных вузов от политеха и радиотехнического до института культуры. Студенческие годы остались далеко позади, и бывшие стройотрядовцы давно уже работали в различных отраслях народного хозяйства. Но в летний период — кто вместо отпуска, кто за свой счет — на шабашки все равно соблазнялись. Понятно, деньги лишними никогда не бывают.

Со временем эти шабашки стали больше напоминать собрания клуба по интересам, чем просто бригаду строителей. Тем более что строительные объекты Ухов подбирал не только с точки зрения материальной выгоды, но и комфортных условий работы. В связи с этим попасть в их отряд было не так просто. От новичков требовали рекомендации «старых» членов бригады, проверяли их на знание своей профессии и даже на наличие определенных талантов, вроде умения играть на гитаре или же травить байки во время отдыха. Так что на заработки бригада отправлялась проверенным и надежным составом.

В этом году они взялись за строительство ряда объектов для крымских фермеров. Проще говоря, договорились строить коровники и огромное зернохранилище.

Олег Сливко в бригаду Ухова попал совершенно случайно. Его рекомендовал сосед по подъезду Жека Сокун. Закадычными друзьями они не были, но Олежка, или Слива, как его звали сверстники, в своем дворе был самым младшим, рос без отца, оттого все его и опекали. В уличных драках двор на двор он не участвовал — малого берегли. А в постоянных футбольных баталиях всегда ставили в ворота. Когда же все подросли, окончили школу и разбежались в разные стороны, видеться стали реже, и у каждого из них появились новые друзья. И все же былое товарищество хоть и потеряло крепкую связь ежедневного общения, но осталось на всю жизнь.

Жека Сокун с отличием окончил политехнический, отслужил положенный год в армии и в настоящее время успешно трудился мастером на металлургическом заводе.

С Ваней Уховым они учились в одной группе и каждое лето подрабатывали себе на музыкальную аппаратуру — институтский ВИА «Блики» наводил шорох по всей округе. И хотя ансамбль давно распался, Женька Сок продолжал ездить по шабашкам. Только теперь копил деньги на капитальный ремонт в квартире: впереди маячило серьезное жизненное событие — свадьба. Но именно свадьба и помешала ему на этот раз поехать с Уховым. В общем, его подставила, если так можно выразиться, потенциальная невеста Ленка Борщева. Она заартачилась и не захотела отпускать Жеку на заработки. Черт с ними, с этими бабками, аргументировала Ленка, все деньги все равно не заработаешь!

Поэтому Жека Сок предложил другу детства Олегу Сливе поехать вместо него. Он знал, что у того с деньгами туго: стипендию в институте Олег не получал, а то, что выделяла матушка, тратил на развлечения и шмотки. И хоть Слива строительной специальности не имел, как разнорабочий мог в бригаде пригодиться. Учитывая же его творческие способности, которые он с переменным успехом развивал в институте культуры, и вовсе не оказался бы лишним.

Короче, когда Жека Сок позвонил и предложил шабашку, Олег согласился не раздумывая. У Сока даже возникло чувство, что, предложи он Олегу бесплатную работу, тот с радостью бы поехал. Похоже, у него был не самый благополучный период в жизни. Что именно происходило, Жека уточнять не стал, у каждого случаются проблемы. Так Олег Сливко оказался на степных просторах Крымского полуострова.

Вторую неделю они пахали в две смены. Ставили опалубку и заливали бетон в фундамент будущих коровников. Работы шли на нескольких объектах сразу. Общий подъем — пока не слишком жарко — в пять утра. Легкий завтрак. Работа, обед и снова работа. Сон. Само собой, крепкий, как нацеленный кулак. И только один выходной. Все в бригаде неимоверно уставали, каждый «штык» был на счету. Ясное дело, нужно было соблюдать условия договора, заключенного с хозяином, иначе неустойка и штраф, да такой, что мало не покажется…

Ухов как мог подгонял поставщиков бетона, норовивших то послать машины на другие объекты, то сослаться на отсутствие цемента, щебня и прочих строительных материалов, но ни в какую не признававших своей нерасторопности. Словом, поставщики работали ни шатко ни валко, в то время как Ухову приходилось держать своих ребят в постоянной готовности: машины могли прийти в любую минуту.

Вот поэтому, когда утром бригадиру доложили, что бетоновозы прибыли и ребята к приему строительного материала готовы, он вздохнул с облегчением. И тут вдруг выяснилось, что на работу не вышел Олег Сливко. От злости Ухов прямо закипел. В его бригаде такого никогда не было. Даже «старожилы» редко позволяли себе самовольные отлучки: строгий порядок был установлен для всех однажды и навсегда. Случалось, конечно, что кто-то неожиданно заболевал и ему срочно требовалось в больницу или была какая-то другая объективная причина. Но бригадира об этом предупреждали первым. А что с Олегом Сливко? Заболел? Тогда почему никто ничего не знает?

«Ну, я ему сейчас выскажу…» — с раздражением подумал Ухов и набрал номер мобилки Олега. В ответ послышались долгие гудки и противный голос оператора: «Абонент вне зоны доступа. Позвоните позднее». Нет уж, злился бригадир, позднее пусть набирает сам. На том поставил точку и вместе с бригадой стал принимать бетон и укладывать его в фундамент будущего коровника.

«Позднее… — обдумывал сложившуюся ситуацию Ухов, работая с бетоном, и сам себя спросил: — Что значит это “позднее”? Теперь вместо Сливко придется искать другого человека. Правда, до сих пор этот парень нас не подводил, и особых претензий к нему нет. Не сачковал, работал даже с каким-то ребяческим рвением и задором. Может, для начала все же выяснить, что случилось? Что, в принципе, могло произойти? Вечером бетоновозы не пришли, поэтому работу закончили раньше, и все ребята вернулись в палатки. До моря далеко, да и не до купания, тут бы лишний часок поспать…»

Мысли Ухова прервал мобильник. «Ладно, немного подожду. Возможно, Сливко все же объявится», — решил он и нажал на кнопку ответа. Звонили из города по поводу доставки бетонных перекрытий. Так в привычных хлопотах у бригадира прошел день.

Но и вечером Олег Сливко в лагере не объявился. Его телефон по-прежнему находился «вне зоны доступа».

Ухов побеседовал с ребятами, которые жили в одной палатке с Олегом. Те рассказали, что с вечера Олежек был вполне здоров и ни на что не жаловался. Вроде бы уходить или уезжать не собирался. Сообща осмотрели вещи Сливко — все было на месте, а на дне сумки даже нашлось потертое портмоне с деньгами и документами.

Парни вспомнили, что после ужина все легли спать пораньше. Олег вроде тоже лег. Но тут ему кто-то позвонил, и он вышел из палатки. Кто это был и о чем шел разговор, они не слышали. Олежке звонили многие: и мать, и разные девушки, и друзья-товарищи. Поговорив, он вернулся и стал переодеваться в чистые вещи. Сказал, что идет в сельский магазин. Ну, потом все заснули, а утром было уже не до Олега…

— Нет, просто так, без всякой причины, он исчезнуть не мог, — вступился за Сливко один из «ветеранов» Юра Сидоров. — С этим хлопцем наверняка что-то случилось. Помнишь, Иван, — обратился он к бригадиру, — в прошлом году в селе драка была? Местные с приезжими схлестнулись. Тогда трех ребят подрезали. Быть может, и Олег попал под такую разборку и теперь скучает в ментовке или же отлеживается в больнице. А что не звонит, так его телефон могли забрать или вообще разбить в драке. Давайте-ка до завтра подождем. Если Олег не вернется, заявим об исчезновении в милицию.

— Добро, — согласился Ухов.

На утреннем совещании в евпаторийском городском отделении милиции все шло своим чередом. Начальник отдела майор Зайчук сидел за облезлым столом и зачитывал подчиненным оперативную сводку происшествий в районе.

Старший лейтенант Виктор Белоконь рассеянно слушал шефа.

Ничего особенного в сводке не было. На проспекте Мира неизвестным автомобилем сбита и легко травмирована женщина. Водитель скрылся. На «цыганском» поселке снова активизировались наркоторговцы. В трамвае четвертого маршрута у некой Виктории Петровны Малаховой, тридцати семи лет от роду, разрезали сумочку и вытащили деньги с документами. Ушел и не вернулся рабочий строительной бригады… На этой информации старший лейтенант Белоконь неосознанно застопорился.

Усмехнувшись, он почему-то вспомнил, как в детстве мама читала ему стихи Маршака из тонкой яркой книжки с картинками:

Ищут пожарные,

Ищет милиция,

Ищут фотографы

В нашей столице,

Ищут давно,

Но не могут найти

Парня какого-то

лет двадцати…

— Вы случайно не спите, старший лейтенант? — голос майора Зайчука вернул его к действительности.

— Товарищ майор, я вас внимательно слушаю. И уже мысленно составляю план действий по розыску всех преступников, о которых вы упомянули, честное слово! Если не верите, спросите у капитана Селезнева.

Белоконь повернулся в сторону капитана, но тот не оценил шутку и отмахнулся.

— Вы, старший лейтенант, лучше займитесь делом. Я в курсе ваших следственных действий по ограблению магазина. Боюсь, хозяину, учитывая его возраст, в этой жизни вряд ли доведется встретиться со своими вещами. И вообще, — майор выдержал паузу, — со старшими по званию будьте, пожалуйста, скромнее, товарищ Белоконь, договорились?

— Договорились, товарищ майор! — виновато отчеканил тот и опустил голову.

Зайчук продолжил:

— Повторяю еще раз: ночью при неизвестных обстоятельствах пропал один из рабочих строительной бригады, которая сооружает фермерские объекты в нашем районе. Его имя и отчество Олег Рудольфович, а фамилия… Сливко. Парень двадцати двух лет от роду, студент института культуры. Кажется, все.

Майор перевел дыхание и снова посмотрел на старшего лейтенанта Белоконя, после чего налил в стакан минералки и залпом выпил.

— Теперь займемся распределением дел и обязанностей по каждому перечисленному пункту. Начнем вот с чего…

Белоконь уже не слушал своего начальника: все его мысли были о пропавшем без вести Олеге Рудольфовиче Сливко.

Не тот ли это парень, насчет которого ему звонили неделю назад и за которым настоятельно просили присмотреть, а еще лучше найти предлог и посадить в КПЗ. К тому же намекали на приличное вознаграждение. И где его теперь искать? А главное, как свою промашку аргументировать, если Олег Сливко вдруг понадобится до того, как его найдут? Да и найдут ли? Поиском без вести пропавших никто и никогда усердно не занимался.

Старший лейтенант лихорадочно соображал, что делать дальше.

После окончания оперативки, подумал он, надо будет срочно отзвониться и сообщить об исчезновении «клиента», только предварительно хорошенько все продумать, чтобы не подставиться. Ничего, успокаивал себя Белоконь, выкручивался и не из таких передряг, не зря столько лет в органах. Найду, что придумать и как «отмазаться».

Но как бы он ни хорохорился, прекрасно понимал, что одними объяснениями ему не отделаться. Приказ «закрыть» этого работягу из строительной бригады поступил еще неделю назад. А ему все было некогда!

На душе стало тревожно и как-то страшновато, а в голове, мешая сосредоточиться, звучали строки прилипчивого детского стишка:

Ищут пожарные,

Ищет милиция…

Ищут давно,

Но не могут найти…

Глава 19

Противоядие таки действует

134—63 до н. э.

— Не может быть!

Еле заметный шрам на лице царя побагровел. Так было всегда, когда Митридат VI Евпатор впадал в ярость. Его лицо наливалось кровью, и шрам выделялся бордовой полоской.

— Кроме меня, повелитель, тебе мало кто скажет правду, — Диофант почтенно склонил голову. — В своих преступных мыслях, как ни странно, она нашла единомышленников.

— Кто эти предатели? — Митридат, чуть подавшись вперед, привстал с трона.

— Хеймон и Кризес. Они не скрывали, что их гарнизоны готовы к мятежу, но не знали даты твоего возвращения.

— Хеймон… Он один из лучших…

— Ты верно подметил, именно с ним в твое отсутствие царица часто коротала вечера. В том, что они вместе составляли план предательства, нет сомнения. Но я не уверен, что это было их единственной целью.

Гримаса ненависти исказила лицо царя.

— Да, мой повелитель! Можешь казнить меня, если тебе не по вкусу такая правда. Но звуки страсти из ее уст слышал не я один… Там не было других женщин…

— Я долго отсутствовал. Очень долго, чтобы рассчитывать на преданность своих слуг. Но жена…

— Я жду твоего решения, мой повелитель! В моем подчинении есть три гарнизона, готовые обезоружить мятежников и доставить их для исполнения справедливого приговора.

Диофант смотрел прямо в глаза царю, но царь его словно и не видел. В голове Митридата крутилась только одна мысль: «Те, кто не может противостоять силой, будут противостоять хитростью».

Пауза затянулась, и Диофант осмелился обратить на себя внимание.

— Повелитель… Если мы первыми не нанесем удар…

Митридат поднял голову:

— Да, ты прав. Действуй немедленно. Мне не нужны их головы, доставь их живыми. Царицу заключить под стражу. И еще… Прикажи изготовить для меня медную кольчугу. Такую, чтобы не была видна под одеждами. Клеарх говорил: береги спину, царь!

На следующий день на главной площади Синопа царский глашатай объявил приговор изменникам — понтийскому магнату Кризесу и полководцу Хеймону. Толпа восторженными криками встретила палача. На сей раз место казни выглядело необычно: посреди площади пылал костер, на котором был установлен сосуд с длинной ручкой.

Заговорщиков привязали к лавкам, а затем подняли в вертикальное положение и поставили напротив друг друга. Каждому из них в рот вставили железную воронку. Толпа затихла. Такого зрелища ей до сих пор не приходилось видеть.

Взяв ковш за ручку, палач через воронку стал лить расплавленный металл в глотку Кризеса. Имя осужденного означало «золотой». Это и навело Митридата на мысль совершить такую изощренную казнь: «Так пусть же от золота он и погибнет!». Благородный металл медленно лился в горло предателя, наполняя его тело судорогами боли.

Второму изменнику была уготована участь наблюдать за происходящим. Когда зловонный запах закипающей плоти дошел до ноздрей Хеймона, тот потерял сознание.

Знаком руки Диофант велел палачу привести приговоренного в чувства, и тот окатил его водой. Едва послышался стон Хеймона, ему в рот тоже полился желтый расплавленный металл.

Толпа ревела от наслаждения — вернулся повелитель и подарил им зрелище!

Как только изменники перестали корчиться в судорогах и люди начали расходиться, обсуждая подробности увиденного, снова вышел глашатай и стал зачитывать приговор бывшей царице и супруге царя понтийского Митридата VI Евпатора Лаодике.

На площадь приговоренную вывели в том же одеянии, в котором накануне ее вытащили из ложа верные повелителю солдаты, то есть почти нагой. Сквозь прозрачную рубашку просматривалась стройная фигура. Распущенные черные волосы не давали возможности увидеть ее лицо: она шла с опущенной головой.

Некоторые из зрителей даже усомнились, а царица ли перед ними? До казни она всегда появлялась в красивом убранстве и с собранными сзади волосами. Но, когда палач пронзил ее тело мечом и голова откинулась назад, все увидели: это она.

Пока солдаты укладывали на повозку еще теплые тела заговорщиков, глашатай дочитывал последние строки приговора: «Милостью своей повелитель Митридат VI Евпатор бывшей любимой супруге в благодарность за четырех сыновей и двух дочерей даровал быструю смерть. Любого же другого, кто посмеет явно или тайно предать повелителя, ждет такая же смерть, которой были преданы изменники Кризес и Хеймон!».

Калисто ласкала своего повелителя так, как ни одного мужчину до этого. Их было немного, и она помнила каждого. В эту ночь выбор пал именно на нее, дочь бедных родителей, которая только и умела, что красиво петь. Оттого она и вела себя как кошка, которой представился единственный шанс быть подобранной на улице людьми.

Она позволяла себя ласкать и гладить, отдавая бесконечные поцелуи своему знатному любовнику. В страсти выгибалась и стонала, как будто все сладострастие сегодня было только для нее. А Митридат все не отпускал и не отпускал. Он наслаждался юной девушкой, как настоящий повелитель. Делал это иной раз так сильно и грубо, будто хотел отомстить всем женщинам сразу. Тем, которые уже предали его, и тем, которые только готовились сделать этот рискованный шаг.

— Ты хороша… Я не встречал тебя раньше…

Удовлетворенный царь лежал на тонких простынях, а маленькая хрупкая Калисто гладила его по груди так, как это может делать в знак благодарности за полученное удовольствие только взрослая женщина. Она понимала, что это вино сделало Митридата таким темпераментным и ласковым, но ее прежние мужчины тоже пили вино и угощали ее, но такой страсти она не испытывала никогда. Повелитель лучший во всем! Он честен, он храбр, он настоящий воин и прекрасный мужчина!

— Я не достойна твоего внимания, мой царь! Но каких богов я должна благодарить за эту ночь?

— Благодари не богов. Это верный Диофант выбрал тебя.

— Я понимаю, ублажать повелителя — большая честь для бедной девушки, но я вижу, что ты по-прежнему печален… — Калисто снова стала покрывать поцелуями мощный торс Митридата.

— Печаль моя не от тебя, нет. Стоит мне довериться кому-то, как этот человек сразу становится другим. Мать — уж кому, как не ей, я должен был бы верить? — предала вместе с братом. Жена? Я сам избрал ее среди других, но и она предала, с любовником. И ты предашь…

Ни на минуту не прекращая своих ласк, Калисто тихо ответила:

— Нет большего счастья, чем быть твоей избранницей, пусть даже на короткое время. Предать тебя — это лишить себя радости быть твоей. А мне ничего иного и не нужно.

— Ты умна не по годам или опытна? — Митридат встал и направился к столу, на котором стоял кувшин с вином.

— Я не могу похвастаться опытом, я молода, а об уме не мне судить — тебе виднее, повелитель.

Царь наполнил кубки и подал один из них девушке.

— Ты умна, без сомнения. Пей! Тебе нечего бояться. Я выпью вместе с тобой. Хотя нет… — Митридат вдруг на мгновение застыл. — Выпьем из моего кубка по очереди!

Девушка сделала пару глотков и передала вино:

— Слаще этого напитка я ничего в жизни не пила.

Митридат маленькими глотками допил оставшееся вино и не спеша отставил кубок в сторону.

— Теперь я точно знаю, что ты меня не предашь, — произнес он, обнял девушку и стал гладить ее так, будто укладывал спать.

— Ах, какое оно хмельное… — Калисто почувствовала, что теряет равновесие, и прислонилась к нему. — Но я опьянела не от вина, а от тебя, мой царь.

Ее глаза сомкнулись, тело стало ватным. Митридат подхватил девушку и перенес на ложе. Царь знал, что она уже не проснется, а он никогда не будет искренним, пусть даже после хмельного вина.

Сегодня он убедился, что противоядие Клеарха действует.

Диофант вызвал стражника и приказал ему тайно вывезти из дворца тело Калисто.

— Сегодня повелитель стал другим. Молчание — гарантия твоей жизни, солдат, будь благоразумен!

Глава 20

Поминальный ужин

30 июля 2013 года

— Он у нас, Иван Сергеевич. Все нормально, мы успели, — Виктор с плохо скрываемой гордостью докладывал Черепанову об итогах поездки в Крым. — Сегодня вечером заеду за вами, и поговорим с гостем уже на нашей территории. Думаю, это лучший вариант. Согласны?

— Добро, жду к семи, — согласился Черепанов. — Вы уж там, пожалуйста, с ним аккуратнее.

— Обижаете, Иван Сергеевич. У нас он как самый дорогой гость. Как говорится, напоен, накормлен и спать уложен. Правда, сначала порядком перетрухнул и пока не понимает, что к чему и где находится, — хохотнул в трубку Виктор, явно довольный своими действиями. — Но, когда сообразил, что не у ментов, сразу успокоился. Ха-ха, а еще говорят, что наша милиция нас бережет…

— Это я уже где-то слышал. Ладно, не будем о милиции всуе, — прервал философствования Виктора Черепанов и положил трубку.

В кабинете было тихо. И вдруг, движимая легким июльским ветром, в окно стукнула ветка каштана. Он выглянул: внизу, на улице, в полную силу разгулялось лето — пора очередных отпусков и веселых развлечений. Иван уже и забыл, когда в последний раз выезжал куда-нибудь вместе с Ольгой и Лешкой. Половина сотрудников его телекомпании — в летних отпусках, а он, как двадцатилетний пацан, без устали работает и работает.

В молодости Иван всегда руководствовался принципом: сначала ты работаешь на авторитет, а потом авторитет работает на тебя. Так уже и молодость давно прошла, и авторитет вроде бы заработал, а остановиться все не можешь. Или работа стала первой необходимостью, основным, так сказать, инстинктом? Говорят, миллионеры и миллиардеры продолжают много работать не из-за денег — ну сколько человеку нужно? Работают, потому что уже не могут по-другому жить. У них в организме вырабатывается особый фермент азарта, неуспокоенности, дальнейшего успеха — в общем, черт знает чего, но уж точно не желания самих денег. Вот так и у него: казалось бы, не имей он с этой работы ни копейки, все равно бы продолжал пахать, ну а тяга к приключениям и дополнительной порции адреналина — это как наркотик, без которого Черепанов себя уже не представлял.

Наверное, в прошлой жизни, если она, конечно, существовала, он был буревестником — покорителем морских просторов и вечным скитальцем. Или постоянно ищущим новых берегов крапчатым лососем, мечущимся по водам среди морских хищников, но всегда возвращающимся к родным истокам умирать.

Черепанов снял трубку и набрал номер Заборского.

— Привет, сыщик! — привычно поздоровался он. — Докладываю: сынок на месте. В шесть сорок пять сбор в моем в кабинете — выезжаем на рандеву. Кстати, «Шипром» можешь не одеколониться и галстук под цвет китайских кроссовок можешь тоже не подбирать: девушек за сорок, таких как ты любишь, там не будет, так что расслабься.

— Понял, — отозвался Виталий и, выдержав паузу, в свойственном ему стиле парировал: — Я так понимаю, что и вам, Иван Сергеевич, тоже ничего не обломится по этой части. Радуйтесь, что по этому случаю вам не придется доставать из пыльной коробочки дедовские ордена за трудовые подвиги на стройках пятилеток и прикалывать к своему двубортному пиджаку. Мне почему-то кажется, что наше рандеву произойдет в стороне от городского пенсионного фонда или же такого милого вашему сердцу клуба для тех, кому за пятьдесят.

Черепанов хотел было ответить в том же духе, но в это время с документами на подпись в кабинет вошла Аня, и «содержательный» разговор с Виталием завершился.

Одноэтажный особняк, к которому их привез «квадратный» водитель беляковского «порша», ничем особым не выделялся среди других строений на улице и, как большинство здешних домов, был спрятан за высоким бетонным забором серого цвета с неизменными перекрестными видеокамерами по углам.

— Это наш так называемый загородный филиал, — пояснил Виктор, заметив вопросительные взгляды гостей, и чему-то усмехнулся.

Пропустив автомобиль во двор, автоматические ворота тотчас закрылись.

— Сегодня шефа не будет. Степан Степанович уехал в срочную командировку, кажется в Киев, — сообщил Виктор, когда все вошли в дом. — Велел нам самим переговорить с гостем, а ему доложить результат. Какие-то возражения есть?

— Ну, как решил хозяин, так тому и быть, — заметил Черепанов.

— Сначала поужинаем или сразу перейдем к делу?

— Неплохо бы поужинать, если, конечно… — оживился Заборский, но, поймав уничтожающий взгляд Черепанова, тут же поправился: — Перекусим после разговора. Так сказать, делу время, а потехе час, верно, Иван Сергеевич?

— Тогда пойдемте, он в дальней комнате, — жестом указал Виктор вглубь дома. — Совсем загрустил хлопец, никак не может прийти в себя.

На диване сидел парень в видавшей виды футболке и джинсах. Завидев гостей, он с тревогой поднял голову. В его глазах затаились настороженность и испуг.

— Здравствуй, Олег, — спокойно сказал Черепанов, оценив состояние молодого человека. — Не бойся, мы твои друзья и ничего плохого тебе не сделаем. Нам нужно выяснить некоторые детали дела, в котором ты косвенно замешан. Сиди, сиди, Олег! И мы присядем, потому как нам предстоит непростой разговор. Сначала я изложу некоторые факты, а потом ты, если захочешь, ответишь на наши вопросы.

Судя по подавленному виду, слова Черепанова парня не успокоили. Он затравленно переводил взгляд с Виктора, расположившегося в дальнем углу комнаты, на Заборского, занявшего высокий стул у окна.

— Кто вы и зачем привезли меня сюда? Я никому ничего плохого не сделал, и вы наверняка ошиблись. Ребята из бригады будут меня искать. Отдайте телефон… — Олег говорил отрывисто и несколько бессвязно, было видно, что он напуган.

— Еще раз прошу тебя, успокойся, — доверительно произнес Черепанов. — Мы пришли, чтобы помочь тебе. Да и находиться здесь для тебя безопаснее, чем на стройке. Для начала попей-ка водички…

Он протянул парню небольшую бутылку с минеральной водой и, указывая взглядом на Заборского, объяснил:

— Мы журналисты. Меня зовут Иван Сергеевич, его — Виталий, а это наш помощник Виктор. Мы ведем собственное расследование дела об ограблении одного богатого дома и совершенном там убийстве, которые произошли в начале этого месяца. Думаю, ты в курсе событий, потому что в этом доме работает твоя мама, Виктория Михайловна Сливко. Ведь ты Олег Рудольфович Сливко, студент института культуры, не так ли? Вырос в бедной семье, твои родители разошлись десять лет назад, когда ты был еще маленьким. Я все правильно говорю?

— Девять, — буркнул парень и снова покосился на Заборского.

— Что девять? — с недоумением переспросил Черепанов.

— Прошло девять лет, как от нас ушел отец.

— Пусть девять, сейчас не это главное. Важно другое. Твоя мама оказалась замешанной в истории с похищением драгоценностей и убийством хозяйки дома. Думаю, что это произошло по недоразумению. Но в милиции так не считают, поэтому твоя мама в настоящее время задержана и находится в следственном изоляторе.

Судя по тому, как изменилось выражение лица Олега, он ничего об этом не знал. Или был хорошим актером.

— Для тебя это новость? — напомнил о себе Заборский.

— Вы говорите неправду. Моя мама не могла этого сделать, — парень едва не плакал.

— Что не знал об аресте матери, можно принять на веру, — заметил, поднимаясь, Виталий. — Но неужели она не рассказывала тебе о происшествии в доме Беляковых?

— Рассказывала, — не стал отрицать Олег. — Мама тогда очень нервничала. Говорила, что украли ювелирные украшения, да еще убили хозяйку, которая неожиданно возвратилась домой и застала грабителей. Но… — он осекся, его руки дрожали. — Я не верю, что мама имела к этому отношение. Она не могла взять чужого. У нее были отличные рекомендации от всех прежних хозяев. Можете у них спросить.

— Уже спросили, — успокоил парня Черепанов.

— После того случая в доме Беляковых мама очень переживала, постоянно плакала, — рассказывал Олег. — Однажды у нее даже было плохо с сердцем, и я вызывал «скорую». Такой расстроенной я видел ее второй раз в жизни.

— А когда первый? — поймав его на слове, поинтересовался Заборский. — Наверное, когда они расходились с отцом?

— Нет, позже. Можно сказать, совсем недавно, — ответил парень и замялся. — Однако это… ну… к ограблению никакого отношения не имеет.

— Давай, Олег, мы сами решим, что имеет отношение к делу, а что нет, — со строгостью в голосе перебил его Черепанов. — Так что же недавно случилось?

Тот снова замялся, но все-таки заговорил:

— Эта история произошла со мной примерно месяц назад, незадолго до ограбления Беляковых. Я собирался на вечеринку с ребятами из своей группы, ну, с которыми в институте учусь, а тут одна знакомая, ее зовут то ли Алла, то ли Элла — мы познакомились накануне в клубе, — вдруг позвонила и предложила встретиться. Почему бы и нет? Она девчонка симпатичная. Короче, мы встретились. А когда прогуливались по парку, она сунула мне в карман какой-то пакетик с белым порошком. Сказала, что вечером может пригодиться для поднятия настроения.

Я уже подходил к дому, когда меня остановили сотрудники милиции в гражданском. И сразу — в карман. В общем, порошок оказался наркотиком. Меня отвезли в отделение милиции. В присутствии двух незнакомых парней, как бы свидетелей, составили протокол, а потом предложили сообщить обо всем маме. Я понял, что будут требовать деньги. Только за что? Про ту девчонку из парка они и слышать не хотели. Я, конечно, позвонил маме, и она тут же приехала.

— Хорошо, верим. Что дальше? — поторопил его Черепанов.

— А дальше с одним из милиционеров мама вышла на улицу, и они долго о чем-то беседовали. Короче, часть денег она отдала сразу. А остальные пообещала принести через несколько дней.

— Это она так сказала? — Черепанов переглянулся с Заборским.

— Да. Вскоре меня отпустили… После того случая мама со мной долго не разговаривала. Ясно, была сильно расстроена случившимся, хотя я не раз клялся, что к наркотикам никакого отношения не имел и не имею. Я… ну… не болен этим.

— Сколько же твоя мама заплатила милиции? Она тебе призналась? — Черепанов сверлил глазами парня.

— Нет, точную сумму не называла. Но я понял, что денег отдала много. Только вот где она их взяла, не знаю. Может, заняла у кого? Вот я и решил ей помочь. Поехал в Крым на шабашку — работаю в строительной бригаде. Ведь все равно летние каникулы, свободного времени много. А тут вы, — при этом парень перевел взгляд на Виктора, — можно сказать, силой забрали меня и привезли сюда. Так вы правда не из милиции? Отдайте мой мобильник, я хочу поговорить с мамой! Да и ребятам из бригады нужно сообщить, что я в порядке. Ну пожалуйста, очень прошу!

Как бы размышляя, какое же принять решение, Черепанов сначала посмотрел на Виктора, затем перевел взгляд на Заборского.

— К сожалению, звонить нельзя. Да и у твоей мамы, боюсь, сейчас телефона тоже нет. Давай, Олег, поступим так: мы передадим ей твой пламенный привет сами, как только появится такая возможность. А ты еще какое-то время побудь здесь. Это нужно прежде всего для твоей безопасности. Ну а деньги, которые ты мог бы заработать в Крыму, тебе возместят. Но… — в этом месте он сознательно выдержал паузу, — при одном условии: ты будешь сидеть тихо, как мышь в норе.

— И как долго мне в этой «норе» сидеть? — не удержался Олег Сливко.

— Без лишних вопросов, хорошо, парень? Да, и еще. Скажи, ты смог бы узнать или описать милиционеров, которые тебя задержали, а потом вымогали у мамы деньги? Кстати, они представились? Или, быть может, свои документы показали?

— Не помню, может, и показывали. Вы лучше у мамы спросите. Впрочем, — парень вдруг оживился, — если дадите бумагу и карандаш, я, пожалуй, смогу их нарисовать. У меня неплохо получается.

— Это уже кое-что. Дай ему все, что нужно, Виктор, пусть попробует, — попросил Черепанов.

— Надо, чтобы было хоть какое-то сходство, — включился в беседу молчавший до сих пор Виктор. — А карандаши и бумагу мы тебе сейчас занесем.

— В какое, говоришь, отделение тебя отвели? В Ленинское? — прокручивая что-то в голове, спросил Черепанов.

— Нет, в Московское. Меня везли на машине.

— Усек, доктор Ватсон? — Иван вопросительно посмотрел на Заборского. — Ну ладно, Олег, нам пора. И не подведи нас, пожалуйста.

Пожав парню руку, они вышли во двор.

— Ну что, примемся за ужин? — напомнил Виктор. — За столом и обсудим наши дела.

— Поддерживаю, — обрадовался Заборский. — Время позднее, пора и о себе подумать.

Не успел он выкурить сигарету, как последовало приглашение к столу. По-видимому, Виктор распорядился обо всем заранее. Ужинать предлагалось на свежем воздухе.

— Вот это сервис! — воспрянул духом Виталий, обозревая то, что стояло на столе. — Учитесь, Иван Сергеевич, как надо организовывать досуг и кормление персонала. А здоровое питание, между прочим, залог славной и продуктивной работы. Это еще кто-то из великих сказал, может даже Владимир Ильич Ленин, когда отдыхал в шалаше, а Надежда Константиновна…

Что делала Надежда Константиновна, Заборский рассказать не успел: у него в кармане запищал мобильник.

— Что-то мне подсказывает, что это женушка беспокоится, — предположил он.

— Но она же знает, что ты со мной, — напомнил Черепанов.

— В том-то и дело, что знает… Оттого и беспокоится.

— Ладно, балабол, успокой жену. А я пока тоже позвоню.

Черепанов вышел из беседки, а когда вернулся, на Виталии не было лица. Виктор тоже сидел в напряжении, как сжатая пружина. К еде они так и не притронулись.

— Что случилось, Виталий? Дома неприятности?

Заборский с ответом не торопился. Налив в стакан воды, он медленно выпил ее.

— Это была не жена, — наконец заговорил он. — Это капитан Сидорченко отзвонился. Боюсь, наше дружеское застолье плавно перейдет в поминальный ужин. Капитан уже выехал в СИЗО: час назад в своей камере найдена повешенной Виктория Михайловна Сливко.

Глава 21

Совет четырех

1 августа 2013 года

Весь следующий день Черепанов с Заборским занимались анализом и проверкой списка коллекционеров, который составил для них Беляков. Они перевернули горы материала, но не продвинулись ни на шаг вперед.

Перед ними встала дилемма: или по-прежнему рассчитывать только на свои силы, или же работать в тесном контакте с милицией. Принятие решения напрямую зависело от позиции руководителя следственной бригады капитана Сидорченко. После загадочной смерти главного свидетеля преступления Виктории Сливко, когда милицейское расследование снова забуксовало, Сидорченко уже не отказывался от сотрудничества с журналистами.

Возвратившийся из командировки Беляков пригласил всех троих к себе домой, чтобы разработать совместный план действий. Когда гости расселись по местам, хозяин взял слово.

— Почему я попросил вас приехать сюда, думаю, каждый из присутствующих понимает. Перейдем главному, — без предисловий начал Степан Степанович. — Для вас, уважаемый Андрей Николаевич, давно не секрет, что по делу об убийстве моей жены и краже из дома драгоценностей, в том числе золотой пекторали, я с Иваном Сергеевичем веду самостоятельное расследование, параллельное с вами. Так вот, как бы милиция ни относилась к факту пропажи реликвии — а я знаю, что у вас на этот счет есть особое мнение, — ее все равно нужно искать. Кстати, как и все остальное, что было украдено в тот день из дома. Не так ли, капитан?

В знак согласия Сидорченко кивнул.

— Продолжу. И вы, и мы, — Беляков перевел взгляд с капитана милиции на журналистов, — предприняли некоторые разыскные действия, но их результат оказался, мягко говоря, неутешительным. Отчего так? Оттого, что, объединив усилия, мы не учли главного: противник, которого мы окрестили Антикваром, хорошо осведомлен обо всех наших планах. Поэтому он всегда и во всем опережает нас, точнее рубит концы безжалостно и не раздумывая.

Беляков замолчал, внимательно изучая своих собеседников, и, выдержав паузу, продолжил:

— В каждом из вас я уверен. Ну тогда кто же «сливает» сведения Антиквару? Думается мне, что утечка информации идет из вашего ведомства, Андрей Николаевич. Лично к вам, капитан, как, впрочем, и к вашему шефу полковнику Перебейносу, вопросов нет. Но как работает ваша контора, я знаю. Вы шагу ступить не можете без бумагомарания и согласований с руководством.

По мере того как говорил Беляков, лицо Сидорченко багровело. Он несколько раз порывался что-то сказать, но сдержался, и только выступавшие на скулах желваки красноречиво свидетельствовали, чего ему это стоило. Оценив состояние капитана, Черепанов поспешил разрядить обстановку.

Он встал и, положив перед собой толстый блокнот в потертом кожаном переплете, обратился к присутствующим:

— Итак, что мы имеем? Сегодня ни у кого из нас не вызывает сомнения тот факт, что основной целью грабителей с самого начала была золотая скифская пектораль. И действовали они не сами по себе, а по чьему-то заказу, скорее всего того человека, которого мы называем Антиквар. Убийство Полины Григорьевны не входило в планы преступников, но, неожиданно вернувшись домой, она не оставила им выбора. И тут возникает первый вопрос: откуда люди Антиквара могли знать, что пектораль хранится в доме Степана Степановича, а не в одном из банков Цюриха, например? Кто продал историческую реликвию, мы уже выяснили. Это преподаватель Харьковского университета Реваз Константинович Мачавариани, о чем я подробно проинформировал полковника Перебейноса.

— Об этом мне уже известно, и насчет поездки вашего коллеги в Харьков я тоже в курсе, — не слишком любезно вклинился в разговор Сидорченко.

— Вот и хорошо, тогда пойдем дальше, — в голосе Черепанова слышались азарт и уверенность. — Как оказалось, прежде чем продать пектораль Степану Степановичу, Реваз Мачавариани предложил ее некоторым другим коллекционерам, в числе которых наверняка был и Антиквар. Почему из нескольких покупателей Реваз выбрал именно Степан Степаныча? Думаю, для него это был самый безопасный вариант из всех имевшихся. И он в вас, Степан Степанович, не ошибся. Вы не стали задавать археологу лишних вопросов и, что самое главное, не торгуясь, сразу выплатили ему желаемую сумму. А дальше, уважаемый господин коллекционер, вы допустили непростительную для такого опытного человека оплошность — позволили жене демонстрировать пектораль перед своими подружками.

Хочу напомнить вам о нападении на оператора нашей телекомпании. Парень, кстати, до сих пор в больнице. Знаете, зачем понадобилось это нападение? Антиквар хотел посмотреть отснятый на юбилее материал, дабы убедиться, что раритет все еще у Белякова. Но, к счастью, чип с видеозаписью на тот момент был уже у меня. Этот случай, капитан, должен быть у вас зафиксирован, хотя, к сожалению, необходимого развития он не получил.

Сидорченко никак не отреагировал на его слова, и Черепанов продолжил:

— Так вот, мой оператор стал первой жертвой Антиквара. Далее в круг наших интересов попадает Виктория Сливко. Лично у меня нет никаких сомнений, что это она помогла преступникам проникнуть в дом. Вы спросите, почему она это сделала?

Черепанов не торопясь налил себе воды, медленно выпил и, помолчав несколько секунд, сам себе ответил:

— Ее заставили это сделать. Была разыграна классическая «подстава» с наркотиками, которые якобы нашли в кармане у ее сына Олега Сливко, и названа неподъемная для матери сумма выкупа. И в этом спектакле с наркотой опять фигурирует наша доблестная милиция. Мы опередили Антиквара и надежно спрятали Олега Сливко. Вот только мать, которая уже была готова вам с полковником Перебейносом все рассказать, мы, а точнее вы, не уберегли. Или вы думаете, что Виктория Михайловна Сливко наложила на себя руки? Конечно, нет. Это очередная жертва Антиквара.

Сидорченко молча курил, дымили и остальные. Иван заметил, что лицо Белякова становилось все мрачнее и мрачнее.

— И наконец, еще одна деталь, которая мне до сих пор не дает покоя. Скажите, Андрей Николаевич, — обратился Черепанов к капитану, — так кто же автор письменного указания милиции Лугани всячески препятствовать частному журналистскому расследованию этого дела?

Сидорченко не спеша затушил сигарету и обвел взглядом присутствующих, задержавшись на Белякове, который в раздражении встал из-за стола и нервно прохаживался по комнате.

— Вопросов много. Но начну, пожалуй, вот с чего. И я, и полковник Перебейнос согласились на эту встречу на нейтральной, так сказать, территории, поскольку считаем, что в нашем управлении завелся «крот». Именно он и «сливает» всю информацию по этому делу Антиквару. Что касается письма из главка, мы провели экспертизу и установили, что оно отпечатано на подлинном бланке, но подпись замминистра фальшивая — качественная подделка. О чем это говорит? Войти в здание министерства и отправить оттуда факс чужой не мог. Значит, сделал это кто-то из своих. Но определить, кто это, практически нереально. В подчинении заместителя министра десять управлений, в аппарате сотни сотрудников, и воспользоваться бланком и факсом при желании может любой офицер, тем более что это минутное дело. Но мы продолжаем отрабатывать эту версию. Правда, пришлось заручиться поддержкой самого министра. В общем, уровень операции вы представляете. Я, между прочим, погонами рискую, сообщая вам эту информацию.

Последнее было сказано специально для Белякова. Видимо, Сидорченко хотел взять реванш за те несколько минут, когда в его адрес сыпались обвинения в утечке информации и чуть ли не в отсутствии профессионализма. Степан Степанович спокойно выдержал взгляд капитана.

— Да мы тут все головой рискуем, — произнес Беляков, притормозив возле Сидорченко. — Неужели вы не поняли, что Антиквар, или как там его, не остановится ни перед чем? Ну а погоны, не бойтесь, не полетят, скорее новые у вас появятся.

Не согласиться с этим было трудно, и капитан продолжил:

— Теперь о золотой пекторали и нашем к ней отношении. Я догадываюсь, Степан Степанович, почему вы не включили пектораль в список пропавших вещей. Но сейчас это нам на руку. Хочу напомнить, что в письме из главка пектораль упоминается несколько раз. Значит, кому-то очень хочется, чтобы эта археологическая находка прошла по нашим официальным документам. А знаете, что будет после этого?

Сидорченко выдержал паузу не хуже профессионального актера.

— Как только хотя бы в одном протоколе появится слово «пектораль», дело об убийстве Полины Беляковой и похищении драгоценностей у нас тут же заберут. Скажут, что не наш уровень. Мы с полковником Перебейносом думаем, что именно этого и добивается Антиквар. А уж чем в этом случае расследование закончится — не мне вам рассказывать…

Сидорченко раскрыл папку, которая лежала пред ним с самого начала встречи.

— Как вы уже знаете, благодаря записям видеорегистратора у нас появилась возможность создать фотороботы преступников. Вот они, красавцы!

Достав из папки фотографии, капитан передал их Черепанову.

— Ну-ка, дайте взглянуть, Иван Сергеевич, — Виталий Заборский даже привстал, чтобы лучше рассмотреть грабителей. — Так это же те двое из беседки, которых я видел у дома Реваза Мачавариани. Это они за мной в Харькове следили. Ну да. Один точно похож, а вот другого я хуже запомнил.

— Это уже кое-что… Теперь хоть знаем противника в лицо, — вставил Черепанов.

Степан Степанович долго изучал фотороботы грабителей, пристально всматривался в их лица. Казалось, он пытается запомнить убийц жены. Наконец положил перед своим помощником портреты преступников:

— Возьми эти фотографии, Виктор. Ты знаешь, что нужно сделать…

Слова Белякова прозвучали как приговор.

Повисшую тишину нарушил Черепанов:

— Есть еще одна интересная информация. Помните, на диктофоне Реваза неразборчиво прозвучало имя заказчика похищения пекторали. Были слышны только его последние буквы: «…бал» или же «…рал». Так вот, я думаю, что это окончание не имени, а воинского звания — генерал. До сегодняшнего дня я не был в этом уверен, но, после того что нам рассказал капитан Сидорченко, все сомнения отпали. И ваша задача в поисках «крота», Андрей Николаевич, значительно упрощается, ведь генералов в вашем ведомстве значительно меньше, чем капитанов.

— Итак, что мы имеем? — подытожил Беляков и с силой загасил очередную сигарету, как бы ввинчивая ее в большую серебряную пепельницу. — Информации вроде бы достаточно. Но как сузить круг поисков, подобраться к этому Антиквару и заставить его обнаружить себя? Кстати, а тот список с именами и фамилиями коллекционеров, который я составил, что-нибудь нам дал?

Вопрос был адресован Черепанову.

Тот, помолчав, ответил:

— Мы продолжаем работать с этим списком. Но, к сожалению, в нем нет ни одного коллекционера, имеющего хотя бы косвенное отношение к органам. Нет даже таких, у кого бы родственники работали в милиции, прокуратуре или других правоохранительных структурах. А уж генерала не имеется точно. Есть ювелиры, банкиры и прочие любители антиквариата и ценных побрякушек, и только.

— Ладно, забыли пока, — констатировал Беляков, но тут же спохватился: — Погоди, погоди, ты вспомнил о ювелирах. Так вот, в том списке значится один человек — Яков Матвеевич Ракошиц, как говорится, широко известный в узких кругах специалист по золотым украшениям. Думаю, вам не мешало бы с ним пообщаться. Вот уж кто истинный генерал, только не в военной, а в ювелирной сфере. Старику уже под девяносто, а у него до сих пор не дрожат руки. Между прочим, первую официальную копию золотой пекторали из Толстой Могилы, которая находится в киевском музее, изготовил именно он. Яков Матвеевич хоть и не совсем коллекционер, но знает об этих людях гораздо больше, чем я. И память у старика дай бог каждому. Он по-прежнему проживает в хорошо известном вам городе Харькове. Дорогу туда, надеюсь, вы еще не забыли? А адресочком вас снабдит Виктор. Съездите к нему, авось этот старый лис что-нибудь и припомнит. Ну и заодно передадите от меня привет.

Виктор протянул Заборскому листок с адресом ювелира.

— Ну вот, — пробурчал Виталий, — чуть что, сразу Косой…

Глава 22

Два удара кинжала

134—63 до н. э.

«Ты стал настоящим воином!» — произнесла она, улыбаясь.

Мать гладила курчавую голову сына, и тот, не смея вздохнуть от счастья, даже не шевелился. Материнский запах кружил ему голову — такой родной и близкий, который, к сожалению, он стал забывать.

«Ты всегда говорила, что я твой защитник. Значит, я, мама, должен быть воином! Конечно, я тебя защищу, и ты всегда будешь со мной. Верь мне, мама!»

Мать склонилась над сыном и нежно его обняла. Она была молода и красива.

Как же этот будущий воин может быть ее сыном, ведь он почти ровесник?! Она задумалась и вдруг ударила его по щеке.

«Мерзавец! — воскликнула мать. — Ты утверждаешь, будто собираешься меня защищать, а сам подослал убийцу! Ненавижу тебя, пошел вон, грязный щенок!»

«Мама, я думал, что ты мне уже все простила!..»

«Нет! Уходи и больше никогда не появляйся, забудь сюда дорогу! Ненависть и предательство будут сопровождать тебя всюду, где бы ты ни жил, слышишь?! От недоверия к людям ты сойдешь с ума — это предсказано тебе с младенчества. Одерживая победы и двигаясь вперед, ты будешь постоянно ожидать удара в спину. Ты будешь жить в страхе, и тебе все время придется оглядываться назад».

«Мама, что ты говоришь?! Кто меня проклял? Если это ты… Я же люблю тебя!»

«Ты проклят не мной. Это твоя судьба, и над ней никто не властен. Это и есть твое самое большое наказание. А теперь… Уйди!»

И мать оттолкнула сидевшего у ее ног будущего воина.

Он закричал так громко, будто ему жгли тело огнем…

Пологи шатра резко распахнулись. Стражники, охранявшие покой своего повелителя, решили, что, услышав его крик, они вправе нарушить приказ и войти в шатер.

Глядя в бездонную темноту, Митридат продолжал стонать, и только когда увидел слабую полоску света от костров и силуэты двух воинов с копьями, понял, что находится в своем лагере.

— Повелитель, нужна ли вам наша помощь? — стражники в нерешительности остановились у входа.

— Нет. Это сон. Хвала богам, только сон… — Митридат приподнялся и опустил ноги на холодный пол. — Уходите!

Царь Никомед, с которым Митридат Евпатор заключил когда-то союз, неожиданно обратил свой взор на Каппадокию — провинцию, что лежала южнее владений Митридата и всегда считалась зоной его влияния. Этот наглец Никомед решил, что может расширить свои владения, не спросив об этом у него, царя понтийского.

Присматривала за этими землями родная сестра царя Лаодика Капподокийская. Женщина осторожная и умная, она всегда помнила, как Митридат, вернувшись из странствий по Армении, расправился с матерью и младшим братом Хрестом. Вдобавок ее муж пал от руки Гордия — магната, имевшего репутацию сторонника повелителя. Не желая подобной участи, Лаодика отказалась от помощи Митридата, мягко заявив ему, что в состоянии справиться с Никомедом самостоятельно. И она справилась… Лазутчики донесли царю, что его сестра готовится выйти замуж за Никомеда.

Союз Никомеда с Лаодикой Капподокийской разрушал планы Митридата. И, опережая заговорщиков, он посадил на трон Каппадокии сына Лаодики Ариарата, сделав его своим ставленником. Юный царевич чем-то напоминал Митридату его самого в юности. Племянник был смел, дерзок и не признавал никаких авторитетов. В этом мире он уважал только силу оружия. Повелитель не мог и предположить, что Ариарат выступит против него. Однако, выбрав подходящий момент, мать рассказала сыну, чей кинжал погубил его отца. Убийца был схвачен незамедлительно. Царевич даровал Гордию жизнь, но заковал его в цепи и посадил в самую глубокую во дворце яму.

«Благодарность имеет границы, мы не сатрапия Митридата Евпатора! Гордий останется с нами, и его судьба неизменна, как неизменны солнце, луна и небо!» — был ответ юного царя Каппадокии.

Долгая тайная игра, которую затеял Митридат, теперь не имела смысла. Жаль только потерянного времени, но все, как обычно, решит сила оружия. Так пусть же изменник познает эту силу! Митридат отдал верному Диофанту приказ выдвигаться с передовыми отрядами к границам Каппадокии.

Теперь их войска стояли друг напротив друга. Почти сто тысяч понтийских воинов ожидали утра, чтобы с восходом солнца ринуться в битву.

Облаченные в металлические и кожаные доспехи, в ожидании приказа повелителя они выстроились в боевые порядки. Серпоносные колесницы — свое страшное оружие — Митридат расположил в самом центре, позади пехоты. Их количество было несчетным. Десять тысяч всадников заняли места на флангах. Эта живая сила с нетерпением ожидала команды. Команды убивать…

Лазутчики Диофанта донесли, что противник не уступает в силе, а его конница даже имеет некоторое превосходство.

Находясь на чужой земле, выставить в открытом бою свои лучшие силы — это было сродни самоубийству. Солнце клонилось за горизонт, а команды убивать все не было. Тревожный сон укрепил повелителя в решении, что открытый бой желанной победы не принесет.

С холма, на котором был разбит лагерь, вместе со своими полководцами Митридат наблюдал за противником. Построение врага было понятным, вопрос заключался в том, сколько воинов может быть в резерве у каппадокийцев? Ведь если начнется бой и в течение дня противник получит подкрепление, даже Зевсу неведомо, чем это все закончится…

— Я хочу говорить с Ариаратом! — Митридат сдерживал коня, гарцевавшего в ожидании схватки.

— Повелитель, разреши послать с тобой конницу, — Диофант, как всегда, считал, что риск должен быть подкреплен силой.

— Нет, я возьму с собой только двух воинов. Конь останется у подножия холма. А дальше… В случае неудачи веди войска в атаку.

Гонец доложил, что Ариарат готов услышать своего царственного родственника и выдвигается в лощину между холмами.

— Все во власти богов! — прошептал Митридат и пришпорил коня.

Только по облаку пыли можно было догадаться о пути следования всадников. Навстречу им двигалось такое же облако — это говорило о том, что Ариарат принял вызов своего дяди.

На расстоянии стадии противники спешились и, взяв в сопровождение по одному воину, пошли навстречу друг другу.

— Я останусь здесь, а ты пойдешь к Ариарату и обыщешь его. Будь внимателен, от этого зависит исход битвы, — предупредил своего ординарца Митридат.

Ариарат был тщательно обыскан. Оружия при нем не было. Ординарец подал знак рукой.

Настал черед понтийского царя.

Каппадокийский воин тщательно ощупывал одежды Митридата, и, когда добрался до нижней части его живота, тот сказал:

— Я боюсь, что ты найдешь там кинжал совсем иного рода, а не тот, что ищешь[8].

Воин смутился и в знак того, что обыск закончен, тоже поднял руку. Под одеждой он нащупал лишь медную кольчугу.

Митридат и Ариарат уверенно шагнули вперед и пожали друг другу руки — это было свидетельством обоюдным доверия.

— Прошу тебя, отойдем в сторону. Простым воинам не пристало слышать разговоры царей, — пристально глядя на своего племянника, произнес понтийский царь.

Ариарат кивнул и знаком приказал своему воину оставаться на месте.

— Я приложил немало усилий, мой юный племянник, чтобы в Каппадокии у власти стал именно ты, — не спеша начал Митридат.

По мере удаления расстояние между царственными особами сокращалось, пока не стало меньше локтя.

— Да, Митридат, я помню это! — с некой поспешностью ответил Ариарат.

— Это ли твоя благодарность? — Митридат махнул рукой в сторону войска каппадокийцев.

— Ты, дядя, требуешь от меня слишком многого. Благодарность и трусость имеют разную природу. Ты пришел за Гордием, но и ты должен быть благодарен мне за то, что он до сих пор жив. Я знаю о заговоре против отца, как и том, что именно он его убил. Ты бы простил виновному смерть отца?

— А я и не простил…

Оглянувшись, Митридат убедился, что они достаточно далеко отошли от своих воинов.

— Значит, ты поймешь меня и дашь команду своим войскам вернуться домой, — продолжил Ариарат.

С обоих холмов стратегам было видно, что он эмоционально размахивает руками, в то время как Митридат Евпатор спокойно держит их под плащом.

— Ну что ж, племянник, отчасти ты, конечно, прав. И если ты готов прислушаться к моим советам в дальнейшем, пусть будет мир.

— Я знал, дядя, что ты мудрый человек.

— Давай же обнимемся, чтобы все увидели, что боя не будет, — предложил Митридат и, получив согласие молодого царя Каппадокии, приобнял его за плечи.

Наблюдателям показалось, что их объятия несколько затянулись. Но вот Митридат Евпатор сделал шаг назад, и Ариарт сначала опустился на колени, а затем безвольно рухнул ничком на землю.

В руках понтийский царь держал кинжал, клинок которого был окровавлен. Даже не оглянувшись на племянника, который медленно умирал, истекая кровью, он не спеша направился в сторону своего войска.

Битва была выиграна всего двумя ударами кинжала…

Глава 23

Малая Одесса

2 августа 2013 года

С улыбкой доброй феи ведущая прогноза погоды щедро пообещала востоку и центру Украины на несколько дней вперед мощный циклон, надвигавшийся с севера, с его неизменными спутниками ветрами, дождями и утраченными надеждами на заранее запланированные пикники и рыбалки. С утра погода действительно переменилась. Между тем самого Черепанова такая метеорологическая ситуация вполне устраивала, так как позволяла найти очередное оправдание.

— Ты же отлично понимаешь, дорогая, погода… — сформулировал он Ольге по телефону эту мысль. — Увы, но нашу поездку придется перенести на следующие выходные. Да не расстраивайся, пожалуйста, лето еще не заканчивается, а я как раз и поработаю, чтобы обеспечить наше счастливое будущее.

Находившийся в кабинете Виталий Заборский тихонько хмыкнул, но, уловив недовольный взгляд шефа, сразу перешел к делу.

— Так что, Иван Сергеевич, когда мне выдвигаться на мою, так сказать, малую родину, в славный город Харьков? — поинтересовался он, но вдруг резко поменял тему: — Да, кстати, шеф, а что вы думаете о связи проклятия скифов со смертями фигурантов нашего дела?

— Ага, вот почему, как только у тебя намечается поездка в Харьков, моментально портится погода и накрапывает дождь, — думая о чем-то своем, несколько невпопад ответил Черепанов. — А помнишь, Виталий, примерно года полтора назад мы с тобой вели журналистское расследование загадочных убийств, которые произошли в бывшем музее-усадьбе Молчановка?

Не понимая, к чему клонит шеф и при чем тут Молчановка, Заборский кивнул головой.

Заметив его недоумение, Черепанов продолжил:

— Так вот, тогда убийства связывали с легендой о неуловимом призраке-мстителе усадьбы. У нас с тобой даже была версия, что молчановский призрак как бы материализовался в конкретном человеке, который и вершил от его имени справедливость. Но вершил так, как считал нужным, и так, как гласила легенда. Мистика настолько переплелась с реальностью, что отделить одно от другого было иногда практически невозможно. И чем же все это закончилось? Убийцу нашли и осудили, а усадьбу вернули государству, то есть справедливость восторжествовала. К слову, наказание и возмездие, жизнь и легенда так часто совпадают, что порой разграничить их просто невозможно. Вот тебе мой ответ на вопрос о проклятии пекторали, а дальше сам решай, есть это проклятие или нет.

Он выдержал небольшую паузу и вернулся к делам.

— Теперь что касается Харькова, коль решили, значит, надо ехать. А раз будешь там, зайди к матери Реваза Мачавариани, объясни, что диктофон нам еще нужен для следствия. Осмотрись, может, женщине нужно чем помочь.

Но, прошу тебя, долго там не задерживайся. Переговори с ювелиром, зайди к матери Реваза и сразу возвращайся. Да, и не забудь зонтик. Если и дальше так пойдет, в Харькове тебя объявят персоной нон грата: ты им всегда привозишь сырость и дожди. Догадываюсь, отчего ты недоучился в вузе: тебя уже тогда попросили из города как нежелательный элемент, неблагоприятно влияющий на окружающую обстановку.

Заборский уже собирался ответить шефу, но тут в кабинет заглянула Анечка:

— Виталий Григорьевич, возьмите деньги на командировочные расходы. Билеты на ваше имя уже заказаны в третьей кассе. Машина на вокзал ждет вас внизу. Счастливого пути!

— Ага, — хмыкнул в ответ Виталий, мол, все ясно, сговорились. — Тогда вам вместе счастливо оставаться, но учтите, если в Харькове мне предложат хотя бы временное политическое убежище, я останусь не раздумывая.

Не дожидаясь ответной реакции, он с высоко поднятой головой вышел из кабинета.

На этот раз погода в Харькове оказалась даже лучше, чем в Лугани. Город встретил его теплом и солнечными лучами. Похоже, сюда циклон еще не добрался, Виталий опередил его по крайней мере на полдня.

Городской телефон Клары Иосифовны не отвечал. Скорее всего, вышла из дому по каким-то делам, решил Заборский, а раз так, заедет к ней перед отъездом. Виталий остановил такси и назвал водителю адрес Якова Матвеевича Ракошица — ювелирных дел «генерала».

Старый двухэтажный дом на дальней кривой улочке в районе Павлова Поля Виталий нашел не сразу. Уютный, утопающий в зелени акаций маленький дворик как бы затерялся среди множества таких же подворий старой части города. Виталию на миг даже показалось, что он приехал не в Харьков, а в Одессу.

Ну чем тебе не Молдаванка, еще раз отметил Заборский, пересекая двор дома, где проживал старый ювелир: те же покосившиеся низенькие скамейки под липой, скрипящие наклонные лестницы, ведущие на веранды второго этажа, огромных размеров прямоугольные простыни, которые вольготно полощутся на многочисленных веревках, опутавших весь двор.

Залюбовавшись «одесским двориком», Заборский не сразу заметил миниатюрного вида старушку в шляпе-таблетке, сером макинтоше и надетых на босу ногу резиновых калошах. Существо из прошлого века с любопытством разглядывало журналиста.

— Здравствуйте, мадам, — сказал он первое, что пришло в голову. — Извините, но немного засмотрелся на это сказочное великолепие. Наверное, местные художники и не догадываются, что Южная Пальмира у них через дорогу.

— Похоже, вы, молодой человек, заблудились, — ответила ему старушка, подозрительно снизу вверх, поверх старомодных очков оглядев Виталия. — Вам сказать, в какой стороне Одесса?

— О, еще раз прошу вашего пардону, просто я ищу одного человека. Вы ведь в этом дворе живете? — Виталию Заборскому показалось, будто эта, как говорится, ровесница Ильича плохо слышит, и он повторил чуть громче: — Я вас активно будоражу: вы живете в этом доме?

Но старушка оставалась все такой же спокойной и невозмутимой, она только ниже наклонила голову и сделала маленький шаг назад.

— Я понимаю, что у вас есть голос, чтобы так себя вести, — с нескрываемым недовольством ответила она. — Но зачем же так звонко кричать? Я вас хорошо слышу, как, впрочем, и вижу. Вы спрашиваете, живу я здесь или нет? А где же мне жить? Здание Госпрома давно занято моральными строителями коммунизма. Простите, а вы случайно не Барановский из отдела социального обеспечения будете?

— Нет, я, кажется, совсем не Барановский, — попытался в тон ей ответить Виталий, — я Заборский, журналист из Лугани — есть такой город, представляю один из телеканалов и приехал к Якову Матвеевичу Ракошицу.

Старушка с большим удивлением посмотрела на Заборского и еще на шаг отступила в тень веранды:

— Юноша, на девять дней приезжают только родственники и самые близкие друзья, а вас среди них что-то не мелькало. Тем более что и девять дней Яше было совсем в прошлом месяце.

— Как девять дней?! — вырвалось у потрясенного таким сообщением Виталия. Неужели он опять опоздал? — Ракошиц умер?

— А где вы такое видели, чтоб отмечать девять дней по живому человеку? Только Яша такое мог выкинуть — взять и умереть посреди полного и вечного здоровья!

— Яков Матвеевич умер внезапно? Он же был в преклонном возрасте… И что, никогда не болел?

— Яша, ясно, имел большое давление. Такое же большое, как и авторитет среди ювелиров. Но, увы, среди них были и те, кто делал ему нервы. И пописать в последнее время он ходил чаще, чем годовалый Моня из первой квартиры. Однако, согласитесь, это же не повод умереть в канун чемпионата мира по футболу.

— А как он умер? — отбросив деликатность, спросил Заборский и, заметив появившуюся в глазах старушки настороженность, продолжил: — Вот мое журналистское удостоверение, я приехал сюда, чтобы взять у Якова Матвеевича интервью, связанное с его профессиональной деятельностью. Меня направил к нему его старый друг Степан Степанович Беляков.

Что подействовало больше — удостоверение или упоминание о старом друге Белякове, трудно сказать, однако старушка заметно подобрела и теперь уже сделала шаг навстречу собеседнику.

— Коль вы журналист, так ступайте в собес и пришлите нам этого Барановского, — то ли попросила, то ли приказала она, — а то мы уже и забыли, как этот мерзавец выглядит. Что же конкретно до Яши, то я вам скажу откровенно, как самая близкая его соседка: он работал до последнего. Так он даже умер, а люди все равно идут. Вот совсем недавно заходили трое, а как узнали про наше горе — расстроились, примерно как вы. Хоть по виду были совсем не с телевидения, а скорее гопники с Малой Арнаутской. Уж я-то их повидала на своем веку. За версту чую!

Старушка обернулась и ткнула пальцем куда-то вверх и в сторону.

— Вон, на втором этаже его квартира. У Яши были золотые руки, и жили они отдельно от его туловища. Плохо только, что и голова у него начала жить самостоятельно. Это заявляю вам не я — так выразился милицейский доктор, который составлял заключение о его смерти. Они решили, что в ту ночь Яша выпил много снотворного и оттого под чайником забыл выключить газ. И тот газ потом навеки выключил Яшу. Да не смотрите вы на меня так криво. Яша всегда хорошо зарабатывал и плевал на свою вшивую пенсию, однако экономить газ и домовую электрику никогда не забывал. Не то воспитание. И потом, этот любитель поспать мог же весь двор взорвать газом! — возмущенно заключила она, но, заметив живой интерес собеседника, охотно продолжила: — А после вскрытия Яши нам сказали, что у него внутри оказалось столько клофелина, что его хватило бы, наверное, не только на весь наш двор, а и еще немножко Берте Исааковне из дома напротив.

— Ясно, — кивнул головой Виталий и снова спросил старушку: — Скажите, пожалуйста, а какого числа он умер? Это для нас очень важно.

— Так двадцатого июня его похоронили, а скончался он восемнадцатого.

«Восемнадцатого июня, — тут же автоматически прокрутил в уме Заборский. — Выходит, это было еще до того, как Беляков купил у Реваза пектораль, а значит, Яков Матвеевич Ракошиц к этому делу никакого отношения не имеет. Слава богу, хоть тут обошлось без этого древнего проклятия. Жаль, конечно, что не довелось встретиться с ювелиром, да и Беляков наверняка расстроится, узнав о смерти старика. Ну что ж, по всей видимости, выходы на Антиквара теперь придется искать в другом месте».

Прежде чем попрощаться с колоритной старушкой из харьковско-одесского дворика, он задал еще один вопрос:

— Скажите, а у Якова Матвеевича семья осталась или он ее не держал?

— Да какие вы спрашиваете вопросы, — ворчливо произнесла собеседница. — Семья?! Розочка, его покойная жена, это такая была красавица, что приходили на нее смотреть даже с оперного театра. Но Бог всего без меры не дает, и она умерла еще в девяносто седьмом от обширного инфаркта. Шо тут удивляться, живя с Яшей, можно было заиметь не только инфаркт, но и чесотку! А детей у них сроду не было. Из всех родных есть только один племянник, Миша Слуцкер. Кстати, он живет тут недалеко, первый дом в конце улицы, если уж вам так надо. Я вижу уже, что надо. Тогда найдете сразу, там не дом — чистый дворец. Но только вряд ли от Миши вы получите удовольствие. Даже Яша не мог его слышать, потому как не мог его и видеть. Он сюда редко заходил, хотя как-то перед похоронами Яша его пару раз приглашал на свой обед.

Услышав это, Заборский вопросительно посмотрел на Яшину соседку, и она его немой вопрос поняла.

— Нет, юноша! — воскликнула старушка, вскинув вверх руку. — Если вы вдруг думаете, что это Миша мог пожелать плохо Яше, то сразу выкиньте все это из своей больной головы. Да, оба они с характером, и Миша Яшиных гешефтов никогда не одобрял, но, в конце концов, они любили друг друга. Мише, слава богу, с самого детства перепадал от Яши хороший кусочек, а Яша имел копейку во все времена, какими бы они ни были. На эту копейку Миша прилично выучился и стал на ноги. Чтоб вы знали, Миша стал такой известный бизнесмен, что даже начал немножко стесняться Яши. А какие похороны он ему устроил, какой накрыл богатый стол… Сам главный раввин города отпевал нашего Яшу.

Старушка не умолкала. Было видно, что она готова говорить на эту тему еще пару часов как минимум.

— Яша оставил племяннику все, что у него было. Хотя Мише его наследство что торба без ручки. После похорон он сюда только один раз зашел. Наша комната рядом, и мой покойный третий муж Соломон — а он был известнейшим в городе пианистом — не раз говорил Яше, что его клиенты своим расхристанным видом мешают ему сосредоточиться на композиторе Рахманинове и если…

В общем, рассказ шел по нарастающей, и Виталий отчетливо понял, что если сейчас он не прервет этот поток откровений, то останется здесь еще минимум на пару часов.

Сославшись на срочные дела и пообещав при случае разыскать неуловимого Барановского, Заборский тепло попрощался со старушкой и, выйдя на уличный простор, с облегчением закурил. Ему в этом городе оставалось только одно дело — наведаться к матери погибшего археолога Реваза Мачивариани. Настроение у Заборского было на нуле. К сожалению, как и предыдущий его приезд, этот визит получался малопродуктивным.

Он выкурил сигарету, немного постоял в раздумье и позвонил Кларе Иосифовне. Та снова не отозвалась. Наверное, не вернулась еще из своего похода по магазинам, а быть может, и вообще уехала.

Чтобы убить время, Виталий все же решил зайти к племяннику ювелира Мише Слуцкеру, тем более что это было совсем рядом.

Огромный трехэтажный особняк из красного кирпича с вычурными башенками, разместившийся на пересечении двух соседних улиц, действительно нельзя было не заметить. Несколько иномарок, припаркованных вдоль высокого кованого забора, уютная беседка в саду за домом и хозяйственные постройки в глубине двора говорили о том, что в этом доме органично совмещаются офис и жилье. Изящная бронзовая табличка с лаконичной надписью «Зубопротезная мастерская “Мост”» служила тому подтверждением.

Перед тем как нажать холодную кнопку звонка, Заборский принял серьезный вид. Вопреки его ожиданиям, никаких объяснений визита не потребовалось. Раздался резкий металлический щелчок, калитка отворилась, и Виталий ступил на дорожку, вымощенную дорогой тротуарной плиткой.

— Итак, что вы хотели узнать о Якове Матвеевиче? Моя помощница решила, что вы представитель фирмы, поставляющей нам материалы, а вы, как я уже понял, пришли совсем по иному вопросу, не так ли?

Перед Заборским сидел плотный, среднего роста мужчина лет пятидесяти в белом халате, наброшенном поверх дорогого твидового костюма. Ни манерой поведения, ни своим внешним видом он ничуть не напоминал обитателей двора своего покойного дядюшки. Единственное, что сразу же бросалось в глаза и вызывало постоянное желание улыбаться, — это его волосы. Михаил Семенович Слуцкер был ослепительно рыж и очень кудряв. Казалось, красноватые кудряшки не знали на его теле границ: начинаясь на голове, они плавно переходили на шею, грудь и спину. И хотя видеть их под одеждой Слуцкера Виталий не мог, богатое журналистское воображение легко дорисовало сию живописно картину. Лишь глаза Миши, Михаила Семеновича, даже сквозь массивные, слегка притемненные очки-хамелеоны ярко мерцали контрастным изумрудным огнем.

К журналистскому удостоверению и рассказу о съемке репортажа, посвященного ювелиру Якову Матвеевичу Ракошицу, как и о его предполагаемой помощи старому другу в одном из щекотливых дел, Михаил Семенович отнесся равнодушно и смотрел на журналиста с плохо скрываемым подозрением.

— Я уже в курсе, что вы были у дома моего покойного дяди и что его соседка Елена Ароновна наговорила вам много всякой ерунды. И Степана Степановича Белякова — как вы говорите, старинного друга моего дяди — я не знаю и, простите, знать не хочу. Но раз уж вы здесь, пожалуй, отвечу на ваши вопросы. Примерно полчаса для вас у меня найдется. Да, — он заглянул в лежавшую на столе визитку, — Виталий Григорьевич, на мой взгляд, вам следует обратиться к дантисту. Когда вы представлялись, я заметил, что у вас существуют проблемы с левой «пятерочкой». Не затягивайте… Это я вам как специалист говорю.

А-а! Все-таки юность, проведенную в таком живописном квартале, полностью вычеркнуть из жизни невозможно, улыбнулся про себя Виталий, а вслух произнес:

— Яков Матвеевич, учитывая его огромный практический опыт по ювелирной части, мог бы дать нам несколько консультаций по делу, которым наша телекомпания сейчас занимается. К сожалению, я опоздал — ваш дядя скоропостижно умер.

— Да, все мы смертны, — задумчиво изрек Михаил Семенович и, выдержав подобающую такому случаю паузу, продолжил: — Дядя Яша действительно был неплохим специалистом в своем деле, если не сказать самым лучшим. Он брался за работу, от которой из-за сложности отказывались другие. Если ваш Беляков хорошо его знал, то наверняка рассказал вам и о другой стороне дядиной жизни, которую он особо не афишировал. В силу специфики работы дядя оказывал услуги разным слоям населения… Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

Виталию ничего не оставалось, как с умным видом поддакнуть.

Увлекшись, Михаил Семенович продолжал:

— А какие вещи он работал для государства! Его работы можно ставить в один ряд с изделиями знаменитого Фаберже. Кстати, дядя делал копии шедевров этого ювелира. Витрины многих музеев нашей страны, а может, и мира, украшают изделия моего дяди.

Михаил Семенович выдержал очередную небольшую паузу, как бы припоминая еще какие-то события.

— Дядя хотел, чтобы я пошел по его стопам, учил меня, натаскивал, часто помогал материально. Но я выбрал медицину — и тогда он обиделся. Он считал, что я должен продолжить его дело. А мне не хотелось сидеть в тюрьме. Хотя от дяди я все же перенял умение работать руками, но, как видите, в совершенно другой ипостаси. После смерти его жены, тети Розы, я хотел было вытащить дядю из старого дома, этого столетнего клоповника, но он так заартачился, что я больше эту тему никогда не поднимал. В последние годы чувствовал он себя не совсем хорошо, однако все равно работал, до последнего. А не спутай он тогда дозу снотворного, наверное, работал бы и дальше.

— Михаил Семенович, вы упомянули, что Яков Матвеевич выполнял некоторые государственные заказы. А Беляков рассказывал, что его другу доводилось изготавливать и копии знаменитой золотой пекторали древних скифов. Вы случайно не в курсе этих дел?

Виталию на миг показалось, что глаза Слуцкера сузились и в них мелькнула тревога, но буквально через мгновение тот смотрел на него уже спокойно и открыто.

— Конечно, в курсе. Тем более пектораль — это все же уникальная вещь! Дядя Яша всегда ею гордился, она была его своеобразной визитной карточкой. Если мне не изменяет память, в разное время он изготовил, кажется, две ее копии и всегда подчеркивал, дескать, для настоящего коллекционера эта вещь больше чем сокровище. Шутка ли, IV век до нашей эры! Вас интересует именно пектораль? Так поезжайте в Киев, там вас проконсультируют по этому вопросу лучше, чем я. А вам могу помочь в другом. Если вы еще не передумали делать репортаж о моем дяде, то могу передать вам его, так сказать, архив. Это разные записи, рисунки, эскизы вещей, зарисовки известных украшений, фотографии его работ и, наверное, многое другое. Они достались мне после его смерти, и. что с ними делать, я просто не знаю. Думаю, благодаря этому архиву ваш сюжет получится более правдивым. Пусть люди узнают о дяде правду. Светлая ему память…

Михаил Семенович тут же встал и понес свою рыжую шевелюру в соседнюю комнату. Вскоре он вытащил оттуда большой потертый чемодан коричневого цвета, углы которого были оббиты железными пластинами. Один из уголков отсутствовал, по всей видимости затерявшись еще в прошлом столетии.

Увидев столь неожиданный подарок, Виталий сразу даже не поверил своим глазам. Неужели удача все-таки повернулась к нему лицом?

— Спасибо вам за такой подарок, Михаил Семенович. Безусловно, архив вашего дяди мы изучим, и думаю, материалы, которые в нем содержатся, очень помогут нам при подготовке передачи. А потом я передам архив Степану Степановичу Белякову в память о его друге Якове Матвеевиче. Мне кажется, это будет правильно, — заверил он, глядя в глаза Слуцкеру.

— Ну что ж, тогда до свидания. Извините, меня ждут пациенты, — закончил разговор Михаил Семенович и, протягивая Виталию руку, напомнил: — Не забудьте показаться стоматологу, повторяю, что с зубами не шутят. Ну а если вам или же вашим знакомым вдруг понадобится хороший протезист, вот вам моя визитная карточка — всегда будем рады помочь, так сказать, по старой памяти.

Заборский спрятал в портмоне рельефную, выполненную на плотной бумаге визитку и вышел из дома Слуцкера.

До поезда оставалось всего часа два, а нужно было еще заехать к маме Реваза.

Виталий в третий раз набрал номер ее домашнего телефона, но тот, как и прежде, упорно молчал. Он подождал, пока включится автоответчик, и оставил Кларе Иосифовне сообщение, что к ней приезжал и хотел увидеться человек из Лугани, тот самый телекорреспондент, который взял на время диктофон ее сына. В заключение Заборский еще раз продиктовал номер своего телефона.

Ехать на Пушкинскую уже не имеет смысла, решил он, лучше сразу на вокзал. Узнать у Клары Иосифовны, как продвигается дело ее погибшего сына, можно и по телефону из Лугани.

Присев на старорежимный чемодан Ракошица, Виталий закурил в ожидании вызванного минутой раньше такси. Бросив взгляд на дом, из которого только что вышел, он заметил, как в одном из окон второго этажа мелькнула рыжая шевелюра хозяина. Его зеленые глаза внимательно рассматривали недавнего гостя…

Глава 24

Вооружен и очень… растерян

3 августа 2013 года

Черепанов стоял у окна и с интересом рассматривал Виталия, нахально ввалившегося спозаранку в его кабинет.

— Что это за дореволюционный чемодан ты сюда припер? Неужели стал мелким воришкой и громишь на вокзалах наглых фраеров? Или заделался собирателем раритетов и решил положить начало своей коллекции сумок и чемоданов разных эпох и народов?

— Ага, Иван Сергеевич, и это вместо душевного приветствия, мол, с приездом, Виталий Григорьевич!

Заборский поставил чемодан у двери и с наслаждением растянулся в кожаном кресле.

— А позвольте спросить, мой дорогой шеф, что это за неповторимая лексика у вас прорезалась? Похоже, сказывается общение с нашим общим другом Виктором или же тесное сотрудничество с капитаном Сидорченко. Ну а про этот чемодан я вам уже по телефону рассказывал.

— Признаться, не думал, что он окажется таким живописным, — заметил Черепанов. — А насчет моей лексики, Виталий, ты, похоже, прав: с кем поведешься, от того и наберешься.

— Больше общайтесь с приличными людьми, Иван Сергеевич, тем более что они к вам сами на доклад приходят.

— Ладно, помолчи уж, приличный человек, расскажи-ка лучше в деталях о своем путешествии в Харьков. Но учти, что у таких приличных людей, как ты, должны быть и новости приличные.

— Вот тут, мой неотразимый шеф, боюсь, пока похвастаться нечем, — грустно вздохнул Виталий и рассказал о своей случайной встрече со словоохотливой соседкой Якова Матвеевича Ракошица во дворе их дома и о последующем знакомстве с рыжим племянником ювелира Михаилом Семеновичем Слуцкером.

— М-да, — в раздумье промычал Черепанов, — получается, что в сухом остатке, кроме отвлеченных воспоминаний, ничего нет. Про смерть Ракошица я сообщу Степан Степанычу позже, сам понимаешь, очередная смерть настроения ему не прибавит. Опять начнутся разговоры об этом проклятии древних скифов. Боюсь, что и наша работа со списком коллекционеров теперь забуксует. Хорошо хоть, пока ты нежился в Харькове на волнах одесского гостеприимства, капитан Сидорченко работал в поте лица и кое-что для нас с тобой нарыл.

Достав из ящика письменного стола свой блокнот, он подсел ближе.

— Как мы и договаривались, Сидорченко поднял материалы дела о нападении на нашего оператора Стаса Папазова. Сначала, как ты помнишь, менты виновных не нашли и списали все на залетных гастролеров. Так вот, во время очередного профилактического мероприятия на нашем радиорынке сподвижники капитана задержали пацана, торговавшего крадеными телефонами. Среди них оказался и мобильник Стаса, который исчез у него при ограблении. Сидорченко «раскрутил» пацана и выяснил, что телефон ему передал какой-то… — Черепанов заглянул в свой блокнот, — ага, некий Сергей Паламарчук, который работает в магазине «Клубничка» грузчиком. Когда же его стали допрашивать, он сразу заявил, что нашел мобилу на улице и хотел продать ее, чтобы немного подзаработать. То, что он врет, понятно, но доказать это, как ты понимаешь, практически невозможно. У этого Паламарчука железное алиби: во время нападения на Стаса он вместе с такими же, как сам, отморозками до поздней ночи сидел в кафе. И есть свидетели, утверждающие, что оттуда не выходил. Вся эта компания в городе хорошо известна. Слышал небось о черных готах? Вот это они и есть, и наш Паламарчук там не последний человек. Так оно было или нет, а грузчика пришлось отпустить.

Заборский слушал своего шефа не перебивая. Действительно, очередная поездка в Харьков конкретных результатов не принесла, поэтому информация Сидорченко была крайне важной.

А Черепанов между тем продолжал:

— Ну, слушай дальше. Я передал капитану наш разговор с Олегом Сливко о том, как ему подсунули наркотики и как после задержания милиционеры взяли в оборот его мать. Коллеги капитана из отдела по борьбе с наркотиками сразу пошли «в отказку», мол, знать не знаем никакого Сливко и такими методами не работаем. Короче, там пока тоже глухо. Но одна интересная деталь все же нарисовалась. Сидорченко нашел-таки ту Аллу-Эллу, которая всучила Олегу пакетик с порошком, и по своим каналам аккуратненько выяснил, что она собой представляет. Оказалось, обыкновенная проститутка, которую менты используют как своего информатора и наводчицу.

Не прерывая рассказа, Черепанов что-то пометил в блокноте.

— Трогать эту красавицу Сидорченко пока не стал, она бы все равно пошла «в несознанку» да еще и насторожилась, а коллеги из наркоотдела ее бы точно «отмазали» как «необходимый и важный информационный источник». Но вот что интересно, Алла-Элла — а ее настоящее имя Алла Григоренко, — оказывается, тоже была замечена в кругу этих самых готов.

— Хорошо, и что из того? — спросил, пожимая плечами, Заборский. — А может, она крутится среди этих чокнутых готов по заданию ментов? Я уверен, что они там наркотой балуются, как мы с вами утренним кофе. Может, самому готом стать? Будет что вспомнить.

— А это, кстати, неплохая мысль, надо подумать, — вдруг совершенно серьезно сказал Черепанов. — Но боюсь, что ты в идеологии готов быстро разочаруешься. Ты же у нас парень веселый, а таких там не любят. Я на всякий случай собрал кое-какую информацию об этих «темных», думаю, что и тебе будет полезно это почитать.

Из лежащей на столе папки Черепанов достал какие-то распечатки и разложил их перед Заборским.

Виталий с любопытством углубился в чтение.

«Субкультура готов, пожалуй, самая загадочная и необычная из всех существующих в наше время. Главное отличие гота от обычного человека — это особенные, готические, принципы жизни. Один из таких принципов гласит, что сегодняшний день может быть последним в жизни, поэтому и прожить его нужно соответственно…»

— Вы что, Иван Сергеевич, советуете мне вступить в эту организацию? — спросил Заборский, откладывая прочитанные листы в сторону. — Из всей этой готской ахинеи мне интересна только информация о готах, так сказать, местного разлива. Да, не думал я, что в нашем городишке водятся люди с такими странностями. Хотя теперь припоминаю: пару раз на улице встречал этих разукрашенных клоунов. А не боитесь случайно, что мне у них так понравится, что возвращаться в вашу никчемную телекомпанию не захочется?

— Не боюсь. Через пару дней они тебя сами выгонят за болтливость.

Черепанов в задумчивости перелистал свой блокнот, а затем уже серьезно продолжил:

— В общем, Виталий, возьми эту информацию и прочти внимательно. Особенно ту ее часть, где собраны сведения о лидерах этого движения в нашем городе. Займись ими, может, и выплывет что-нибудь интересное. Я же пока поразмыслю, как выйти на Антиквара, а на досуге оценю содержимое твоего чемоданчика. Ну а чтобы ты чувствовал себя настоящим суперменом, вот тебе подарок от Белякова.

Он достал из сейфа новенький травматический пистолет «Форт» и протянул его Виталию.

— Это оружие скорее психологическое, но вблизи все же бьет прилично, поэтому применять его можно и нужно только в крайнем случае. Возьми и на всякий случай всегда держи при себе. Помнишь, как в «Бриллиантовой руке»? На всякий пожарный.

— Ну, надеюсь, теперь хоть посмертно дождусь почетной грамоты от нашей телекомпании, — в тон шефу ответил тот.

Он демонстративно сунул пистолет за пояс и гордо направился к выходу. И тут у него зазвонил телефон. Глянув на номер, Заборский остановился у порога, чтобы ответить на вызов. Наблюдая за Виталием, Черепанов заметил, как на его лице растет удивление.

— Знаете, кто это звонил? — спросил он. — Капитан Сидорченко. Вчера ночью кто-то вскрыл и тщательно обыскал квартиру Виктории Сливко. Из вещей ничего не взяли, впрочем, и брать там особенно было нечего. Капитан предположил, что искали что-то другое…

Внезапно Виталий напрягся и, внимательно посмотрев на шефа, с расстановкой произнес:

— А теперь, Иван Сергеевич, ответьте мне, пожалуйста, на очень простой вопрос: если это люди Антиквара, что они могли искать в квартире покойной Виктории Сливко? Ведь пектораль давно уже у них?!

Думая каждый о своем, они некоторое время молча постояли друг напротив друга. Затем Черепанов вернулся к столу и жестом пригласил Заборского последовать его примеру.

— Присаживайся, Виталий. Наша песня хороша, начинай сначала…

Глава 25

Масло священной оливы

134—63 до н. э.

По пути из Каппадокии Митридат и его верные воины отделились от основного войска и повернули в сторону Команы.

Величественный храмовый комплекс, в котором поклонялись богине Ма-Энио, стоял на высоком холме, насыпанном по приказу жрецов стараниями простого народа. Его колоннада была видна изо всех частей города и со всех близлежащих склонов, густо поросших сочным зеленым виноградом.

Этот храм уже многие годы славился влиятельностью и мудростью жрецов. Старшим из иеродулов[9] был верховный жрец Аннас — признанный наместник богов на этой земле. Молва приписывала ему способность вопрошать и получать ответы. И иеродулы, и теофореты[10] прислушивались к его знаниям особенно трепетно.

В полисе Аннас имел безграничную власть, и найти с ним общий язык означало для Митридата получить поддержку всех земель в округе.

Вооруженные всадники спешились, и повелитель, оставив меч, прошел внутрь святилища.

Верховный жрец в белых одеяниях вышел к Митридату в сопровождении священнослужителей.

— Я наслышан о визите великого царя понтийского, но… полон недоумения. Чем мы обязаны столь неожиданному гостю?

Митридат стоял один, без оружия, против десятка жрецов, повидавших на своем веку всякое. Храмовая казна всегда была желанной добычей для разного рода самозванцев и царей, но благодаря дипломатическому таланту жрецов до сих пор удавалось не только сохранять, но и приумножать богатства храма богини Ма.

— Я стою перед вами преисполненный уважения, и намерения мои благородны. Каппадокия отныне и навсегда земля Понтийского царства, но никакая сила не сможет преклонить волю богов. Оттого я здесь.

— Понимать ли это как повеление или же ты пришел с миром, Митридат? — Аннас был в напряжении.

— Я пришел как законный повелитель, которому нужен достойный наместник! — эту фразу Митридат произнес громко и отчетливо, так, как надлежит истинному победителю.

— Что ж… Если это так, пройдем в храм.

Верховный жрец жестом приказал священнослужителям оставаться на месте и пригласил Митридата следовать далее. Они шли несколько минут, пока не попали в похожее на зал для приемов помещение. Верховный жрец предложил царю присесть на скамью, сам же устроился напротив.

— История святилища говорит о том, что еще никто не добивался силой расположения богини Ма. Ты поступил мудро, Митридат, — пришел без оружия. Я слушаю тебя, мой славный гость.

В знак своих благих намерений Митридат положил руки на стол:

— Жители Команы — люди богоугодные. Благодаря покровительству Ма и мудрости жрецов в городе царит мир и покой. В мои планы не входит разрушать эту идиллию, но римляне… Они не такого мнения, как я. У города есть только один шанс жить спокойно — знать и быть уверенным, что войска понтийцев всегда будут стоять на страже его покоя.

— А что ты хочешь взамен своего покровительства?

Аннас был наслышан как о беспощадности Митридата, так и о его коварстве, поэтому насторожился. Правда, от него сейчас мало что зависело: он не обладал той силой, какая имелась у понтийского царя.

— Твоя самая главная обязанность — вопрошать правду у богов, воздавать им молитвы и вовремя приносить жертвы для исполнения той самой правды.

— Ты только за этим проделал столь долгий путь? Я с трудом верю в это. До сей поры у нас просили или требовали силой оружия только денег. И нужды просящих были не всегда угодны богам. Что ты скажешь об этом, Митридат? — Аннас по-прежнему не верил своему высокому гостю.

Митридат встал, благодаря чему верховный жрец смог еще раз оценить мощь его фигуры, и, заложив руку за спину, торжественно известил:

— Я делаю тебя своим наместником в Комане. Ты будешь собирать подати здесь и одновременно являться стратегом моего гарнизона. Десятину от податей следует отдавать в царскую казну. Это все.

Аннас тоже встал, так как теперь разговаривал со своим царем, но ответ сообщил не сразу, а выдержав определенную паузу.

— Ну что ж, — решительно сказал он, — думаю, жители нашего города поймут меня правильно, если я соглашусь с твоим предложением. Мир для нас ценен, и нам, слава богам, до сих пор удавалось спастись от разрухи. Однако мне кажется, это не все, что ты хотел сказать, повелитель…

Митридат, меривший зал своими огромными шагами, вдруг остановился и посмотрел на жреца своим цепким взглядом. Повелитель всегда осторожно относился к тому, чего не понимал, и подобное испытание его очень раздражало. Общение жрецов с богами являлось одним из таких испытаний. Можно ли им верить? Не богам — жрецам? Наделенные силой неведомой власти, они порой состязались с ним в значимости и влиянии на людские умы и тем самым, хотели того или нет, по влиятельности могли сравниться с любым правителем мира.

— Ты прав, Аннас, — Митридат усмирил неожиданную вспышку гнева. — Да, это не все. То, о чем мы с тобой договорились, лишь часть дела. Жрецы многих святилищ возносят молитвы, чтобы услышать ответы богов. При этом многие из них получают противоречивые ответы. Мне нужно знать, насколько правильно они понимают волю богов. Я знаю, что ты никогда не ошибаешься.

— Если наши знания могут быть полезны, что ж… я помогу, это не сложно, тем более на таких условиях, которые ты предложил… Но ты не веришь мне до конца, повелитель, я вижу это.

— Иногда я не верю самому себе, Аннас. Как только я доверяюсь кому-либо, сразу становлюсь уязвим, как пята Ахиллеса.

— В знак того, что ты можешь мне верить, я расскажу, что вижу впереди себя. Но тебе, повелитель, придется немного подождать. Мне нужно обратиться к божественной Ма.

Не дожидаясь ответа, верховный жрец удалился в святилище.

Долгое время Митридат оставался в одиночестве. Начиная подозревать неладное, он тут же успокаивал себя: если бы жрец задумал что-то худое, то давно бы осуществил свой коварный план. Тишина, царившая в святилище, умиротворяла его.

Когда солнце скатилось за горизонт, в зал вошли жрецы с факелами, чтобы разнести огонь по стенам. Они появились молча и молча исчезли, только шелест их одежд, сопровождаемый отблесками огня, обозначил их присутствие.

Наконец вернулся верховный жрец Аннас. В руках он нес факел и что-то завернутое в кусок ткани.

— Наши молитвы были услышаны, Митридат, и богиня Ма-Энио-Беллона соблаговолила послать мне озарение. Если ты готов смирить гордыню и услышать ее ответ, я готов тебе его передать.

Аннас вставил факел в кольцо на стене, отчего огонь оказался у него за спиной. Лица его видно не было, лишь очертания фигуры тенью падала к ногам повелителя.

— Говори, жрец, я готов!

Митридат скрестил руки на груди и широко расставил ноги. Так он всегда делал перед битвой, чтобы чувствовать под ногами землю и своим видом придавать воинам уверенности в победе.

— Ты решил, что уже стал могущественным и всесильным. На самом же деле это не так. Твое предназначение еще не свершилось. Это будет трудный путь, полный и триумфов, и поражений, и ты сейчас в самом его начале. Чего будет больше — зависит от твоей мудрости. Ты, повелитель, уже успел нажить себе врагов, твои победы не прошли бесследно и принесли тебе не только славу, но и проклятие. Оно настолько сильно, что любой иной человек давно иссох бы под его тяжестью, но тебе удается с ним бороться. Пока удается… Если ты достигнешь такого могущества, как тебе предначертано, то станешь равным богам и будешь вознесен на Олимп. На тех, кто равен богам Олимпа, никакие проклятия не действуют. Но, если проклятие овладеет тобой, ты станешь бестелесным духом, обреченным на вечные скитания в подземном царстве Аида[11], и дух твой будет обречен на вечные мучения и истязания. Такая же судьба постигнет и твоих многочисленных детей.

Митридат VI Евпатор стоял не шелохнувшись, внимательно слушая каждое слово жреца.

— Есть ли какое-то лекарство от этого проклятия? — Аннас задал вопрос, который сейчас терзал повелителя, и сам на него ответил: — Есть. Найди в своем сердце место для любви и милосердия.

Митридат выслушал верховного жреца и, когда тот замолчал, обратился к нему.

— Ты, Аннас, как и все жрецы, противоречив и загадочен, — его голос стал низким и полным угрозы. — Достичь могущества в той мере, которая мне предначертана судьбой, без силы и жестокости невозможно. Рим не будет ко мне милосерден, он сотрет меня в прах, а вместе со мной и всех вас, стоит лишь мне проявить слабость.

— Выбор за тобой, повелитель, — жрец смиренно сложил руки и опустил голову в поклоне. — Однажды ты уже отпустил пленных воинов, дав им денег на дорогу домой, — это как раз и было твое милосердие, Митридат.

— Я не могу отпускать всех римских воинов! Они не оценят такого великодушия, да и Сулла будет только рад тому, что солдаты его легионов возвращаются из баталий в целости.

Повелитель уже не говорил, а кричал:

— Это была минута слабости!

— Нет, то была минута великодушия! — верховный жрец негромко, но уверенно перебил своего царя. И повторил: — Великодушия!

Он выдержал паузу.

— Я не могу давать тебе советы, как побеждать в жестоких войнах, а ты не можешь помочь мне в моих предсказаниях. Ты сам выбираешь свой путь. Но всегда помни о силе проклятия!

Аннас развернул ткань, которой был обернут небольшой керамический сосуд, плотно закрытый пробкой.

— Здесь находится масло священной оливы. Помни, как только сосуд опустеет — проклятие овладело тобой полностью, и ты ничего уже не сможешь изменить. Это масло было отжато в год твоего рождения, и оно проживет с тобой всю твою земную жизнь, сколько бы тебе ни было отмеряно. Но… берегись проклятия женщины, выносившей твое семя! От такого проклятия лекарства нет.

Жрец протянул Митридату маленькую амфору и покорно склонил голову.

— Теперь ты знаешь о себе все, и тайн для тебя больше нет.

Глава 26

Чемодан с сюрпризами

3 августа 2013 года

Когда Заборский ушел, Черепанов еще раз попытался проанализировать создавшуюся ситуацию. Отдельные события хоть и слабо, но уже становившиеся ему более-менее понятными, почему-то снова не складывались в единый пазл. Получалось, что он не только не представлял, как подобраться к загадочному Антиквару, но в настоящий момент уже не улавливал логики его действий. До звонка капитана Сидорченко поступки Антиквара были вроде бы понятны, объяснимы и даже прогнозируемы. Теперь же все опять стало запутанно и туманно.

Чтобы было легче рассуждать, Черепанов поступил так, как делал всегда, когда попадал в подобную ситуацию. Он взял чистый лист бумаги и сверху крупными буквами вывел слово «Антиквар». Ниже стал излагать текст, который содержал следующее: «1. Антиквар хотел иметь пектораль. 2. Реваз Мачавариани продал пектораль Белякову. 3. Антиквар похищает ее у Белякова, при этом убивают его жену».

В правом углу листка Черепанов пометил: «Установлено!» — и вернулся к своему списку.

«4. Узнав о частном расследовании, Антиквар пытается помешать с помощью письма из министерства. 5. Чтобы скрыть следы, люди Антиквара убивают свидетелей — Реваза Мачавариани и Викторию Сливко. 6. Пытаются найти и убрать Олега Сливко».

«Логично!» — последовала очередная пометка в углу листка.

Затем Черепанов вывел фразу, после которой надолго задумался: «7. Смерть ювелира».

В размышлениях прошло минут десять, после чего напротив этой строчки Черепанов поставил три вопросительных знака и далее написал: «8. Обыск в квартире Виктории Сливко».

Именно это сообщение нарушало стройность логических построений. Черепанов в который раз задавал себе вопрос: что искали в квартире Сливко? Если ее сына Олега, то зачем было копаться в вещах и устраивать в доме настоящий погром? Возможно, боялись, что против них остались улики? Но какие? Виктория Сливко мертва, Олег находится у нас и ни о каком Антикваре и тем более о пекторали, как говорится, ни сном ни духом. И даже если эти улики существовали, почему люди Антиквара не пытались уничтожить их раньше? Вот тут, скорее всего, логики нет, а если и есть, то пока не совсем понятная.

В самом низу своих записей Черепанов вывел: «архив ювелира». Встав из-за стола, он достал из шкафа чемодан и перенес его на журнальный столик. Щелкнув слегка поржавевшими пружинными замками, поднял крышку. Всю оклеенную ярко-красным плюшем внутренность чемодана занимали полиэтиленовые пакеты с фотографиями и письмами. Кроме того, тут находились выгоревшие от времени пухлые папки, аккуратно завязанные «на бантик» синими матерчатыми тесемками.

Иван начал с пакетов. Вытряхнул содержимое одного из них — на стол веером посыпались черно-белые любительские фотографии. Черепанов взял верхнюю и стал рассматривать. На фоне парковой листвы и живописного фонтана был запечатлен чернявый франт в пиджаке, сапогах и фуражке. На следующем снимке он был уже в группе таких же модников, рассевшихся на парковой скамейке с лихо закушенными папиросками в зубах. На других фотографиях красовались молодые улыбающиеся девушки в расклешенных плиссированных юбках с высокими и оттого смешными прическами. Судя по датам, обозначенным выцветшими от времени чернилами, на фото были сам Яков Матвеевич Ракошиц и, наверное, друзья его молодости.

В чемодане нашлось немало старых снимков, на которых, видимо, были запечатлены родители хозяина архива. В отдельной, туго стянутой белой резинкой пачке лежали фотоснимки молодой черноволосой женщины с огромными бархатными глазами и едва заметными темными усиками над верхней губой. Иван перевернул фото и на обороте прочитал надпись: «Любимому Янкелю от Розалии. С тобой навсегда! Харьков, 1950 год». «Похоже, это покойная жена ювелира», — догадался Черепанов.

В другой пачке он обнаружил фотографии, сделанные, скорее всего, где-то на Севере, и, судя по одежде и виду запечатленных на ней людей, явно во время отбывания Ракошицем срока в лагере.

Черепанов отложил фотографии в сторону. Смотреть их было интересно, но его не покидало чувство, что он делает что-то недозволенное. Иван вложил снимки в полиэтиленовые пакеты и взялся за папки.

Их содержание отражало не личный, а скорее профессиональный аспект жизни Якова Матвеевича Ракошица.

Все папки были помечены датами и содержали в себе фотографии, наброски, эскизы и полноценные рисунки изделий, над которыми работал ювелир. Каждый рисунок или фотография сопровождались отдельной подписью, из которой становилось понятным, кто и когда заказывал мастеру украшение. Как правило, указывались полные данные клиентов, но иногда только их инициалы. Среди заказов присутствовали колье, броши, перстни, серьги, браслеты…

Черепанов отыскал папку, на которой стояла дата «1970–1977 гг.» — именно в это время могла появиться копия золотой пекторали скифов.

Среди бумаг он отыскал фотографию дубликата пекторали, а также многочисленные эскизы и пояснения приемов ее изготовления, сделанные рукой Ракошица.

Как следовало из бумаг старого ювелира, киевский Музей исторических драгоценностей заказал ему две копии пекторали, выдав официальное разрешение на их изготовление и снабдив золотом нужной пробы. И если над первой копией Яков Матвеевич работал почти пятнадцать месяцев, отметил Черепанов, глядя на даты, то вторую изготовил за три с половиной. Сегодня эти копии находятся в музейных экспозициях: одна — в Киеве, другая — в Днепропетровске.

В этой же папке Иван обнаружил эскизы огромного золотого перстня с бриллиантами, помеченного как заказ какого-то цыганского барона по имени Михай Черару, и жемчужных серег в оправе из белого золота для известной певицы Люды З. «Неужели для Людмилы Зыкиной? — подумал он. — А почему бы и нет?»

Черепанов снова вернулся к золотой пекторали и стал изучать ту страницу, где Ракошиц делал пометки о заказчиках. Вдруг он заметил приписку карандашом, сделанную под основным текстом и немного стершуюся, оттого плохо заметную с первого взгляда: «№ 1 — Киевск. муз. ист. ценностей», «№ 2 — Дн-ий. ист. муз.». Ниже была нарисована стрелка, указывающая на цифры 2005.05.

Черепанов подошел к столу, взял лупу и с ее помощью стал рассматривать стрелку с цифрами. Эта приписка была сделана ювелиром значительно позже, чем предыдущая запись. Скорее всего, здесь были указаны год и месяц. Он тут же нашел папку с наклейкой «2004–2013 гг.» и стал искать материалы, относящиеся к 2005-му. Его внимание привлек лист бумаги, вырванный из обычной ученической тетради, на котором карандашом была нарисована стрелка и указана дата 1973.04, а чуть ниже — «№ 3 — для З. П.». Вот это да! Выходит, несмотря на запрет, Яков Матвеевич сделал третью копию пекторали! И самое главное, заказал эту копию клиент с инициалами З. П. А вот кто такой этот таинственный З. П. и зачем ему понадобилась копия пекторали, может подсказать, пожалуй, только Беляков.

Одной рукой Иван потянулся за телефоном, чтобы позвонить Степану Степановичу, другой машинально перелистывал бумаги. Внезапно его рука зависла в воздухе: перед ним снова лежали фотографии золотой пекторали. Он стал внимательно всматриваться в сплетение звериных и людских фигурок. Все верно, это была та самая пектораль, которую пять минут назад он видел в папке семьдесят третьего года. Да, подумал Черепанов, тут без Белякова и его бутылки виски не разберешься. Разыскивая в телефонной книжке номер Степан Степаныча, он пробежал глазами по записям с техническими подробностями, оставленным дотошным ювелиром, и в графе «Заказчик» обнаружил нужную ему фамилию — Ст. Беляков. Но эту фамилию он искал в памяти своего телефона!

Одеревеневшим пальцем Черепанов сбросил вызов и вновь уставился на лежавший перед ним лист. Сомнений не было: четким каллиграфическим почерком старого ювелира было написано «Ст. Беляков». Отложив в сторону бумаги, он снял пиджак, распустил узел галстука и пересел на диван. Несмотря на то что в кабинете продолжал работать кондиционер, Ивану стало жарко. «При чем здесь Беляков?» — спросил себя Черепанов. Если верить записям старика, Степан Степанович сделал у него заказ на изготовление копии пекторали, но зачем? Ведь он сам не раз подчеркивал, что дубликатов не признает и не допустит их присутствия в своей коллекции. Выходит, соврал? И что самое интересное, он получил высококлассную копию перед самым приходом к нему археолога из Харькова…

Черепанов потратил почти час на то, чтобы просмотреть оставшиеся бумаги Ракошица. Слава богу, сведений о какой-нибудь еще пекторали он не обнаружил.

Иван решил слегка передохнуть, чтобы отвлечься от сюрпризов, которые ему преподнес чемодан ювелира:

— Аня, мне, пожалуйста, два кофе, и, если можно, покрепче.

— Вы кого-то ожидаете, Иван Сергеевич?

— Судя по всему, я жду очередного маразма. И мне все больше и больше кажется, что он уже на подходе.

— Тогда кофе делаю с коньяком, — ответила ровным голосом Аня, ничуть не удивившись иронии шефа, — а вдобавок подам еще и рюмочку абсента. Этот напиток сделает ваш диалог с гостем более содержательным.

И тут же отключила внутреннюю связь. Похоже, общение с Виталием Заборским не прошло для нее даром…

После дозы крепкого кофе Черепанов вновь принялся перебирать бумаги из архива старого ювелира. За этим занятием прошло еще полтора часа, но он так и не нашел ответа на вопрос: зачем Белякову понадобилось заказывать копию пекторали. В конце концов он решительно взял телефон и уже второй раз за день набрал номер Степана Степановича.

Тот на удивление быстро откликнулся, будто ожидал его звонка.

— Привет, Пинкертон! — Беляков явно находился в легком подпитии и, понятно, в добром расположении духа, что в последнее время случалось с ним очень и очень редко. — Если у тебя ко мне что-то срочное, то я нахожусь недалеко и могу заехать.

Было слышно, как Беляков дает команду водителю развернуться и ехать к офису телекомпании «Зенит».

— Слышал, Шерлок Холмс? Через пять минут буду у тебя, готовь закуску!

— Аня! — нажал кнопку вызова Черепанов. — Приготовь, пожалуйста, что-нибудь перекусить… Беляков в гости напросился.

— А я уж подумала, что это ваш маразм проголодался… — с иронией в голосе ответила секретарь и, зная о привычках гостя, добавила: — Это уже будет не маразм, уважаемый Иван Сергеевич, а скорее запой.

Беляков не заставил себя долго ждать. Примерно через восемь минут в приемную Черепанова с пакетом, в котором позвякивали бутылки, вошел его водитель, а следом за ним появился и сам Степан Степанович.

— Хорошо, что ты позвонил. Как чувствовал, что у меня настроение хорошее, а поговорить не с кем. Признавайся, зачем я тебе понадобился? — начал Беляков, но, заметив лежавший на диване старый чемодан и раскрытые папки с фотографиями и рисунками пекторали, осекся. — Слушаю тебя, Иван Сергеевич.

Отодвинув в сторону пакет с выпивкой, он присел к столу. Черепанову даже показалось, что за пару секунд его гость протрезвел.

О второй поездке Заборского в Харьков, смерти Ракошица и его рыжем племяннике, а также о содержимом старого чемодана Иван рассказывал Степан Степанычу, наверное, минут двадцать, и все это время Беляков слушал его без эмоций. И только когда он перешел к вопросам, возникшим после просмотра папок ювелира, особенно того листка, на котором была указана его фамилия, Беляков начал хмуриться и даже злиться.

— Перед тем как я тебе кое-что поясню, — Степан Степанович кивнул в сторону лежащего на диване чемодана, — предлагаю опрокинуть по маленькой для трезвости мышления и ясности ума в наших с тобой головах.

Он подтянул к себе пакет и достал из него пару бутылок. В стоявшие на столе стаканы плеснул себе водки, а Черепанову — его любимый виски и, не дожидаясь, как говорится, приглашения, одним глотком выпил.

Черепанов к стакану с виски даже не прикоснулся: сейчас, как никогда, ему нужна была «трезвость мышления и ясность ума».

— А теперь, Ваня, слушай меня внимательно, — Беляков как бы специально выдержал минутную паузу и продолжил: — Никакой копии пекторали я у Яши не заказывал. Я даже не припоминаю, когда видел его в последний раз. Но у меня, Иван Сергеевич, другое из головы не выходит: кто был заказчиком третьей копии пекторали? Если этот таинственный З. П. заказал себе копию, чтобы потом выдать ее за оригинал, то это по крайней мере глупо и непрофессионально. Яша только с виду был простачком, но близкие к нему люди знали, что на каждой копии антикварных вещей он ставит свою метку, которую случайный человек никогда не заметит. Поэтому вариант, что некий З. П. заказал копию пекторали с целью подмены, можно сразу исключить. Но что-то мне подсказывает, что этот З. П. в нашем кругу был не случайным человеком. Думаю, он заказывал ее не для перепродажи или банального подлога, а для каких-то иных целей. Яша со случайными людьми не работал, и если он взялся за выполнение такого заказа, как копия пекторали, то, значит, хорошо и давно знал заказчика.

Опрокинув очередную дозу и даже не закусив, Беляков продолжил:

— Правда, что…

— …этот З. П. является опытным коллекционером, пока стопроцентно утверждать мы не можем, — довел до конца его мысль Черепанов. — Это вы хотели сказать, Степан Степанович? Кстати, человека с такими инициалами в вашем списке я тоже не обнаружил.

— Ты меня, Иван Сергеевич, удивляешь. Я что, посылал вас к Яше, чтобы вы узнали мою фамилию? Да бог с вами… — очередная доза алкоголя придала Белякову силы. — И вообще… Не о том мы сейчас говорим. Нам этот таинственный З. П. из 1973 года пока не нужен. Вы не заметили главного: мы-то ищем совсем другую пектораль, о которой, кроме Реваза Мачавариани, меня и еще какого-то там Антиквара, никто не знал и не знает.

Из серебряного портсигара с выгравированной в уголке монограммой Степан Степанович достал свою пахучую сигарету, не спеша щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Клубы сизоватого дыма сразу же окутали собеседников. Так продолжалось некоторое время.

Затушив сигарету, он сделал пару глотков и продолжил:

— Я тебе еще раз повторяю, Иван Сергеевич, что никакой копии пекторали не заказывал. Сейчас тебе придется поверить мне на слово. И с какого перепугу Яша вписал мою фамилию в свою картотеку, тоже не знаю, — Беляков затянулся новой сигаретой и выпустил кольцо дыма, вспарившее у них над головами. — Но сначала о том, что ускользнуло от твоих глаз и очень озадачило меня. Поясню. Рассматривая фото и наброски моего друга Ракошица, я сразу понял, что никакого отношения к пекторали Мозолевского из Толстой Могилы они не имеют. Это копия пекторали, которую мне продал Реваз Мачавариани.

Запала пауза. Черепанов подошел к раскрытому чемодану и стал внимательно рассматривать фотографии с пекторалью. Вернувшись к столу, он налил себе виски и, не размешивая его колой, выпил.

— Ну тогда, Степан Степаныч, я вам тоже расскажу новость, которую вы еще не знаете. Не так давно в квартиру покойной Виктории Сливко проникли неизвестные и устроили там обыск по полной программе. Вопрос первый: что они там искали. Вопрос второй: нашли или нет. А вот мои на этот счет рассуждения. Возможно, я в чем-то и ошибся, но давайте пройдемся по этому списку.

Иван передал заполненный им листок Белякову. Они просидели до темноты, детально анализируя каждое слово в выкладках Черепанова. Теплый вечер опустился на пыльные улицы и тополя Лугани. Одинокие машины отрывочно сигналили на соседнем перекрестке и с визгом пропадали в череде ночных фонарей. Иван открыл настежь окна, и липкий августовский воздух как бы без спроса проник в кабинет, вытесняя понемногу табачный дым и запахи алкоголя. Почти закончилась закуска, давно была отпущена домой Аня, а они все рисовали и рисовали на бумаге возможные версии развития событий и планы действия их небольшой команды.

— Все, Степан Степаныч, давайте подытожим наш разговор, — сказал, наконец, порядком уставший от бурного дня Черепанов. — Так вот, если исходить из наших предположений, то у Якова Матвеевича Ракошица могли заказать копию «нашей» пекторали пять человек, которые в разное время имели к ней доступ.

С этими словами Черепанов положил перед Беляковым лист бумаги с выведенным крупными буквами заглавием «Список заказчиков»:

1. Реваз Мачавариани. Мог заказать копию себе на память (что маловероятно).

2. Степан Степанович Беляков. Мог заказать копию для последующей демонстрации друзьям (утверждает, что этого не делал).

3. Полина Григорьевна Белякова. Скрыв от мужа, заказала копию, чтобы использовать ее как повседневное украшение (маловероятно).

4. Виктория Михайловна Сливко. Могла заказать копию по приказу Антиквара.

5. Михаил Семенович Слуцкер. Имел доступ в квартиру ювелира, пользовался доверием дяди.

— Что же у нас получается, дружище? — произнес Беляков, перечитывая список, составленный Черепановым. — То, что тут упоминаюсь я и моя жена, — ладно, за себя как-нибудь сам постою, а о покойниках плохо не говорят. Но я вот что тебе, Иван Сергеевич, скажу: если мы все правильно учли, то, на мой взгляд, самым вероятным заказчиком копии пекторали является не кто иной, как…

Он с некоторым изумлением посмотрел на Черепанова и нерешительно ткнул пальцем в одну из фамилий списка.

— Хотя… Но этого просто не может быть! — воскликнул Степан Степанович. — Значит, у меня что-то… или же со мной…

Прочитав фамилию, на которую указал Беляков, Иван с удивлением посмотрел на своего собеседника:

— А ведь, похоже, вы правы. Завтра же начнем отрабатывать эту версию.

Глава 27

Все дороги ведут в Харьков

5 августа 2013 года

К своим коллегам в харьковское УВД милиции капитан Андрей Сидорченко отправился не сразу. Сначала переночевал у двоюродного брата жены, а на следующий день поехал по адресу, указанному на золотистой визитке, которую передал ему накануне Черепанов. Такси, петляя некоторое время среди малоприметных частных домиков, наконец доставило его прямо к особняку с готическими башенками и табличкой на калитке «Зубопротезная мастерская “Мост”». Звонить и предварительно договариваться о встрече с Михаилом Слуцкером он не стал — решил, что неожиданный визит будет намного эффективнее, чем запланированный. Оставалось только застать этого человека в своем доме-офисе. «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро», — бодро пел в своей песенке-бурчалке сказочный медвежонок Винни Пух, и эту медвежью истину Сидорченко намеревался проверить прямо сейчас, нажимая кнопку звонка.

— Работаем с девяти часов утра, — ответил из домофона раздраженный женский голос. — Ждите еще пятнадцать минут и тогда снова звоните. Только обязательно назовите номер своего заказа.

— Извиняюсь, но мне нужен Михаил Семенович Слуцкер. Я сотрудник уголовного розыска капитан Сидорченко. Вот мои документы, — и он ткнул удостоверение в камеру видеофона.

— Одну секундочку, — у женщины моментально пропали недовольные интонации, — я сейчас о вас доложу.

Не через секундочку, конечно, но через несколько минут раздался характерный звук открывающегося замка и навстречу Сидорченко вышла миловидная дама средних лет в медицинском халате и с утра чуть растрепанная.

— Пройдемте со мной, пожалуйста, Михаил Семенович вас уже ожидает.

Каким капитан представлял себе Слуцкера по описанию Виталия Заборского, таким он и оказался — коренастым, беспросветно рыжим и этаким располагающе-хитроватым мужичком.

— Здравствуйте! К вам в гости уголовный розыск, не возражаете? — представился как бы неформально и вежливо Сидорченко и показал свое удостоверение. — Если не ошибаюсь, вы и есть Михаил Семенович Слуцкер. У меня к вам несколько вопросов.

— Насколько я понимаю, — включился в разговор хозяин кабинета, внимательно рассмотрев удостоверение, — вы не из харьковского управления. Что ж, чем обязан?

— Не волнуйтесь, Михаил Семенович, вас пока никто ни в чем не обвиняет. Мой визит носит больше консультационный характер. Но, если вы с чем-то не согласны, я могу организовать для вас и повестку. Надеюсь, где находится управление внутренних дел, вы знаете?

— Хорошо, — успокоился, немного подумав, Слуцкер. — А что, собственно, вас интересует? Сразу скажу: что касается документов на индивидуальную трудовую деятельность, они у меня в полном порядке. Налоги плачу вовремя. Жалоб на нашу работу, слава богу, у пациентов не было. Что еще?

— Михаил Семенович, меня не интересует деятельность вашей фирмы. Я хочу поговорить о вашем дяде — Якове Матвеевиче Ракошице, а если быть уж совсем точным, то о последних месяцах его жизни и о работе над копией золотой пекторали.

Слуцкер, как ни странно, сказанному ничуть не удивился. У капитана появилось ощущение, будто эту встречу он ожидал со дня на день.

— Я так понимаю, ваше посещение и визит молодого человека из вашего города, — спокойно заговорил он, — это звенья одной цепи? Более того, судя по всему, он с вами из одного ведомства?

— Насчет цепи вы, Михаил Семенович, определенно правы, а вот по поводу ведомства ошибаетесь. Товарищ Заборский, которого вы сейчас упомянули, обычный журналист, действительно собирающий материалы о вашем дяде. Правда, не скрою, он иногда нам помогает, — капитан выдержал паузу. — Так вот, я бы хотел, Михаил Семенович, чтобы вы мне рассказали то, что утаили от него. И заметьте, я уверен, что вы сделали это не специально.

— Интересно, что я такого мог утаить? Я рассказал вашему журналисту все, что знал, и еще чемодан с бумагами дал в придачу. Это я в прямом смысле, надеюсь, вы в курсе… — Слуцкер нервно встал и прошелся по кабинету, косо поглядывая на Сидорченко. — Дядины дела — это его личные дела, и я к ним никакого отношения не имею.

— Возможно, и так, не стану возражать. Но в нашем, как вы выразились, ведомстве возникли подозрения, что смерть вашего дяди не была случайной. Поэтому только от вас зависит, как долго вы будете находиться в списке подозреваемых лиц. Но пока вы в первых рядах этого списка.

— Как же так?! — Слуцкер, казалось, действительно был удивлен и растерян. — Честно говоря, я всегда предупреждал дядю, чтобы он прекращал браться за «левые» заказы. Как чувствовал, чем это может для него закончиться. Но в последние годы дядя ничем серьезным не занимался. Разве что брошки соседкам ремонтировал. Кому мог помешать старик?

— Брошки, говорите? Да нет, уважаемый Михаил Семенович, — капитан с иронией посмотрел на Слуцкера. — Не так давно ваш дядя изготовил копию, а может и не одну, золотой пекторали древних скифов. Не мне вам рассказывать, сколько стоит такая работа. Скажу вам честно: в ваших интересах рассказать мне все, что вы знаете об этом заказе и, самое главное, о заказчиках. Не исключено, что они сами скоро на вас выйдут. И поверьте мне, не для того, чтобы воспользоваться услугами вашей зубопротезной фирмы.

Невесело усмехнувшись, Слуцкер принялся судорожно тереть виски. Даже сквозь многочисленные веснушки было видно, как он побледнел.

— Тогда слушайте, — начал он. — О том, что дядя взялся за изготовление копии пекторали, я узнал случайно, когда он пришел ко мне и стал просить денег взаймы. Вы это можете себе представить: Яков Ракошиц просит взаймы?! Я о таком позоре и подумать не мог! Вот тогда он мне и рассказал, что работает над копией пекторали, и в самый неподходящий момент, когда работа уже почти готова, у него закончились деньги. Это он так сказал, прости его господи.

— Минуточку, — насторожился капитан. — Выходит, у заказчика не было денег?

— Я так понял, что аванс все-таки был, но в ходе работы появились непредвиденные расходы. Такое бывает… Я еще попробовал отговорить дядю от подобного гешефта, но он меня даже слушать не стал. Сказал, что такую интересную работу готов делать и бесплатно. И кто он после этого?

— Скажите, а кто был заказчиком такой интересной работы, ваш дядя случайно не сказал?

— Вы не знали моего дядю! Он никогда не упоминал имен своих клиентов. Да я этим никогда и не интересовался. Еще маленьким я усвоил одну истину: там, где блестит золото, — никаких имен. Денег я, конечно, ему дал. Вот, кажется, и все.

— Михаил Семенович, а вас не удивило, что ваш дядя взялся за такую серьезную работу? Все-таки не мальчик, зрение не то, да и руки…

— Увы, нет, — как бы сожалея, покачал головой Слуцкер и сразу пояснил: — Ведь он уже делал несколько копий этой пекторали. Правда, это было еще при Советском Союзе… Но руки-то помнят! Он даже взялся изготовить ее за месяц! Представляете?!

Сидорченко помолчал. Потом заметил:

— Но это была другая пектораль, не та, копии которой он уже делал.

— Простите, что вы сказали? — Слуцкер искренне удивился. — А что, разве у нас в стране существует какая-то другая пектораль? Я о такой что-то никогда не слышал. Ведь это же открытие века! Вы, господин капитан, случайно ничего не путаете?

— Понятно, — не обращая внимания на всплеск эмоций хозяина, гнул свою линию капитан и тут же задал новый вопрос: — Скажите, Михаил Семенович, а долг он вам вернул или нет?

— Я вас умоляю, какой долг? — спокойно, но с некоторым сожалением в голосе ответил Слуцкер. — А когда дядя умер, так я вообще понял, что эта тема не для меня…

— И почему же вы так решили? Вы, умный, а точнее сказать мудрый, человек, решили не вмешиваться в эту тему?! Почему?

— Потому что хочу жить! — сорвавшись на фальцет, почти выкрикнул Слуцкер. — Я сразу понял, что дядя умер не от того, что хотел попить чаю или что вы там в протоколе написали. Поставил чайник на плиту, выпил снотворного и… отравление газом! Какой чай, уважаемый? Дядя и так писал через каждые двадцать минут. Он что, враг себе, чтобы на ночь пить чай? — Михаил Семенович замолчал, но потом решительно заявил: — В это время у него кто-то был. Только не спрашивайте, почему я этого не говорил раньше. Потому что боялся. И сейчас боюсь. Вот вы поговорите и уедете, а мне здесь оставаться. Дяде уже ничем не поможешь, а у меня жена, дети, бизнес. В конце концов, я жить хочу… Тихо и спокойно.

— Ну, допустим, я верю, что к смерти своего дяди вы действительно не имеете никакого отношения. Но неужели за все это время вы у него не видели никого из посторонних?

— А я их таки должен был видеть? К дяде я заходил редко, а после похорон вообще был там один раз. К слову, тогда и забрал тот самый чемодан с бумагами дяди. Скажу откровенно: в нем я особо не рылся, ну, заглянул разок, и только. Мне эти бумаги ни к чему. У меня свой бизнес и заниматься всякими скифскими цацками нет времени.

Высказав это на одном дыхании, Слуцкер умолк и некоторое время находился в задумчивости. Затем, запустив волосатую пятерню в свои рыжие кудри и глядя прямо перед собой, неспешно продолжил:

— Вот что я хочу еще сказать. Когда дядя просил деньги на материал для своей срочной работы, у меня создалось впечатление, будто заказчику он не очень-то и доверяет или вообще плохо его знает. Почему он не попросил денег у него?

Сидорченко сначала чему-то усмехнулся, а затем спросил:

— А почему вы говорите «у него»? Что, заказчик не может быть женщиной?

— Да не знаю я этого! Дядя о своих клиентах всегда говорил как бы нейтрально — заказчик. Хотя к нему, надо признать, приходили не только мужчины, но и женщины. Знаете, — снова помедлив, заметил Слуцкер, — вы по этому поводу к его соседке Елене Ароновне Фидман обратитесь. У этой старушенции с годами все отмирает, а вот глаза и уши, наоборот, прогрессируют. Это я вам как медик говорю. Необъяснимый для науки феномен. Дама она, конечно, специфическая, старой одесской закалки, если узнает, что вы из милиции, может и послать. А знаете что? Давайте я вас этой Елене Ароновне сам представлю. Хоть она и считает меня бандитом с большой дороги, но что с пожилого человека возьмешь? Я помню, как много лет назад она со мной по-соседски нянчилась и угощала всякими вкусностями. Господи, как давно это было…

К дому с «одесским» двориком Михаил Семенович подъезжать не стал — оставил машину метрах в ста от него. Капитану пояснил, что если Елена Ароновна увидит его автомобиль, то разговор будет только о сумме наворованных им денег. Распахнув калитку, отозвавшуюся противным скрипом, они вдвоем нырнули в глубину двора. На первый взгляд капитану показалось, будто там никого нет, однако Слуцкер уверенным шагом направился в сторону вросшего в землю столика, приютившегося под старой раскидистой липой. За столом он увидел небольшого росточка старушку и, вспомнив рассказ Виталия Заборского о своем знакомстве с «мадам», невольно улыбнулся. На этот раз старушка была в пестрой косынке, зеленом халате и сиреневых велюровых тапочках. Она так органично вписывалась в этот нехитрый, но своеобразный дворовой пейзаж, что Сидорченко на минутку показалось, будто здесь идут съемки фильма о пятидесятых годах прошлого столетия.

Постояв у столика почти целую минуту и не удостоившись внимания «мадам», Слуцкер нарочито громко откашлялся и учтиво произнес:

— Здравствуйте, Лена Ароновна! Как ваше здоровье? А мы вот с товарищем… э-э-э…. Ну, в общем, проходили мимо, решили заглянуть…

Старушка не спеша повернула голову в их сторону и, будто только сейчас заметив, произнесла:

— Здравствуй, Миша! А скажи-ка мне, мой дорогой мальчик, с каких это пор ты стал дружить с милицией?

«Ничего себе старушка! — отметил про себя капитан, который уже и сам забыл, когда в последний раз надевал форму. — Вот тебе и жена композитора».

— Таким глазам, как у вас, бабушка, любой опер позавидует. Как ни странно, но вы попали в точку, — решил действовать напрямую Сидорченко. — Да, я именно оттуда, откуда вы и подумали.

Но Елена Ароновна на его слова, как, впрочем, и на него, не обратила никакого внимания и снова обратилась к Слуцкеру:

— Миша, запомни раз и навсегда: это во все времена кончалось плохо. Тебе шо, дядя никогда не говорил, с кем нужно дружить?

Слуцкер от ее слов неловко поежился, затем покосился на Сидорченко, но данную щекотливую тему развивать не стал, а лишь пожал плечами: мол, он ведь заранее предупреждал о возможном развитии событий.

— Мы пришли к вам по делу, Лена Ароновна. Этот человек — капитан уголовного розыска и очень интересуется дядей Яшей, а точнее посетителями, которые навещали его совсем недавно. Что вы на это скажете?

Старушка наконец удостоила капитана Сидорченко своим долгим острым взглядом.

— Я вам, гражданин милиционер, никакая не бабушка, как вы изволили выразиться. Ладно, капитан, садитесь, и я послушаю, шо вы имеете мне сказать, — немного оттаяла Елена Ароновна. — И учтите, я готова послушать за вашу просьбу, но только ради Яши, если он, конечно, видит нас теперь сверху. А он таки видит…

— Елена Ароновна, меня интересуют последние месяцы его жизни. Скажите, пожалуйста, вы случайно не замечали, чтобы незнакомый вам человек приходил к Якову Матвеевичу перед самой его смертью?

— Да вроде бы ничего такого не было, — задумчиво проговорила старушка. — Ну там, приходили к нему клиенты, и часто, так то и раньше было. Недавно один приходил, даже уже после похорон. Шустрый такой паренек, говорил, шо он с телевидения. Вот он и интересовался Яшей и его работами. И все. О нет, нет, — хлопнула она себя сухонькой рукой, — заходил как-то еще один урка и колотил в дверь, будто сумасшедший. Я ему говорю, мол, шо ты стучишь, как шахтер каской на большом митинге. Нет уже Яши, и в ближайшее время не будет. Умер. А он в ответ, дескать, кто же мне теперь золотой крест на пузо сделает?

— А до случая с газом, кто приходил, Лена Ароновна? — подсказал ей на всякий случай Слуцкер. — Я же знаю, что в последние месяцы дядя для кого-то выполнял большой заказ. Кто-то же за заказ говорить приходил?

— Нет, вы посмотрите на этого юношу, — всерьез возмутилась старушка, — он мне за Яшины дела будет рассказывать и ждет, что я за Яшиных клиентов расскажу. А потом те клиенты придут сюда и в моем доме сделают такое, что Яшин газ покажется мне чистым кислородом. Хотя, прости Миша, но мне особо и рассказывать-то нечего. Ну, припоминаю, пару-тройку раз приходила к нему какая-то непонятная личность. Объявлялась только тогда, когда стемнеет. Роста эта личность среднего, примерно как вы, — кивнула она головой на Сидорченко, — всегда в капюшоне и с большим зонтом.

— И что, вы даже не попытались поближе рассмотреть эту личность? — с отчаянием в голосе спросил капитан. — Выходит, я сюда зря ехал?

— Ладно, так и быть, раскрою вам тайну. Только учтите, шо не для вас говорю, а для Яши-покойника. Таки да, был грех, и я подумала, мол, шо это к Яше на старости его лет вдруг стала ходить какая-то женщина? И почему я про это не знаю? Короче, однажды я вовремя вынесла мусор и с этой Яшиной посетительницей столкнулась прямо лицом к лицу перед самой лампочкой. Вот тогда я ее и разглядела как следует. А то как Яши не стало, то и лампочку вкрутить уже некому. Вчера вот приходила Берта Иосифовна, так мы друг друга на лестнице найти не могли — вокруг сплошная темень.

— Да вы, Елена Ароновна, не волнуйтесь, вам Михаил Семенович сегодня же все лампочки поменяет! — немного наигранно воскликнул капитан Сидорченко и достал из папки несколько фотографий. — Сейчас я покажу вам некоторые снимки, пожалуйста, внимательно на них посмотрите, возможно, кто-то из этих людей окажется тем таинственным посетителем, а быть может, и посетительницей.

Нацепив для пущей важности на нос очки, Елена Ароновна стала внимательно рассматривать фотографии. Просмотрев в третий раз все снимки, старушка уверенно взяла одну из фотографий и протянула Сидорченко.

— Нет, капитан, той незнакомки здесь нет. А вот этот красивый мужчина у Яши был. И даже не один раз.

— Вы, Елена Ароновна, уверены, что на данном фото изображен тот самый посетитель Якова Матвеевича? — уточнил пораженный ее выбором Сидорченко.

— Гражданин капитан, не портите мне день своими глупостями. Я сразу, как увидела, так этот портрет для себя и отметила. На остальные я потом смотрела просто из интереса своего возраста. С памятью у меня пока все в полном порядке.

Быстро оформив показания разговорчивой старушки, Сидорченко попрощался, вызвал такси и тут же позвонил Черепанову.

— Приветствую вас, Иван Сергеевич! — прокричал он в мобильник, как только тот отозвался. — Сообщу пока самое главное. Я сейчас встречался с племянником ювелира. Он подтвердил, что заказ на копию пекторали у дяди был и он его исполнил в срок. Только вот денег за свою работу получить, увы, не успел. Заказчика, как утверждает племянник, он лично не знает, но соседка старого ювелира, некая Елена Ароновна Фидман, у которой я сейчас был, на фото узнала одного из посетителей Ракошица. Да, Иван Сергеевич, ваши предположения полностью подтвердились. Но хотел бы попросить вас попридержать пока эту информацию. Надеюсь быть на месте уже завтра, и тогда мы все подробно обсудим. Мне еще нужно заскочить к ребятам в управление.

В городском управлении милиции Сидорченко встретился с подполковником Яковлевым — старым другом полковника Перебейноса еще по учебе в Киевской академии внутренних дел. Подполковник встал из-за стола и протянул Сидорченко руку.

— Ну здравствуй, капитан! Звонил мне твой шеф. Как там его, кажется, Юрий Викторович? — пошутил он.

Продолжая говорить, Яковлев достал из старомодного сейфа обычный скоросшиватель для бумаг и положил перед Сидорченко.

— Держи, капитан. Сам понимаешь, отдать эти бумаги твоему начальнику я не могу. Передашь ему все на словах, надеюсь, память у тебя хорошая?

Не теряя времени, Сидорченко углубился в чтение документов, которые подготовили харьковские коллеги. Сразу было видно, что поработали они профессионально: справки, ориентировки и протоколы допросов были составлены грамотно и по существу. Прочитав некоторые из них несколько раз, Сидорченко закрыл папку.

Подполковник положил ее в сейф:

— Признаться, я особо в это дело не вникал, но кажется мне, что мои орлы хорошо потрудились и твой шеф будет доволен. Так что с Юрия Викторовича причитается как минимум бутылка беленькой. Только скажи ему, пусть привезет лично, а мы уж встретим как положено.

Попрощавшись с гостеприимным подполковником, Сидорченко направился на вокзал.

Засыпая под негромкое позвякивание ложек в стаканах, он в который раз удивился превратностям своей профессии. Вот, кажется, знаешь о человеке все, что только можно знать, а потом — бац! — и оказывается, что ничегошеньки ты о нем и не знал. Ну вот взять хотя бы сегодняшний случай: кто бы мог подумать, что…

Капитан так и не успел додумать свои философские размышления, его веки сомкнулись, и он заснул с чувством исполненного долга. В отличие от Заборского, в Харьков он все же съездил не зря…

Глава 28

В ожидании удара

134—63 до н. э.

Пергам ликовал! Митридат с триумфом возвращался в свою новую резиденцию с несчетными богатствами, завоеванными в Малой Азии у римлян. Каравану верблюдов, груженных тюками сокровищ, не было конца и края.

Сам Митридат, облаченный в доспехи, ехал на коне впереди своего войска, и жители Пергама приветствовали его громкими возгласами. Старики, женщины, дети встречали победителей с таким энтузиазмом, будто видели подобное зрелище первый раз в жизни. Безусые юноши, бравшие в руки меч только с разрешения наставников, таращились на уставших, покрытых серой пылью пехотинцев с завистью птенцов, еще не видавших земли с высоты полета.

Следом шли конница и колесницы, с которых в походном положении были сняты косы. В бою, двигаясь со скоростью ветра, колесницы наводили панический страх на врагов. Сейчас даже без своего страшного оружия они были символом мощи понтийцев. Следующие одна за другой победы над Римом придали жителям всех поселений Малой Азии уверенности. Они видели в Митридате своего защитника. Никто до него не одерживал столько побед над организованными римскими легионами.

Победитель считал, что дело сделано, даже несмотря на то, что предводители противников проконсул Луций Кассий и царь Никомед Вифинский укрылись на Родосе и выбить их оттуда пока не удавалось. Ничего, думал Митридат, часть понтийской флотилии осталась осаждать непокорный остров, и его падение остается лишь вопросом времени. А теперь пришла пора для пиров.

В последующие дни повелитель с щедростью, достойной царя, раздавал покоренные земли своим полководцам и прочим приближенным. Греческим городам, оказавшимся в его власти, милостью царя была дарована свобода от уплаты податей на пять лет и прощены все государственные долги.

В честь победы в театре было устроено представление, прославляющее понтийского царя.

Наполнившие амфитеатр горожане, затаив дыхание, смотрели спектакль. Актеры, изображавшие понтийских воинов, беспощадно громили актеров в одеянии римских наемников. В кульминационный момент хор исполнил оду, а женщины в белых одеждах с венками в руках проследовали к Митридату, чтобы сопроводить его на орхестру.

Повелитель соблаговолил пройти к актерам, и театр взорвался овациями. Возгласы из амфитеатра «Спаситель!», «Божественный!» услаждали его слух.

Представление продолжалось. Но теперь в центре его находился сам Митридат. Он нисколько не смутился, напротив, подыгрывал актерам, в нужный момент подавая руку певицам и танцовщицам.

Когда хвалы победителю достигли апогея, над «сценой» появилась богиня победы Ника. С помощью только им известных хитростей и приспособлений актеры спустили «с небес» к ногам Митридата статую богини с крыльями за спиной и венцом в правой руке.

Царь, продолжая играть свою роль, протянул руки к Нике, приветствуя ее появление и утопая в возгласах всеобщего ликования. «Богиня» медленно спускалась к своему избраннику — и вот он, момент триумфа!

Торжествуя, оттого что «богиня победы» становится рядом с ним, Митридат так махнул рукой, что задел венец. Статуя пошатнулась, и гипсовый символ победы упал к ногам Евпатора, разлетевшись на мелкие кусочки. В театре воцарилось тревожное молчание. Кто-то закрыл руками лицо, кто-то в испуге схватился за голову — сила веры в предзнаменования была настолько велика, что всех присутствующих в тот момент терзал один единственный вопрос: что это значит.

Царь посмотрел на мелкие кусочки, некогда бывшие венцом, а затем повернулся лицом к публике.

— Наш путь к победам над Римом был устлан не пухом и не лепестками роз! — воскликнул он. — Наш путь лежал через предательство союзников и кровь наших солдат. Мы подчинили Азию, Вифинию и Каппадокию, мы придем на помощь эллинам, страдающим от римского грабежа и взяточничества. Наша следующая цель — это земли, с которых боги повелевают нами и покровительствуют нам. Мы освободим Олимп от римского рабства, освободим Афины! И на этом пути меня никто не остановит! Эти осколки — самое малое, через что мне придется переступить ради победы.

Митридат переступил через разбитый венок и сделал шаг навстречу зрителям.

— Против римского владычества, за всеобщую свободу! — провозгласил он и в знак своей решимости и будущих побед вскинул руки вверх, а замершая в оцепенении публика тут же взорвались одобрительными криками и аплодисментами.

Тем же вечером во время пира, устроенного в ознаменование победы, Митридат собрал приближенных полководцев.

— Рим не простит нам такой дерзости. Контрнаступление его легионов всего лишь вопрос времени. Мои слова об эллинских землях сказаны прилюдно, и пусть римские шпионы доносят сенату о наших намерениях. У Понта теперь достаточно сильная армия, и я обязательно выполню обещание.

Царь поднял бокал и выпил вина.

— Пелопид, ты возьмешь несколько отрядов и усмиришь непокорных ликийцев. Они остались одни, без поддержки, и долго сопротивляться не будут. Слух о нашей силе, думаю, дошел и до них. Как только ликийцы увидят облако пыли из-под копыт нашей конницы, у них пропадет всякое желание воевать.

— Я докажу, мой повелитель, что твой выбор правильный! — Пелопид был счастлив, что Митридат поручил ему, молодому полководцу, не имеющему за спиной громких побед, усмирить мятежный город.

— Ты, сын мой, — Митридат кинул взор в сторону Арагонта, — пойдешь с войсками в сторону Македонии, и будь осторожен — римское влияние там особенно велико. Не обещай покоренным никаких благ и милостей, до тех пор пока это не станет крайней необходимостью. Жди удара и днем и ночью. Окружи себя самыми преданными людьми и будь все время начеку.

— Отец, можешь не сомневаться, у меня хороший учитель.

В знак благодарности за возможность проявить себя в настоящем деле Арагонт поднял бокал.

— Теперь ты, Архелай…

Архелай был самым способным и опытным из всех полководцев царя. И своим нынешним триумфом Митридат был во многом обязан ему.

— Ты возглавишь флот и пойдешь в Элладу. Именно ты нанесешь первый удар римскому орлу. Афиняне будут благодарны тебе за освобождение.

Как самый старший из присутствующих, Архелай встал.

— Мой царь, — сказал он, — силу понтийского оружия римляне уже познали в полной мере. Я уверен, что найду поддержку у эллинов, и мы вместе сокрушим неприятеля. Этот кубок я поднимаю за тебя, повелителя и благородного воина!

С этими словами полководец одним духом выпил вино и, исполненный готовности служить, господину сел на место.

Митридат поднялся. На фоне всеобщего веселья, повернувшись спиной к пирующим и стараясь не обращать на себя внимания, он обратился к доверенным военачальникам:

— А теперь, когда вы, мои преданные воины, знаете о своей предстоящей судьбе, сообщу вам главное: в каждом городе по пути своего следования вы должны чувствовать себя в полной безопасности и знать, что не получите вероломного удара в спину. Таких городов будет много, и далеко не все встретят вас с благоговением. Те, кто получил освобождение от податей, будут благодарны, а иные… Там есть римские купцы, ростовщики, вольные поселенцы, и, пока у вас в тылу эти люди, об успешном продвижении вперед думать нечего. Сделаем так: перед тем как вам отправиться в поход, я пошлю гонцов во все гарнизоны, и мои наместники получат приказ извести этот род. Безжалостно и навеки!

— За нашего повелителя Митридата Евпатора, повелителя земель понтийских и главного врага Рима! За великого стратега и милостивого защитника эллинов!

Архелай резко поднялся с места, рискуя в этом порыве перебить своего царя. В ответ Митридат милостиво улыбнулся…

Тайный приказ царя, адресованный всем сатрапам, гласил: выждав тридцать дней, всем сразу напасть на римлян и италиков, в том числе на их жен, детей и отпущенников, которые принадлежат к их роду; убив их, без погребения бросить в мусорную яму, после чего все имущество передать в пользу царя Митридата. Тем, кто скроет живых римлян, — казнь. Тем, кто будет хоронить тела убитых, — наказание или казнь на усмотрение правителей городов. Тем, кто уведомит о скрывающихся преступниках, — награда царская. Рабам, раскрывшим принадлежность своих господ к италийцам, будет дарована свобода. Заемщикам, указавшим по той же причине на своих кредиторов, прощается половина долга.

И началась резня.

Пергам сформировал отряды воинов, вооруженных как для настоящей битвы, и, едва стали поступать доносы, они не знали сна и покоя. Те италийцы, которые уверовали в силу богов, поспешили укрыться в храме Асклепия, но встретившие воинов священнослужители открыли им двери.

Сквозь проем свет луны узкой полоской упал на каменный пол, и плачущие женщины с детьми забились по углам храма, прикрывшись темнотой. Определить местонахождение жертвы по плачу и всхлипываниям для воинов не представляло труда. Стрелы летели на звук, вонзаясь в тела обреченных. Некоторые страждущие, обнимая статуи богов, падали на пол, но и там их настигали понтийские лучники. Те, которые еле дышали, но продолжали издавать стоны, получали удар мечом, и их руки так и оставались у ног богов, которые в ту ночь отвернулись от всякого, кто имел италийское происхождение.

Та же участь постигла римлян и в Эфесе, с той лишь разницей, что они бежали в храм Артемиды.

Десятки, сотни городов были залиты кровью не только мужчин, которые могли бы выступить против Митридата, но и их жен, детей и даже рабов. Обреченные, пытавшиеся бежать от гибели морем, получали смерть более легкую, нежели те, которые были убиты или сожжены в своих домах, — их настигали военные корабли, которые таранили легкие суденышки, пуская на дно всех, кто в них находился.

Только в городе Тралл горожане не решились приложить руку к убийству: уж слишком много среди них было римлян. Правда, не подчиниться Митридату означало вынести самим себе приговор, но слишком яркими были их воспоминания о том, как по их улицам прошли легионы понтийских воинов. Они с эллинами особо не церемонились — насиловали и убивали так, будто вместо мирного населения видели перед собой лютого врага. Тогда они вырезали больше половины жителей, и выжившие смирились. Но… не простили.

Городские старейшины наняли варвара по имени Феофил, который славился своей жестокостью. Варваром его считали, потому что за любой косой взгляд в свою сторону он мстил ударом. И хорошо, если это был кулак. В действительности Феофил был пафлагонцем, но легенду о себе не спешил развенчивать. Он получил обещанную ему плату, собрал несколько десятков таких же, как он, негодяев и стал сгонять жителей, указанных старейшинами, в храм Согласия. Некоторые из горожан, оказавшие сопротивление у своего дома, там же нашли и свою смерть. А когда улицы города были зачищены, Феофил и его головорезы мечами истребили всех, кто находился в храме.

Так было в каждом городе. Так было везде.

Но не знали еще эллины Малой Азии, что римский сенат, прослышав о невиданной резне, решил, что это и есть последняя капля их терпения, и кинул жребий. Его вытянул Люций Корнелий Сулла — римский консул, который и возглавил армию из пяти легионов для войны с Митридатом.

— Повелитель, наместники докладывают, что во всех полисах твой приказ выполнен, — принес ему весть прибывший воин.

— Насколько пострадали римляне в наших землях? — пребывая в задумчивости и как бы и не замечая своего подданного, спросил Митридат.

— Убито около ста пятидесяти тысяч италийцев и римлян, мой господин.

— Ну что ж, теперь за свои тылы мы можем быть спокойны. Следовательно, в ближайшее время надо ожидать ответного удара…

Глава 29

Отец и сын

8 августа 2013 года

— Ну слава богу, кажется, живой и без всяких внешних признаков, так сказать, «готической архитектуры»!

Черепанов нарочито внимательно оглядел Виталия Заборского и усмехнулся. Несмотря на насмешливый тон, в его голосе чувствовались нотки тревоги.

— А где же черные круги под глазами и мертвецкая бледность на лице? Похоже, что ты зря провел время в кругу передовой молодежи нашего города.

Заборский остановился посреди кабинета и, театрально подняв руки, заунывным голосом продекламировал:

Я мрачен сам, и вид мой тоже.

Скрыл белый грим прыщи на роже,

И я собой ужасно горд,

Ведь я большой и страшный гот!

Черепанов рассмеялся:

— Ну вот, теперь узнаю прежнего сотоварища по оружию. А то я уже было испугался: десять секунд как пришел и все молчишь.

— Служу телекомпании «Зенит»! — ответил Виталий, усаживаясь в свое любимое кресло.

— Тогда я дважды спокоен! — в том же духе подхватил Черепанов и добавил: — Ты давай поскорее выходи из образа загадочного гота и рассказывай, что полезного узнал у этой братии. Надеюсь, время потратил не зря?

— Да смотря с какой стороны посмотреть, — уже серьезным тоном произнес Виталий и, несколько секунд помолчав, продолжил: — Там не все так просто, Иван Сергеевич. Даже не знаю, с чего начать.

— А ты, мой юный друг, начни с самого начала. Глядишь, по ходу и разберемся с твоими непростыми сложностями.

Черепанов сел напротив Виталия, всем своим видом показывая, что он внимательно слушает. Последующие десять минут говорил только Заборский.

Как и договорились, уже на следующий день он пришел в кафе «Белый аист», где традиционно устраивали свои посиделки местные готы. На фоне посетителей кафе эта компания молодых людей выглядела как стая ворон на белом снегу. Одетые в черные кожаные одежды, они вальяжно расположились в дальнем углу. «Как им в этой спецодежде не жарко?» — подумал Виталий, но, увидев на одном из парней длинный черный плащ и сапоги с высокими голенищами, решил оставить свой вопрос при себе.

Особо не заморачиваясь и зная, что сумеет разговорить даже мертвого, Виталий решил действовать напролом. Подойдя к группе молодежи и выждав момент, когда на него обратят внимание, он представился журналистом городского телевизионного канала, который прибыл сюда для сбора материала о новой молодежной субкультуре, представителями которой оные и являются. Следующие несколько минут Заборский пересказывал им страшилки о готах, которые накануне вычитал в интернете, но, уловив на лицах своих собеседников признаки легкого отвращения, вовремя остановился. Подозвав официанта, Виталий заказал всем по пиву и объявил, что в этот вечер он угощает всех. Худющая прокуренная девица тут же подвинулась, освобождая для гостя место. Несколько человек заявили, что узнали его, так как видели по «ящику».

Слово за слово… В общем, Виталий особо и не напрягался. Его новые знакомые оказались словоохотливыми собеседниками, а появившаяся через пару минут бутылка водки и вовсе ускорила коммуникационный процесс. Ближе к закрытию кафе Заборский уже знал, что таких ребят, как его новые друзья, в городе насчитывается около ста человек. Среди них есть не только подростки, но и люди с солидным положением в обществе. При этих словах собеседники Виталия многозначительно переглянулись. И вообще, они за чистоту своих рядов и всякую шваль подзаборную к себе и на пушечный выстрел не подпустят. Похоже, это было правдой.

Внимательно присмотревшись к своим новым знакомым, Заборский обратил внимание, что большинство из них крепкие ребята лет 25–30. Более того, все эти привычные прибамбасы готов в виде шипованных ошейников, серебряных крестов, колец и цепочек смотрелись на них неестественно. Еще Виталий заметил, что в компании присутствующих за столом были и такие парни, которые за весь вечер ни разу не притронулись к спиртному и не выкурили ни одной сигареты. Они о чем-то тихо разговаривали, изредка бросая внимательные взгляды на журналиста, звонили по мобильным телефонам. У Виталия сложилось впечатление, что эти парни скорее работали, чем отдыхали.

Потихоньку кафе опустело. Стали расходиться и друзья-готы. Худенькая девушка, которая молча просидела весь вечер рядом с Виталием, решительно взяла его под руку и заплетающимся языком спросила:

— Ну и что ты имеешь мне предложить?

Заборский понял, что такого шанса упускать нельзя, и в том же тоне ответил своей спутнице:

— Имею честь предложить вам, мадам, продолжить наше общение в более веселом месте.

Минут через двадцать они уже были в ночном клубе. Охрана на входе с подозрением посмотрела на девушку, но, встретившись взглядом с Заборским, расступилась. Полутемный зал встретил их громкими звуками музыки, под которую ритмично раскачивалось больше сотни подростков. «Вот уж попал так попал, — подумал Виталий, — главное, знакомых не встретить, а то перед женой придется неделю оправдываться».

К счастью, его «мадам» осталась равнодушной к танцам и сразу потащила Виталия к барной стойке. После нескольких порций текилы и шампанского Виталию даже не пришлось задавать вопросов. Анжела — а именно так звали эту представительницу прекрасного пола — выложила ему все, что знала о своих друзьях-готах. Знает ли она Аллу Григоренко? Конечно, знает! Прямо сейчас может ее позвать, и они вдвоем устроят Виталию такое, что он и представить себе не может. Кто такой Сергей Паламарчук? Редкая скотина. Любитель поразвлечься, только вот когда дело доходит до денег, так сразу в кусты. Одним словом, грузчик. Хотя, если кокс нужен, Паламарчук как раз и пригодится. У него есть все и всегда. Только эта сволочь никогда в долг не дает. А лучше всего, когда приезжает Эдичка. Ты не знаешь, кто такой Эдичка? Да ты полный отстой! Эдика все знают. Это же он всеми здесь заправляет. А сам живет в Киеве, он крутой юрист. А в Лугани филиал его юридической конторы. И вообще, папа Эдички — народный депутат, имя которого случайным прохожим знать не положено…

— Короче, Иван Сергеевич, я еще пару дней покрутился среди этих отморозков, и у меня сложилось крепкое впечатление, что все они такие же готы, как мы с вами шаолиньские монахи.

В это время по селекторной связи раздался голос секретаря:

— Иван Сергеевич, звонят из городского управления милиции. С вами хочет переговорить полковник Перебейнос. Соединить?

— Ну и какой ответ, Аня, ты хочешь от меня услышать? — с раздражением спросил Черепанов. — Соединяй, конечно.

Уже через секунду в трубке раздался громогласный голос Юрия Викторовича Перебейноса.

— Слушай, хлопче, и дэ ты в биса на мою голову взявся? — полковник пыхтел, как кипящий самовар. — Шукай свого Пинкертона Заборского, и шоб через пять хвылын булы у меня на ковре. Развели тут, понимаешь мне, антимонии, сыщики хреновы…

Черепанов поймал себя на мысли, что давно хотел узнать истинное значение любимого полковником слова «антимонии», но решил отложить это до лучших времен.

— Перебейнос так орал, что его любезное приглашение, я надеюсь, ты слышал.

— Шеф, а что вы успели натворить, пока меня не было?

— Этот же вопрос я хотел задать тебе, сыщик хренов…

Они рассмеялись. Напряжение, витавшее в воздухе после рассказа Виталия, исчезло. И даже «приглашение» начальника городской милиции явиться к нему на ковер не могло испортить им настроения.

— А не выпить ли нам, мой юный друг, по чашечке хорошего кофе? — предложил Черепанов, набирая номер Анечки. — Будет что вспоминать в ближайшие лет пять-семь…

— Ну и шуточки у вас, Иван Сергеевич. А может, нас приглашают в управление, чтобы вручить почетные грамоты или — еще лучше — ордена и медали за наши геройские действия? Не знаю, как вы, а я так даже на денежную премию потяну. Одна «мадам» чего стоит. Кстати…

Но Черепанов не дал Заборскому развить тему денежного эквивалента общения с городскими готами. Он подсунул ему исписанный с двух сторон листок. Это был итог их недавних посиделок с Беляковым. Некоторое время Виталий внимательно изучал записи, потом перевел взгляд на старый чемодан ювелира, который совсем недавно сам привез из Харькова.

— Что-то мне подсказывает, Иван Сергеевич, что вы этот чемоданчик уже основательно распотрошили, я не ошибаюсь? И сокровищами старого пирата Ракошица делиться не собираетесь? — Заборский вопросительно посмотрел на шефа.

— Да вот как раз и хотел рассказать тебе о нашем с Беляковым исследовании архива покойного ювелира, — отозвался Черепанов, тоже поглядывая на чемодан.

— Кстати, как там наш Эсэс? — поинтересовался Виталий. — Сильно расстроился, узнав о кончине Ракошица?

— Какой еще Эсэс? — недоуменно переспросил Черепанов.

— Это я так в порядке экономии времени подсократил имя и отчество нашего незабвенного Белякова. Эсэс значит Степан Степанович. Но если вам это не нравится, тогда пусть будет просто два С. В школе мы называли учителя математики Бориса Борисовича Бэ в квадрате. А что это вы, Иван Сергеевич, вдруг так ласково на меня смотрите?

— Виталий, друг мой, ты просто молодец! — неожиданно просиял Черепанов и тут же пояснил: — Кажется, сейчас ты нашел ответ на очень важный для нас вопрос, на который мы с этим твоим Эсэс так и не смогли ответить.

— Ну, шеф, нынешний день точно следует внести в анналы нашей телекомпании — чтобы вы вдруг назвали меня молодцом?! По такому случаю нужно заказать памятную табличку и поместить ее на самом видном месте, не возражаете?

— Насчет таблички, мне думается, ты погорячился, тем более что еще не вечер. И потом, у всякого, даже сверхмудрого, человека случаются оговорки, и я, увы, не являюсь исключением. Ну а в остальном…

Черепанов не договорил, он вдруг резко нагнулся и достал из нижнего ящика стола список коллекционеров, составленный Беляковым несколько дней назад.

— Как говорят в Одессе, слушай сюда. Надеюсь, ты еще не забыл этот список? Ну так вот, в архиве ювелира я обнаружил интересную запись. Оказывается, в 1973 году старый пройдоха Ракошиц изготовил третью копию хорошо известной пекторали из Толстой Могилы. И знаешь для кого? Некой загадочной личности, которую он в своих записях отметил двумя буквами «З» и «П». И мы со Степан Степанычем долго думали, кто же этот таинственный З. П.? Среди коллекционеров человека с соответствующими инициалами нет. Следствие, как говорится, зашло в тупик. И вот сейчас ты подсказал мне, что это может означать. Скорее всего, ювелир написал не две заглавные буквы, а цифру «3» и букву «П». В итоге мы имеем три «П». А теперь смотри сюда…

Шариковой ручкой Иван повел вниз по строкам списка до середины, где значился Петр Петрович Полищук, и возбужденно воскликнул:

— Вот, кажется, и разгадка. Он! Мы с Беляковым еще думали, что точка между буквами как бы стерлась. А ее, оказывается, просто не было. Не было! Стоп, тогда кто же такой этот господин Полищук?

Заборский на секунду задумался, а потом решительно развернул к себе клавиатуру компьютера и стал быстро набирать текст. Черепанов с нетерпением поглядывал из-за его плеча на экран. Так продолжалось минут пять.

Наконец Заборский повернул к нему монитор:

— Вуаля, шеф! Получите этого загадочного «три П», как говорится, на блюдечке с голубой каемочкой!

Наклонившись ближе к экрану, Черепанов прочитал:

«Петр Петрович Полищук. Родился 10 октября 1953 года в городе Кременце Тернопольской области. В 1976 году окончил Львовский политехнический институт. Работал мастером цеха, впоследствии стал главным инженером крупного объединения. В 90-х годах открыл собственный бизнес, создав украинско-венгерскую фирму “Тердеталь”. В политике с 1996 года. Начинал с того, что спонсировал различные политические проекты. В 2002 году по списку блока Виктора Ющенко “Наша Украина” прошел в депутаты Верховной Рады Украины.

После двух лет депутатства господин Полищук резко меняет свои политические предпочтения в сторону крайне правых взглядов. Создал собственный благотворительный фонд “Галичина”, с помощью которого материально поддерживает бывших бойцов УНА-УНСО. Несколько раз был замечен в компании лидеров националистических организаций. Бизнес-интересы господина Полищука сосредоточены в банковской, строительной, нефтяной и энергетической сферах. Считается “серым кардиналом” Тернопольщины и одним из влиятельнейших людей страны. По версии журнала “Специальный корреспондент”, в прошлом году занял 83 место среди самых богатых людей Украины.

Женат. Сын Эдуард, владелец юридической фирмы. Дочь Светлана, дизайнер верхней одежды. Увлекается конным спортом, содержит собственные конюшни. Известен как страстный коллекционер антиквариата, коллекция которого оценивается в десятки миллионов долларов».

Черепанов не стал дочитывать текст:

— Ну а дальше — обо всем этом в деталях, думаю, продолжать это занятие нет никакого смысла, все понятно и так. Неужели мы вышли на Антиквара?

Но Виталий не отреагировал на его слова. Он с задумчивым видом разглядывал самодовольное лицо господина Полищука, белоснежную улыбку которого продолжал высвечивать монитор компьютера.

— Эдичка… Юридическая контора… — думая о чем-то своем, произнес Заборский и, наконец, перевел взгляд на шефа. — Все сходится, Иван Сергеевич! Помните, что рассказала моя новая подруга Анжела? Похоже, Эдичка, который заправляет всеми готами в нашей округе, и сын депутата Полищука Эдуард — это одно и то же лицо. Вот он, Антиквар!

Заборский вскочил, налил себе полный стакан воды и выпил большими глотками. Его руки как-то сами собой потянулись к беляковскому пистолету, засунутому за пояс потертых джинсов.

— Остынь, Рембо из Лугани! Того и гляди от восторга начнешь палить прямо здесь.

Черепанов остановился напротив Виталия и несколько секунд молча смотрел на него, давая тому успокоиться:

— Поехали к Перебейносу. Посмотрим, зачем это мы ему так срочно понадобились.

К городскому управлению милиции они подъехали минут через сорок. Черепанов специально выбрал кружной путь, чтобы еще раз прокрутить в уме разговор с Виталием. Успокаивая Заборского, он прежде всего успокаивал себя. Услышав умозаключения Виталия, Черепанов почувствовал себя охотничьей собакой, которая взяла след и вот-вот настигнет дичь, ускользавшую от нее уже не один раз.

Мысль о том, что Эдуард Петрович Полищук и есть тот самый Антиквар, не давала ему покоя. А почему бы и нет? Он богат и на деньги папаши наверняка может купить себе любую дорогую вещь, в том числе и пектораль. В городе у него, оказывается, действует молодежная банда, которая под видом готов проворачивает свои темные делишки. Могли они ограбить Белякова и убить его жену? Да запросто. Этих отморозков не остановит даже такой авторитет в криминальном мире, как Беляков. Да и в Харькове расправиться с Ревазом Мачавариани они могли запросто. Все сходилось на Эдичке. Но… Интуиция Черепанова подсказывала ему, что в этой головоломке не хватает одной детали. Детали, без которой все предположения журналистов рушились как карточный домик. Этой деталью был опыт. Да, самый обыкновенный жизненный опыт, который приходит только с годами прожитой жизни. А вот его-то у Эдички и не было. Зато он был у его папы — Петра Петровича Полищука. Ход мыслей Черепанова прервал дежурный по управлению, потребовавший у них документы.

Глава 30

Картина маслом

8 августа 2013 года

Полковник Перебейнос встретил их на удивление спокойно. Пригласив гостей присесть и извинившись, он еще некоторое время внимательно изучал какие-то бумаги, демонстративно закрывая их одной рукой, словно школьник, который не дает своему товарищу списать контрольную работу. Закончив показательную демонстрацию своей занятости, полковник откинулся на спинку кресла и принялся молча рассматривать журналистов. Так продолжалось еще несколько минут.

Первым не выдержал Заборский. Глядя на Перебейноса, он заскулил плаксивым голосом:

— Дяденька милиционер! Мы больше не будем… Отпустите нас… Меня мама дома ждет. Не надо нас в тюрьму.

Начальник городской милиции все так же молча и даже, как показалось Черепанову, с интересом наблюдал эту сценку. При этом выражение его лица оставалось непроницаемым.

— Ты бы, сынок, еще папу вспомнил. Он тебя тоже, наверное, дома ждет не дождется, — наконец прервал свое молчание Перебейнос.

«Наверное, произошло что-то серьезное. Полковник сам на себя не похож», — подумал Иван, который ожидал от него крика на русско-украинском суржике вперемешку с, так сказать, ненормативной лексикой. А тут сама вежливость… Он настороженно взглянул на полковника.

— А ты, Иван Сергеевич, на меня волком не зыркай, — будто того и ожидал, взорвался Перебейнос. — Я тебя, Ваня, предупреждал, чтобы вы не путались у меня под ногами? Предупреждал. Я тебя, Ваня, просил, чтобы ты попридержал своего Пинкертона хренова? Просил.

Заборский открыл было рот, чтобы защитить свою честь и достоинство, но, встретившись взглядом с Черепановым, решил этого не делать. С видом оскорбленного человека он демонстративно сложил руки на груди и уставился на портрет Дзержинского, который висел над столом начальника управления.

— Все, хлопцы, мое терпение лопнуло. Мало того что вы мне мешаете працювать, так еще и умудрились сунуть нос в операцию, которая стоит на контроле у министра, — говоря это, Перебейнос почему-то посмотрел на портрет Дзержинского. — А это вам не шуточки, понимаешь…

Нажав кнопку на аппарате внутренней связи, он таким же грозным голосом сказал кому-то:

— Я просил пригласить ко мне старшего лейтенанта Огрызко. В приемной? Пусть заходит!

Уже через секунду в кабинет вошла странная личность. Это была девушка лет двадцати-тридцати. Точнее сказать о ее возрасте было невозможно. Наложенный макияж придавал ее лицу мертвенную бледность, а темные тени, наведенные вокруг глаз, делали его угрожающим. Она была в черных, до колен, армейских ботинках, кожаной куртке и шортах, которые туго обтягивали узкие бедра. Завершающим штрихом ее внешности была прическа — копна черных волос с ярко-синими прядями. Вместе с девушкой вошел капитан Сидорченко.

Странная личность спокойно приблизилась к столу полковника:

— Здравствуйте, Юрий Викторович, вызывали?

— Вызывал, дочка, вызывал, — Перебейнос встал и, сделав несколько шагов вперед, пожал руку девушке, кивнув при этом Сидорченко. — Вот, Иван Сергеевич, знакомьтесь — сотрудник отдела внутренней безопасности нашего министерства старший лейтенант Огрызко.

— Можно просто Анжела, — спокойно продолжила девушка, протягивая удивленному Черепанову руку. Несмотря на узкую кисть, пожатие старшего лейтенанта оказалось крепким и энергичным.

Повернувшись к Заборскому, она с улыбкой произнесла:

— Привет, Виталик, ну как после вчерашнего? Голова не болит?

На Виталия жалко было смотреть: его лицо сначала побелело, потом пошло красными пятнами. Пытаясь что-то сказать, он то открывал, то закрывал рот.

В конце концов с трудом выдавил из себя:

— Здравствуйте, мадам.

— Ну, если уж быть совсем точным, то мадемуазель.

Девушка рассмеялась. Ее смех был звонким и веселым, совсем как у детей. Рассмеялись все, в том числе и Заборский.

— Ну, добре, повеселились и будет, — стараясь быть серьезным, произнес Перебейнос. — Хотя наши хлопцы из службы прослушки от смеха до сих пор уснуть не могут. Как ты там пел? Чего изволите, мадам? Ну-ну… Старший лейтенант уже почти полгода работает под прикрытием среди нашей, так сказать, неформальной молодежи. Человек, можно сказать, денно и нощно ходит по лезвию ножа. А тут, понимаешь, появляется наш местный Пинкертон и сует свой длинный нос в дело государственной важности. Чего изволите, понимаешь…

Полковник с возмущением посмотрел в сторону Виталия, но тут в разговор вмешалась старший лейтенант Анжела Огрызко:

— Товарищ полковник, разрешите, я объясню вашим знакомым, в чем, собственно, дело.

Перебейнос шумно вздохнул и махнул в ответ рукой.

— Ну так вот, — продолжила девушка, — то, о чем я вам сейчас расскажу, знает очень узкий круг людей. Ваши действия, особенно в последние дни, поставили под угрозу срыва операцию, которая готовилась нашей службой долгое время. Еще неделя-другая — и мы бы ее закончили.

Слова, произносимые Анжелой, абсолютно не соответствовали ее внешности. Даже тон — серьезный и деловой, казалось, принадлежал другому человеку. Услышанное заставило Черепанова и особенно Заборского поумерить свой воинствующий пыл «униженных и оскорбленных».

— В поле зрения службы внутренней безопасности министерства внутренних дел попал один из сотрудников, относящийся к высшему офицерскому составу. Вместо того чтобы пресекать торговлю и распространение в стране наркотиков, он, по сути, возглавил преступную деятельность, — рассказывала она между тем. — Наркотрафик, созданный несколько десятилетий тому назад, не изменил своего маршрута и после распада Советского Союза. Начинаясь где-то в далеких и пыльных аулах Средней Азии, он через Закавказье переходил в не менее пыльные Волгодонск, Ростов-на-Дону, Шахты, Каменск-Шахтинский.

Жители этих российских городов и не подозревают, что по их родным улицам днем и ночью перевозятся и переносятся многие сотни килограммов наркотиков. Преодолев границу Украины, «караваны» наркоторговцев проходят через небольшие приграничные города Донбасса Свердловск и Краснодон. А оттуда до Лугани рукой подать…

В каждом из этих городов есть люди, которые контролируют прохождение груза по их территории и отвечают за безопасность сопровождающих. В Краснодоне и Свердловске этим занимается хорошо организованная преступная группировка, устроившая себе прикрытие под видом черных готов — неформальной молодежной организации. Помимо контроля за наркотрафиком, эта группа создала целую сеть по торговле наркотиками в восточном регионе Украины. Кроме того, они подчинили себе местных сутенеров с их «ночными бабочками». По последним оперативным данным, в зону интересов этих псевдоготов попала и нелегальная добыча угля в окрестностях шахтерских городов. Сначала они использовали несколько заброшенных «копанок» для временного хранения небольших партий наркотиков. Но, видимо, этого им показалось мало. Во всяком случае, уже зафиксировано несколько случаев «добровольной» передачи угольных рудников представителям местной неформальной молодежи.

Кропотливое изучение связей этих так называемых готов показало, что общее руководство ими осуществляет некто Полищук Эдуард Петрович.

При этом имени Черепанов напрягся, а Заборский чуть не подскочил на своем стуле. Эти телодвижения не остались без внимания старшего лейтенанта Огрызко.

— Я вижу, что вам этот человек знаком. Откуда?

Стараясь не смотреть на старшего лейтенанта, чей внешний вид мешал ему сосредоточиться, Черепанов обратил свою речь к портрету Дзержинского:

— Товарищ старший лейтенант… Э-э-э… Анжела. Дело в том, что мы с моим другом проводим собственное журналистское расследование относительно пропажи одной древней и оттого очень ценной вещи.

— Иван Сергеевич, — вмешался в разговор капитан Сидорченко, — старший лейтенант в общих чертах знает о наших проблемах…

— Нет, нет, — перебила его девушка, — Иван Сергеевич, продолжайте, пожалуйста. Сейчас каждая мелочь может быть очень важной.

Помедлив несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, Черепанов вкратце рассказал о тех выводах, к которым они пришли вместе с Заборским буквально несколько часов назад.

— Вы хотите сказать, — взял инициативу в свои руки капитан Сидорченко, — что нападение на вашего кинооператора Папазова, похищение пекторали и проходящие по этому делу четыре убийства осуществили «готы» под руководством Эдуарда Полищука?

— Этот вывод напрашивается как сам собой разумеющийся, но я так, Андрей Николаевич, не думаю.

Иван перехватил удивленный взгляд Заборского и, успокаивающе кивнув ему головой, продолжил:

— Мы с Виталием вначале тоже пришли к такому выводу, но, немного поразмыслив, отказались от этой версии.

— Да, да, — с глубокомысленным видом вставил ничего не понимающий Заборский.

А Черепанов объяснил:

— Понимаете, все, что связано с похищением пекторали, прямо или косвенно говорит о том, что за всем этим стоит опытный и очень влиятельный человек. Я не думаю, что Эдичка может быть таким человеком.

И тут полковник Перебейнос, который до сих пор молча сидел за своим столом, вытирая время от времени вспотевшую лысину, наконец не выдержал:

— Иван Сергеевич! Я ж тебя добре знаю. Не тяни быка, прости господи, и ты, лейтенант, за однэ мисцэ. Знаеш, хто этот самый Антиквар? Так кажи!

Иван не удержался от того, чтобы сделать небольшую паузу. Одна только Анжела не попалась на его уловку и сохраняла полное спокойствие. Достав длинную сигарету, она невозмутимо, как будто находилась не в кабинете начальника УВД, а где-нибудь за столиком в кафе, закурила и с интересом наблюдала за происходящим.

— Так вот, — насладившись произведенным эффектом, заговорил Черепанов, — мы с Виталием пришли к выводу, что Антиквар — это не кто иной, как депутат Верховной Рады Украины, один из самых богатых людей страны, известный всем меценат и…

— Иван, — почти что прорычал Перебейнос, — я тебя зараз вбью…

— Короче, Антиквар — это Петр Петрович Полищук, отец нашего с вами Эдички, — закончил Черепанов, обращаясь к Анжеле.

На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Капитан Сидорченко, не спрашивая разрешения у полковника, тоже достал сигареты и закурил. Его примеру последовал и Заборский. За всем этим, откинувшись в кресле, наблюдал полковник Перебейнос. Он то открывал рот, как бы собираясь что-то сказать, то закрывал его. В конце концов взял из пачки Сидорченко сигарету и тоже закурил…

«Картина маслом», — вспомнил фразу из популярного фильма Черепанов и потянулся к пачке сигарет.

Первой закончила этот производственный перекур старший лейтенант Огрызко.

Затушив окурок, Анжела обратилась к Перебейносу:

— Юрий Викторович, я вот о чем подумала… — девушка искоса посмотрела на Черепанова и Заборского, но, уловив кивок головой полковника, продолжила: — Мы предполагали, что за Эдуардом Петровичем Полищуком стоит кто-то из власть имущих, но думали, что это наш генерал…

Теперь уже дернулся Черепанов:

— Генерал? Вы сказали «генерал»?! Вот теперь все становится на свои места!

— Не лякай нас своим криком, Иван Сергеевич, — полковник пристально глядел ему в глаза. — Вижу, ты нам еще не все рассказал. Опять за свои антимонии взялся? А ну, выкладывай, что вы там еще накопали!

— Расследование дела, связанного с похищением пекторали, привело нас в Харьков, где к нам в руки попала запись встречи археолога Реваза Мачавариани с преступниками. В разговоре те случайно упомянули имя своего хозяина, — сообщил Черепанов, повернувшись к Анжеле и как бы адресуя эту информацию ей. — Запись была очень плохой, четко удалось расслышать только его окончание «…рал». Вот мы и предположили, что людьми, которые убили Реваза, руководит некий генерал. А потом пришло это распоряжение из министерства, запрещающее нам продолжать журналистское расследование. Юрий Викторович сам говорил, что такой документ в вашем ведомстве может организовать только очень влиятельный человек.

Обращаясь за поддержкой, Иван перевел взгляд на полковника. Тот согласно кивнул головой.

— Есть еще один интересный момент, — Иван перехватил заинтересованный взгляд Анжелы и продолжил: — Чтобы заставить Викторию Сливко работать на них, преступники подбросили ее сыну наркотики. Сделано это было в виде классической милицейской «подставы». Да и сама смерть женщины в следственном изоляторе… Для чужих — это закрытая зона, а вот для своих, как говорится, милости прошу. Не верю я в ее самоубийство! Ваш генерал — недостающее звено в деле, связанном с похищением пекторали. Я думаю, он как-то связан со старшим Полищуком.

— Ну, это еще нужно доказать. Наш генерал — противник опытный. В деле с наркотиками против него нет ни одной прямой улики, только косвенные. Идти с ними против генерала все равно что на медведя со штопором. Разорвет в клочья… — подвел черту Перебейнос.

Полковник красноречиво посмотрел на Сидорченко, и капитан, кивнув головой, что-то черкнул в блокноте.

— Я знаю, как поймать генерала, — сказал молчавший все это время Виталий Заборский.

Глава 31

Охота на генерала

10 августа 2013 года

Начальник департамента по борьбе с незаконным оборотом наркотиков генерал-майор Станислав Аркадьевич Писаренко старался проводить выходные дни в семейном кругу. В последние годы он мог себе это позволить. Супруга Татьяна была моложе его на двадцать лет и являлась второй по счету, с которой генерал пытался должным образом устроить уютный семейный быт.

С первой женой, Надеждой Алексеевной, Писаренко разошелся всего два года назад. Тридцать два года совместной семейной жизни прошли не то чтобы плохо, но со временем брак превратился в обыкновенную рутину, их отношения давно перестали напоминать супружеские, и обе стороны старались скорее избегать друг друга, нежели стремиться к совместному времяпровождению. Если перебрать в памяти прошлое, виноват в этом был больше он, чем супруга. Ну какая нормальная женщина выдержит все эти бесчисленные командировки, сауны, охоты и тому подобное?! А тут еще Татьяна… Генерал, шестидесятилетний юбилей которого отпраздновали совсем недавно, влюбился в свою тридцативосьмилетнюю сотрудницу, как молоденький лейтенант. Поэтому он даже обрадовался, когда узнал, что у Надежды появился некий «друг»…

Их расставание было полюбовным и чисто деловым. Документы на недвижимость — шикарный особняк на Печерске, «движимость» — автомобиль «Порше», а также приличная сумма на банковском счету Надежды Алексеевны, с одной стороны, упростили этот процесс, а с другой — придали ему космическое ускорение. Поэтому, когда Станислав Аркадьевич решил официально оформить свои отношения с Татьяной, каких-либо возражений со стороны Надежды Алексеевны не последовало.

В общем, миновало уже два года как генерал Писаренко жил с обеими женами душа в душу — переживал, наслаждаясь забытым семейным уютом, вторую молодость с Татьяной и не забывал изредка перезвонить Надежде Алексеевне, чтобы обсудить дела сына.

Их сын Виктор не так давно женился и жил неподалеку. Станислав Аркадьевич расщедрился и подарил ему на свадьбу приличную квартиру практически в самом центре Киева. Закончив юридический факультет университета, Виктор заявил, что хочет, как и отец, работать в милиции. Но генерал решил иначе, и уже через несколько месяцев в Киеве появилась новая адвокатская контора, директором которой стал младший Писаренко.

Еще со студенческих лет Виктор активно занимался общественной, а потом и политической деятельностью. Подобные увлечения сына, и особенно его участие в крайне правых радикальных движениях, старший Писаренко, мягко говоря, не одобрял. Генерал всегда придерживался только одной идеологии — идеологии власти. Однако в последние годы он понял смысл простой истины: яйца нужно раскладывать в разные корзины. Оттого и не запрещал Виктору маршировать с факелом по ночным улицам Киева вместе со своими новыми побратимами. Словом, своим сыном генерал Писаренко был доволен.

Что же касается работы, с Татьяной ему было гораздо комфортнее. Как пресс-секретарь министерства, она знала все тонкости и нюансы службы в милиции и с пониманием относилась к посиделкам мужа-генерала с «нужными людьми», принимая это как необходимый атрибут должности. В силу своего служебного положения подполковник Татьяна Морозова (это звание она получила сразу после свадьбы) всегда знала, что происходит в других департаментах, и не забывала поделиться информацией с мужем. Более того, когда Станислав Аркадьевич просил ее что-либо узнать или уточнить некоторые сведения, поступавшие в другие департаменты, она по своим каналам четко выполняла все его поручения.

Любому руководителю их ведомства, несмотря на кажущуюся прочность положения, приходилось, как говорится, держать ухо востро: желающих подсидеть и устроиться на теплое местечко всегда предостаточно. Того и гляди, как только сменится начальство, отправят по возрасту в отставку и в генеральское кресло обязательно посадят «своего». А оставлять налаженное дело Станиславу Аркадьевичу совсем не хотелось. Известный с коммунистических времен принцип «не можешь остановить процесс — возглавь его» генерал успешно воплотил в жизнь, объявив «борьбу» незаконному обороту наркотиков. Иначе откуда бы у него взялись все эти особняки, дачи, автомобили и прочие символы материального благополучия?

Конечно, все это появилось не сразу, за кресло пришлось побороться. Спасибо старому другу Пете Полищуку, он не только использовал в нужном направлении свои связи народного депутата, но и помог деньгами, которые разошлись ручейками по «нужным» кабинетам. Теперь, конечно, приходится возвращать долги — нет, не деньгами, у Полищука их, слава богу, куры не клюют, а исполнением различных просьб и поручений. И не то чтобы Станислав Аркадьевич не любил отдавать долги, возвращать их — святое дело, считал он, особенно товарищу. Только вот просьбы Пети Полищука были специфическими и не всегда приходились генералу по душе. Все началось с пожелания «закрыть», и желательно надолго, одного из конкурентов. В следующий раз Петя попросил «посадить на иглу» дочку одного из его обидчиков. Не последнего, между прочим, в стране человека. А потом вошел во вкус и потребовал от Станислава Аркадьевича сделать так, чтобы люди, которые ему мешают, просто исчезли…

Вот почему просьба Полищука помочь ему приобрести скифскую пектораль показалась генералу детской забавой. Кто же знал, что простая торговая сделка потребует убийства трех человек?! Даже самые близкие его помощники, а точнее исполнители всех поручений, майор Сивцов и капитан Волошин, открыто заявили, что с «мокрухой» пора завязывать. Конечно, пора! Как будто он против. Но ни майор, ни капитан не видели разъяренного Полищука, когда тот примчался к генералу и, бросив на стол эту, будь она неладна, пектораль, заявил, что ему подсунули копию и что он на куски порвет тех, кто это сделал. Станислав Аркадьевич прекрасно понимал, что рвать кого-то на куски придется его ребятам. А этого ему ох как не хотелось.

Занимаясь своими делами, Татьяна заметила, что в последнее время у коллег из департамента, специализирующегося на уголовных делах, появился повышенный интерес к работе майора Сивцова и капитана Волошина. Об этом интересе она тут же рассказала мужу. Да Станислав Аркадьевич и сам это чувствовал. Чего стоила одна афера с подделкой подписи заместителя министра на распоряжении отстранить какого-то там Черепанова от журналистского расследования! Толковый опер всегда найдет, откуда у этой бумаги растут ноги. А там и остальное вскроется. Что-то в этой Лугани пошло не так…

Писаренко посмотрел на часы. Было начало десятого. Еще пять минут назад Станислав Аркадьевич собирался разбудить жену, чтобы накануне отпуска вместе проехаться по магазинам. «Ехать в Европу со старыми вещами — это не уважать не только европейцев, но и себя», — заявила вчера Татьяна. Но теперь генерал решил отложить этот шопинг и взялся за телефон.

Через сорок минут он входил в подъезд многоэтажки, где находилась одна из конспиративных квартир его департамента. Автоматически бросив взгляд на стоянку, Станислав Аркадьевич отметил, что автомобили майора Сивцова и капитана Волошина уже на месте. Генерал жил неподалеку и мог бы доехать сюда минут за пятнадцать-двадцать, но он всегда придерживался принципа «не царское это дело ожидать подчиненных». Лифт поднял его на нужный этаж, но не успел он протянуть руку к звонку, как дверь отворилась. На пороге стоял капитан Волошин. «Напугал, чертяка», — беззлобно подумал генерал, проходя в квартиру.

Своими офицерами он был доволен. Не было еще случая, чтобы ребята не выполнили его поручения. Они даже внешне были чем-то похожи. Оба среднего роста, с короткими стрижками и невыразительными чертами лица. Встретив таких на улице, никогда не обратишь внимания. Вот только глаза… Генерал видел такие глаза, когда пришлось участвовать в охоте на волка. Зверя завалили с третьего выстрела, и все торопились сфотографироваться на фоне трофея. Подойдя к волку, Станислав Аркадьевич увидел его стекленеющие глаза. Они были холодными как сталь и пронзающими до самого нутра. Взглянув в них, генерал фотографироваться передумал.

В прихожей его встретил майор Сивцов. Пропустив начальника вперед, он вошел в комнату и, дождавшись, когда тот сядет в кресло, пристроился рядом на диване. За все это время ни один из офицеров не проронил ни слова. Генерал особенно ценил их за это.

— Я вот почему вас вызвал… — Писаренко немного помедлил, ожидая, пока усядется капитан. — Не нравится мне эта канитель в Лугани. Для нас важно, чтобы там царили мир и покой. Тогда наш груз будет проходить этот регион как нож по маслу. А младший Полищук со своими друзьями-готами устроил возню вокруг этой проклятой пекторали. Мне стало известно, что местные опера уже вышли на их след, теперь только и ждут команды «фас».

Он посмотрел на своих подчиненных, но их лица не выражали ничего, кроме готовности слушать.

Станислав Аркадьевич продолжил:

— Маршрут через Лугань для нашего товара создавался десятилетиями, и я не позволю, — в этом месте генерал сделал паузу и повторил более громко, — не позволю, чтобы какие-то разукрашенные сопляки нарушили эту цепочку. Вместо того чтобы заниматься делом, все они бросились искать эту золотую цацку!

Писаренко зло выматерился и, чтобы успокоиться, замолчал.

Выждав несколько секунд, тихим вкрадчивым голосом заговорил майор Сивцов:

— Станислав Аркадьевич, думаю, что у нас появилась возможность найти настоящую пектораль. По сведениям наших информаторов, пару дней назад в Лугани объявился сынок экономки Беляковых. Тот самый, которому удалось скрыться от нас в Крыму. Мы еще выясним, где он находился все это время, но главное в другом: этот пацан ищет выход на людей, которые купили бы у него очень дорогую антикварную вещь.

Майор замолк. Все, что нужно было сказать, он сказал. Писаренко, зная эту привычку Сивцова, понял, что офицеры ждут от него дальнейших указаний. А вот с этим генерал решил не торопиться. Слишком много в последнее время было холостых выстрелов. Сейчас следовало сработать чисто, ведь шанса заполучить-таки эту пектораль может больше и не представиться. Примерно часа полтора они уточняли детали предстоящей операции в Лугани.

За этим занятием их и застал телефонный звонок проснувшейся Татьяны:

— Дорогой, ты не забыл, чем мы собирались сегодня заняться?

— Нет, дорогая, но, по-видимому, тебе придется ехать по магазинам одной. У меня срочные дела, и часа через два я выезжаю в Лугань.

Поймав удивленные взгляды Сивцова и Волошина, Станислав Аркадьевич отошел к окну. Он удивился своим словам не меньше, чем подчиненные. Решение ехать в Лугань и лично возглавить операцию возникло спонтанно, но, закончив разговор с Татьяной и еще раз взвесив все за и против, он понял, что принял верное решение. Пора в этой истории с пекторалью ставить точку…

А тем временем в Лугани уже вторые сутки подряд Олег Сливко пил водку. Пил дома, пил в кафе, пил в сквере на лавочке. Никогда особо не увлекавшийся алкоголем, парень не мог остановиться. Первую рюмку он выпил, кажется, позавчера, когда местный журналист Заборский привез его в опустевшую квартиру. Вещи в ней были разбросаны, диванные подушки разодраны в клочья, цветы из горшков вырваны с корнем. Олегу даже показалось, что в комнатах пахло чужими люди, которые здесь что-то искали. Что-то… Теперь Олег знал, что искали какую-то скифскую пектораль. И что именно из-за нее убили его маму. И что эти люди ни перед чем не остановятся, пока не найдут эту самую пектораль.

О смерти мамы ему рассказали в милиции. И как Олег ни старался, не смог сдержать слез. Ведь мама погибла из-за него! Не будь того пакетика с белым порошком, она не помогала бы бандитам выкрасть пектораль из дома Беляковых. И была бы жива…

Когда один из милиционеров предложил ему помочь в задержании этих бандитов, он сразу согласился. Тем более что и делать-то особо ничего не нужно. Подумаешь, ходить по городу и спрашивать, кому нужна дорогая побрякушка из золота. И все дела. Вот он и ходит. А то, что при этом пьет водку, так это ненадолго. Вот сейчас выпьет последнюю рюмку, и все.

— Олег! Олег! Ты слышишь меня? — откуда-то издалека услышал он голос своей новой подружки, с которой познакомился пару часов назад в городском парке. — Пойдем домой, Олежек. Ты где живешь?

На этих двоих нельзя было смотреть без смеха. Худой, коротко стриженый парень с такой же худой, в черных куртке и шортах девушкой. Огромная копна иссиня-черных волос на голове подруги компенсировала их недостаток на голове ее пьяного друга. Обняв друг друга за плечи, эта парочка, издали похожая на циркуль, стала медленно двигаться в сторону автобусной остановки.

Со стороны за ними наблюдало сразу несколько человек. Капитан Волошин неторопливо жевал чебурек на соседней лавочке. Майор Сивцов сидел в бежевых «жигулях», припаркованных за одним из многочисленных торговых киосков. Когда приметная парочка втиснулась в подошедший автобус, капитан выбросил недоеденный чебурек в урну и не спеша сел на заднее сиденье «жигулей». Машина с офицерами из Киева тронулась вслед за удаляющимся автобусом.

Сразу же после этого парень и девушка, целовавшиеся у всех на виду чуть ли не на проезжей части дороги, быстро вскочили в подъехавший микроавтобус с тонированными стеклами. Заторопились и двое мужиков, которые усердно ковырялись в моторе старенькой «явы». Двигатель мотоцикла чихнул пару раз и с третьей попытки все-таки завелся. Даже упитанный дядечка, вальяжно куривший сигару за рулем «тойоты», вдруг куда-то заспешил. Площадка перед торговыми киосками быстро опустела…

Сивцов и Волошин перехватили «ходячий циркуль» уже на подходе к дому, в котором жил Олег Сливко. Резко взвизгнули тормоза, хлопнули дверцы — и через пару секунд парочка уже барахталась на заднем сиденье их автомобиля. Немногочисленные пешеходы так ничего и не поняли. Процедура «принудительной посадки пассажиров» была отработана подручными Писаренко до автоматизма.

Часа через полтора бежевые «жигули» остановились у ворот частного дома на окраине Краснодона. Волошин неспешно открыл массивные ворота и, когда майор Сивцов въехал во двор, еще минут пять стоял на улице, прислушиваясь к ночным звукам засыпающего города. Не заметив ничего подозрительного, капитан бросил окурок в кусты сирени и, тщательно закрыв калитку на замок, направился в дом.

Станислав Аркадьевич решил сам побеседовать с пленниками. Никакого риска тут не было: судьбу этого юнца они обсудили еще в Киеве. Ну а то, что пришлось прихватить и это разукрашенное создание, не имело значения: места в шурфе заброшенной шахты на всех хватит. По крутым ступенькам генерал спустился в просторный гараж, который находился в полуподвальном помещении особняка. Его глазам открылось жалкое зрелище. Чтобы привести в чувство пленников, кто-то из офицеров вылил на них пару ведер воды. Теперь оба сидели мокрые, как после проливного дождя, в растекающейся по цементному полу луже. При этом парень пытался встать, но под действием алкоголя постоянно заваливался набок. Его подруга вела себя тише, безучастно наблюдая за происходящим сквозь мокрые пряди крашеных волос. «А деваха-то, похоже, обкуренная», — подумал Писаренко, глядя на ее мутные зрачки.

— Посадите их на стулья, — приказал он своим помощникам, прохаживаясь вдоль стены, чтобы не замочить замшевые туфли, которые купила ему Татьяна перед поездкой в отпуск. Несмотря на прохладный вечер, генерал был одет в легкую тенниску и светлые элегантные брюки. Ярко-красный джемпер, небрежно наброшенный на плечи, делал его похожим на отдыхающего бизнесмена, который заглянул в этот гараж совершенно случайно.

Офицеры выполнили его приказ, и теперь парень и девушка сидели рядом, касаясь друг друга плечами. Станислав Аркадьевич не спешил с вопросами. Уже в который раз он поймал себя на мысли о превратностях судьбы. Это же надо было кому-то там, на небесах, распорядиться так, чтобы его судьба напрямую зависела от этого прыщавого молокососа и этой драной кошки. Одна только эта мысль раздражала генерала. Ему хотелось поскорее узнать, где находится пектораль, подняться наверх и хорошенько вымыть руки. С кем только не приходится общаться ради дела!

Но, как ни странно, вопросы начал задавать не генерал, а мокрый с головы до ног «молокосос»:

— Дядя, а ты кто такой? — заплетающимся языком выдавил из себя Олег.

— Тебе, щенок, знать мое имя совсем без надобности, — сдерживая злость, ответил Писаренко. — Твоя мать взяла у нас одну вещь. Очень дорогую вещь… Мы знаем, что теперь она у тебя. Будет лучше, если ты сейчас скажешь, где она находится.

— А… Так вам нужна эта пектораль? — сделал удивленное лицо Олег. — Зачем тогда эти сложности? Бабки на стол — и она ваша. Много бабок…

— Ты, сынок, наверное, не понял. У тебя моя пектораль. А чужие вещи брать нехорошо. Разве тебя мама этому не учила? — в голосе генерала даже появились нравоучительные нотки.

Лучше бы он этого не говорил. При упоминании мамы только что спокойный Олег Сливко вскочил со стула и бросился на генерала. Спасла положение молниеносная реакция майора Сивцова, который сбил юношу с ног резкой подсечкой, не дав ему дотянуться до горла Станислава Аркадьевича. Ударившись головой о цементный пол, парень затих.

— Я вижу, он еще не готов к беседе. Приведите его в чувства и поработайте с ним пару часиков, как вы это умеете, — обратился Писаренко к майору. — Я хочу, чтобы к утру пектораль была у меня.

Генерал направился к лестнице, собираясь подняться в дом, однако что-то заставило его остановиться. Через секунду он понял причину своей остановки: обладая чисто профессиональной привычкой фиксировать все детали вокруг, он перехватил взгляд девушки. Куда подевались эти мутные зрачки наркоманки? На него смотрел мент. Станислав Аркадьевич понимал всю абсурдность ситуации, но опыт подсказывал, что глаза его не обманывают. Да, на него смотрел не просто мент, а опер, который вцепился мертвой хваткой в горло своей жертвы.

— Здравия желаю, товарищ генерал! Служба внутренней безопасности, старший лейтенант Огрызко.

Писаренко стоял напротив девушки, но, представляясь, она не встала по стойке «смирно», как было положено по уставу, а изо всей силы ударила генерала в пах своим армейским ботинком. Согнувшись пополам, схватясь за нижнюю часть живота, Станислав Аркадьевич открыл рот в беззвучном крике. Ему было больно, даже очень больно. И тем не менее краем глаза он увидел, как открываются двери гаража и внутрь врываются люди в черных спецкостюмах и кевларовых касках. Словно в замедленном кино, генерал наблюдал за тем, как от удара в голову падает майор Сивцов, как капитан Волошин пытается выхватить пистолет и медленно скатывается по лестнице, сраженный короткой автоматной очередью. Сразу несколько рук помогли генералу выпрямиться. В гулком пространстве гаража раздались металлические щелчки — характерный звук оружия, которое ставится на предохранитель. И только последний щелчок был более громким. С этим звуком на запястьях генерала защелкнулись наручники.

Глава 32

Символ верховной власти

134—63 до н. э.

Митридат сидел на ложе и, слегка покачиваясь, смотрел на полную луну. Своим тусклым светом она заливала оконные проемы, создавая длинные полосы на полу опочивальни, мягкими изгибами повторяла форму арок. Тень царя, увеличивая его и без того мощную фигуру, причудливо перекидывалась с пола на стену, как будто атакуя невидимого врага. Она бросалась на стену яростно и быстро, а затем по прихоти хозяина откатывалась назад, словно поддаваясь его временным слабостям.

Победоносный поход в Грецию провалился. Архелай, его мужественный полководец, с остатками гарнизона и местными жителями держал осаду в Пирее.

Римляне несколько раз пытались взять крепость. В некоторых местах им даже удалось пробить стену, но воины Архелая сражались с таким неистовством, что те вынуждены были отступить. Пока противник готовился к новому штурму, осажденные бросили все свои силы на восстановление укреплений, выстраивая их в виде полумесяца. Римляне посчитали, что стена еще не очень прочна, и с прежним напором принялись штурмовать неприступную крепость. В ход пошли тараны и всевозможные приспособления, но это все равно не дало результата. Град стрел обрушился с городских стен на римлян, и тогда они окончательно решили, что возьмут Пирей измором.

Сулла приказал окружить город рвом, чтобы никто не мог доставлять туда продовольствие или убежать оттуда. Когда доносчики сообщили полководцу о том, что в городе не осталось даже шкур животных, из которых осажденные варили похлебку, тот выждал еще несколько дней, а затем при помощи стенобитных орудий и лестниц вошел в крепость без боя.

Продвигаясь по улицам, легионеры не знали жалости. Крики и стоны на фоне черного дыма — вот что оставляли они за собой. И эту картину Митридату в красках описали гонцы.

Сейчас он сидел в одиночестве, полный раздумий о том, почему же его цель подобраться к римлянам вплотную оказалась неосуществимой. Многотысячное войско, флот почти в 400 кораблей, поддержка местного населения — все это не принесло успеха. Или боги все же отвернулись от него?

Сулла взял Пирей и со всеми его домами и верфями сжег дотла. Доблестный Архелай отступил вглубь материка, но был настигнут и разгромлен. Из ста двадцати тысяч воинов осталось немногим более десяти, и эти разрозненные остатки уже весьма отдаленно напоминали некогда могучую армию.

Повелителя сковали страх и растерянность. «Теперь Сулла, вдохновленный победами, пойдет на восток, и еще неизвестно, как далеко он продвинется…» — думал Митридат. Луна освещала его лицо, увековеченное скульпторами во множестве бюстов и барельефов, но сейчас его выражение никак не соответствовало образу непобедимого царя. Это был лик человека, впервые познавшего горечь сокрушительного поражения и не понимающего причину своего падения.

Эту причину он увидел в своих союзниках. «Предательство в тылу оказалось более действенным, чем доблесть воинов», — пришел к выводу Митридат. — Следует позаботиться о тылах — желающих моего поражения достаточно в каждом городе».

На следующий день Митридат издал два указа. Первый гласил о том, что следует срочно собирать войско из жителей тех полисов, которые находятся на западе, и любым способом остановить возможное продвижение вражеских войск. Второй — собрать совет из представителей дружественных городов.

Если первое повеление было легко выполнимо без вмешательства монарха, то второй указ исполняли по списку, который Митридат составил лично.

Кроме наместников, в числе приглашенных оказались и галаты, которые не подчинялись царю, но были лояльны и едины с понтийцами в своей ненависти к римлянам. Получив почетное приглашение от Митридата, тетрархи галатов прибыли ко двору со своими женами и детьми.

К назначенному дню на пир собралось около полутора сотен уважаемых гостей.

Длинный стол в зале для пиршеств ломился от угощений: туши ягнят, зажаренные на вертеле, изысканные яства царской кухни, кувшины с молодым вином, фрукты и виноград в больших корзинах, хлеба… Такой стол накрывают только для самых дорогих друзей. Юные прислужницы, одетые в легкие туники, скользили по мраморному полу, отвлекая гостей от трапезы своим нежным видом.

— Приветствую вас, друзья и соратники мои, на нашей благодатной земле, — Митридат поднял кубок.

Сидящие за столом умолкли, слушая его. Снующие между гостями служанки немедленно приблизились к пирующим и щедро наполнили их чаши вином. Тем же их них, чьи кубки не были пусты, пришлось осушить их и снова наполнить хмельным напитком.

— Сегодня мы приняли решение, что на наши земли не ступит сандалия римлянина, — вымолвил Митридат и снова поднял кубок.

Гости ответили тем же. Они уже изрядно захмелели от обильного возлияния, да и вино было поистине царским.

— Поддержите меня в стремлении обуздать ненавистных римлян, а я, в свою очередь, поддержу вас в любых начинаниях, — продолжал Митридат, не опуская бокала. — Понтийцы, эллины, каппадокийцы, галаты — в общем, все мы прекрасно знаем, что наша сила — в единстве оружия, и наши корабли, колесницы, управляемые отважными воинами, дадут ненавистным римлянам возможность познать, как унизительны поражения и насколько велика наша мощь. Поднимем же наши кубки и выпьем до дна в знак решимости и преданности друг другу!

Царь приложил кубок к губам и большими глотками осушил его, подавая пример всем присутствующим.

Под одобрительные возгласы тех, кто уже выпил за единение племен, приложились к кубкам и все остальные.

Тетрархи закончили пир под утро, свалившись там же, где и пировали.

На первый взгляд могло показаться, что их одолела крепость вина, на самом деле этот крепкий сон был послан им Дионисием, но не богом виноделия, а Митридатом VI Евпатором Дионисием, повелителем Понтийского царства и земель прилежащих. Это был сон покойников.

С первыми лучами рассветного солнца солдаты вывезли на повозках тела гостей и сбросили в ту же яму, где уже лежали тела убиенных ночью членов их семей. Из приглашенных на совет с пира не вернулся никто.

Удовлетворенный содеянным, Митридат восседал на царском троне и размышлял, как ему поступить с хиосцами — жителями острова, который в свое время оказывал его флоту помощь кораблями. Остров лежал невдалеке от Малой Азии, и в дальнейшем отсюда было бы очень удобно атаковать Грецию, однако этот кусочек земли мог служить и плацдармом для нападения на самого Митридата, если бы того захотели римляне.

«Достойны ли хиосцы моей милости?» — размышлял Митридат. Он вспомнил неприятный эпизод, некогда омрачивший морскую баталию под его командованием.

Тогда возле Родоса в сутолоке боя с римлянами хиосская триера, уходя из-под обстрела, совершила неосмотрительный маневр и протаранила бок царского корабля. Судно дало течь, но из противостояния, к счастью, вышло на плаву, несмотря на то что вода в трюме дала ему дополнительную осадку и очень затруднила маневренность. В тот раз Митридат чуть было не погиб, став легкой мишенью для римлян. Однако дары, принесенные богам войны перед битвой, сыграли свою роль, и Евпатор вышел из боя невредимым.

Судьба Хиоса была предрешена, и властитель Понтийского царства с чувством исполненного долга испил вина и опустился на подушки.

Душный летний воздух был вязким, как туман, который неожиданно спустился с пологих гор.

Митридат уснул не сразу. Едва его одолел сон, перед ним, как в калейдоскопе, закружили лица: то брат с матерью зло и громко вопрошали: «Как ты живешь без нас, повелитель?», то чудная девушка Калисто шептала: «Слаще твоего вина, царь, ничего в жизни не пила». Вслед за ними привиделись огромные горы трупов и зловонная яма, в которую их сбросили. Повелителя окружили мертвецы…

Он проснулся собственного крика.

— Да, я был безжалостным, — успокаивал он себя. — Зато теперь стану еще сильнее. Жалости от меня никто не дождется!

Митридат подошел к стене и повернул рычаг, искусно скрытый от чужих глаз головой льва. Дверца отворилась бесшумно, и перед ним на алой подушке ярко засверкала пектораль скифского царя Палака. Это был его первый военный трофей. Те горы золота, которыми воины наполнили его сокровищницы, были, конечно, намного дороже. Те корабли, которые он брал на абордаж, тоже ценились выше. Но пектораль Палака была символом первой победы над духом противника. Эта вещь олицетворяла сердце поверженного врага, и теперь оно принадлежало ему, понтийскому царю!

Скифская реликвия радовала его душу. В самые ответственные моменты своей жизни он надевал это украшение или просто долго рассматривал его. Иногда созерцание длилось часами.

Смута в душе и тяжелые сновидения заставили Митридата и сейчас обратиться за помощью к реликвии. Медленно, словно ожидая чуда, Митридат водрузил на голову этот символ верховной власти древнего народа. В свете факелов, освещавших царские покои, пектораль была так же прекрасна, как павлин в лучах солнца.

Царь потнийский закрыл глаза и задышал настолько сильно, насколько позволял его могучий торс. С шумом выталкивая из себя воздух, он будто избавлялся ото всех своих слабостей, и с каждым новым вдохом в нем прибывало уверенности. Успокоившись и убедив себя в собственной неуязвимости и бесконечной силе, дарованной богами, Митридат положил пектораль на прежнее место. И тут его внимание привлек маленький керамический сосуд, который давным-давно был дарован ему верховным жрецом Аннасом. Повелитель вспомнил слова, сказанные ему прорицателем в назидание: «Я не могу давать тебе советы, как побеждать в войнах, а ты не поможешь мне в моих предсказаниях. Ты сам выбираешь свой путь. Но всегда помни о силе проклятия!».

Впервые за все это время Митридат решил проверить содержимое сосуда. Маленькая пробка поддалась легко, и царь поднес миниатюрную амфору к горящему факелу.

Долго всматривался он внутрь сосуда, и сердце его вдруг учащенно забилось: масла в нем оставалось уже меньше половины…

Глава 33

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

17 августа 2013 года

— Ну и что дальше? — этот вопрос Степан Степанович Беляков задал, обращаясь прежде всего к Черепанову, хотя в беседке, кроме него, сидели милицейский капитан Сидорченко, Виталий Заборский и его собственный помощник Виктор. Полковник Перебейнос, несмотря на обещание, так и не приехал, что было и неудивительно. В последнее время он больше находился в Киеве, чем в родной Лугани.

Арест генерала Писаренко вызвал эффект разорвавшейся бомбы не только в милицейском ведомстве, но и во всей стране. Пектораль, которую так хотел заполучить генерал, была лишь поводом для его ареста. А дальше понеслось-поехало… Вслед за генералом было арестовано несколько офицеров его департамента, семь чиновников областного и городского уровней, около двадцати человек, входивших в так называемое неформальное молодежное объединение. Почистили и ряды местной милиции — вот тут и пригодились показания Олега Сливко и сделанные им портреты оборотней в погонах. Причем многие были уверены, что аресты на этом не закончатся. Шутка ли, фактически за сутки прикрыть один из крупнейших наркотрафиков страны. Да что там страны! Даже Интерпол заинтересовался деталями этой операции. Так что полковнику было, как говорится, не до Белякова с его пекторалью.

Сам Степан Степанович со дня на день ждал «приглашения» в органы. Нет, к наркотикам он никакого отношения не имел и у генерала «смотрящим» не числился. Но за свою бурную жизнь Беляков хорошо изучил уголовный кодекс и прекрасно понимал, что дело о похищенной пекторали будет выделено в отдельное производство. И как они здесь все вместе ни старались, пектораль засветилась, что называется, на самом высочайшем уровне. Это, конечно, не наркотики, но для государства она тоже представляет огромный интерес.

Степан Степанович разминал пальцами сигарету. Это была уже третья сигарета, которую Беляков намеревался превратить в табачную крошку. Хозяин дома не курил. На это Иван обратил внимание сразу же, как только приехал. Беляков брал сигарету, разминал ее, подносил к губам… но не курил. Не было в беседке и привычной батареи из бутылок с алкоголем. «Да, — подумал Черепанов, — видно, Степаныч сильно расстроился. Ведь с пекторалью можно уже точно попрощаться…»

Словно прочитав его мысли, Беляков сказал:

— Вы, конечно, думаете, что о пекторали я уже и не мечтаю. По всем раскладам выходит, что так. Жалею ли я об этом? Да, жалею. Нет, не денег. Все-таки эта вещь заняла бы достойное место в моей коллекции. Ну да бог с ней… Полину только не вернешь…

Степан Степанович говорил тихим спокойным голосом. Сразу было видно, что он думал об этом не раз.

— И все-таки я хочу знать: где она? А точнее, у кого? Если генерал работал на Антиквара, то есть Полищука, то у них ее не было и нет. Тогда у кого она? Кто здесь такой умный, что вот уже второй месяц водит вас за нос, а меня, Степу Белого, держит за лоха?

— На этот счет у меня есть некоторые соображения, — словно находясь на совещании в родной конторе, капитан Сидорченко по привычке встал и отрапортовал: — Если помните, за несколько дней до этих событий я ездил в Харьков. Мне удалось побеседовать с соседкой ювелира, Еленой Ароновной Фидман, и на предъявленных фотографиях она опознала гостя Якова Матвеевича. Им оказался не кто иной, как Реваз Константинович Мачавариани. Так что подозрения Ивана Сергеевича полностью оправдались.

Для всех, кроме Черепанова, новость о том, что харьковский археолог был знаком с Ракошицем, была неожиданной.

— Не может быть! — встрепенулся Заборский. — Это же тихий одинокий ч-ч-человек из интеллигентной семьи.

От волнения Виталий даже начал немного заикаться:

— А эта р-р-разговорчивая старушенция ничего не напутала? А то ведь я ее знаю…

— Нет, Виталий. Что касается памяти, эта, как ты выразился, старушенция еще нам с тобой фору даст. Ну и кроме того…

Сидорченко достал из папки, с которой, судя по всему, никогда не расставался, несколько листов:

— По просьбе полковника Перебейноса наши харьковские коллеги собрали более подробную информацию об этом, как ты, Виталий, говоришь, тихом и одиноком интеллигенте. И вот что получается. Еще с детских лет Реваз Мачавариани увлекался нумизматикой. Уже к двадцати годам его коллекция старинных монет считалась одной из лучших в городе. Он и на исторический факультет поступил благодаря этому увлечению. И археологией стал заниматься из-за этого. Ну так вот, после первого курса все студенты-историки ездят на практику — в археологическую экспедицию. Поехал туда и Реваз. Короче, через некоторое время руководитель экспедиции заметил, что пропало несколько арабских дирхемов, найденных накануне при раскопках. Подозрение сразу пало на Реваза: все знали о его увлечении. Мальчишку тогда не привлекли по статье и не отчислили из вуза только благодаря его матушке, которая подсуетилась и правдами и неправдами отстояла своего сына. Но и это еще не все…

Теперь пришла очередь удивиться Черепанову: «Вот так ученый!». Невозмутимым оставался только Беляков. Похоже, что с такими «белыми и пушистыми» ему частенько приходилось иметь дело.

Сидорченко между тем продолжал:

— Через несколько лет, когда Реваз Константинович уже работал в университете, в археологическом музее исторического факультета произошла кража. Грабители не тронули ничего, кроме нескольких очень редких монет античного времени. Их, кстати, так до сих пор и не нашли. И вновь в поле зрения моих коллег попадает Мачавариани Реваз Константинович.

— Странно, — перебил капитана Виталий Заборский, — я был у Реваза дома. И никаких монет там не заметил. Если у него была коллекция, должен же он был где-то ее хранить?

— А ты и не мог видеть монеты у него дома, — ответил Виталию капитан. — Дело в том, что после кражи из музея руководство факультета поставило Мачавариани условие: или его хобби, или работа. Реваз выбрал второе. Некоторые монеты из своей коллекции он продал, а большую ее часть передал в музей. Хотя и после этого наши ребята не раз фиксировали его на черном рынке среди коллекционеров. Однако сей факт не является преступлением. У нас на такой рынок даже полковник Перебейнос захаживает. Книжки про Тутанхамона покупает…

— Ты, капитан, хочешь сказать, что этот Реваз с самого начала хотел меня кинуть?

Лицо Степана Степановича, отдававшее желтизной, на глазах багровело. Ничего ему не ответив, капитан Сидорченко сел и принялся сосредоточенно раскладывать листы бумаги по отделениям своей папочки.

— Что-то здесь не так, — сдерживая волнение, заговорил Черепанов. — Викторию Сливко убили в камере по приказу генерала. Это, надеюсь, ни у кого не вызывает сомнений? Но кто же тогда убил Якова Матвеевича? О том, что Ракошиц изготовил копию пекторали, подручные генерала не могли знать. Да и Реваз в это время был в Лугани у Степана Степановича.

— Я думаю, что у него были помощники. Или помощник, — со знанием дела заявил охранник Белякова Виктор.

— Или помощница… — тихо прошептал из своего угла Заборский, при этом его лицо стало белым как мел. — Я, кажется, понял… Я все понял, Иван Сергеевич! Я знаю, кто убил ювелира! Но этого не может быть…

— Что ты, как принц датский, заладил: быть или не быть? — Черепанов с раздражением глянул на Виталия. — Рассказывай, что думаешь!

Прежде чем что-то сказать, Заборский налил себе минеральной воды и парой глотков осушил стакан.

— На днях из больницы выписали нашего оператора Стаса Папазова. Ну, того парня, который снимал ваш юбилей, — напомнил Белякову Виталий, поймав его недоуменный взгляд. — Захожу я как-то к ребятам в монтажную, а там Стас просматривает черновой материал, который остался после работы над фильмом. Ему интересно стало, что же он наснимал такого, за что вечером по башке получил. Ну я и присел рядом. Так вот, когда на экране показались подруги Полины Георгиевны, на заднем плане вдруг мелькнул знакомый силуэт. Но я не придал этому значения, потому что этого просто не могло быть.

— Ты опять за свое, Гамлет? — не удержался Черепанов.

— Теперь я понимаю, что эта… так сказать, знакомая очень старалась не попасть в кадр. Но мне до сих пор не верится, что на вашем юбилее была она. Этого просто не может… — посмотрев на Черепанова, Заборский осекся.

В беседке повисла такая тишина, что было слышно, как льется вода из незакрытого в саду крана.

— Это была мама Реваза Клара Иосифовна…

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — задумчиво произнес Черепанов, откидываясь на спинку стула.

Он и сам не знал, почему ему вспомнилась эта поговорка. Но присутствующие поняли его правильно.

— Минуточку, — первым заговорил Виктор, — а как же эта бабушка могла попасть в дом?

— Вот ты мне сам и ответь, почему мой дом превратился в проходной двор для всяких бабушек? — Степан Степанович со злостью выматерился.

— А с чего вы взяли, что эта самая Клара Иосифовна — бабушка? — вопрос капитана Сидорченко был адресован всем участникам разговора.

Виктор с облегчением перевел дух.

— По моим прикидкам, — продолжил капитан, — это просто пожилая женщина. Вот вы, Степан Степанович, себя же дедом не считаете?

Беляков взял сигарету и все-таки закурил. При этом он так глянул на Сидорченко, что тот даже поежился.

— Погодите, — остановил назревающую словесную перепалку Черепанов. — Давайте не будем отвлекаться. Сейчас нам важнее понять не то, как Клара Иосифовна проникла в дом, а зачем она это сделала.

Иван встал и, не обращая внимания на своих собеседников, заходил по беседке из угла в угол. Все приумолкли. Эта немая сцена продолжалась минуты три.

Наконец Черепанов остановился и решительно произнес:

— Я думаю, дело было так. Реваз Мачавариани приехал к вам, Степан Степанович, с настоящей пекторалью. Именно поэтому она прошла экспертизу у ваших специалистов. И в сейф вы положили древний раритет. Но, как я теперь понимаю, в планы археолога не входило расставание с этой вещью. Этот хитрый план завершила его мамаша. В день юбилея она каким-то образом проникла в ваш, Степан Степанович, дом. Кстати, сделать это было не так уж и трудно. Ведь пропуск гостей осуществлялся по пригласительной открытке, а всех приглашенных охранники в лицо не знали. Ну а потом она воспользовалась праздничной суматохой и незаметно заменила подлинник копией, которую изготовил Яков Матвеевич Ракошиц. Ей даже не пришлось вскрывать сейф: Полина Григорьевна сама принесла пектораль, чтобы продемонстрировать своим подружкам. Так что в дальнейшем люди Антиквара охотились уже за подделкой. Поняв, что его обманули, Антиквар дает команду возобновить поиски пекторали. Вот тогда-то и погибает Виктория Сливко, в ее квартире производится обыск и начинается охота на Олега, сына Виктории Михайловны.

Закончив свою речь, Иван занял место за столом. Все его слушатели, словно после длительного воздержания, усердно задымили сигаретами.

— Допустим, — наконец нарушил молчание капитан, — я подчеркиваю, допустим, что все, услышанное нами сейчас, правда. Тогда почему, Иван Сергеевич, вы не ответили на очень существенный вопрос: кто же убил ювелира?

Черепанов, словно не услышав капитана, посмотрел на Заборского:

— Нужно срочно ехать в Харьков.

— Я с вами, — тоном, не допускающим возражений, заявил капитан Сидорченко.

Когда все уже начали расходиться, Беляков попросил Ивана задержаться. Взяв Черепанова под локоть, он вывел его из беседки и направился в глубину сада. Стало очевидным, что хозяин дома решил поговорить о чем-то без свидетелей.

— Тут такое дело, Иван Сергеевич… Был я на днях в очередной раз в больнице… Короче, плохи мои дела, Ваня. Доигрался… Что-то там не в порядке с печенью. Может, еще месяц-другой — и, как говорится, вечная тебе, Степан Степанович, память.

— Да бросьте вы, — наигранно бодрым голосом перебил его Иван, — мы с вами, Степан Степанович, еще настоящую пектораль не нашли. Так что все самое интересное впереди!

— Вот и я о том же… — не приняв шутливого тона, продолжил Беляков. — Найди ее, Ваня… Очень тебя прошу, найди! Понимаешь, я умереть спокойно не смогу, зная, что какой-то грузин меня облапошил и что эта сволочь Полищук заграбастает пектораль. Я тут распорядился, чтобы на счет твоей телекомпании сегодня же причислили копеечку. Надеюсь, этого хватит, чтобы завершить начатое…

Черепанову показалось, что Степан Степанович хочет ему еще что-то сказать. Но тут на дорожке сада появился капитан Сидорченко. Было заметно, что он торопится.

— Возьмите, — сказал он, протягивая Ивану свой мобильный телефон, — это полковник Перебейнос.

— Иван Сергеевич, ты меня чуеш? — Черепанов услышал в трубке знакомый суржик полковника. — Я в Киеве. Тут такэ дило… Нихто щэ нэ знае. Тикы шо сообщили — застрелили Полищука.

Глава 34

Жертва богам

134—63 до н. э.

Хотя с начала его правления прошло без малого сорок лет, Митридат оставался таким же сильным и крепким. Он с легкостью атлета метал копья, уверенно управлял колесницей, запряженной восьмеркой лошадей, в поединке с любым врагом не терял самообладания и, как правило, одерживал победу. Единственной его слабостью оставались женщины. Разные — темпераментные и не очень, они, чтобы не быть убитыми, всегда страстно стонали, когда повелитель овладевал ими. Митридат считал себя непревзойденным любовником. Однако в последнее время ему пришлось отказаться от этой утехи, потому что лицо его покрыла какая-то неведомая гниль. Эта болезнь до неузнаваемости исказила его некогда благородное обличие. Теперь доступ к повелителю имели лишь начальник охраны Озирис и два лекаря, которые приносили ему мази и различные снадобья. Но их усилия были напрасны — царственный лик сочился гноем, был воспаленным и заметно опухшим.

К тому времени Митридат обосновался в Пантикапее, вотчине богатых купцов и рыболовов. Римляне нанесли понтийцам столько поражений, что царь вынужден был отступить вглубь своих земель. И обойдя Понт, царское войско вернулось в Пантикапей.

В первый же день после прибытия начальник стражи явился с докладом к Митридату.

— Мой повелитель, сокровищница города пуста.

Царь его словно не услышал.

— Что ты сказал? Повтори еще раз! — опухшее от болезни лицо Митридата налилось кровью. — Повтори! Там хранились трофеи, добытые в сражениях за последние пять лет!

Озирис преклонил колено и молвил:

— Мой повелитель, хранилище опустошено, в нем нет ни золота, ни драгоценностей. Горожане рассказали, что некоторое время назад здесь были римляне. Они видели, как те снарядили обоз и вывезли сокровища на свои корабли.

Митридата обуяла такая ярость, какую он в своей жизни испытывал считаные разы. Опять предательство! Опять подлые и хитрые римляне опередили его!

Сокровищница была обустроена в скрытой от посторонних глаз пещере, вход в которую густо порос кустарником. После каждого визита стража и казначеи старательно маскировали сокровищницу. Завоеванные богатства хранились в медных, обитых железом сундуках. Позеленевшие от времени, они содержали в себе ценности, нажитые поколениями римлян и народов, сочувствовавших им. Диадемы и браслеты знатных женщин, золотые украшения и монеты разного достоинства, камни россыпью — все это было тщательно перебрано, рассортировано и переписано. Царю регулярно докладывали, на сколько талантов[12] пополнилась сокровищница после прибытия очередного корабля. Эту пещеру повелитель хранил как неприкосновенный запас, это был его резерв на черный день. И вот теперь, когда такой день настал, когда нужно собирать новое войско и платить диким племенам севера за поддержку, когда он выстроил новый план атаки на Рим, рассчитывая на помощь кельтов, все в одночасье рушилось.

— Кто? Кто этот предатель?! — взревел он.

Превратившийся в зверя Митридат метался по залу, и его проклятия эхом разносились далеко за пределы дворца.

Озирис осмелился высказать свои предположения:

— Мой повелитель, четверо воинов, что знали о месте нахождения пещеры, погибли в боях. Предателей следует искать среди приближенных.

— Да как ты смеешь, оборванец!

Митридат занес кулак над головой начальника стражи, но неожиданно замер. «Береги спину, она должна быть защищена!» — вспомнились ему слова Клеарха, сказанные почти сорок лет тому назад.

— А ведь ты прав, Озирис, — Митридат сменил гнев на милость. — В поединке я всегда выходил лицом к лицу с противником, числом он мог превышать нас, но за моей спиной были верные воины. А я опасался удара от них… Много предателей встречал я на своем пути, но теперь понимаю: страшно в бою получить удар в спину, но еще страшнее получить такой удар от своих близких… Где Стратоника?

— Во дворце, мой повелитель! — Озирис не раз ощущал на себе, что такое гнев царя, и был рад смене его настроения.

— Найди, я хочу ее видеть!

Через некоторое время в зал вошла красивая смуглая гречанка. Ее фигура напоминала амфору. Длинные черные волосы были собраны в жгут толщиной с царскую руку. Она была юной арфисткой, когда повелитель обратил на нее внимание и взял себе четвертой женой. Несмотря на свою молодость, эта женщина обладала мудростью и хранила верность, пока ожидала своего царственного супруга из его многочисленных военных походов.

Так думал Митридат до настоящего времени, да и многочисленные шпионы сразу же по его прибытии доложили, что Стратоника в прелюбодеяниях замечена не была и вела образ жизни, подобающий верной жене. Но на этот раз он вызвал к себе не жену, а человека, которому было доверено охранять сокровищницу.

Благоразумно рассудив, что ему не следует видеть того, что сейчас произойдет в царских покоях, Озирис закрыл дверь и удалился.

— Подойди ко мне, моя красавица. Мой путь вокруг Понта был очень долог, я успел соскучиться, — жестом руки повелитель поманил к себе жену.

— Митридат… Я тоже скучала, любимый! — Стратоника присела на колени и стала нежно гладить обезображенное болезнью лицо царя.

То ли от осознания своей уродливости, то ли от еще пылавшего в нем гнева Митридат резко встал, и жена, упав с его колен, испуганно распласталась на полу. В ярости царь поставил ногу ей на горло.

— Говори, подлая, какова цена твоего предательства?! — воскликнул он, надавив ногой еще сильнее.

Стратоника не могла говорить. Ее лицо наливалось кровью. Своей тонкой рукой она обхватила ногу мужа, пытаясь убрать ее с шеи. Видя, что жена задыхается и не может ничего сказать, Митридат ослабил давление.

— Здесь были римляне, люди Помпея. Их видели в тех местах, где, кроме сокровищницы, ничего нет. Они даже не пытались войти в Пантикапей, чтобы поживиться, — быстро проговорил он. — Не скажешь, для чего им было идти под парусом столь далеко?

Повелитель наконец снял свою ногу с шеи Стратоники, и та задышала глубоко и прерывисто, как человек, который вынырнул с большой глубины.

— Я не знаю, о чем ты, мой повелитель, я… — она не успела договорить, потому что царь нанес ей два безжалостных удара в живот.

Женщина корчилась от боли. На ее бледных губах появилась кровь.

— Отвечай, потаскуха, кому продалась и за сколько?!

Митридат, не останавливаясь, продолжал бить жену ногами. Сейчас он видел перед собой не женщину, не жену, а только изменницу.

— Это были люди Помпея? Да, это были они… — Митридат продолжал кричать и бить, бить и кричать. — Тварь продажная! От тебя зависело все! Понимаешь, все!

Стратоника не могла произнести ни слова в свое оправдание. Из ее горла вырывались только стоны и хрипы.

Митридату не изменила его интуиция. Едва он прибыл в Пантикапей, ему донесли, что в городе под видом купцов появлялись римляне. Они скупили рыбу и закупили некоторое количество амфор масла — гораздо меньше, чем могли взять на борт три их корабля. Однако, несмотря на это, суда были загружены под самую ватерлинию. Рано утром купцы отчалили от берега, никому не сказав о своих планах, что, впрочем, было естественно: кто же захочет быть ограбленным морскими разбойниками? Наличие у купцов оружия тоже не вызвало подозрений у горожан: кто сейчас путешествует без оружия? Да и вели себя купцы мирно и достойно. Правда, оставалось одно сомнение: зачем римлянам совершать поход за рыбой и маслом в такую даль? Ведь они могли купить его гораздо ближе… Митридат сразу заподозрил неладное, но в тот момент не придал этому должного значения.

Устав от бесконечных ударов, Митридат сел на свое ложе и, тяжело дыша, смотрел на неподвижное тело жены.

— Озирис!

Начальник стражи не сразу услышал голос повелителя.

— Озирис!

Воин бежал на зов, и о его приближении свидетельствовали торопливые шаги.

Стражник ворвался в покои и увидел, что его властелину ничего не угрожает. У его ног в испачканной кровью тунике лежала четвертая жена царя Стратоника.

— Забери эту подлую тварь, и чтобы до утра ты узнал, отчего опустела сокровищница и куда подевалось ее содержимое.

Озирис поднял женщину и, стараясь не испачкаться в крови, понес ее к выходу.

Стратонику не пришлось долго расспрашивать, хотя изощренные пытки к ней не применялись. Озирис помнил, что она все-таки жена Митридата, и удерживал себя, чтобы не переусердствовать.

С рассветом начальник охраны пришел с докладом к повелителю, уже ясно представляя, что произошло в их отсутствие.

— Мой царь, Странтоника во всем созналась.

— Говори, Озирис, я готов к любым вестям!

— Это была римская экспедиция. По прибытии воин по имени Марк, по всей видимости их предводитель, пришел к Стратонике якобы для того, чтобы просить покровительства в торговле. Она приняла его и обещала помочь, но о размере подати сразу ничего не сказала. Да ему в этом и не было надобности.

Стоя у окна спиной к охраннику, Митридат повелел:

— Продолжай!

— Когда советники ушли, Марк оповестил об истинных целях своего визита. Он сказал, что слышал о сокровищнице, но где она расположена, не знает. И если ему не выдадут сокровища, он подожжет верфи и город.

— Их прибыло всего тридцать человек. Как они могли сжечь город?

— Марк запугал царицу, что ночью подойдет подкрепление и будет достаточно воинов, чтобы окружить и уничтожить Пантикапей. Нашего гарнизона в то время в городе не было. На городских стенах несли службу только несколько отрядов стражников. И враг воспользовался этим.

— Стратоника не воин, но она моя жена и своему положению должна была соответствовать. Продолжай!

— Тайна расположения сокровищницы имела свою цену. Марк пригрозил госпоже расправой над вашим сыном Ксифаром, и она сдалась.

— Ты хочешь сказать, что она разменяла целую армию на жизнь одного мальчишки? — брови Митридата от удивления поползли вверх. — Вели привести Ксифара на берег пролива. Ее перевези на другую сторону. Я сам буду разговаривать с сыном. Проследи, чтобы рядом никого не было. Ты меня понял?

— Будет исполнено, мой повелитель!

Озирис направился исполнять распоряжение.

Вечером Митридат проследовал на берег Понта для встречи со своим сыном.

Двенадцатилетний подросток только познавал науку быть мужчиной. Происхождение обязывало его соответствовать статусу царского сына. Он должен был научиться владеть мечом и копьем, познать все премудрости военного дела. Мальчик старался изо всех сил, но пока с трудом осваивал верховую езду, получая при обучении множественные травмы. Стратоника не видела в нем воина и всячески оберегала его. Ее единственный сын неожиданно увлекся скульптурой и рисованием, а когда придворные поэты показали написанные им стихи, царица сделала окончательный вывод, что Ксифар проявит себя в искусстве и философии не хуже, чем его отец в военном деле.

Ксифар с любопытством рассматривал своего отца: их встречи были очень редки.

Со стороны это выглядело так, будто после долгих лет разлуки любящий отец наконец-то увидел сына и они ведут беседу о вещах, которые известны только им двоим. Мальчик держался от отца на почтенном расстоянии, соответствующем его положению. Высокий, наверное в два раза выше Ксифара, Митридат молча смотрел на своего сына, как будто впервые его видел.

На другом берегу в сопровождении двух стражников стояла Стратоника. Ее лицо и тело было покрыто ужасными кровоподтеками. Она видела мужа с сыном и пыталась крикнуть Ксифару: «Беги!», но окровавленный, распухший язык ей не подчинялся, и губы издавали лишь еле слышный стон. Как только она пыталась поднять руку, чтобы обратить на себя внимание сына, в спину тотчас упирался тупой конец копья. В отчаянии Стратоника рыдала, снова и снова пытаясь показать, что она рядом, но все было напрасно: на лице, покрытом засохшей кровью, оставались лишь следы ее бесконечных слез.

Митридат с Ксифаром дошли до большой скалы, густо поросшей растительностью, и отец обернулся к сыну. Мальчик смотрел на родителя с преданностью и уважением.

Царь достал из ножен то ли кинжал, то ли короткий меч (в лучах заходящего солнца Стратоника не могла это рассмотреть) и принялся показывать, как пользоваться клинком для защиты и нападения.

Царица словно обезумела. Она упала на песок и стала бить по нему кулаками, но вскоре затихла. Ее сухие губы начали шептать слова молитвы.

Ксифар заинтересованно рассматривал оружие отца, тот даже позволил ему подержаться за рукоять. Когда же мальчик вернул клинок, Митридат нанес ему сильный удар в шею. Схватившись за рану, Ксифар пытался остановить фонтанирующую кровь, однако это ему плохо удавалось. Глаза его были широко открыты. Нет, не от боли. От удивления…

Стратоника, отчетливо видевшая, как ее родное дитя бьется в конвульсиях, еле слышно прошептала: «Проклинаю тебя, повелитель земель понтийских, всеми силами, на которые способна моя душа, проклинаю! Пусть весь твой род будет проклят, и семя твое никогда больше не родит наследников! Пусть будет проклято все, что тебе дорого, чем ты живешь и гордишься!». Эти слова она выдавливала из себя с трудом, и стоявшие рядом воины ничего не расслышали. Но Стратоника и не стремилась к этому. Мать знала, что те, кому положено услышать это проклятие — боги, — не отвернутся от нее.

Митридат спокойно вытер меч об одежды сына, вложил его в ножны и облегченно вздохнул. Дело было сделано, и царь, как и прежде, неторопливым шагом стал подниматься в гору, где его покорно ожидал начальник охраны.

— Не хоронить! Его тело достанется птицам и диким животным. Это жертва богам за измену его матери. Она же пусть уходит и попробует жить с мыслью, что убила собственного сына.

Не промолвив ни слова, Озирис направился вслед за повелителем, сразу же забыв то, свидетелем чего стал несколько минут назад…

Глава 35

Признание

18 августа 2013 года

Сборы были быстрыми — уже ближе к полуночи машина капитана Сидорченко оставила позади неказистые домики шахтерского поселка на окраине Лугани. Им пришлось ненадолго задержаться, пока капитан оформлял необходимые бумаги: все-таки ехали в другую область. «Хватит партизанщины», — приказал полковник Перебейнос по телефону. Сам он обещал вылететь в Харьков сразу же, как разузнает подробности гибели Полищука. Встретиться договорились в УВД, у подполковника Яковлева.

Черепанов и Заборский, устроившись на заднем сиденье автомобиля, пытались уснуть. Свет мощных фар уверенно рассекал липкую темноту августовской ночи. В салоне тихо играла музыка. Черепанов, закрыв глаза, снова и снова прокручивал в памяти события последних дней. Арест генерала и последовавшие за этим аресты его подручных всколыхнули город. Как ни старались власти Лугани, но информация о задержании «наркобарона» в погонах разлетелась мигом. «Эх, какой материал пропадает, — с отчаянием произнес Заборский, собираясь в дорогу. Иван несколько остудил его пыл, сообщив, что не последние люди из областного СБУ просили попридержать информацию о деталях задержания генерала Писаренко. Мол, идет следствие, и в этом деле есть еще много неясностей.

А неясностей действительно было хоть отбавляй… Никто из них, кроме Виталия Заборского, в глаза не видел маму Реваза Мачавариани, эту Клару Иосифовну. Неужели это она отравила Якова Матвеевича Ракошица? Бред какой-то… Иван мог заподозрить в этом племянника ювелира Мишу Слуцкера, даже разговорчивая соседка Лена Ароновна с ее одесским прошлым вполне годилась на роль коварной отравительницы! Но чтобы эта женщина могла так хладнокровно расправиться с ювелиром?! Ни трезвый ум Черепанова, ни богатое журналистское воображение Заборского не могли такого представить.

— Я вот все время думаю: зачем матери Реваза нужно было убивать ювелира и где сейчас эта проклятая пектораль? — подал голос мирно посапывавший все это время Заборский.

— А я думал, вы спите, — обрадованно заметил Сидорченко, посмотрев на своих спутников в зеркало заднего вида.

— Ну, раз такое дело, — капитан выключил игравшее радио, — давайте еще разок прикинем, что мы имеем. Получается, что ты, Виталий, больше всех знаешь о харьковских фигурантах нашего дела. Тебе и карты в руки. Рассказывай все с самого начала, и подробнее. Чую, мы что-то упустили в самом начале.

Заборский рассказывать умел… Следующие полтора часа пролетели как одна минута. За это время Сидорченко и Черепанов получили от Виталия исчерпывающую информацию о его поездках в Харьков. Он ничего не упустил, вспомнил даже, что было написано на стенах «хрущевки» Реваза. Какое-то время в машине было тихо.

Первым заговорил капитан:

— Что-то я никак не пойму, при чем здесь старый ювелир? Его-то за что?

— Вот и я о том же, — поддакнул ему Черепанов. — Может быть, его все-таки убрали люди генерала? Эти особо не церемонятся…

За разговорами пролетела ночь. Рассвет они встретили, уже подъезжая к Харькову. Вначале на горизонте показалось огромное зарево огней. Это только считается, что ночью города спят. Нет. Работают какие-то предприятия, освещаются улицы, переливаются красками огни рекламы. Кто хоть раз, оставив позади сотни километров степных дорог, подъезжал к ночному городу, навсегда запомнит эту картину. Черепанов видел ее много раз и не переставал восхищаться этим «космическим» пейзажем.

На въезде в город Сидорченко решительно завернул на автомобильную стоянку и предложил немного передохнуть: все равно в их конторе еще никого нет, да и свежие мозги им не помешают.

К городскому управлению внутренних дел они подъехали уже после девяти, перекусив по дороге в каком-то кафе, чтобы потом не отвлекаться от дел. К их удивлению, полковник Перебейнос уже был на месте. Его громкий голос разносился по полупустым еще коридорам управления.

— А вот и мои орелики, — сказал он подполковнику Яковлеву и представил приехавших: — Оцэ, значит, дирехтор телекомпании Иван Сергеевич Черепанов. Умнейший, я тебе скажу, мужик. А это наш местный Пинкертон Виталий Заборский. Ты, надеюсь, его отца помнишь? Ну а это твой старый знакомый майор Сидорченко…

— Капитан, — поправил тот своего начальника.

— Я сказал майор — значит, майор. Представление о внеочередном звании уже подписано самим министром. На днях наши кадровики его получат.

— Так вы тогда, наверное, уже генерал, — не преминул с хитрецой заметить Заборский.

— От шо ты за человек, Виталий, — беззлобно ответил ему Перебейнос. — Видно, мало тебя батько в детстве воспитывал по одному месту. А что касается генеральского звания, придет бумага из центра — узнаете. А будете себя хорошо вести, так, может, еще и вместе отметим это дело. Правильно я говорю, Иван Сергеевич?

Несмотря на бледность и мешки под глазами, вызванные недосыпанием, полковник Перебейнос пребывал в замечательном настроении.

— Итак, что мы имеем, — перешел он к делу. — Вчера днем, где-то около одиннадцати часов, Петр Петрович Полищук приехал на одну из расположенных под Киевом конюшен. Как страстный любитель лошадей, он делал это дважды в неделю на протяжении последних двух лет. За спортивными достижениями не гнался — просто любил покататься на лошадке по тропинкам в местном лесочке. Охрану при этом с собой не брал. Единственный охранник, он же по совместительству и водитель, всегда оставался в машине. Киллер выстрелил в него метров со ста двадцати. Стрелял из обычного охотничьего карабина «Лось» с калибром патрона 7,62. Сейчас по нашей картотеке разбираемся, на кого он был зарегистрирован. А теперь самое главное, — Перебейнос многозначительно посмотрел на своих слушателей. — Закончив свое дело, киллер аккуратненько повесил винтовку на сучок и тихо удалился. Все ложе карабина в отпечатках пальцев преступника. Он даже не пытался их стереть. И еще… Магазин карабина, который рассчитан на пять патронов, был пуст. То есть убийца был настолько уверен в себе, что зарядил только один патрон. Вы такое когда-нибудь видели?

Подполковник Яковлев и Сидорченко удивленно переглянулись. Да, из своей практики такой беспечности преступников они не припоминали.

Между тем Перебейнос продолжил:

— Выстрела никто не слышал. Полищука хватились где-то через полчаса, когда лошадь вернулась на конюшню без наездника. Ну, да это было уже и неважно: пуля вошла ему в висок. Вот и все, что мне удалось узнать. Ну, то шо вы, розумныки, хотите мне сказать?

Черепанов уже в который раз отметил интересную деталь: когда полковник Перебейнос говорил по делу, о своем русско-украинском суржике он забывал напрочь. Его речь состояла из коротких, четко сформулированных фраз. «Полтавский» говорок появлялся у него, так сказать, на бытовом уровне.

Подполковник Яковлев не стал ожидать, что скажут «розумныки»:

— Если я тебя правильно понял, Юрий Викторович, вырисовывается версия, что убийство совершил не профессиональный киллер, а, так сказать, любитель?

— Выходит, что так.

— Тогда у меня для вас есть интересный фактик.

Взгляды всех присутствующих обратились в его сторону.

— По твоей, Юрий Викторович, просьбе мои ребята вчера покопались в прошлом семьи Мачавариани. И знаешь, что они нарыли? В молодости, когда Константин Гурамович и Клара Иосифовна Мачавариани работали в отраслевом НИИ, оба они увлекались спортом. Однако если папа Реваза на чемпионский пьедестал так ни разу и не поднялся, то его мама была кандидатом в мастера спорта по биатлону.

— Точно, — прошептал Заборский. — Какой же я идиот! Я же видел у нее целую пачку дипломов и грамот за участие в спортивных соревнованиях. Биатлон! Боже мой, как все просто!

— Просто… — повторил за ним Перебейнос. — Терпеть не могу этого слова. Запомни, сынок, в этой жизни ничего «просто» не бывает.

В назидание Виталию полковник даже поднял указательный палец. Неизвестно чем закончился бы для Заборского этот «урок жизни», но в тут раздался негромкий стук, и, не дожидаясь разрешения, в кабинет вошел сухощавый майор в ладно сидящей на нем форме.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник, — обратился он к Яковлеву. — По вашему приказанию мы со вчерашнего дня установили наблюдение за квартирой Мачавариани. Весь вечер и всю ночь в квартире никого не было. Только что ребята из «наружки» доложили: объявилась хозяйка, Клара Иосифовна Мачавариани.

— Ну точно! — воскликнул Заборский. — Это она из Киева вернулась. Нужно брать…

Перебейнос и Яковлев так посмотрели в его сторону, что он тут же умолк.

Черепанов решил выручить своего друга:

— Юрий Викторович, а чего тянуть? Я так понимаю, что прямых улик против этой женщины пока нет, но думаю, что достаточно сравнить ее отпечатки пальцев с отпечатками на карабине, и все станет на свои места. И потом, несмотря на то что за последние дни нам стало многое известно, мы до сих пор не знаем, где спрятана пектораль.

Но тут в разговор неожиданно вмешался подполковник Яковлев:

— Иван Сергеевич, вы только, пожалуйста, не обижайтесь, но я хочу напомнить, что вы находитесь не в Лугани, а в Харькове. И что операцией по задержанию подозреваемой в убийстве гражданки Мачавариани здесь руковожу я.

Полковник Перебейнос многозначительно кивнул.

— Знаешь что, Иван Сергеевич, — сказал он, — ты это… возьми своего Пинкертона и покури с ним минут десять. А мы тут немного помозгуем, как дальше быть с этой дамочкой. А то все у нас как-то просто получается…

Черепанов и Заборский вышли из кабинета. Через минуту они уже дымили в курилке, расположенной во внутреннем дворике управления. Иван, бросавший курить уже в «двадцать первый» раз, и не заметил, как снова вернулся к этой дурацкой привычке. Они успели выкурить по две сигареты, когда прибежал дежурный по управлению и сообщил, что их вызывает подполковник Яковлев. Чувствовалось, что этот Яковлев умеет командовать людьми…

В кабинете у подполковника, кроме Перебейноса и Сидорченко, находилось еще человек пять офицеров, которые что-то обсуждали, склонившись над схемой города. Увидев вошедших, они сразу же замолчали.

— Товарищи офицеры, прошу познакомиться, — официальным тоном заговорил подполковник. — Это наши гости из Лугани, которые будут участвовать в операции. Они, можно сказать, ее начнут, ну а заканчивать будете уже вы. Если вопросов нет, все свободны.

Во дворе «хрущевки», где проживала Клара Иосифовна, «гости из Лугани» появились часа через полтора вместе с капитаном Сидорченко. Оглядевшись, они не заметили и намека на то, что дом вот уже сутки находится под пристальным наблюдением сотрудников правоохранительных органов. Как ни старался Виталий обнаружить их присутствие, ничего так и не увидел.

Клара Иосифовна открыла дверь после первого же звонка. И если раньше Виталия встречала убитая горем женщина, то сейчас на пороге стояла властная, уверенная в себе хозяйка квартиры.

— Вы ко мне, молодые люди? — спокойно спросила она.

— Здравствуйте, Клара Иосифовна, я — Заборский, журналист из Лугани, — выдвинулся вперед Виталий. — Помните, не так давно я был у вас?

— Виталий Григорьевич, если я не ошибаюсь? — с этими словами хозяйка немного отступила. — Что же мы стоим на пороге, проходите, пожалуйста.

Хозяйка пригласила их в комнату и предложила присесть:

— Кухонька у меня маленькая, так что чай будем пить здесь. Я как чувствовала, что будут гости, и по дороге с вокзала купила печенье.

— Клара Иосифовна, — подал голос Виталий, — хочу представить вам моих коллег и друзей. Это Иван Сергеевич и Андрей Николаевич.

— Ну, журналисты так журналисты, — без особого интереса произнесла хозяйка. — Давайте пить чай.

Уже через несколько минут на столе стоял чайный сервис, вазочки с вареньем и тарелочка с печеньем. Клара Иосифовна, ухаживая за своими гостями, заботливо подкладывала варенье в их блюдца.

— Кушайте, пожалуйста, я его недавно сварила, а попробовать не могу: диабет покоя не дает, — угощала их хозяйка, бросив в свою чашку несколько таблеток сахарина из специальной упаковки, которая стояла на соседней тумбочке.

Отпивая мелкими глотками чай, она обратилась к гостям:

— Ну вот, а теперь, уважаемые журналисты, я готова ответить на все ваши вопросы.

Как будто ожидая этого предложения, Виталий решительно отодвинул от себя чашку с недопитым чаем.

Бросив взгляд на Сидорченко, он спросил у хозяйки:

— Вы сказали, что только сегодня приехали. А где вы, Клара Иосифовна, были?

— В другое время, молодой человек, я бы удивилась вашей бестактности, — спокойно ответила хозяйка дома. — Но сейчас я вам отвечу. Я была в Киеве, где привела в исполнение приговор убийце моего сына.

Это заявление привело присутствующих в замешательство, в комнате повисла напряженная тишина.

Первым пришел в себя капитан Сидорченко:

— Вы отдаете отчет своим словам?

— Успокойтесь, товарищ журналист. Или как вас там? Я уже давно приняла такое решение, и сегодня пришло время рассказать вам все, что я знаю об этой пекторали. Но позвольте мне начать с самого начала…

Идея выгодно продать пектораль принадлежала не Ревазу, а Кларе Иосифовне Мачавариани. Отец Реваза умер очень давно, когда мальчику было всего десять лет. И все эти годы она не оставляла надежды переехать на родину мужа, в Грузию. Купить там дом, женить сына и нянчить внуков. В конце девяностых Клара Иосифовна окончательно поняла, что в этой стране ее мечтам не суждено сбыться. Те деньги, которые она всю жизнь копила для достижения своей цели, исчезли в недрах советских банков. А на пенсию научного работника и зарплату доцента в современной Грузии можно купить разве что несколько ящиков мандарин.

Когда Реваз раньше срока вернулся из экспедиции, она сразу же поняла, что произошло нечто неординарное. Ну а уговорить сына не отдавать пектораль в музей не составило ей особого труда. Потенциальных покупателей они вычислили с помощью интернета. Это были два известных и, самое главное, богатых коллекционера.

— И тут я подумала, а почему бы не продать пектораль им обоим?

Клара Иосифовна сделала паузу и принялась неторопливо допивать уже остывший чай.

— Как это? — не удержался Заборский.

— Я вспомнила о своем давнем знакомом Яше, или, если угодно, Якове Матвеевиче Ракошице. Когда-то очень давно я дружила с его женой Розой, и мы какое-то время общались семьями. Позвонила Якову, но он отказался от моего предложения сделать копию древней находки. И только при встрече с Ревазом, когда сын показал ему пектораль, не смог устоять и изготовил копию практически бесплатно.

Тем временем Реваз связался с этими коллекционерами. Один из них на предложение купить пектораль отреагировал вяло — сказал, что такая находка бывает раз в тысячу лет и что это, скорее всего, подделка. По-видимому, Полищук — а это был именно он — хотел сбить цену (потом его люди приезжали к нам, чтобы узнать, кому продана пектораль). Второй коллекционер, Степан Степанович Беляков, высказал заинтересованность.

Заказывая Яше копию, Реваз сказал, что собирается предложить пектораль Белякову, а дубликат оставить себе на память. Но старый пройдоха обо всем догадался. Оставлять его в живых было опасно: на старости лет он стал болтлив. Так что я взяла грех на душу. Каюсь…

— Вы хотите сказать, что… — попытался задать вопрос Черепанов, но хозяйка мягко остановила его.

— Молодой человек, не перебивайте меня, пожалуйста. У нас очень мало времени. Во всяком случае, у меня. Я все скажу.

К сожалению, при встрече с Беляковым, а точнее уже после экспертизы пекторали, Ревазу не удалось подменить оригинал. Немного позже это сделала я. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы попасть на день рождения в дом Беляковых, — к счастью, среди приглашенных оказалась одна моя старинная знакомая. Уже на следующий день скифская реликвия вернулась в Харьков. Вскоре после этого в нашем доме снова появились люди Полищука. Они угрожали сыну и требовали отдать им находку. Заметьте, уже не продать, а отдать. А потом вечером Реваза сбила машина…

Клара Иосифовна отпила глоток из чашки. Было видно, что женщина устала — ее движения стали вялыми, блеск в глазах исчез.

Собравшись с силами, она продолжила свой рассказ:

— Какое-то время я была сама не своя. Но тут появились вы, Виталий Григорьевич. Помните, мы вместе обнаружили в нашем тайнике деньги, и в тот вечер я решила отомстить за сына. Ну а дальше вы, наверное, все уже знаете.

Она закрыла глаза и устало откинулась на спинку стула. Некоторое время в комнате стояла тишина, каждый думал о своем.

Затянувшееся молчание нарушил Сидорченко:

— Клара Иосифовна, вы понимаете, что после такого рассказа, мы просто обязаны вас задержать. Хотя, учитывая чистосердечное признание, можно оформить явку с повинной.

Казалось, что женщина его не услышала. По-прежнему не открывая глаз, она молча сидела за столом. Капитан первым понял почему. Внимательно посмотрев на Клару Иосифовну, он взял стоявшую на тумбочке упаковку с сахарином и понюхал его.

Его крик, наверное, услышали все, кто следил за домом с улицы:

— «Скорую»! Срочно вызовите «скорую»!

Глава 36

Меч вместо яда

134—36 до н. э.

Отказываться от продолжения войны с Римом повелитель не собирался, а значит, требовалась новая армия, и теперь все Боспорское царство должно было трудиться ради этой цели.

Пантикапей находился в проливе между Меотидой[13] и Понтом Эвксинским и имел выгоды от торговли и рыбной ловли. Но с возвращением Митридата и рыбаки, и торговцы стали все чаще роптать под гнетом податей, которые он ввел. Правда, свое недовольство выражали не открыто — тайно, как бы между собой. Даже при римлянах Пантикапей не платил таких податей, как теперь, да и жил в покое и благоденствии. Город развивался, о войне никто даже не помышлял, поскольку передел территорий происходил в основном в Малой Азии и Сирии. Звон мечей и грохот стенобитных орудий давно был забыт жителями этого города.

Прослышав о настроениях своих подданных, Митридат посчитал, что сейчас самое время воздать должное богине плодородия Церере и устроить в ее честь великий праздник, чтобы та не обделила горожан ни урожаем, ни уловом.

Глашатаи упредили собравшихся на площади, что следует радоваться милости повелителя и быть готовыми к торжеству, ведь жертвенные животные уже отобраны и церемонии пройдут в ближайшие дни.

По традиции с первыми лучами восходящего солнца жрецы в уединении вознесли молитвы богам. Только они знали, как правильно обращаться к богам и что им говорить. Только они имели связь с теми, кто восседал на Олимпе и от кого зависело благополучие и мир в их округе. Их просьбы были в основном о плодородии, а благодарности — за благополучие, в котором некогда жил Пантикапей.

Торжественная процессия вышла из храма. Впереди шли жрецы низшего сана. Они несли амфоры с маслом и вином, часть которых предназначалась для приношения в жертву, другая — для ублажения празднующих. Двое из них вели под уздцы белого коня, самого дорогого из тех, что имелись в конюшне Митридата, — это был его личный дар! За ними следовали священнослужители рангом повыше, те, которые получили право читать молитвы и обращаться к богам. Руки их были смиренно сложены на груди, и все помыслы направлены на то, чтобы обратить внимание олимпийских богов на происходящее.

Идти было недалеко — алтарь располагался возле храма, над обрывом. По пути следования процессию встречали жители города. Выстроившись вдоль мощеной дороги, они восторженно обсуждали жертву. Она была настолько хороша и дорога, что боги наверняка услышат молитвы и Церера обратит свой взор на благословенный Пантикапей.

Вместе со своими поводырями гордый конь поднялся на край скалы, каменной стеной падавшей в море. В море, которое постоянно забирало в свои глубины рыбаков и воинов, которое могло бесцеремонно проглотить непокорный корабль вместе с парусом и экипажем, однако же и дать взамен полный трюм рыбы и всякой морской живности. Все зависело от того, в каком настроении находились Посейдон и Церера.

Трифон, верховный жрец Пантикапея, жестом остановил процессию, и все тотчас заняли свои места. Горожане, воины, жрецы расположились полукругом у края обрыва, Внизу Понт Эвксинский бился пеной о неприступные скалы. В центре действа стоял белый конь, которого с трудом сдерживали два жреца. Его покой нарушало необычно большое количество людей, их громкое песнопение, а главное — до этого его никогда не брали под узду. Конь был необычайно красив. Царские конюхи приметили это сразу, и судьба животного была предопределена задолго до этого дня. Его кормили, за ним ухаживали, но никто даже в помыслах не держал объезжать его и приучать к узде.

Митридат занял свое место на трибуне, специально построенной по этому случаю, и взмахом руки благословил Трифона на продолжение ритуала.

К тому времени слухи о смерти Ксифара разнеслись по всему городу, и каждый его житель считал необходимым, естественно шепотом, передать соседу или же знакомому весть о том, что повелитель не пощадил даже собственного сына ради восстановления справедливости. Если богам было угодно забрать у него сокровища, то он лично отдал им Ксифара. Поступок этот был оценен по-разному: одни проклинали его за немилосердие и жестокость, другие восхваляли за решительность и беспощадность. Но ни те, ни другие не могли позволить себе приблизиться ближе чем на стадию к тому месту, где у скалы виднелись останки юного царевича.

Появление Митридата было встречено почтенным молчанием, ибо, кроме Трифона, в этот момент никто не имел права говорить.

И главный жрец, вознеся руки к небу, в полной тишине произнес:

— С благословения повелителя нашего, Митридата VI Евпатора Дионисия, мы, смиренные жители Пантикапея, свободного города, обращаемся к тебе, великая Церера! Обрати свой взор на нас, пошли нам, смиренным твоим рабам, хороший урожай и улов, ниспошли с вершин Олимпа благословение на процветание нашему городу, помоги пережить засуху, а потому не забудь про дождь, дабы наша лоза разродилась сочными ягодами. В знак благодарности прими от нас достойную жертву — этого коня!

Трифон, не поворачиваясь, поднял правую руку в знак того, что пора отдать жертву богам, и жрецы, которые держали коня за узду, направились к краю обрыва. Устремившийся вперед жеребец вдруг заметил перед собой пропасть и встал на дыбы. Однако воины, стоявшие чуть в стороне и державшие наизготове копья, тут же вонзили их в круп коня, и обезумевшее от боли животное рванулось в морскую пучину.

Возглас людского ликования и шум прибоя заглушили звук падения жертвы. И тут, словно в ответ на происходящее, раздался непонятный гулкий шум. Ноги ощутили дрожание земли. Первый толчок был несильным, будто предупреждение о надвигающейся опасности, и все притихли: чем они провинились перед богами? Неужели жертва была неугодна богам?

Несколькими минутами позже последовал второй толчок, который выбил землю из-под ног зрителей.

Со страшным грохотом землетрясение принялось за свое разрушительное дело. Ту часть обрыва, с которой только что был принесен в жертву белый жеребец и где стояла большая часть людей, отделила огромная трещина. Щель увеличивалась с каждой секундой, и многие из тех, кто хотел спастись, стали прыгать на другую сторону расселины. Некоторым это удалось, другие с истошным криком срывались в образовавшуюся пропасть. Остальные, увидев эту страшную картину, отпрянули назад, к краю обрыва. С гулом, подобным звуку колесниц Зевса, этот кусок скалы начал свое движение вниз. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, захватив с собой сотни испуганных жителей Пантикапея, он опустился в морскую пучину, оставив после себя густое облако брызг и эхо человеческих криков.

Трифон стоял на месте. Вознеся руки к небу, он громко читал молитву. Рядом, одетые во все белое, находились и остальные священнослужители. Похоже, для них церемония принесения жертвы богам продолжалась. Лишь простые граждане и некоторые из воинов поддались панике — топча упавших, они кинулись вниз, в город.

Митридат даже не шелохнулся. Рядом с ним пребывали его невозмутимые стражи и немногочисленная свита, как и повелитель, потрясенные увиденным.

На церемонию жертвоприношения Митридат надел пектораль, и в эти трагические минуты его руки лежали на ней, словно она была его единственной спасительницей от всяких бед.

Царский шатер покосился, и прислуга с трудом удерживала хлипкое строение от разрушения.

Взгляд Митридата был направлен вниз, в долину, где располагались кварталы столицы Боспорского царства — города, который прежде назывался Пантикапеем. От разрушенных каменных строений вдоль улиц расползались клубы пыли, поедая на своем пути маленькие фигурки людей. Обезумевшие животные с мычанием и блеянием вырывались из упавших загонов и мчались в пыльном тумане, калеча копытами всех, кто попадался им на пути.

Крики людей и рев скота слились в единый ужасающий стон, с которым погибал город.

Тем же вечером один за другим последовали еще два мощных толчка. Ближе к утру, когда облако пыли осело, Озирис доложил Митридату, что, кроме его резиденции и храма, в городе уцелели лишь несколько зданий и портовые сооружения. Водопровод сохранился только частично, в верхней своей части. Все остальное разрушено, жертвы исчислению не подлежат, поскольку разобрать завалы не предоставляется возможным.

В тот день многие подумали, что всесильный Митридат чем-то очень разгневал богов, и за это ужасная кара постигла Пантикапей.

Так полагали не только жители города, воины и жрецы. Так считал и самый любимый из сыновей Митридата Фарнак — наследник, в котором царь видел своего преемника.

Фарнаку было уже сорок лет, и тридцать из них он провел в седле.

Его, одного из немногих, Митридат искренне любил. В те редкие месяцы, когда отец и сын виделись, они проводили время в бесконечных походах по горам, совершенствуя военное искусство и охотясь на диких животных. Добычу доставляли во дворец, где устраивался пир. Мясо жарили на вертеле, используя дорогие специи. Это угощение могли испробовать только друзья Фарнака, такие же, как и он, зрелые воины, еще два наставника и, конечно же, сам Митридат. Женщин на пиры не допускали.

Эти застолья имели тайный смысл: Митридат считал, что именно от таких воинов зависит не только его будущее, но и завтрашний день всего Боспорского царства. Многие из соратников, которые вместе с повелителем долгое время глотали походную пыль, погибли от римских мечей и копий. Но даже они были для Митридата чужими. Довериться так, чтобы без опаски повернуться спиной, он мог только тем, кого знал с юных лет. Для этого царь и воспитывал группу молодых парней, искренне считая, что в дальнейшем под предводительством Фарнака они станут его опорой в самых тяжелых сражениях и пойдут за ним на завоевание новых земель.

Когда Пантикапей был разрушен землетрясением и торговля остановилась, а рыбаки добывали лишь то, чем могли прокормить свои семьи, горожанам приходилось отдавать последнее, чтобы заплатить подати, и они роптали все громче и громче. Сравнивая жизнь при римлянах и теперь, когда Митридат обложил всех неподъемным налогом, многие из них сожалели о прошлом. Царю же требовались деньги на армию. Несмотря на то что Митридат потерял много земель, его ненависть к римлянам была так велика, что он готов был снова и снова биться с заклятыми врагами. Кровопролитные войны продолжались, и войско Пантикапея, которым с благоволения отца командовал Фарнак, собиралось в очередной поход против Рима.

Фарнак знал многих правителей и полководцев, которые одним взмахом руки решали судьбы городов, а иной раз и огромных провинций. Сам же он постоянно оставался в тени отца. И вот теперь, когда долгожданный поход вот-вот должен был начаться, Фарнак считал его бессмысленным и не мог смириться с тем, что ему предстоит вести свое войско на верную смерть. Больше всего его пугала мысль о том, что он может оказаться в плену у римлян.

Озаботившись своим будущим, Фарнак предпринимал все, чтобы этот поход не состоялся. Проводя большую часть времени среди воинов, он старался посеять в их душах сомнение.

— У нас четыре тысячи солдат вместе с обозом, у римлян — сорок тысяч. У них больше колесниц и мощных стенобитных орудий. Гней Помпей взял все города, которые пожелал! — слышали они из уст царского сына.

Его доводы были убедительны:

— Воины Митридата всегда славились доблестью и бесстрашием, но все должно иметь смысл! Всякий героизм должен быть подкреплен тылом и деньгами. Долгое время мы сами были этим тылом и обеспечивали казну доходами. Но, после того как боги разрушили Пантикапей, тыла не стало. Не стало и денег: римляне нашли способ выкрасть тайную казну Митридата и лишили всех нас средств к существованию. Мы не готовы к войне. Это смерти подобно!

Слушая его, воины все больше задумывались, хотят ли они участвовать в неравной битве с римлянами.

Такие речи Фарнак вел в каждом лагере, и вскоре вести о крамоле дошли до царя.

Шпионы Митридата, на содержание которых он никогда не скупился, донесли Озирису о происходящем, и тот приказал взять под стражу Фарнака и его единомышленников.

Изменники были помещены в темницу и посажены на хлеб и воду. Однако и на это скудное пропитание они могли рассчитывать лишь после того, как раскроют планы тайного заговора.

Кто-то молчал, не желая предавать Фарнака, кто-то тянул время, рассказывая много и ни о чем. Молчал и сам Фарнак.

После долгих пыток повелитель таки решил казнить заговорщиков, но к нему пришел Менофан — лучший из тех, на кого он мог рассчитывать. Один из немногих, кто осмеливался говорить царю правду.

— Гнев твой понятен любому, кто пережил предательство, — осторожно, подбирая нужные слова, сказал старый воин. — Но прошу тебя, мой повелитель, отложи его в сторону и позволь восторжествовать здравому смыслу и правде.

— Чего ты добиваешься от меня, Менофан? Чтобы я не верил своим глазам? Я могу сомневаться в слухах и сплетнях, могу не верить тебе, но себя я не обману!

— И не нужно, Митридат, ты не слепец. Будь ты обделен богами — не одержал бы столько побед. С годами разум твой набрался силы, а опыт и мудрость должны подсказать тебе, что люди слабы.

Митридат Евпатор, как это часто случалось в последнее время, пришел в ярость:

— Слаб тот, кто покинул меня. Слабы те, кто славе победителей предпочли ярмо ослов, запряженных в римские повозки. Моя жена оказалась без должной воли, Фарнак тоже последовал ее примеру. И этот список я могу продолжать до рассвета. Вся моя жизнь — борьба со слабостями, не своими, а близких и родных мне людей!

— И все же, повелитель… — Менофан немного помолчал. — Позволь заметить, Митридат, нас осталось не так уж много, мы понесли большие потери. А римляне собрали против тебя огромные силы. У нас каждый воин на счету. Ты же собираешься казнить не просто сына и его друзей. Ты вынес приговор лучшим из лучших. Они стоят сотни воинов.

— Ты хочешь сказать, Менофан, что во всем виноват я?! — Митридат грозно посмотрел на своего соратника.

Но тот не впервые попадал в подобную ситуацию, оттого спокойно ответил:

— Сейчас нужно разобраться, кто истинно виновен в наших бедах. Ты говоришь, что вокруг предатели, а я скажу — нет. И Фарнак не из их числа, он всего лишь проявил слабость, не понимая, какой путь выбрать дальше.

— Но он испугался римлян, поддался их величию! — воскликнул Митридат. — Римский орел своими крыльями закрыл ему глаза и навел тень на его разум, а это недостойно царского имени! Для меня Фарнак был единственным, кому можно передать власть. И что я вижу? Труса, который боится воевать. Мой наследник стал подобен боязливой лягушке: еще не ударили по воде, а она уже нырнула.

— И все же, Митридат… В тебе говорят гнев и разочарование. Да, я не терял сына и жену, но и мое сердце разбито бедами, которые постигли нас. И все же…

— Что же ты замолчал? Говори!

— Поход на Рим требует не только провизии и большой армии, не только союзников и денег на их подкуп, но и присутствия собственного духа. Для нас с тобой этот поход будет последним, — Менофан замолчал, а потом еще увереннее продолжил: — Или мы победим и добудем славу как покорители Рима, или же погибнем и в памяти народов, познавших римский гнет, останемся освободителями. И то, и другое почетно. Но я бы предпочел первое. Сейчас у нас с тобой один враг — гнев. Именно это и нужно Помпею. И никакие лазутчики и шпионы не нанесут Митридату большего урона, чем его собственный гнев.

Царь внимательно слушал Менофана, как и всякий раз, когда тот перечил ему открыто.

— Для сената будет большой радостью, если римским полководцам не придется тянуть жребий, кому воевать против Митридата VI Евпатора в этот раз, — закончил он.

— До сих пор ни Сулла, ни Гней Помпей не жаловались на жребий. Они достойные противники. Война не дает полководцу потерять чувство опасности, она держит его в постоянном напряжении, и тогда победы становятся особенно ценными. Те же, кто в своих дворцах отдают предпочтение вину и женщинам, могут потерять все безвозвратно.

— Как обычно, ты прав, повелитель. Но… Я не о том, я о Фарнаке и его друзьях. Заблудшие овцы, возвращаясь в отару, не теряют в своей цене. Не их беда, что они оторвались от стада, то беда пастуха и его овчарок. Из всех твоих сыновей Фарнак — лучший!

Как ни пытался Митридат найти возражения, все больше склонялся на его сторону.

— Было бы мудро, мой повелитель, даровать им жизнь со словами надежды на преданность. Пусть они почувствуют царскую милость и останутся с нами. Твоя гвардия — это они, — заключил Менофан.

После того как Менофан покинул царские покои, Митридат еще долго размышлял о том, какое решение принять, и наконец вызвал к себе Озириса.

— Вели отпустить всех друзей Фарнака, а его самого доставь сюда.

За годы своей службы Озирис привык ничему не удивляться, и поручение хозяина исполнил в точности.

Не успел луч солнца достичь и середины зала, как свободный от оков Фарнак предстал перед царственным отцом.

— Оставьте нас, — приказал Митридат.

Стража тотчас покинула покои.

Царь продолжил:

— Сын мой, ты чуть было не преступил грань дозволенного…

Готовый ко всему, Фарнак молча слушал отца.

— Ты подверг сомнению мое право на принятие решений и правильность этих решений.

Фарнак стерпел и эти слова, прекрасно зная, насколько переменчивым может быть настроение отца.

— Я надеюсь, что туман из твоей головы выветрился вместе с утренней росой, которая была на стенах твоей темницы. Я по-прежнему рассчитываю на тебя, сын мой, в своей борьбе с ненавистными римлянами. Я дарую тебе и твоим друзьям жизнь в надежде, что вы достойно оцените мой благородный поступок.

Это было немыслимо. Фарнак хорошо знал своего отца, поэтому ожидал от встречи с ним только одного — узнать способ своей казни. Решение царя было выше его понимания.

— Иди, сын мой, и своими поступками докажи мне, что я в тебе не ошибся. Самый лучший способ сделать это — обнажить меч в бою. Ступай, тебя ждут друзья.

Так и не проронив ни слова в свое оправдание, Фарнак направился к двери, Митридат проводил его тяжелым взглядом.

К этому времени на дне маленькой амфоры оставалось лишь несколько капель масла. Рассмотреть их без помощи огня было уже невозможно…

Фарнак брел по разрушенному городу, наблюдая за людьми, которые лишились всего, что было дорого им в этой жизни: детей, имущества, родных и близких, друзей. Он смотрел на своих несчастных соотечественников, но размышлял о том, насколько искренен был сегодня отец. Таких речей из его уст не слышал никто и никогда. Чтобы Митридат простил изменника?! Фарнак подобного не помнил. Даже маленький Ксифар заплатил жизнью за порыв матери, которая пыталась его спасти. У Ксифара не было шансов выжить, в любом случае его ждала смерть — от римлян ли, или от рук родного отца. А вот ему, Фарнаку, вина которого несравнима с виной младшего брата, была дарована жизнь…

По мере продвижения к руинам городских ворот Фарнак все больше склонялся к мысли, что отец затеял какую-то игру. Поверить в искренность прощения Митридата он никак не мог. Запах гари, перемешанный с вонью разрушенной сточной канавы, напоминали ему, что царственный отец принес с собой проклятие не только для города, но и для всего царства. Как можно ему верить? И решение было принято.

Фарнак направился в лагерь, где стояли римские перебежчики — предатели Рима, которых и здесь, в Пантикапее, не стали своими. Люди, которым нечего было терять.

Слух о том, что царский сын находится в заточении, ходил в войсках, обрастая нелепыми подробностями его казни. То говорили, что царевича привязали за ноги к четверке диких лошадей, то что он, как и его брат Ксифар, погиб от отцовского меча. Каково же было удивление часового, который на вопрос: «Кто идет?» — получил ответ: «Фарнак, сын Митридата».

Несмотря на позднее время, Фарнак скомандовал сбор:

— Настал час, когда я должен сказать вам правду: Митридат слаб как никогда. Властелин, который был угрозой для всего мира, сейчас болезненный и безвольный старик.

В лагере повисла тишина.

— Да, это говорю вам я — его сын Фарнак. Говорю честно и без лукавства. Сейчас для римлян Пантикапей — самая легкая добыча. Они знают о гневе богов, который обрушился на наш город. Любой удар будет для нас смертельным. Я не хочу воевать с Римом. Своих целей можно достичь не только мечом. Сейчас нам лучше договориться с римлянами. Митридат — вот угроза благополучию и покою Пантикапея! Царь, который настолько разгневал Олимп, что свою кару боги направили на нас с вами, на наш город, человек, принесший с собой все проклятия мира, не достоин нашего благоговения!

В толпе послышались одобрительные возгласы. В знак согласия воины застучали копьями о мостовую, отбивая четкий ритм.

— Достоин ли он, проклятый всеми, править нами — доблестными воинами и некогда процветающим городом?

— Не-е-ет!!! — раздалось в ответ.

— Готовы ли мы избавить себя от жестокого властителя и восстановить справедливость, добро и порядок?

Фарнак уже не мог остановиться. Теперь, когда он почувствовал лояльность воинов, у него не осталось и тени сомнения в том, что правление Митридата продлится не дни, а часы.

В течение ночи все войска, расположенные вокруг города, перешли на сторону Фарнака. Флот тоже поддержал его.

Утром Митридат проснулся от дикого воинственного рева. Подойдя к окну, он увидел, что все близлежащие улочки и площадь перед дворцом заполнены воинами. К ним присоединились и простые горожане, сжимавшие в руках кто камень, кто древко от заступа.

— Мой господин, беда! — с криком ворвался в спальню своего повелителя Озирис.

— Я слышу этот гул. Кто их возглавил?

— Фарнак, мой господин! Ваш сын!

— Чего же они хотят?

— Лазутчики докладывают, что повстанцы требуют от вас отказаться от своего трона и передать его вашему сыну Фарнаку. Армия и флот — на его стороне. Жители Пантикапея перестали разбирать завалы, оставшиеся после землетрясения, и строят баррикады возле казарм вашей стражи.

Митридат медленно поднялся с ложа и велел подать ему меч и доспехи.

— Похоже, вчера я ошибся… Все-таки масло восстановиться не может…

Озирис не понял, что этим хотел сказать царь, но переспрашивать не стал.

— Что прикажете делать, мой господин? Ночная стража и гвардия остались верны вам. Нас около пятидесяти человек. Еще ваши дочери, слуги, евнухи.

— Восставшие хотят свежей крови? Они ее получат…

— Пускать свежую кровь мы еще не разучились!

Всем своим видом Озирис показывал, насколько предан господину в это тяжелое время.

— Я сам поговорю с ними. Надеюсь, ты будешь рядом.

Начальник стражи стоял не шелохнувшись, внемля каждому слову повелителя.

— Ты сказал, пятьдесят гвардейцев… А где же остальные?

Озирис потупил взор и со страхом выдавил:

— Они ушли в нижний город, мой господин. Ушли к римлянам, которых у нас называют перебежчиками.

— Предатели ушли к предателям… Вели подать коня! Нет смысла прятаться, я все же не лучник в засаде, я царь!

Верхом в сопровождении Озириса по узкой улочке царь спустился к мятежникам.

Неожиданное появление Митридата вызвало смятение в рядах восставших. Первым пришел в себя один из бывших гвардейцев. Как только повелитель поднял руку, чтобы держать слово перед воинами, тот сразил копьем его коня. Завалившийся на правый бок жеребец своим крупом прикрыл хозяина от нескольких выпущенных в него стрел. Рядом в судорогах корчился Озирис: дротик, брошенный умелой рукой, вонзился верному стражнику прямо в горло.

— Уходите к дочерям, — теряя последние силы, прохрипел Озирис.

Таким униженным Митридат себя еще никогда не чувствовал. В кровь разбивая руки о камни, царапаясь о колючие сорняки, он карабкался вверх по склону, стремясь быстрее укрыться за стенами своего дворца.

Гонцы, посланные к бесчинствующей толпе договориться, чтобы пропустили царских вельмож и их охрану, были убиты на месте. Посылать других парламентеров Митридат не стал. С верхней террасы дворца ему были хорошо видны группы ликующих воинов, уже провозгласивших своим царем Фарнака. Вместе с победными возгласами с площади доносились проклятия в его адрес и призывы к штурму.

«Вот и закончилась история моих побед», — подумал Митридат, созерцая у подножия дворца толпы своих бывших подданных.

У него за спиной стояла личная гвардия, но уже без командира.

— Вы были со мной до последнего часа — это поступок настоящих воинов, — обратился повелитель к гвардейцам. — Я приказываю: ступайте и не возвращайтесь сюда! Больше я не нуждаюсь в охране. За преданность вас вознаградят боги. Вы свободны!

Оставшиеся без присмотра стражи юные дочери царя Нисса и Митридатис, нарушив всякие правила, стремительно вбежали в покои отца. Они увидели, как Митридат, отвернув крышку в рукояти своего меча, собирался высыпать в кубок с вином темный порошок.

— Отец! — испуганно вскрикнула Митридатис. — Нет нам права оставаться в живых, если уходишь ты. Быть вместе с тобой — это большая честь. Это лучше, чем потерять ее, доставшись грязным изменникам. Пожалуйста, возьми и нас с собой!

Держась за руки, дрожа всем телом, дочери с мольбой и преданностью смотрели на отца.

— Девочки мои… — Митридат прижал их к себе. — Конечно, мы будем вместе…

Царь разделил смертельный яд на три части и, подав дочерям кубки, взял в руки свой бокал:

— Я с вами, мои милые!

Все трое одновременно выпили отравленное вино. Боль пронзила внутренности Митридата, но его тело, давно привыкшее к малым порциям яда, сопротивлялось и не хотело умирать. Взором, лишенным смысла, царь наблюдал за тем, как, корчась в судорогах, умирали его дети. Первой затихла Нисса. Спустя несколько мгновений ушла из жизни и Митридатис.

Ему почему-то вспомнился сын Ксифар. Смеющийся мальчик бежал по берегу пролива, протянув к отцу руки. А на другом берегу смеялась Стратоника…

— Мой повелитель!

Митридат был все еще жив, когда в зал ворвался Битоит — наемник из числа галлов. Увидев распростертые на полу тела, он тут же остановился. Опираясь на руку, царь попытался встать. Кровавая пена на его губах говорила о том, что он принял яд.

— Мой повелитель, — Битоит произнес это уже намного тише, понимая, что присутствует при трагической сцене, — я пришел за указаниями. Изменники взбираются по склону к дворцу. Они уже рядом. Нужно уходить.

Собрав последние силы, Митридат приподнялся и протянул наемнику свой меч:

— Твоя рука надежно сжимала меч во всех битвах, и я хочу, чтобы она не дрогнула и сейчас. Наемник, я воин, и хочу умереть от руки воина. Надеюсь, ты не откажешь мне в этой чести?

Меч прошел между ребрами, как раз там, где был край пекторали…

В следующее мгновение Битоит замер на месте. На его лице отразилось недоумение. Не успев осознать, что же с ним произошло, галл рухнул ничком. Из его спины торчала стрела. Острые ребра, выступавшие по граням бронзового наконечника, прорубили кольчугу, словно бы она была сделана из дерева. Эта стрела была скифской…

Глава 37

Последняя «работа» Реваза

18 октября 2013 года

— Каждая история имеет свое начало и конец. Не может такого быть, чтобы развернувшееся действие или событие замерло как в пространстве, так и во времени. И люди, участники этих событий, не могут остановиться на полпути. Если такое происходит, все должны понимать, что это нарушение законов физики, которое отрицательно влияет на общее психоделическое состояние отдельного индивидуума и энергетическое равновесие добра и зла в масштабах нашей Вселенной…

— Послушай, индивидуум, можешь ты хоть сейчас помолчать на эту тему? — попросил Черепанов сидящего рядом с ним Заборского. — Посмотри вокруг: неужели тебе не хватает вечности и покоя?

Машина Ивана отъезжала от ворот городского кладбища. Только что они проводили в последний путь Степана Степановича Белякова. Злые языки утверждали, что местный олигарх «допился до ручки», но Степана Степановича подстерегла более серьезная болезнь, которая не оставила ему никаких шансов. Узнав свой диагноз, Беляков отказался поехать для лечения в Израиль или Германию, как это делали многие обеспеченные люди. Из Америки прилетели две его дочери, которые не отходили от отца ни на минуту. Умер Степан Степанович, как и хотел, дома, в окружении самых родных людей.

В последний раз они виделись, когда Беляков уже был в больнице. Выслушав рассказ Черепанова о признании Клары Иосифовны Мачавариани и проведенных арестах, Степан Степанович задал только один вопрос: «А где пектораль?», но, узнав, что ее так и не нашли, окончательно потерял интерес к этой теме.

Ивану наконец удалось протиснуться между автомобилями, плотно стоявшими вдоль кладбищенской ограды, и выехать на ведущее в город шоссе. За окном замелькали домики с копающимися на приусадебных участках хозяевами. Через приоткрытое окно в салон автомобиля проник щемяще-грустный запах осенних костров. «Последние дни октября, — подумал Иван, — самое время рвануть всем вместе куда-нибудь в лесной пансионат и выбросить из головы эту проклятую пектораль!».

С той памятной поездки в Харьков, когда прозвучало признание Клары Иосифовны, прошло уже два месяца. Экспертиза подтвердила, что в Полищука стреляла именно она. Клара Иосифовна рассчитала все идеально и сама поставила финальную точку в этой трагической истории, приняв под видом сахарина яд.

Еще один участник событий, генерал-майор Писаренко, застрелился в одиночной камере СИЗО. Пистолет с единственным патроном передала ему, судя по всему, молодая жена Татьяна. Известию о самоубийстве генерала Черепанов нисколько не удивился: люди, знающие столько, сколько знал Писаренко, до суда, как правило, не доживают.

Капитан Сидорченко стал майором. Но вырваться на офицерский мальчишник, устроенный по случаю его повышения, Черепанову не удалось.

А вот Перебейнос так и остался с погонами полковника. На прямой вопрос Ивана, почему он не получил генеральское звание, Юрий Викторович отшутился, что, мол, лучше быть единственным полковником в небольшом городе, чем сотым генералом в столице.

Как-то они встретились на очередной сессии городского совета.

Отведя Ивана в сторонку, Перебейнос спросил:

— Вот ты скажи мне, старому дураку, Иван Сергеевич, как после всего этого не верить в проклятие фараонов?

Увидев недоуменный взгляд Черепанова, он объяснил:

— Я тут на днях посчитал, скилькы людей помэрло от той клятой пекторали. Семь человек, Ваня! Семь! Вот как после этого не верить в проклятие?

«Вместе с Беляковым уже восемь, — громко вздохнув, подумал Иван, выезжая на оживленную магистраль города. — Кажется, все-таки восемь».

* * *

Идея поехать на недельку в пансионат вместе с Заборскими принадлежала Ольге. Иван поначалу сопротивлялся, объясняя, что с Виталием, у которого двое маленьких ребятишек, спокойного отдыха не получится, но Ольга его и слушать не хотела.

И она оказалась права. Каждое семейство отдыхало так, как ему нравилось. Вместе собирались только поздним вечером, когда дети уже спали. Пили чай и, как говорила Ольга, «вели светские беседы».

Вот и сейчас, забравшись на диван, женщины укутали ноги пледом и мило болтали, а мужчины коротали вечер, играя в шахматы. В это время по телевизору, на который никто не обращал внимания, передавали новости. «Сильнейший пожар охватил левое крыло Харьковского дворца детского и юношеского творчества, — вещал между тем диктор. — Благодаря самоотверженным действиям четырех пожарных расчетов огонь удалось потушить. Необходимо отметить, что за последние месяцы это уже третий пожар в здании бывшего дворца пионеров, которое расположено в самом центре города».

Рука Заборского зависла над шахматной доской. Он встретился взглядом с шефом, и они поняли друг друга без слов.

— Что с вами, мальчики? — удивленно спросила Ольга.

— Я же говорил, что с Заборским отдыха не получится, — виновато ответил Иван.

* * *

— В который раз уже горим, а понять, откуда такая напасть, никто не может, — жаловалась Черепанову с Заборским пожилая вахтерша из харьковского дворца пионеров, или, как теперь говорят, дворца детского и юношеского творчества. — И что интересно, загорается только левое крыло. Проверили все от крыши и до подвала и ничего, что могло бы вызвать пожар, не нашли. Прямо проклятие какое-то на наши головы!

Дежурная принадлежала к той категории людей, с которыми очень любят общаться журналисты и следователи: им не нужно задавать никаких вопросов, они сами все расскажут.

— Это вы меня ожидаете?

Пересекая вестибюль, к ним приближалась невысокого роста, моложавая, но уже с сединой в волосах женщина.

Протянув Черепанову, а затем Виталию руку, она представилась:

— Каминская Вера Алексеевна, руководитель археологического кружка.

Пока поднимались наверх к юным археологам, Черепанов что-то говорил о небывалом интересе к истории родного края, охватившем в последнее время Лугань, и просветительской миссии телекомпании «Зенит».

Вера Алексеевна с пониманием отнеслась к сказанному. Для нее, выражаясь языком Заборского, любимое дело было не профессией, а диагнозом. Выяснилось, что она профессиональный археолог, участвует в раскопках скифского городища, пишет научные статьи, но при этом большую часть своей жизни посвятила работе с детьми. Была ли она знакома с Ревазом Мачавариани? Конечно, ведь университет находится совсем рядом и многие преподаватели, особенно молодые, подрабатывают во дворце. Реваз занимался с детьми археологическими реконструкциями — лепили из глины горшки, добывали огонь трением, пытались из кремня изготовить каменные орудия труда.

Вера Алексеевна распахнула перед журналистами одну из многочисленных дверей:

— Вот, кстати, кабинет, в котором проводил занятия Реваз.

У этой комнаты практически отсутствовали стены: они были заставлены высокими стеллажами, на которых аккуратными рядами стояли всевозможные кувшины, горшки, миски и еще какие-то вещи, назначение которых Черепанов даже не пытался угадать.

Центральную стену кабинета, расположенную прямо напротив входа, украшали гипсовые копии древних вещей. Среди них в глаза сразу же бросалась золотая пектораль.

— Вы тоже обратили внимание на пектораль? — скорее констатировала, чем задала вопрос Вера Алексеевна. — Она появилась у нас совсем недавно. Это последняя работа Реваза Константиновича.

— Вы позволите? — спросил Заборский, аккуратно снимая гипсовую модель со стены. — Тяжелая…

* * *

— Ну и что будем делать? — спросил у Заборского Иван, рассматривая харьковскую улицу из окна гостиничного номера.

Посередине стола на обыкновенной газете лежала золотая скифская пектораль. Им пришлось немало повозиться, чтобы со всей возможной аккуратностью освободить реликвию от слоя гипса. Это была завораживающе красивая вещь. Вот лошадь, спину которой терзает фантастическое существо с крыльями и клыкастой пастью; вот теленок, испуганно прижавшийся к боку матери; а вот бородатый скиф, который занес свой короткий меч над головой безусого юноши… Пектораль можно было рассматривать часами.

Вернувшись к столу, Черепанов сам себе ответил:

— У нас два варианта. Первый — позвонить Перебейносу и сейчас же отнести эту красоту его другу, подполковнику Яковлеву. Второй — отправить ее курьерской доставкой еще одному нашему фигуранту — младшему Полищуку. Ведь этот Эдичка — единственный, кому удалось избежать расплаты. Но мы-то с тобой, Виталий, лучше других знаем, что заправлял всем наркобизнесом в нашей родной Лугани именно он, да и в истории с пекторалью еще как отметился.

— Вы что же, Иван Сергеевич, верите в эти байки о проклятии пекторали? — Заборский не скрывал своего удивления.

— Не знаю, Виталий. Но я почему-то уверен, что бывший дворец пионеров гореть больше не будет.

Черепанов потянулся за мобильным телефоном. Включив громкую связь, чтобы разговор был слышен Заборскому, он решительно набрал номер Перебейноса.

В двух словах объяснив, где они и почему, Иван сообщил, что вместе с Заборским намерен сейчас же выехать в Лугань.

— Отставить! — полковник рявкнул так, что Черепанов резко отстранил от уха мобильник, а внимательно слушавший разговор Виталий аж подскочил на стуле. — Чтобы я этой заразы у себя в городе не видел! На городском кладбище из-за нее скоро места не останется. Сидеть в номере и не шевелиться! Ты меня, Иван Сергеевич, чуешь? Замрите там оба, как суслики перед норкой. А я зараз позвоню подполковнику Яковлеву.

Подполковник не заставил себя долго ждать. Минут через сорок он и еще несколько загадочных лиц в штатском до отказа заполнили их небольшой гостиничный номер. Некоторое время Черепанов и Заборский с интересом наблюдали за тем, как взрослые дядьки по одному подходили к столу и с нескрываемым любопытством рассматривали скифскую пектораль, которая так и продолжала лежать на помятой газете.

Ну а потом началось то, что в советских фильмах называлось серыми милицейскими буднями. Журналистов, которых люди в штатском доставили в управление, сразу же развели по отдельным кабинетам. Им пришлось ответить на сотни вопросов, исписать десятки, как язвительно выразился Виталий, «признательных» листов, подписать не меньшее количество страниц в протоколах.

Друзья встретились в кабинете у подполковника Яковлева уже ближе к полуночи. Несмотря на столь поздний час, в коридоре управления было многолюдно. Они застали подполковника собирающимся в дорогу. На столе перед ним стоял потертый портфель, куда он не спеша складывал папки с документами, бритвенный набор и пакет с бутербродами.

— Да, мужики, заварили вы кашу, — не отвлекаясь от дела, уставшим голосом поприветствовал их Яковлев. — Вот, собираюсь в столицу. Министр приказал, чтобы вашу находку доставили в Киев сегодня же. Вылетаю через полтора часа спецрейсом. Думаю, что и Перебейноса там встречу.

С трудом затолкав последнюю папку, подполковник закрыл портфель.

— Ну и настырные вы, ребята, — дружелюбно улыбнулся он и продолжил: — Вцепились в эту пектораль мертвой хваткой. Настоящие журналюги! Это же надо — вычислить пропажу только на основании вечерних новостей о пожарах во дворце пионеров! На такое не каждый опер способен. Может, пойдете ко мне в управление работать?

— Ну да, мой папа об этом тоже мечтает, — прогундосил своим обычным тоном Заборский. — Вот смотрите, товарищ подполковник, за окном XXI век, а в вашей конторе каждая бумажка по-прежнему пишется шариковой ручкой. Ваши ребята слышали что-нибудь о Билле Гейтсе и его изобретении? У меня от этой писанины даже мозоль на пальце появилась!

Для пущей убедительности Виталий вытянул вперед указательный палец.

— Понимаю, что устали, — усмехнулся, глядя на Заборского, подполковник. — Я уже распорядился, чтобы мои ребята отвезли вас в гостиницу. Ну а папе, Виталий Григорьевич, передавайте от меня привет.

В поисках обещанной машины Черепанов с Заборским вышли во внутренний дворик управления внутренних дел. Завидев их, один из стоявших в курилке милиционеров махнул рукой, указывая на белую иномарку.

— Дожились, Иван Сергеевич, нас уже вся харьковская милиция знает в лицо, — пробурчал Заборский. — Я вот только пока не пойму, это хорошо или плохо?

У ворот водитель их автомобиля притормозил, пропуская во двор бронированный микроавтобус и машины сопровождения. Уже через несколько минут золотая пектораль скифов, которая не давала им покоя целых полгода, отправилась в Киев.

На улице стоял октябрь. Октябрь 2013 года.

Эпилог

Киев встретил его настороженно. Выйдя на привокзальную площадь, Черепанов внимательно осмотрелся и вдруг поймал себя на мысли, что, пытаясь увидеть перемены в любимом им городе, он хотел, чтобы их не было вовсе или было как можно меньше. Но опытный взгляд журналиста сразу же отметил большее, чем обычно, количество людей в милицейской форме и военном камуфляже. На стенах вокзала появились новые указатели, поясняющие, где находится комендатура, куда нужно обращаться беженцам из Крыма и с юго-востока Украины. Надоедливых таксистов, которых у выхода с вокзала было всегда много, стало еще больше. Спешащая в сторону метро молодежь вела себя как обычно — шумно и весело. У многих из них рюкзаки или одежда были украшены яркими сине-желтыми ленточками. Такого раньше не было. А вот лица у пожилых людей показались Ивану более озабоченными. Хотя, встречаясь взглядом со стариками, он видел в их глазах спокойствие и уверенность.

В столицу Иван приехал по делам своей телекампании — накопились вопросы, связанные с перерегистрацией фирмы, нужно было кое-что уточнить и в Национальном совете по телерадиовещанию. Но самое главное — это встреча с генералом Перебейносом. Вот уже больше месяца Юрий Викторович не давал Черепанову покоя своими звонками, мол, приезжай, есть разговор.

С тех пор как им с Виталием Заборским все-таки удалось выйти на след скифской пекторали, прошел почти год. За все это время Черепанов ни разу не встречался с Перебейносом. Генеральское звание Юрий Викторович получил практически сразу же после того, как древнюю пектораль специальным авиарейсом отправили из Харькова в столицу. Ну а потом начались известные всем события киевской зимы 2013 года, и милицейскому генералу было не до встреч с друзьями. Черепанов не сомневался, что и сейчас генерал вряд ли уделит ему много времени. Поэтому он был немало удивлен, когда, сообщив Перебейносу о своем приезде, услышал в трубке знакомый суржик:

— От и добрэ. Ты, Иван Сергеевич, устраивайся в гостиницу, займайся своими справами, а вот после работы жди меня на чашку чая. Причем имей в виду, что чай я привезу с собой.

Перебейнос появился в гостинице уже ближе к девяти вечера. Все такой же шумный, он возник на пороге номера без предварительного звонка.

— А как вы, Юрий Викторович, узнали, в какой гостинице я остановился? — немного растерявшись, спросил Иван, который весь вечер прислушивался к телефону.

— Обижаешь, Ваня. Ты еще только билет покупал, а мне уже об этом доложили, — весело ответил Перебейнос, но увидев растерянное лицо Черепанова, продолжил уже серьезно: — Сам понимаешь, время сейчас такое, что каждый, кто едет из наших краев, сразу же попадает в поле зрения доблестной милиции. И потом, генерал я или нет?

С этими словами он поставил у стола большой фирменный пакет с рекламой одного из киевских супермаркетов. «По всей видимости, это и есть обещанный “чай”», — отметил про себя Иван, убирая ноутбук и бумаги, с которыми работал в ожидании гостя. Зная вкусы Перебейноса, он тоже заготовил в холодильнике кое-что для «чаепития».

— А я ожидал увидеть вас в генеральском мундире. Или еще не пошили? — окинув взглядом мощную фигуру Юрия Викторовича, спросил Иван, расставляя на столе рюмки и закуски.

— Да пошил, пошил, — усаживаясь за стол, ответил Перебейнос. — Только в последнее время не любит у нас народ генералов, особенно милицейских. Мы же все ворюги и дармоеды. Запросто плюнуть могут…

По-видимому, Черепанов задел больную для Перебейноса тему и, чтобы отвлечь его от неприятных мыслей, поспешил перевести разговор в другое русло.

— А что это вы с собой принесли? — спросил он у генерала, указывая на папку для бумаг.

— Ты, Иван Сергеевич, не лезь попэрэд батька в пэкло. Сначала давай по рюмке «чая» выпьем да хорошенько закусим, а потим вжэ и побалакаемо. Я, между прочим, к тебе прямо со службы.

«Чаепитие» продолжалось больше двух часов. Иван никогда не считал Перебейноса своим другом, но поймал себя на мысли, что события прошлого года сблизили их настолько, что ему доставляло удовольствие видеть перед собой эти глаза с хитринкой, слышать русско-украинский суржик, смеяться незатейливым шуткам земляка.

В какой-то момент генерал вдруг резко встал и направился к окну. Открыв его, он в полном молчании долго всматривался в темноту ночного города.

Потом так же внезапно повернулся к Черепанову и абсолютно трезвым голосом произнес:

— А пришел я к тебе, Иван Сергеевич, вот зачем…

Из пластиковой папки для документов, которая все это время лежала на прикроватной тумбочке, Перебейнос принялся вынимать какие-то фотографии, вырезки из газет и журналов, распечатки из интернета и сосредоточенно раскладывать их на столе.

— Помнишь, Ваня, того бульдозериста, который нашел клад?

— Конечно помню.

— В конце мая прошлого года пропал под Волновахой. А сына нардепа Полищука не забыл?

— Эдичку? Да как же его забудешь? Лично я предпочел бы, чтобы этот тип не гулял на свободе.

— Его арестовали вместе с другими, крышевавшими наркотрафик в Лугани. Недавно состоялся суд, и сидеть нашему Эдику долго. А теперь, Ваня, выслушай старого опера и постарайся не перебивать. На все твои вопросы я отвечу в конце, — предупредил он Черепанова.

Свой рассказ генерал начал с октябрьских событий в Харькове:

— Когда подполковник Яковлев прилетел спецрейсом в Киев, среди встречающих был и я. К тому времени меня уже включили в состав комиссии, которая должна была установить подлинность пекторали и подготовить для бывшего президента документ о вариантах ее использования в дальнейшем.

Ты, наверное, слышал, что наш Виктор Федорович излишне доверчиво относился к различным приметам, любил послушать народные байки. Поэтому, когда кто-то из членов комиссии предложил показать находку экстрасенсам, он сразу же поддержал эту инициативу. Да в этом предложении и не было ничего нового. Сегодня любой старшеклассник знает, что последние лет десять силовые ведомства многих стран используют ясновидящих на полную катушку. Короче, показали мы эту цацку нашим экстрасенсам. И знаешь, что они ответили?

Иван, помня просьбу генерала не перебивать его, только вопросительно посмотрел на Перебейноса.

Тот заглянул в один из лежавших перед ним листков и продолжил:

— Пектораль — очень древняя вещь. Более тысячи лет назад на нее было наложено родовое проклятие. Из-за этой пекторали погиб не только Митридат, погибли все его сыновья и родственники. Да что там, погибло все Боспорское царство! Любому человеку, народу или государству, которые незаконно владеют ею, а также их пособникам в этом деле гарантированы большие неприятности.

Я не знаю, поверили в это члены комиссии или нет, но, когда они решали, что же делать с пекторалью, все как один поддержали предложение сначала отправить ее на экспертизу европейским экспертам. Короче, уже в первых числах ноября 2013 года скифская пектораль находилась в одном из музеев Италии. А теперь смотри сам.

Генерал придвинул к Ивану две вырезки из газет. Черепанов с интересом прочитал их.

http://www.tvc.ru/news/show/id/22848

Наводнение в Италии вынудило три тысячи человек покинуть свои дома

19.11.2013, 19:49

«Около трех тысяч жителей Италии были вынуждены покинуть свои дома из-за наводнения, вызванного штормом “Клеопатра” и обильными дождями», заявил министр охраны окружающей среды страны Андрей Орландо.

«Более 2700 человек были вынуждены покинуть свои дома, и теперь они размещены в гостиницах либо у своих родственников», — сказал министр. Орландо также отметил, что уровень осадков остается очень высоким — 450 миллиметров в день, передает «РИА Новости».

По последним данным, жертвами наводнения на Сардинии стали 18 человек, включая ребенка. Еще один человек считается пропавшим без вести. Стихия нарушила автомобильное и железнодорожное сообщение, закрыты школы.

http://www.italecon24.ru/archivio_notizie_11_2013

Этна засыпала вулканическим пеплом итальянские города

25.11.2013

Вулкан Этна засыпал пеплом окрестные города, расположенные на побережье итальянского острова Сицилия.

В частности, пепел выпал на улицы расположенного неподалеку города Таормина. Эвакуация людей не потребовалась. Однако в целях безопасности на некоторое время было перекрыто близлежащее шоссе и два из четырех воздушных коридоров аэропорта Катании.

Отметим, что Этна считается самым большим вулканом Италии. Ее высота достигает 3329 метров. В последний раз крупное извержение этого вулкана произошло в 1992 году.

Выждав некоторое время, Перебейнос продолжил свой рассказ:

— Нужно отдать должное итальянским экспертам — они умеют работать быстро и качественно. Двадцать девятого ноября 2013 года скифскую пектораль, подлинность которой была установлена окончательно, вернули в Киев.

Черепанов, кажется, начинал понимать логику рассуждений генерала, но не хотел в это верить.

— Ну а что у нас в столице случилось ночью 30 ноября, ты, наверное, помнишь.

Распечатка из интернета легла перед Иваном.

http://fakty.ua/173041-berkut-bespocshadno-rastoptal-evromajdan-video

«Факты и комментарии»

30. 11. 2013

«Беркут» беспощадно растоптал киевский Евромайдан

Сотрудники «Беркута» сегодня ночью жестоко разогнали участников акции протеста на Майдане Незалежности.

«Только что “Беркут” с грубым применением силы захватил Майдан. Людей, в том числе женщин, били палками, бросали в автозаки. Майдан под контролем “Беркута”», — сообщил народный депутат от «Батькивщины» Анатолий Гриценко.

Нападение произошло после четырех утра, когда многие активисты спали. Силовики набросились на митингующих, применяя дубинки, щиты и слезоточивый газ.

«Жесткая зачистка Майдана произошла в 04:10. Более 2000 вооруженных спецназовцев против нескольких сотен мирных демонстрантов. Били всех без исключения. Палками, ногами, бросали шумовые гранаты, травили газом. Связь “лежала” больше часа. Десятки задержанных, — сообщили очевидцы. — При этом спецназовцы не щадили никого. Людей, которые пытались бежать, догоняли и силой волокли в автозаки. Митингующих, заблокированных под стелой Независимости, били дубинками, валили на землю и избивали ногами».

В результате разгона Евромайдана десятки людей были задержаны, еще больше попали в больницы с переломами, разбитыми головами и ушибами.

Перебейнос внимательно наблюдал за Черепановым и, когда понял, что тот закончил читать, с нетерпением заговорил снова:

— К тому времени я уже носил генеральские погоны. Заручившись поддержкой некоторых членов комиссии, я предложил отправить пектораль туда, где она была сделана, — в мастерскую греческих ювелиров. Так она оказалась в Керченском историко-культурном заповеднике. В том месте, где когда-то находилась столица древнего Боспорского государства.

Крымским историкам пектораль пришлась как нельзя кстати. В Амстердаме намечалось открытие большой выставки скифского золота «Крым — золотой остров в Черном море». В самый последний момент нашу пектораль включили в перечень предметов, готовящихся к отправке за границу.

«Да, — подумал Черепанов, — хорошо подготовился генерал. Вот тебе и мент».

А Перебейнос между тем уже держал перед собой следующую распечатку.

http://glavred.info/politika/zahvat-kryma-prodolzhaetsya-rossiya-perebrasyvaet-na-poluostrov-novye-sily-i-tanki-273103.html

Главред

05.03.2014, 09:45

Захват Крыма продолжается: Россия перебрасывает на полуостров новые силы

Российские войска продолжают штурмовать Крым. За последние часы приходит информация о переброске на полуостров более 1500 человек личного состава на десантных кораблях (БДК).

Более тревожно то, что осуществляется переброс из России через Керченский пролив бронетехники, — на данный момент переправлено более 50 танков.

Иван хорошо помнил телевизионные репортажи из Крыма о «зеленых человечках» и «вежливых людях». Прочитав информацию о событиях на Крымском полуострове в феврале-марте 2014 года, Черепанов отметил, что ключевую роль в них сыграла Керченская переправа и Керчь. Город, где в то время еще находилась пектораль Митридата.

Голос генерала заставил его отвлечься от воспоминаний.

— Сейчас все гадают, как это в Крыму все обошлось без кровопролития? — Перебейнос многозначительно помолчал. — А я тебе, Ваня, на это вот что скажу. Слава тебе господи, что именно в те дни пектораль покинула Крым. И вот тут начинается самое невообразимое.

Перебейнос сделал паузу и многозначительно посмотрел на Черепанова. Иван в это время лихорадочно соображал, какие же беды настигли славный город Амстердам, в котором летом еще находилась коллекция скифского золота? И тут его осенило: «Боже правый, неужели…».

Видимо, ход его мыслей отразился на лице, потому что Перебейнос произнес:

— Вижу, что и ты начинаешь соображать, что к чему. Да, это «боинг» малайзийской авиакампании, который, совершив вылет из Амстердама, был сбит над городом Шахтерском Донецкой области, то есть над территорией древней Скифии.

Вместе с распечаткой из интернета он положил перед Иваном многочисленные фотографии, предназначенные, по всей видимости, для служебного пользования.

http://korrespondent.net/ukraine/politics/3393856-v-donetskoi-oblasty-upal-passazhyrskyi-samolet-smy

Корреспондент. net, 17 июля 2014, 18:10

В Донецкой области упал пассажирский самолет

Самолет авиакомпании Malaysia Airlines, выполнявший рейс Амстердам — Куала-Лумпур, упал в Донецкой области

Boeing 777 авиакомпании Malaysia Airlines рухнул на территории Украины недалеко от российской границы. Об этом в четверг, 17 июля, информагентству «Интерфакс-Украина» сообщил источник в авиационных кругах.

«Boeing 777 малайзийских авиалиний, выполнявший рейс Амстердам — Куала-Лумпур, за 50 км до вхождения в воздушное пространство РФ начал снижаться, впоследствии его обнаружили горящим на земле на территории Украины», — сказал источник.

По его данным, на борту находилось 280 пассажиров и 15 членов экипажа.

Источник в украинских правоохранительных органах сообщил информагентству, что лайнер, следовавший из Нидерландов в Малайзию, исчез с радаров на высоте 10 тысяч метров, после чего упал возле города Шахтерск Донецкой области.

http://www.novayagazeta.ru/news/1684855.html

19.07.2014

Установлено гражданство всех 298 погибших в сбитом над Украиной «Боинге»

Пресс-служба авиакомпании Malaysian Airlines сообщила о том, что гражданство всех пассажиров, летевших сбитым над Украиной рейсом «Амстердам — Куала-Лумпур», установлено.

Среди погибших 192 голландца, один из которых также имел подданство США; 44 гражданина Малайзии; 27 граждан Австралии; 12 индонезийцев; 10 граждан Великобритании, один из которых с двойным гражданством — ЮАР; 4 гражданина Германии; 4 гражданина Бельгии; 3 граждан Филиппин и по одному гражданину Новой Зеландии и Канады.

«Боинг 777» авиакомпании «Малайзийские авиалинии» был сбит над территорией Украины 17 июля. Погибло 298 человек.

Пока Черепанов рассматривал фотографии, запечатлевшие последствия этой ужасной трагедии, генерал продолжал свои рассуждения:

— Ты заметил, Иван Сергеевич, что из 298 летевших на этом клятом самолете пассажиров и членов экипажа было 192 голландца, то есть граждан Нидерландов. Но голландцы ничего не поняли! Я тебе больше скажу, они сами вызывают беду на себя. Ведь по всем документам срок пребывания коллекции скифского золота в Нидерландах закончился, а они его не отдают.

На этот раз генерал положил вырезку из «Комсомольской правды в Украине».

http://kp.ua/life/487291-v-nyderlandakh-nachalsia-sud-po-skyfskomu-zolotu

«Комсомольская правда в Украине»

Ирина Костюченко

В Нидерландах начался суд по скифскому золоту

Коллекция сейчас находится в музее Алларда Пирсона в Амстердаме

В Нидерландах началось судебное заседание, которое должно решить судьбу крымской коллекции, до сих пор находящейся в частном музее Алларда Пирсона.

Музей оставил украинскую коллекцию в Амстердаме, пока суд не примет решение, куда вернуть памятники — в Крым или в Украину. Часть коллекции «Крым — золотой остров в Черном море» уже вернулась в Киев. Это шлем, меч из Толстой Могилы, золотые украшения, сообщил канал 24 ua.

19 ценных предметов, изготовленных до нашей эры в эпоху скифов и сарматов, экспонируют в Музее исторических драгоценностей Украины. Их страховая стоимость почти 11,5 миллионов евро.

Первыми в суд Амстердама обратились музеи Крыма. Они потребовали у Нидерландов вернуть коллекцию скифского золота на полуостров. Первое слушание по делу проходит без участия сторон. Нидерланды признали, что все экспонаты выставки — государственная собственность Украины.

Большинство памятников обнаружили в Донецкой области. К примеру, это знаменитая скифская пектораль. В коллекции Крыма полтысячи экспонатов.

— Представляешь, две страны — Украина и Россия — хотят забрать золото вместе с той самой клятой пекторалью, а Нидерланды его не отдают. Решение суда им, видишь ли, подавай. Да пока это решение будет, вся Голландия под воду уйдет!

Юрий Викторович явно волновался. Он мерил шагами небольшой гостиничный номер Ивана и, наконец остановившись перед ним, сказал:

— Ты сейчас, Иван Сергеевич, наверное, думаешь: «И зачем мне все это Перебейнос рассказал?». Спасибо, хоть сумасшедшим не считаешь. А рассказал я тебе все это вот для чего…

Усевшись в кресле, генерал плеснул в бокал коньяка, пригубил его и, пристально глядя в глаза Ивану, произнес:

— Сначала хотел поговорить на эту тему с послом Нидерландов в Киеве. А потом подумал: ну а дальше что? Отдадут ли они эту пектораль обратно в Крым или осядет она в Киеве — кому от этого лучше будет? И там люди, и здесь люди… Не откапай ее год назад в донецкой степи работяга-бульдозерист, может, и не было бы всей это беды? А, Ваня? Сколько люду погибло… А раненых сколько, а беженцев… Там же дети…

Перебейнос, не чокаясь, допил коньяк. Лицо генерала стало серым. Стиснув зубы, он замер, уставившись перед собой в одну точку.

Черепанов какое-то время сидел не шевелясь, грея в руках бокал с коньяком, а потом, плеснув янтарной жидкости в бокал генерала, тихо спросил:

— Ну и какой же выход из всего этого, Юрий Викторович?

— А выход, Ваня, вот какой, — словно очнувшись от нахлынувших воспоминаний, заговорил Перебейнос. — Если я с этими бумажками пойду в посольство или к своему министру, мало того что погоны сорвут, так еще и в психушку посадят. Поэтому я и подумал, может быть, ты об этом людям расскажешь? И об этом, и о том, как в 1941 году вскрыли могилу Тамерлана, и как почти все археологи вскоре погибли, а через несколько дней началась война. Сталин накануне Сталинградской битвы приказал вернуть земле останки великого хана. Надо найти тех, кто может снять проклятие, а иначе вслед за гибелью Боспорского царства может последовать распад Украины, а может быть, кто знает, и развал Евросоюза. Тебе, как журналисту, сегодня больше веры будет, да и, согласись, сподручнее на эти темы беседовать. Хочешь, вещай об этом с экранов своего телеканала. Мне главное, чтобы люди услышали и поняли, где беда затаилась. Глядишь, и война быстрее закончится…

2 июля 2015 года

Примечания

1

Прорицающее божество; место, где жрецы прорицали от имени божества; лицо, суждения которого признаются откровением, истиной.

2

Жрицы-прорицательницы в храме Аполлона в Дельфах.

3

Греческий стадий равнялся приблизительно 178 метрам.

4

Верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани.

5

Святилище в храме Аполлона, недоступное для посторонних.

6

Древнегреческое название Черного моря

7

Каста женоподобных жрецов в Скифии, которая считалась самой влиятельной.

8

См. Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа», глава ХХХVIII.

9

Служители богини Ма-Энио.

10

Боговдохновенные, участники мистерий, связанных с оргиастическим культом Ма-Энио.

11

В древнегреческой мифологии владыка загробного мира.

12

Крупная счетно-денежная единица, служившая в античные времена для весового определения изделий из благородных металлов. Серебряный аттический талант, например, соответствовал примерно 26 кг.

13

Древнегреческое название Азовского моря

Content

Сергей Богачев
Проклятие Митридата

Вместо предисловия

Глава 1 Случайная находка

Глава 2 Приглашение на двух персон

Глава 3 Знак свыше

Глава 4 Ночное нападение

Глава 5 Убийство с неизвестным мотивом

Глава 6 Остерегайтесь скифов!

Глава 7 Адреналиновая полоса

Глава 8 Исчезновение царевича

Глава 9 Оборванная нить

Глава 10 Прощай, любимый город!

Глава 11 От Синопа до Херсонеса

Глава 12 Круг замкнулся

Глава 13 Нужна жертва

Глава 14 Приказ из центра

Глава 15 Как поймать антиквара?

Глава 16 Экстренное решение

Глава 17 Сидорченко делает успехи

Глава 18 Ищут пожарные, ищет милиция…

Глава 19 Противоядие таки действует

Глава 20 Поминальный ужин

Глава 21 Совет четырех

Глава 22 Два удара кинжала

Глава 23 Малая Одесса

Глава 24 Вооружен и очень… растерян

Глава 25 Масло священной оливы

Глава 26 Чемодан с сюрпризами

Глава 27 Все дороги ведут в Харьков

Глава 28 В ожидании удара

Глава 29 Отец и сын

Глава 30 Картина маслом

Глава 31 Охота на генерала

Глава 32 Символ верховной власти

Глава 33 Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Глава 34 Жертва богам

Глава 35 Признание

Глава 36 Меч вместо яда

Глава 37 Последняя «работа» Реваза

Эпилог

Примечания