Джеймс Л. Нельсон

Викинги. Ирландская сага

Моей прекрасной Элизабет, принцессе викингов, в жилах которой по-прежнему кипит кровь истинных норманнов

Благодарности

Выражаю искреннюю благодарность Стиву Кромвеллу, который создал великолепную обложку для книги «Ладья викингов. Белые чужаки», чем немало способствовал ее успеху, и который любезно согласился сотворить такое же чудо и с этим романом. Я признателен Кэти Линн Эмерсон, автору потрясающей серии «Конфронтация» и многих других романов в жанре исторической беллетристики, за то, что она щедро поделилась со мной сведениями об использовании лекарственных трав в Средние века, и Натаниэлю Нельсону, обладающему поистине энциклопедическими знаниями о скандинавской мифологии. Я благодарен Эдмунду Йоргенсену за помощь в плавании по незнакомым водам издательской деятельности в Интернете.

И, как всегда, я склоняюсь перед Лизой, которая вот уже более двух десятков лет дарит мне свою любовь и поддержку.

Пролог

Сага о Торгриме сыне Ульфа

Жил-был викинг по имени Торгрим сын Ульфа, которого называли Торгрим Ночной Волк.

Не отличался он ни гигантским ростом, ни шириной плеч, но силой обладал великой и считался опытным и уважаемым воином, а заодно снискал себе звонкую славу поэта. В молодости он ходил в походы с ярлом[1], состоятельным мужем по прозванию Орнольф Неугомонный.

Занимаясь набегами и грабежами, Торгрим разбогател и женился на дочери Орнольфа Халльбере, светловолосой красавице кроткого и мягкого нрава, которая родила ему двух здоровых сыновей и двоих дочерей. После этого Торгрим решил остаться на своем хуторе в Вике, в стране Норвегии, и более не отправляться в набеги.

Став земледельцем, Торгрим Ночной Волк тоже преуспел. Он и здесь завоевал всеобщую любовь и уважение.

Пусть он избегал излишеств и был сдержан в речах, поскольку не находил особого удовольствия в безудержном веселье, хозяином он слыл радушным и хлебосольным, никогда не отказывал усталым путникам в ночлеге и месте за своим столом. Днем Торгрим отличался завидным добродушием и благожелательностью к своим людям и рабам, но но вечерам на него нередко находила хандра и раздражительность, и тогда приближаться к нему не рисковал никто. Многие втайне полагали, что Торгрим — оборотень, и, несмотря на то что никто не мог с уверенностью утверждать, будто видел, как Торгрим из человека превращается в кого-либо еще, его стали называть Ночным Волком.

Шли годы, Орнольф Неугомонный постарел и растолстел, но не утратил ни предприимчивости, ни жажды деятельности.

После того как жена Торгрима, которую он очень любил, умерла при родах их второй дочери, Орнольф уговорил Торгрима вновь отправиться искать счастья за моря.

К этому времени старший сын Торгрима Ода уже стал мужчиной и обзавелся собственным хозяйством и семьей. Хотя он обладал недюжинной силой и острым умом, Торгрим не взял его с собой в набег, полагая, что Одду с семьей лучше остаться дома — на всякий случай.

Младшего сына Торгрима звали Харальд.

Особым умом он похвастать не мог, зато отличался верностью и трудолюбием, а к пятнадцати годам стал таким силачом, что его уже называли не иначе как Харальд Крепкая Рука. Торгрим, отправляясь в поход вместе с Орнольфом Неугомонным, взял Харальда с собой, дабы обучить его ратному делу. Шел 852 год по христианскому календарю, и всего лишь одна зима минула с того дня, как на свет появился Харальд сын Черного, которому уготовано было стать первым королем Норвегии по прозванию Харальд Прекрасноволосый.

В ту пору норвежцы выстроили форт на восточном побережье Ирландии в месте, которое ирландцы называли Дуб-Линн. Туда и решил направиться на своем драккаре «Красный Дракон» Орнольф, не подозревая, что датчане выбили оттуда норвежцев и захватили крепость.

По пути в Дуб-Линн викинги разграбили несколько судов, включая и то, на борту которого находилась корона, которую ирландцы называли Короной Трех Королевств. Согласно обычаю, король, которому достается Корона Трех Королевств, должен повелевать соседними государствами и их властителями. Корону предполагалось вручить королю в местечке под названием Тара, и тот намеревался воспользоваться данной ему властью, чтобы выбить норманнов из Дуб-Линна, но Орнольф и его люди, захватив корону в личное пользование, нарушили эти планы.

Потеря короны привела к нешуточным волнениям среди ирландцев, и король в Таре заявил своим подданным: «Мы не остановимся ни перед чем, но вернем корону, чтобы вышвырнуть этих дуб галл за пределы нашей страны». Дуб галл ирландцы в те времена именовали датчан, а норвежцев они прозвали фин галл.

Король и его воины попытались отбить корону, в результате чего им пришлось пережить множество приключений и отчаянных схваток с викингами.

Примерно в это же время Олаф Белый[2] изгнал датчан из Дуб-Линна.

Орнольф, Торгрим и те из их людей, кто еще оставался в живых, вступили в эту битву, после победы в которой их ждал радушный прием в форте. И впрямь, Орнольфу настолько понравился Дуб-Линн, что он и думать забыл о том, что ему нужно возвращаться к своей жене, которая славилась острым языком и сварливым нравом.

А вот Торгриму, напротив, Ирландия быстро прискучила, и он мечтал только о том, чтобы вернуться на свой хутор в Вике.

Но море забрало себе драккар, на котором они приплыли в Ирландию, и Торгрим стал подыскивать себе и Харальду иное средство, чтобы попасть домой.

И вот что было дальше.

Глава первая

Страха в меня не вселит

Торда трусливое слово,

Меч властителя сечи

Вражьею вспоен кровью.[3]

Сага о Гисли[4]

В предрассветном сумраке затаились, сложив крылья, и замерли в ожидании пернатые хищники.

На волнах, идущих с моря, покачивалась полудюжина драккаров. Они казались безлюдными, и длинные реи со сложенными парусами на носу и корме бесшумно описывали полукружья в воздухе. На каждом судне вдоль верхнего бруса планширя были прибиты круглые щиты. За грациозно изогнутыми форштевнями, вырезанными из мореного дуба в виде птиц и драконов, примерно в миле впереди лежало южное побережье Ирландии, и разрыв в береговой линии образовывал кратчайший водный путь к монастырю, расположенному в местечке под названием Клойн. Полоска суши едва угадывалась в полумраке, который уже не рассеивал тусклый свет ущербной луны.

Флот пришел сюда из Дуб-Линна, он двигался под парусами и на веслах сначала на юг, а потом на запад вдоль побережья. Прошлой ночью викинги вытащили свои корабли на песчаный берег в нескольких милях отсюда. Разбуженные за несколько часов до рассвета, воины столкнули драккары на воду. Ночь выдалась тихой и безветренной, и потому они налегли на длинные весла, чтобы пройти последний отрезок пути вдоль побережья, пока не оказались здесь, в этом самом месте, где им предстояло высадиться на берег, а потом штурмовать форт, дабы захватить город и монастырь. Уже через какой-нибудь час они рассчитывали взять в плен всех мужчин, женщин и детей на расстоянии трех миль в округе, население которой, как они надеялись, даже не подозревало об их присутствии.

Корабли разительно отличались друг от друга размерами. Те, что поменьше, имели на борту по двадцать-тридцать человек, размещавшихся в тесноте и давке, тогда как длинные и стремительные драккары с двадцатью парами весел легко могли вместить вдвое больше людей на палубах своих низко сидящих и изогнутых корпусов с хищными обводами. В общей же сложности около трехсот викингов замерли в напряженном ожидании, разлившемся в сыром и прохладном предутреннем сумраке.

Но отнюдь не предстоящая схватка заставляла их нервно поеживаться и вздрагивать. Совсем напротив. Предвкушение кровавой сечи поднимало им настроение и горячило кровь, ведь именно ради этого они и пришли сюда. Многие воины, вглядываясь в сумрак впереди, думали сейчас о стене щитов, ударах меча и о том, как лезвие боевого топора находит очередную жертву, и подобные размышления вселяли в них чувство спокойствия и уверенности.

А вот темноту они не любили. Точнее, норманны ее ненавидели. Если живых существ они не боялись, то твари, таившиеся во мраке, не принадлежащие к миру людей, скрывающиеся в потаенных местах на берегу или, хуже того, в бездонных глубинах под килями их кораблей, вселяли в них неизбывный ужас. Поэтому они сидели на своих банках, поправляя кольчуги и проверяя оружие. Северяне ожидали восхода солнца, а также приказа взяться за весла и двинуться к далекому пока еще берегу.

На корме драккара под названием «Черный Ворон», глядя на полоску суши и положив ладонь на рукоять меча, стоял, широко расставив ноги, Торгрим Ночной Волк. Другой рукой он теребил металлическую застежку тонкой работы, удерживающую на его плечах подбитую мехом накидку, в которой запуталась его борода. Она уже давно не была угольно-черной, как в молодости. Несколько недель назад он поймал свое отражение в серебряном кубке и отметил, что бороду его уже посеребрила седина, похожая на последние снежные заносы, еще не до конца растаявшие в тени.

Под ногами у него вздрогнула палуба, и он почувствовал, как судно легло на борт, уходя с курса. Он повернулся было к рулевому, чтобы приказать тому не зевать, но вовремя спохватился, вспомнив, что корабль ему не принадлежит. Несмотря на то что он стал на борту почетным гостем, реальной власти у него не было.

Владел этим кораблем и командовал теми норманнами, что сидели сейчас на гребных банках, Арнбьерн Торусон, который благодаря своей сверкающей улыбке получил прозвище Арнбьерн Белозубый. Торгрим едва различал его смутный силуэт у противоположного борта. Торгрим спросил себя, а не обратить ли внимание владельца на то, как его судно рыщет по волнам, но, поскольку столкновение с соседними кораблями им пока не грозило, Торгрим решил промолчать. Он не имел привычки лезть со своими советами в чужие дела, причем зачастую даже тогда, когда это касалось его напрямую.

Словно почувствовав на себе взгляд Торгрима, Арнбьерн в два шага пересек узкую палубу и остановился рядом, кивнув в сторону далекого берега.

— Что скажешь, Торгрим? — спросил он, и прозвучала в его тоне какая-то небрежная беспечность, отчего Торгрим внутренне ощетинился. — Эти ирландцы, они станут с нами сражаться?

— Трудно сказать. С ирландцами ни в чем нельзя быть уверенным, — неторопливо отозвался Торгрим, тщательно подбирая слова.

Он провел в Ирландии вот уже полгода, многое узнал о стране и народе, ее населявшем, и очень их презирал. Большинство викингов, из тех, кто приплыл сюда из Норвегии вместе с ним и Орнольфом Неугомонным, уже погибли в бесконечных стычках, которые, казалось, неотступно следовали за Короной Трех Королевств, словно рассерженный пчелиный рой. Те же, кто уцелел, оказались в море без руля и ветрил на утлой ирландской лодчонке, деревянный каркас которой был обтянут шкурами, и лишь волею случая прибились к огромному флоту Олафа Белого, который направлялся в Дуб-Линн, чтобы выбить оттуда датчан.

— Трудно сказать что-либо определенное, вновь повторил Торгрим.

Арнбьерн стоял в нескольких футах от него, и его массивная фигура в подбитой мехом накидке терялась в предутреннем сумраке. Выдавал его лишь ослепительный блеск зубов. Торгрим отвернулся, глядя в сторону берега. Ему показалось, что рассвет уже близок, поскольку земля стала различаться куда отчетливее.

— Иногда они готовы бежать без оглядки при одном только виде драккара, — продолжал он, — а иногда упираются и дерутся, как бешеные. Зачастую это зависит от того, что делают их соседи. Каждый третий ирландец — король чего-нибудь или лорд какого-нибудь коровьего пастбища. Если они воюют друг с другом, то у них не хватит ни людей, ни духу, чтобы сражаться с нами. А вот если они решат держаться вместе, то смогут сколотить приличную армию и дать нам настоящий бой.

Арнбьерн немного помолчал.

— Понятно, — протянул он наконец. — Ладно, скоро увидим, чем все это для нас обернется.

А Торгрим тем временем вспоминал, как был здесь в прошлый раз, вот так же стоял на палубе драккара в предвкушении хорошей драки. Тогда они намеревались захватить Дуб-Линн, что не потребовало от них особых усилий. Олаф привел с собой огромное войско, а Дуб-Линн был уже не отдаленным форпостом, цепляющимся за ирландское побережье, а большим поселением с лавками, пивоварнями, кузнями, столярными мастерскими и прочими торговыми и ремесленными предприятиями, владельцам которых было глубоко наплевать на то, кто правит городом, лишь бы им не мешали зарабатывать себе на жизнь. Те немногие датчане, что пожелали умереть, защищая Дуб-Линн, быстро распрощались с жизнью, а все остальные приняли новых хозяев города с поистине философским безразличием.

Орнольфа Неугомонного и Олафа Белого, знавших друга много лет и бывших хорошими друзьями, объединяла общая страсть к вкусной еде, выпивке и женщинам, причем в форте все это наличествовало в изобилии. Вскоре Орнольф уже утверждал, что Дуб-Линн — столь же приятное место, как и Вальгалла, за исключением того, что здесь нет необходимости каждый день выходить на поле брани и рубиться со своими сотрапезниками. Орнольф клялся Одином, что намерен вернуться в Норвегию при первой же возможности. Но подобные клятвы звучали все реже и реже после очередной ночи, проведенной в медовом зале, и наконец, не сумев убедить в своей искренности никого из сподвижников, Орнольф перестал обманывать и себя самого.

Торгрим окончательно удостоверился в том, что вокруг начало светать. Люди на корабле зашевелились, словно рассвет вдохнул в них новые силы. Он уже ясно различал Харальда у четвертого с кормы весла по левому борту. Юноша изрядно возмужал с той поры, как они отплыли из Вика с Орнольфом, дедом Харальда. Причем возмужал во всех смыслах. Физически он уже вдвое превосходил себя прежнего. Ростом сейчас он не уступал Торгриму и даже, пожалуй, перерос его. Но мысли об этом не доставляли Торгриму особой радости.

Заодно Харальд раздался и в плечах. Он был из тех, кто не может оставаться без дела. Юноша первым впрягался в работу, если она имелась, а если ее не было, то он непременно находил ее.

В Дуб-Линне они поселились у одного кузнеца из Тронхейма по имени Иокул и его симпатичной жены-ирландки. Из всех ремесленников, прибывших в Дуб-Линн и оставшихся здесь — плотников и столяров, гребенщиков, кожевников и золотых дел мастеров, — именно кузнецы пользовались наибольшим спросом, а Иокул был лучшим среди них. Его дом и лавка тоже были самыми большими и вместительными.

Тем не менее поначалу кузнец ворчал, недовольный тем, что приютил под своей крышей двух воинов из Вика. И лишь голос его жены Альмаиты, выступившей в их защиту, склонил чашу весов в их пользу. Что, в свою очередь, изрядно обеспокоило самого Торгрима, потому что он не понимал, с чего это вдруг она возжелала, чтобы они остались, и опасался, что ею движет неведомая ему пока корысть. Столь неожиданное гостеприимство могло обернуться крупными неприятностями, как было ему прекрасно известно, поскольку на своем веку он навидался всяческих историй между мужчинами и женщинами, причем сам нередко играл в них главную роль.

Впрочем, все его страхи в конце концов оказались напрасными. Торгрим счел, что Альмаита решила не упускать из рук деньги, которые они платили за кров и стол, а заодно хоть немного скрасить свое унылое существование с Иокулом, который отличался весьма неприятным нравом. Похоже, именно этим объяснялась ее неожиданная настойчивость. Харальд же по какой-то неведомой причине загорелся желанием выучить ирландский, и Альмаита, оказавшаяся терпеливой и мудрой наставницей, взялась обучать его основам своего родного языка. Его сын по натуре отличался любопытством и жаждой знаний. Он ходил за кузнецом по пятам, выискивая для себя какое-нибудь занятие, и вскоре обнаружил, что Йокул нисколько не возражает против лишней пары рабочих рук в хозяйстве.

На протяжении нескольких месяцев юноша колол дрова и складывал их в поленницы, занимался ремонтом мазанки, в которой они жили, раздувал кузнечные меха и даже освоил грубую ковку, после чего кузнец сменил гнев на милость и проникся к нему доброжелательностью. Торгрим понял, что теперь он с неохотой расстанется с ними. Йокул даже пытался отговорить их от участия в набеге, хотя и безуспешно.

Харальд рос и взрослел не по дням, а по часам, не сидел без дела ни минуты, и аппетиту него развился волчий. Но не этим в Дуб-Линне проблем не возникло. Как бы ирландцы не презирали норвежцев и датчан, форт представлял собой готовый рынок, на который нескончаемым потоком хлынуло награбленное золото и серебро. Каждое утро земледельцы толкали тележки с товарами через высокие деревянные ворота в частоколе, а пастухи гнали на базар отары овец, стада коров и свиней. Казалось, все это устремлялось прямиком в бездонный желудок Харальда, и все росли и укреплялись его мышцы. Кто-то из людей Орнольфа в шутку назвал его Харальд Крепкая Рука, и прозвище пристало к юноше намертво.

Торгрим смотрел, как сын его разминает руки, готовясь налечь на валек весла. Он вдруг спросил себя: если дело между ними когда-либо дойдет до открытого столкновения, кто выйдет из него победителем? Такое, конечно, не могло произойти в действительности. Торгрим любил Харальда всем сердцем и готов был отдать за мальчика жизнь, но только не поднять на него руку. Тем не менее вопрос был интересным.

«На моей стороне опыт и всякие хитрые приемы, — подумал он, — а в пользу Харальда говорят молодость и быстрота». Но, разумеется, еще с пятилетнего возраста Торгрим обучал сына владению щитом, мечом, боевым топором и копьем. Он сумел передать юноше большую часть своего бесценного воинского опыта и навыков обращения с любым оружием.

Тусклая полоска света на востоке, казалось, раздвинула горизонт, разъединив небо и водную гладь, и там нехотя показался краешек солнечного диска. Над волнами прокатился чей-то рык.

— На весла! — Это был голос Хескульда Фейлана, известного под прозвищем Хескульд Железноголовый, ярла, которому принадлежал драккар «Громовержец», самый большой корабль во всей флотилии. Именно он возглавлял нынешний набег на ирландское побережье.

Повинуясь команде, длинные весла с обоих бортов «Громовержца» описали идеальный полукруг и одновременно опустились в воду. Гребцы были скрыты от посторонних взглядов длинной линией ярко раскрашенных щитов, и Торгриму почудилось нечто сверхъестественное в том, как затаившийся и притихший корабль вдруг сам по себе ожил и рванулся вперед.

— На весла! На весла! — прокричал Арнбьерн Белозубый.

На гребных банках «Черного Ворона» по правому и левому бортам, на носу и на корме воины налегли на тяжелые рукоятки весел.

— Обе на воду! — подал Арнбьерн следующую команду, и весла одновременно опустились на воду.

Воины откинулись назад, и «Черный Ворон» стал набирать скорость. Корабль словно очнулся от тяжелого летаргического сна, и вода с журчанием побежала вдоль бортов. Деревянный корпус застонал под напором длинных весел, и монотонное покачивание на месте сменилось стремительным движением вперед. Торгрим почувствовал, как по мере того, как корабль набирал ход, все чаще билось его сердце и улучшалось настроение.

Он бросил взгляд сначала на восток, а потом на запад. Повсюду корабли флотилии увеличивали скорость и устремлялись к берегу, выстраиваясь клином за кормой флагманского «Громовержца». Торгрим мельком покосился на Харальда, стараясь делать это незаметно — ему не хотелось, чтобы мальчик подумал, будто он присматривает за ним. Но Харальд сосредоточился на своей работе, поглядывая то на спину сидящего перед ним воина, то на море впереди или снасти над головой. Юноша обладал задатками настоящего морского волка. Торгрим перевел взгляд на приближающийся берег. По правому и левому борту к воде сбегали скалистые обрывистые утесы, но прямо перед ними береговая линия приветственно распахивала свои объятия. Именно в этот разрыв они и направлялись, после чего им предстояло подняться на несколько миль вверх от устья реки до места высадки. На берегу не было ни души. Во всяком случае, Торгрим не заметил там ни малейших признаков жизни.

Впервые они поднялись на веслах на «Красном Драконе» по реке Лиффи до форта Дуб-Линн в самом конце лета, а поздней осенью вернулись уже в составе флотилии Олафа Белого. Даже если бы Орнольф действительно попытался снарядить корабль, чтобы его люди могли вернуться в Норвегию, то сезон зимних штормов наверняка начался бы раньше, чем они успели бы выйти в море. Но, естественно, Орнольф и не собирался этого делать, и потому сырую и унылую зиму ему и его людям предстояло провести в переполненном, зловонном и утопающем в грязи Дуб-Линне.

Как только стало ясно, что Орнольф не намерен возвращаться домой, Торгрим испросил разрешения заняться собственными приготовлениями и получил его. Орнольфу не хотелось, чтобы он уезжал, и еще меньше он готов был расстаться с внуком, но разудалое бражничанье не мешало Орнольфу сознавать, что другие мужчины смотрят на мир по-иному. Ведь это он, Орнольф, уговорил Торгрима отправиться в набег, причем фактически против воли и желания самого Торгрима. Он знал, что тот отправился в поход в надежде приглушить боль и тоску, вызванные смертью Халльберы. Когда подобные мысли приходили в голову ему самому — что случалось нечасто, поскольку он упорно нал их от себя, — то в душу ему закрадывалось подозрение, что сам он руководствовался точно такими же резонами. И еще Орнольф понимал, что Торгрим готов отправиться домой.

Но одно дело — хотеть, и совсем другое — суметь вернуться. Обходя причалы и регулярно наведываясь в медовый зал, знакомясь с другими викингами и ярлами, Торгрим вскоре осознал, что те вернутся в Норвегию не раньше, чем доверху набьют свои трюмы легендарными сокровищами Ирландии. Им предстояло совершить еще много набегов и погрузить добычу на свои корабли, прежде чем хотя бы появится надежда вновь отплыть на восток. Торгрим не имел ничего против набегов и грабежей. На своем веку он поучаствовал в стольких из них, что любым троим воинам этого хватило бы на целую жизнь. Но он больше не был молодым и жадным, и его отчаянно тянуло домой.

К этому времени Торгрим Ночной Волк уже стал хорошо известен в Дуб-Линне и пользовался заслуженной репутацией опытного и умелого бойца. В медовом зале то и дело вспоминали его былые подвиги и историю о том, как он увел своих людей из плена датчан и сражался с армиями ирландского короля под Тарой. А за его спиной шепотом, из уст в уста, передавались байки о его превращении в оборотня.

Однажды вечером, примерно через месяц после его возвращения в Дуб-Линн, трое могучих, до зубов вооруженных и крепко выпивших мужчин преградили Торгриму дорогу, когда он выходил из медового зала. Они рассчитывали сделать себе имя и прославиться, и рассказы о Ночном Волке до смерти им надоели. Схватка была короткой и закончилась весьма плачевно для разухабистой троицы. Точнее говоря, она закончилась тем, что все трое оказались повержены. Они лежали, уткнувшись лицом в грязь, лишившись разных частей тела. После этого Торгрима повсюду привечали лишь с вежливым уважением.

Торгрим знал об этом и рассчитывал, что его репутация обеспечит ему место на борту какого-нибудь корабля, но ожидания его оказались напрасными. Да, к нему обращались с подчеркнутым радушием, ему наперебой покупали выпивку и закуску, его общества искали, когда он пребывал в умиротворенном расположении духа, но когда речь заходила о том, чтобы присоединиться к экипажу, свободного места для него не находилось. Прошел целый месяц, прежде чем Торгрим сообразил, что ни один владелец драккара не потерпит на борту соперника, воина, привыкшего повелевать, который может поставить под сомнение его собственные приказы и стать средоточием недовольства и бунта. И убеждать кого-либо в том, что он всего лишь хочет занять свое место в стене щитов, чтобы сделать свое дело и вернуться домой, было бессмысленно.

По совести говоря, Торгрим вынужден был признать, что и сам не потерпел бы у себя на борту такого типа, как он сам.

Торгрим начал уже подумывать о том, чтобы самому построить корабль, на котором они с Харальдом могли бы доплыть до Норвегии, когда однажды в гавани его разыскал Арнбьерн Белозубый.

— Торгрим сын Ульфа, я слыхал, что ты желаешь присоединиться к какой-либо подходящей команде, — сказал он.

Торгрим окинул его взглядом с головы до ног. Хорошая добротная одежда, на рукояти меча красуются серебряные накладки, а накидка из шкуры медведя перехвачена у горла золотыми и серебряными застежками. Арнбьерн выглядел крепким и хорошо сложенным и больше походил на ярла, чем на земледельца или рыбака. Нет, не на ярла. На сына ярла.

— Это правда, — отозвался он наконец.

Торгрим никогда не отличался особой жизнерадостностью, а сейчас так и вообще пребывал в крайне дурном расположении духа после всех своих неудач и разочарований. А тут еще этот бесконечный и нудный проклятый ирландский дождь… Случись это чуть позже, к нему вообще было бы не подступиться. Впрочем, пожалуй, чуть позже он и сам обосновался бы в таком месте, где его никто не потревожил бы.

— Мне нужен такой человек, как ты, — без обиняков заявил Арнбьерн.

— Правда? В таком случае, ты — исключение.

— Быть может, остальные боятся Ночного Волка, а я — нет. Я готов приветствовать на борту своего корабля любого, кто умеет обращаться с мечом и боевым топором.

У Торгрима было только одно условие, которое заключалось в том, чтобы и Харальду нашлось местечко на борту, на что Арнбьерн с радостью согласился. И вот две недели спустя Торгрим Ночной Волк вновь приближался к ирландскому берегу, готовясь спрыгнуть за борт драккара в мелкую воду, подняться по узенькой тропинке и напасть на ни о чем не подозревающих людей в форте и монастыре, который, как предполагалось, находился чуть поодаль от высокой и обрывистой береговой линии.

Корма «Черного Ворона» приподнялась, когда очередная волна прошла под его килем, и ухнула вниз, а нос, в свою очередь, поднялся кверху. Теперь с обоих бортов их обступила земля — корабль вошел в широкое устье, и океанские волны сменились речным мелководьем. Солнце уже взошло, но небо по-прежнему оставалось серым и угрюмым, хотя дождя не было. Берега тянулись коричнево-зеленой грязной полосой, и красавцы-корабли летели вверх по реке с возрастающей скоростью.

— Смотри! Вон там! — вдруг воскликнул Арнбьерн. Он указывал куда-то вдаль над правым бортом.

Торгрим проследил за его жестом. На невысоком гребне обрыва стояли люди. Их смутные силуэты едва различались на фоне серо-свинцового неба. Было их всего четверо или пятеро.

— Пастухи, как думаешь? — поинтересовался Арнбьерн. — Или рыбаки, быть может?

— Кто его знает… — неуверенно протянул Торгрим.

Не успели эти слова слететь с его губ, как на гребне появились еще три фигуры верхом на жалких низкорослых созданиях, которых ирландцы называли лошадьми. Складывалось такое впечатление, что они вели наблюдение за приближающимися кораблями — а на что еще, кроме них, здесь было смотреть? Затем они развернули своих коней и скрылись из виду.

«Очень хорошо, — подумал Торгрим, — преимущество по-прежнему на нашей стороне. Хотя захватить их врасплох нам, по-видимому, уже не удастся».

Глава вторая

Редко можно найти тех,

Кто достоин доверия,

Среди людей, что обитают

Под недремлющим оком Одина,

Ведь вероломный разрушитель уз

Обменял смерть брата на золото.

Сага об Эгиле[5]

Церковь, которая скрывалась за стенами форта, оберегавшими Тару[6], столицу высокого короля Бреги и, по мнению некоторых, всей Ирландии, не представляла собой ничего примечательного, поскольку Тара, да и сама Ирландия, обретались на задворках цивилизованного мира. Она была прямоугольной, обшитой досками и не отличалась особенно внушительными размерами. Но островерхую крышу недавно покрыли свежим камышом, и длинные высохшие тростинки переплетались в изящные узоры вокруг конька и карнизов. Стены, сложенные из тростника и глины, были побелены до ослепительного блеска, особенно заметного в те редкие дни, когда на небе проглядывало солнце. В окнах же красовались самые настоящие стекла.

Внутри царили строгий порядок и уют. Церковь была выскоблена и дочиста подметена от молельни до выхода на паперть. Она выглядела настолько хорошо и опрятно, насколько это вообще было возможно, в чем не было ничего удивительного, поскольку в тот самый день, когда Торгрим Ночной Волк и Харальд сын Торгрима готовились к кровавой сече на ирландской земле, в ней должна была состояться королевская свадьба.

Если бы сейчас было лето, то стропила, потолочные балки и алтарь в глубине помещения украсили бы яркими брызгами разноцветных полевых цветов — вьюнка, иван-чая, васильков и ромашек, — собранных в маленькие букетики. Быть может, на голубом небе даже сияло бы солнце, двери и окна церкви распахнули бы настежь, чтобы впустить внутрь ласковый теплый ветерок.

Но, увы, время года на дворе стояло совсем другое. Была ранняя весна, небо набрякло серыми тучами, сочившимися унылым дождем. Церковь была задрапирована яркими отрезами ткани, которые, впрочем, не могли соперничать красками с полевыми цветами. Окна и двери заперли, чтобы преградить доступ надоедливому дождю. Полумрак, царивший внутри, рассеивали факелы и свечи, но большая час ъ помещения так и осталась погруженной в темноту — и это несмотря на то, что полдень еще не наступил. Каменный пол уже стал скользким от грязи, а ведь в церкви находились лишь аббат да придворные дамы, украшавшие церковь ради столь знаменательного события.

Распоряжалась церемонией, руководя приготовлениями, как король своей армией, Морриган ник Конайнг. Она широким шагом расхаживала по церкви, стараясь не поскользнуться на блестящем полу. Вот она приостановилась у алтаря, окинула взглядом проход между рядами и нахмурилась. К тому времени как здесь соберутся гости, грязь превратит его в опасное место. Невеста может запросто поскользнуться и грохнуться прямо на каменный пол.

Хм… Морриган ненадолго задумалась. «А что, собственного, в этом плохого?» Существовали обстоятельства, делавшие подобный исход благоприятным и даже весьма желательным. Но ведь выдавать замуж невесту и вести ее по проходу будет не кто иной, как ее брат Фланн мак Конайнг[7]. Падая, невеста может увлечь за собой и его. И если он окажется на грязном полу в объятиях никчемной шлюхи в якобы белом платье, это никак не будет способствовать укреплению его положения в Таре.

— Эй ты, Брендан, — резко бросила она рабу, который соскребал потеки воска с каменного пола.

— Госпожа? — с должным смирением переспросил тот.

— Разложи в проходе свежий камыш, но не раньше, чем гости начнут занимать свои места.

— Будет сделано, госпожа. — Это было все, что хотела услышать Морриган.

Невестой была Бригит ник Маэлсехнайлл, дочь Маэлсехнайлла мак Руанайда[8], покойного верховного короля Тары, погибшего в одной из бесконечных мелких стычек в борьбе за власть, в которых неизменно принимали самое деятельное участие многочисленные короли Ирландии. Оплакивая смерть Мазла и скрежеща зубами, в глубине души Морриган прекрасно сознавала, что он был жестокой и бесчеловечной скотиной. Она была уверена, что его безнравственность и нечестие не укрылись от внимания Владыки Небесного, и не сомневалась в том, что тело его еще не успело коснуться земли, как Господь отправил душу презренного короля прямиком в ад.

Его врагом на поле боя в тот день оказался Кормак Уа Руайрк, король Гайленги, брат покойного супруга Бригит. Хитросплетения союзов, вражды и интриг в Ирландии очень походили на резные изображения мифических чудовищ норманнов, которые переплетались в самых замысловатых позах, так что понять, кто есть кто, было весьма непросто.

В тот день Кормак потерпел поражение. За то, что он попытался узурпировать власть верховного короля, властителя Брега, его привязали к шесту и вспороли ему живот на глазах у остатков его армии. Положительным моментом во всей этой истории стало то, что выжившие солдаты Кормака с облегчением приняли крепостное рабство, ярмо которого им отныне предстояло нести на себе до самой смерти.

А вот как погиб Маэлсехнайлл, не знал никто. В пылу отчаянного сражения никто не заметил, как он упал. И только когда солдаты Гайленги запросили пощады и побросали оружие, было найдено тело короля, забрызганное грязью, с выпученными глазами и зияющей раной на шее от удара мечом.

Морриган вновь окинула критическим взором внутреннее убранство церкви и нахмурилась, глядя на высокие свечи, горевшие по обеим сторонам алтаря. Одна была на добрых десять дюймов короче другой. Разумеется, они выглядели бы куда лучше, если бы были одинаковой длины, но вот стоило ли прибегать к дополнительным расходам и менять их на новые? Однако, если она оставит все, как есть, то не будет ли это выглядеть так, будто ей нет никакого дела до свадьбы Бригит? Хотя в действительности все обстояло как раз наоборот. Сейчас она не могла думать ни о чем, кроме Бригит и того, к каким последствиям приведет этот брак. И подобные мысли доводили ее до бешенства. Она надувалась от гнева, как бурдюк с вином, готовая лопнуть в любой момент, но сдерживалась из последних сил и таила свое недовольство в себе.

Нет, свечи и так выглядят хорошо.

Морриган услышала, как открылась дверь; огоньки свечей испуганно затрепетали, но тут же вновь встали по стойке «смирно», когда дверь закрылась. В церковь скользнул Доннел, его промокшая насквозь накидка тяжело обвисла на плечах, а башмаки и облегающие штаны стали коричневыми и блестели от облепившей их грязи.

Доннел и его брат Патрик были пастухами, во всяком случае, оставались таковыми вплоть до того дня, когда наткнулись на молодого лорда, который вез Корону Трех Королевств в Тару и у которого норманны похитили ее. Пастухи привели юного вельможу к Маэлсехнайллу, и Тара, как только они увидели ее, пришлась им по вкусу. А Морриган понравилось то, что увидела она, когда юноши предстали перед нею: молодые, крепкие и смекалистые, они были согласны на все, лишь бы только не пасти овец вновь.

— Доннел, — приветствовала его Морриган, — ты только что вернулся?

— Да, госпожа, — ответил Доннел и коротко поклонился, похожий в этот момент на важного епископа, с опаской преклоняющего колени. — И прямиком направился к вам, госпожа.

Морриган одобрительно кивнула.

— Клойн?

— Предупреждены за неделю или даже раньше.

— Клондалкин? — продолжала допытываться Морриган.

— И Клондалкин тоже, если только вашим людям в Дуб-Линне можно хоть немного доверять.

— А ты им веришь?

— Верю, госпожа. Им есть что терять, и при этом они ничего не выигрывают. Патрик думает также.

Морриган кивнула. Эти юноши быстро учатся, осваивая правила игры. Осведомленность. Знания. Именно этому она сама научилась у ублюдка Маэлсехнайлла. Покойный верховный король старался знать обо всем, что происходило в его королевстве.

Ну или почти обо всем.

— Ты хорошо поработал, Доннел. А теперь ступай и обсохни, а заодно поешь и отдохни немного. Ты мне еще понадобишься, так что будь поблизости.

А Морриган действительно был нужен Доннел. И Патрик. И вообще все те люди, что сейчас трудились не покладая рук, но оставались при этом в тени. Брат Морриган, Фланн мак Конайнг, пришел к власти в Таре после смерти Маэлсехнайлла мак Руанайда. Среди королей рангом пониже у Фланна были свои последователи и сторонники, так называемые ри туата, считавшиеся вассалами верховного повелителя в Таре. Сам Фланн входил в дербфине Маэлсехнайлла — в семью, которая включала в себя представителей четырех поколений. Собственно говоря, все они были троюродными родственниками, чего, по ирландским обычаям, было вполне достаточно, чтобы дать Фланну законное право на трон.

Но то, что Фланн мог предъявить права на трон и даже сидел на нем сейчас, вовсе не означало, будто трон принадлежит ему навеки. Фланн не являлся танистом, первым наследником. Если Бригит родит сына, внука Маэлсехнайлла, то именно этот маленький ублюдок может стать непосредственным прямым наследником, а Фланна — и Морриган — вышвырнут на помойку сразу же, как только Бригит сумеет провернуть эту интригу. Что не должно было случиться ни при каких обстоятельствах.

Несмотря на ее королевское происхождение, много лет назад Морриган захватили в плен дуб галл, и она превратилась в рабыню в Дуб-Линне. Долгие годы она страдала от издевательств и унижений, от насилия, побоев и голода. А когда она уже готова была бежать оттуда, ей передали, что Маэлсехнайлл желает, чтобы она и впредь оставалась там, дабы наблюдать за норманнами в Дуб-Линне и сообщать в Тару об их планах и замыслах. Ей пришлось еще несколько лет испытывать неисчислимые страдания, ужас и позор, пока наконец она не помогла Торгриму Ночному Волку с его отрядом бежать от датчан и не покинула город вместе с ними.

Нет. После всего, что ей пришлось пережить, после того, как брат ее взошел на трон в Таре, завладев Короной Трех Королевств, после того, как сама она возвысилась благодаря его положению, Морриган не позволит, чтобы ее оттеснила в сторону какая-то пустоголовая маленькая шлюха. Кроме того, ее нынешнее место в Таре позволяло ей погасить жаркое пламя, бушующее у нее в груди, унять ненависть к этим свиньям-язычникам, что приплыли из-за моря на своих драккарах и обесчестили ее Ирландию. Если она чему-нибудь и научилась у этого мерзавца Маэлсехнайлла, так это тому, как нужно захватывать и удерживать власть. И она не сидела сложа руки, вовсе нет.

— Благодарю вас, госпожа, — отозвался Доннел.

Он вновь отвесил ей короткий и неуклюжий поклон, неумело подражая придворной моде, которая была совершенно чуждой ему еще какой-нибудь год назад, после чего повернулся и вышел вон.

— Слушайте все! — Морриган громко хлопнула в ладоши, привлекая к себе внимание слуг и рабов, трудившихся в разных уголках церкви. — Пора, заканчивайте свои дела, и побыстрее.

Минуло уже по меньшей мере полчаса с тех пор, как колокола пробили «Ангелюс»[9]. Монахи из монастыря на территории форта уже завершали свои молитвы и обращали мысли к брачной церемонии.

Шум дождя, идущего снаружи, внезапно стал громче, и Морриган обдало порывом сырого холодного ветра, когда главная дверь в церковь отворилась и внутрь вошел отец Финниан, поспешно захлопнув ее за собой. Сквозняк подхватил несколько связок камыша и разбросал их по полу нефа.

— Отец Финниан, — приветствовала его Морриган, почтительно склонив голову.

— Морриган. — Финниан поднял руку и осенил Морриган крестным знамением, и та склонилась еще ниже и тоже перекрестилась в знак благодарности за благословение.

«Разумеется, именно его она попросила совершить подобное непотребство», — подумала Морриган. Сама Морриган была крепка в своей вере. Именно вера поддерживала ее все долгие годы плена. Она часами думала о страданиях Иисуса Христа и обожаемого ею святого Патрика, который тоже был рабом. Это была одна из тех немногих вещей, которые облегчали выпавшие на ее долю мучения и тяготы.

Она любила всех священников и всю братию монастыря. Они были славными простыми людьми, несмотря на всю свою ученость, набожными и честными. Но отец Финниан был другим. Он представлялся ей загадкой. Во-первых, он отличался немногословностью. Это выгодно выделяло его среди всех остальных, готовых трещать без умолку с утра до ночи, словно они выражали благодарность за то, что им не пришлось принимать обет молчания. Не выказывал отец Финниан и особого почтения к новому статусу Морриган. Прочие, не зная, чем закончится борьба за власть, добивались милостей у всех подряд, но Финниан прибег к другой тактике и, казалось, вообще не искал чьего-либо покровительства.

При этом нельзя было сказать, будто Финниан выказывает неуважение кому-либо. Отнюдь нет. Просто он проявлял сдержанность. Да, пожалуй, именно это слово характеризует его лучше всего. Сдержанность. Он был еще не стар, ему едва перевалило за тридцать, и даже тонзура не портила его привлекательного лица, как и просторный коричневый балахон священника не мог полностью скрыть его мускулистую, развитую и крепкую фигуру. Ирландия была изобильной страной, и монахи отнюдь не страдали от голода, что было особенно заметно по внушительным формам некоторых из них. Но к отцу Финниану это не относилось.

Морриган находила его весьма привлекательным. Иногда он приходил к ней во сне, в непрошеных ночных видениях, что изрядно смущало ее. Но на исповеди она не могла признаться в том, что ее влечет к нему, — на ум ей пришло слово «похоть», вызвав отвращение и испуг. Неспособность признаться в этом грехе и получить отпущение дамокловым мечом висела над нею.

— Я могу сделать еще что-нибудь, отец Финниан? — спросила Морриган.

Монах обвел церковь взглядом, не упустив ни вязанки свежего камыша на полу, ни яркие пятна тканевого убранства, ни свечи, украшающие алтарь. Вот он кивнул, и губы его сложились в некое подобие улыбки.

— Нет, дитя мое. Похоже, ты позаботилась обо всем. Иногда мне кажется, что церковь, как и вся Тара, пришла бы в полное запустение, если бы не ты. — И хотя он похвалил ее, его тон был ничуть не более подобострастным, чем если бы он говорил, к примеру, о погоде.

— Что ж, — заметила Морриган, — церковь преспокойно простояла все те годы, что я пребывала в рабстве у датчан. — И слова эти прозвучали с куда большей горечью, чем она хотела бы выказать.

Она почувствовала, как лицо ее заливает жаркий румянец, но отец Финниан ограничился кивком головы и понимающим взглядом.

— Она выстояла, дитя мое, но далось ей это нелегко.

Сегодня отец Финниан надел белую ризу, а не грубый коричневый балахон, который носил почти постоянно. Среди монахов ордена (принадлежавшего к самым многочисленным в Ирландии, не в последнюю очередь из-за той защиты от не- прекращающихся набегов норманнов, которую обеспечивал форт Тары) отец Финниан был одним из немногих, кто имел высший духовный сан, и в этом качестве он мог проводить таинство бракосочетания. Низ его одеяния промок и был забрызган грязью, и Морриган едва удержалась, чтобы не наклониться и не попробовать оттереть ее.

И тут над их головами зазвонили церковные колокола, призывая всех, кто ждал этого события, — дружинников Тары, ри туата и тех, кто обладал хоть каким-либо влиянием и властью на двадцать миль вокруг, — на свадьбу Бригит ник Маэлсехнайлл, дочери ныне покойного и оплакиваемого Маэлсехнайлла мак Руанайда.

Отец Финниан повернулся к Морриган.

— Время пришло, — проронил он.

«И впрямь пришло», — подумала Морриган.

Глава третья

Век мечей и секир,

Треснут щиты,

Век бурь и волков

До гибели мира.[10]

Видение Гюльви[11]

Торгрим Ночной Волк устал.

Он устал от странствий, устал от тысячи забот, которые всегда являются уделом вожака, устал от долгих раздумий и беспокойства. Но при этом он не мог не ощущать, насколько веселее побежала по его жилам кровь, когда под носом «Громовержца», первым из кораблей флотилии достигшего берега, заскрежетала галька.

По правому и левому борту «Черного Ворона» гребцы в последний раз налегли на весла, и драккар по инерции прошел оставшиеся пятьдесят футов до берега. Арнбьерн скомандовал: «Суши весла!» — и гребцы одновременно описали ими полукруг и подняли их стоймя. Торгрим старался не смотреть в сторону Харальда, но не удержался и метнул на сына взгляд украдкой, однако юноша обращался с веслом ничуть не хуже своих куда более опытных товарищей.

Безудержный набег викингов. Несмотря на всю свою усталость, Торгрим по-прежнему любил это занятие. Оно напоминало ему, что он еще жив. А еще он знал, что если через какой-нибудь час это утверждение станет неправдой, значит, он погибнет так, как и подобает настоящему мужчине.

— Что это за тип? — обратился Торгрим с вопросом к Арнбьерну, в то время как «Черный Ворон» быстро накатывался на берег.

На носу драккара один из членов его команды буквально вертелся волчком на месте. На нем были лишь облегающие штаны, он не надел ни кольчуги, ни рубашки, а шлем не прикрывал всклокоченную копну его волос. Его борода торчала в разные стороны, словно буйно разросшийся куст. В левой руке он держал короткий меч, а правой сжимал боевой топор. Он был тощим, как скелет, и в одежде мог бы показаться изнуренным и слабым, но сейчас на его обнаженном до пояса теле проступали мускулы и сухожилия, словно искривленные корни дерева.

— Старри Бессмертный, — отозвался Арнбьерн. — Берсерк. Вожак отряда берсерков.

Торгрим кивнул. Он с первого взгляда распознал в Старри берсерка, приверженца культа воинов, приходивших в исступление в предчувствии битвы. Они бросались в схватку с яростью, которой наделяли их боги, и кровожадностью, даже среди викингов считавшейся ненормальной. Торгиму уже доводилось сражаться рядом с берсерками, и он с легкостью распознал все их признаки у этого воина: презрение к доспехам и неистовую энергию в решающие минуты перед боем.

— До сих пор я его что-то не замечал, — обронил Торгрим.

Большую часть времени он предпочитает проводить в одиночестве. Но в бою его трудно не заметить.

В следующий миг «Черный Ворон» вылетел на песок, и Торгрим покачнулся и переступил с ноги на ногу из-за неожиданной остановки. Воины вскочили, убрали весла и закрепили их на палубе у мидель-шпангоута, и Торгрим почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Он с наслаждением вслушивался в глухой стук, с каким щиты покидали свои места на планшире, и в металлический шорох и лязг кольчуг, когда воины перепрыгивали через низкие борта корабля. Они с шумом обрушивались в пенный прибой и хватались за выступающие деревянные крепления, изо всех сил налегая на них. Неглубоко сидящий в воде корабль со скрежетом выехал дальше на песок. Затем настала очередь длинных швартовочных канатов, которые обмотали вокруг валунов, чтобы удержать судно на месте.

Харальд оглянулся на Торгрима, взглядом спрашивая у отца разрешения присоединиться к остальным. Тот едва заметно кивнул, и юноша сорвался с места, словно пущенная стрела. Подбежав к борту, он в мгновение ока перепрыгнул через него, оказавшись на мелководье. На нем был железный шлем и кольчуга, на левой руке висел щит, а правой он сжимал боевой топор. Торгриму же он по-прежнему казался маленьким мальчиком, каким был когда-то, бегающим по хутору в Вике с деревянным топором и игрушечными доспехами.

Шлем, кольчугу и оружие Харальда, как и снаряжение Торгрима, они позаимствовали у Арнбьерна перед тем, как выйти с ним в море. Несмотря на то, что в Вике Торгрим владел стадами коров и овец, землей, зданиями и рабами, в Ирландии он стал фактически нищим, потеряв все в сражениях с местными жителями. Единственное оставшееся имущество оказалось, по счастью, и самым ценным — меч Железный Зуб, который у него отобрали датчане и который вернула ему (он до сих пор не знал, как именно) рабыня по имени Морриган.

В конце концов на борту остались только они с Арнбьерном. Они прошли на нос корабля, к тому месту, где с него можно было сойти прямо на берег. Торгрим поставил ногу на планширь, взобрался на него и тяжело спрыгнул на песок. Арнбьерн последовал за ним. Последние суда флотилии викингов уже причалили к берегу. Узкая полоска земли, на которую с одной стороны наступало море, а с другой — высокие, поросшие кустарником скалы, быстро заполнялась воинами, пришедшими убивать.

Выпрямившись, Торгрим обнаружил, что оказался совсем рядом со Старри Бессмертным, который продолжал кружиться волчком, и Ночной Волк поспешно отступил на шаг, чтобы не попасть под удар боевого топора берсерка. В это самое мгновение взгляды их встретились, и Старри вдруг замер на месте как вкопанный, глядя прямо в глаза Торгриму. Берсерк прищурился и склонил голову к плечу, словно вглядываясь в нечто, видимое ему одному. Торгрим выдержал его взгляд, не желая первым отводить глаза, хотя и не понимал, что происходит. Никто не заставит его опустить голову, даже берсерк. Особенно берсерк, чьего общества вне поля боя чурались и избегали остальные воины.

Но взгляде Старри не было ни угрозы, ни вызова, ни даже намека на враждебность. Тем не менее Торгрим решительно терялся в догадках, что у берсерка на уме. А потом Старри заговорил, и голос его прозвучал на удивление спокойно:

— Как тебя зовут?

— Торгрим. Торгрим сын Ульфа, из Вика.

— Но ведь тебя называют еще и по-другому, не правда ли?

— Люди зовут меня Торгрим Ночной Волк.

— Да, да. Ночной Волк. Ты — ночной волк, и боги благоволят тебе. — Кивнув, Старри отвернулся и заковылял прочь, словно Торгрим выпустил из него все его сумасшествие.

— Странный малый, — заметил Арнбьерн.

— Они все такие, — отозвался Торгрим.

— Вон, смотри. — Арнбьерн кивнул в сторону. — Хескульд Железноголовый собирает предводителей отрядов. Идем со мной.

Торгрим заколебался.

— Я — не ярл и даже не владелец корабля. Под моей рукой нет воинов. И на таких собраниях мне не место.

— Вздор! И это говорит Торгрим Ночной Волк? Твой совет всегда будет кстати. Идем.

И Торгрим последовал за Арнбьерном Белозубым туда, где чуть выше по берегу собрались командиры судов флотилии, чтобы выслушать Хескульда Железноголового.

— Не сомневаюсь, что все вы видели всадников на кряже, — как раз говорил Железноголовый, когда они присоединились к остальным. — Они будут готовы, и будут ждать нас. Сколько их, мы не знаем.

Хескульд был крупным мужчиной, а с годами еще и раздался в талии, но в манерах его и речи чувствовалась властность. На нем была кольчуга тонкой работы и шлем, который сверкал бы, будь на небе солнце, а на плечах красовалась накидка из какого-то дорогого меха. Горностаевая, скорее всего. Он был состоятельным и могущественным ярлом, о чем свидетельствовал весь его облик.

— В Клойне есть башня. Может, она достаточно высокая, и с первыми лучами рассвета они заметили нас, — предположил один из ярлов.

— Башня? — переспросил Арнбьерн. — Впервые слышу о какой-то башне.

Хроллейф Отважный, владелец корабля «Серпент», лицо которого почти полностью скрывала густая бородища, пожал плечами с таким видом, словно это не имело никакого значения, и Торгрим про себя согласился с ним. Это действительно не имело никакого значения.

Но ярлы желали высказаться, и каждого надо было выслушать, поэтому разговор затянулся еще на несколько минут. Болли сын Торвальда, мелкий ярл откуда-то с севера Норвегии, владелец «Ока Одина», самого маленького корабля во всей флотилии, предложил как можно скорее выступить вперед. Но у Арнбьерна нашлось встречное предложение:

— Давайте отрядим треть наших людей, чтобы они зашли с юга. Если нас поджидает серьезное войско, тогда основные наши силы нападут на них, и, как только завяжется сражение, треть наших людей ударит им во фланг.

После его слов последовало молчание. Кое-кто из воинов согласно кивнул, без особого, впрочем, энтузиазма. Хроллейф сплюнул на песок, а потом отер слюну, которая повисла у него на бороде.

— Слишком мудрено. Слишком уж мудрено, вот что я вам скажу, — заявил он. — Идем и нападем на них в лоб, и все дела.

— Торгрим Ночной Волк, — вдруг обратился к нему Хескульд Железноголовый, чем застал Торгрима врасплох, — ты провел в этой всеми богами проклятой стране уже некоторое время, и что ты нам скажешь?

Торгрим на мгновение задумался. В глубине души он был согласен с Хроллейфом, но сейчас он состоял на службе у Арнбьерна Белозубого. А Арнбьерн был совсем не дурак, и его идея могла оказаться не такой уж и глупой. Нет ничего постыдного в том, чтобы обдумать ход сражения заранее или попытаться перехитрить врага. Тем не менее…

— У ирландцев не будет доспехов, а если и будет, то совсем немного, — после долгого молчания проговорил Торгриим, — а боевых топоров у них нет вовсе. Некоторые будут верхом на созданиях, которых они называют лошадьми, но я не удивлюсь, если кто-либо из вас примет их за свиней. — При этих его словах некоторые воины заулыбались, другие согласно закивали головами. — Мне нравится то, что предлагает Арнбьерн, но я думаю, что самая большая опасность исходит попросту из того, что ирландцев очень много, а значит, они будут иметь над нами численный перевес. Потому мне бы не хотелось разделять наши основные силы.

Завязался недолгий и беспорядочный спор, когда все воины, казалось, заговорили одновременно, но было очевидно, что большинство согласно с Торгримом, и потому была принята предложенная им тактика.

— Более всего мы должны опасаться этого самого кряжа, — заявил один из мужчин, которого Торгрим не знал. Он указал в сторону холмистой местности, начинавшейся сразу же за полоской берега, которую разрезал узкий, поросший кустарником проход. — По этой тропе мы сможем подняться только по два или три воина в ряд. Если эти ирландцы еще не окончательно спятили, они устроят нам засаду именно там, чтобы вырубить нас подчистую.

Хескульд Железноголовый положил конец спору:

— Вот для этого боги и дали нам берсерков, — сказал он.

Глава четвертая

На своих кораблях мы плыли туда,

Где была надежда на богатую добычу,

Не страшась никого из людей на земле,

Мы были молоды и сильны,

И сражались на своих боевых кораблях.

Сага об Одде Стреле[12]

На бегу шлем съехал Харальду сыну Торгрима на нос, несмотря на то, что был застегнут ремешком. Чертова железка на мгновение закрыла ему лицо, так что он ничего не видел перед собой, и он с раздражением поправил шлем. Но теперь уже пот заливал ему глаза, струйками стекая из-под войлочной подкладки, несмотря на то что погода выдалась прохладной и сырой. Юноша знал, что отец разгневается, если он сбросит шлем, да и в каком-то потаенном уголке его души теплилась радость оттого, что шлем защитит его, когда он стремглав бросится в битву.

Прямо перед ним по узкой тропинке, взбегающей по песчаным дюнам прочь от берега и обсаженной густыми кустами, несся Старри Бессмертный со своим отрядом берсерков. По пятам за Старри бежал его заместитель, если у берсерков вообще имелась такая должность, швед по имени Нордвалл Коротышка. Старри и Нордвалл были настолько разными, насколько это вообще возможно. Нордвалл отличался невысоким ростом и широкими плечами, а также развитой мускулатурой, и старался избегать лишних движений, и только взгляд его был беспокойным. Он начинал двигаться, когда у него появлялась

для этого веская причина, и уж после этого его активность становилась буквально взрывной.

Впрочем, нельзя сказать, что Старри возглавил нападение, поскольку он не обращал ни малейшего внимания на людей у себя за спиной. Скорее уж он стремился вскарабкаться на самую вершину кряжа, и лишь одна мысль занимала его — побыстрее добраться до врага.

А вот тому, что наступать приходится вслед за берсерками, Харальд совсем не радовался. Ему хотелось самому возглавить нападение, первым взбежать по тропе, но Хескульд Железноголовый сказал: «Нет, берсерки первыми пойдут в атаку», — и на том все и кончилось. Сказать, что Харальда расстроило такое решение, — значит не сказать ничего. И мысль о том, что во всем отряде он был, пожалуй, самым неопытным воином, даже не пришла ему в голову.

«Берсерки… Чертовы безумцы», — думал Харальд, стремясь как можно быстрее подняться по тропинке. Быть может, он и не обладал той сумасшедшей энергией, которую демонстрировали Старри, Нордвалл и их последователи, зато он был самым молодым из всех, кто пришел сюда вместе с флотилией, и потому далеко обогнал остальных викингов. Так что, даже если ему и дальше придется держаться позади берсерков, зато он будет первым среди тех, кто еще не окончательно сошел с ума.

«Отец… К этому времени он, наверное, уже начал задыхаться», — с удовлетворением подумал Харальд, но эти его мысли тут же оборвал свист стрелы, пролетевшей совсем рядом. Он вернул шлем на место и поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть лучника на краю кряжа в ста футах от себя. На нем была зеленая туника грубого сукна и кожаный шлем. Он уже успел наложить новую стрелу на тетиву и натянуть ее.

Первым побуждением Харальда было пригнуться и уклониться, уйти с линии огня, и он даже успел сделать шаг вправо, прежде чем, выругавшись, выправился и понесся вперед с удвоенной силой. Лучник спустил стрелу — Харальд видел, как она, словно молния, устремилась к нему с вершины холма. Сколько раз он сам стрелял из лука, а потом смотрел вослед стреле… И вот теперь стреляли уже в него. Времени у него оставалось ровно столько, чтобы успеть испытать острый приступ паники. В голове не было ни единой мысли, и он мог думать лишь о том, что надо бежать вперед. Но тут воин справа от него прыгнул в сторону, чтобы обогнуть разросшиеся кусты, и оказался прямо на пути трехфутового древка.

Удар был такой силы, что стрела остановила берсерка на бегу, и он, шатаясь, попятился назад. Острый и злобный ее наконечник проклюнулся у него между лопаток, а Харальда окатила струя крови, показавшаяся ему теплым дождиком. Вот теперь юноша тоже отпрыгнул в сторону, чтобы миновать упавшего и корчащегося в агонии воина. Избежав мгновенной смерти, Харальд устыдился своего страха, и в голове у него зашевелились смутные мысли о Торгриме и о том, что подумает отец, тут же сменившиеся яростью и решительностью. На бегу он поднял голову, поправил шлем, взмахнул боевым топором и испустил леденящий душу вой.

На линии хребта показались и другие лучники, их было около полудюжины, и они принялись стрелять в набегающих норвежцев. Харальд различал свист стрел, почти утонувший в реве, пронзительных вскриках и животном вое берсерков, который становился все громче, пока они преодолевали последние пятьдесят футов тропы. Верхнее предплечье Старри Бессмертного насквозь пробила стрела, наконечник ее выглянул наружу, а древко так и застряло в мышцах, словно какое-то украшение, но он как будто и вовсе не заметил ее. Он завывал по-волчьи, размахивая над головой топором и коротким мечом и подставляя голую грудь, словно мишень, под стрелы лучников. Но Харальд уже видел: вместо того, чтобы стрелять, те попятились прочь от набегающих берсерков.

Старри перелетел через гребень холма и скрылся из виду, за ним последовал сначала Нордвалл, а потом и все остальные, и Харальд наподдал, стараясь не отстать. Но всей его силы и молодости было недостаточно, чтобы превзойти безумную и потустороннюю энергию берсерков, бросившихся в драку. Он вновь поправил шлем и оглянулся. Ближайший воин находился в четырех или пяти шагах позади него, еще один следовал за ним по пятам, а дальше викинги растянулись по склону песчаного холма длинной чередой, с ярко раскрашенными щитами и блестящим оружием. Отца он не увидел, но знал, что тот будет стремиться наверх изо всех сил, которые еще оставались в его старых ногах. Он не помнил в точности, сколько лет сравнялось отцу, но тому уже наверняка перевалило за сорок, и годы начали брать свое.

И тут Харальд перескочил через гребень холма, ногами в мягких кожаных сапожках упираясь в податливый песок, и очутился на ровном месте, где разыгрывалась самая безумная сцена из всех, которые ему когда-либо доводилось видеть. Ирландцы выстроили нечто вроде стены щитов, и лучники отступали за нее, стреляя на ходу, а берсерки в беспорядке атаковали этот оборонительный редут. Харальд на мгновение замедлил шаг, глядя по сторонам и выбирая ту самую точку, где его вмешательство в схватку принесет больше всего пользы. За спинами сражающихся людей, примерно на расстоянии двухсот ярдов отсюда, местность понижалась, образуя долину, скрытую холмом, на вершине которого они стояли, а потом вновь поднималась и убегала вдаль волнами, казавшимися грязно-зелеными в туманной дымке. Кое-где этот унылый пейзаж перемежали группы деревьев, а в одном месте его рассекал коричневый шрам дороги, ведущий к городку под названием Клойн.

Старри Бессмертный врезался в стену щитов со своим топором и мечом, и руки его походили на ветви дерева, раскачиваемые штормовым ветром. От щитов, которые подставляли под его удары ирландцы, во все стороны летели щепки, и в воздух брызгали струи крови. Рядом с ним рубился с защитниками Нордвалл Коротышка. Вот он с размаху опустил топор на голову одного из тех, кто стоял со щитом в руке, потом высвободил оружие и нанес страшный восходящий удар снизу. Ха- ральду показалось, будто вся Ирландия сошлась для него сейчас в этом плоском пятачке на вершине холма, и вокруг не было ничего, кроме сражающихся мужчин, криков раненых и бешеных воплей ярости.

Харальд вдруг увидел, что левое крыло шеренги щитов начало выгибаться вперед, подобно руке, обхватывая берсерков, которые пришли в такое неистовство, что уже ничего не замечали. Еще мгновение, и викингам придется сражаться с врагом в полном окружении.

«Туда, туда, туда», — молнией пронеслось у него в голове, и он бросился вперед, подняв над головой топор и прикрываясь щитом, совсем так, как дома учил его обращаться с деревянными игрушками отец. Крик родился где-то у него внутри, вырвался наружу из легких и взвился над головой, превращаясь в волчий вой. Он заметил, как люди на краю шеренги щитов вскинули головы, еще успел увидеть их усы, бороды и выражение крайнего изумления в их глазах, и в следующий миг оказался перед ними, всем весом своего тела врезавшись в ближайшего из ирландских защитников. Он почувствовал, как завибрировал от удара щит в его руке. Ирландец пошатнулся, и Харальд с такой силой обрушил на него свой боевой топор, что даже столкновение с его черепом не заставило оружие замедлить свое стремительное движение, которое вместо этого разрубило его пополам и вонзилось в край щита ирландца.

Воин был мертв и больше не мог причинить Харальду никаких неприятностей, и потому тот просто оттолкнул его от себя, позволив упасть. Вырвав застрявший топор из края щита, он размахнулся и обратным движением отбил меч, нацеленный на него из-за стены щитов. Воин, который нанес удар, покачнулся, потеряв равновесие, и Харальд толкнул его щитом, отшвыривая назад. Он занес было топор, но тут воин — то ли по воле счастливого случая, то ли умышленно — отступил, шатаясь, еще на несколько шагов, оказавшись вне досягаемости трехфутового оружия.

Юноша уже разворачивался вправо, когда ощутил вокруг присутствие других людей, — это первые викинги поднялись по тропе и очертя голову бросились в схватку. По левую руку от себя Харальд успел мельком заметить желтый щит с красным рисунком. Посмотрев направо, он оторвал взгляд от противника, стоявшего перед ним, и тут же в памяти у него пророкотал голос отца: «В бою надо всегда смотреть на того, с кем дерешься, в оба глаза!»

Не успел он осознать значение этих слов, как откуда-то сбоку ему в голову прилетел удар такой силы, что шлем отозвался звоном, а сам он покачнулся. А потом шлем вновь сполз ему на нос, и Харальд ослеп, что лишь довершило его унижение.

Руки у него были заняты мечом и щитом, но он все-таки попытался поправить шлем. Харальд ощутил, как в животе у него похолодело от предчувствия того, как чей-то меч сейчас пробьет его кольчугу и пронзит его внутренности. Перед глазами у него встала картина: вот он лежит на поле брани бездыханный, со шлемом, сползшим ему на глаза, а мимо проходят смеющиеся валькирии… «Тот, кто погиб так глупо, никогда не попадет в Вальгаллу!»

Последовал новый удар, теперь уже с другой стороны, и шлем слетел прочь. Харальду показалось, будто он оказался в водах фьорда, поднимаясь из его молчаливых глубин на поверхность, к яркому свету. Шлема на нем больше не было, он вновь обрел возможность видеть и с криком прыгнул вперед, занося топор над головой, всем телом ощущая отведенную и напряженную для удара руку, словно стрелу требушета.

Топор Харальда опустился. Лезвие вонзилось в край щита, разрубило его и застряло в том, что осталось от его деревянной части. Воин, державший щит, ткнул своим мечом вперед, целясь юноше в горло, но Харальд отбил клинок в сторону своим щитом. Он рванул топор за рукоятку, но освободить не смог.

А стена щитов тем временем начала распадаться. Требовались огромное мужество и дисциплина, чтобы сохранять строй, стоя плечом к плечу перед лицом решительного врага, а вот их-то плохо обученному войску Клойна как раз и не хватило. Один за другим ирландцы начали отступать, образуя бреши в обороне, сквозь которые в их порядки, кипя нечеловеческой яростью, врывались берсерки. Их оружие пело свою смертельную песню, а в это время остальные норманны теснили их с флангов.

Харальд и воин, с которым он сражался, закружились в диковинном танце. Юноша пытался вырвать свой топор, а ирландец старался вернуть себе контроль над щитом, тыча в Харальда мечом, который тот отбивал уже своим щитом.

«Довольно», — подумал Харальд. Он выпустил из рук топорище, его противник от неожиданности потерял равновесие, а Харальд, прибегнув к древнейшему оружию всех времен, нанес удар кулаком поверх расщепленного края щита прямо в лицо воину. Этот удар не прикончил его, но юноша почувствовал, как хрустнула под его кулаком переносица ирландца, и тот, крутнувшись на месте, рухнул ничком на сырую траву.

Повсюду на поле боя уже валялось оружие, выпавшее из рук раненых или убитых, а также брошенное беглецами. Харальд, не сводя глаз с людей впереди, нашарил под ногами меч, но не успел он выпрямиться, как стена щитов распалась. Словно повинуясь какому-то сигналу, слышному только им одним, ирландцы, посланные защитить Клойн, попятились, развернулись и бросились бежать в северном направлении, подставив беззащитные спины налетчикам-викингам, чтобы спрятаться там, где, по их мнению, они будут в безопасности.

Соотечественники Харальда стали издавать победные крики, а берсерки в бешенстве вопили, желая, чтобы враг сражался до самой смерти. Викинги покатились вперед разрозненной массой, ускоряя бег и не имея иного плана, кроме как догнать врага и прикончить, остановить его, прежде чем он вновь успеет выстроиться для кровавой сечи.

Харальд решил, что теперь приказ о том, что берсерки должны быть впереди, уже утратил силу, и потому изо всех сил бросился вперед, надеясь первым догнать улепетывающих во все лопатки ирландцев. Он слышал за своей спиной чьи-то голоса, резкие командные окрики, разобрал громовой рык Хескульда Железноголового и даже голос своего отца.

— Стойте! Остановитесь! Стойте! — Харальд наконец-то уловил смысл этих слов.

Остановиться сейчас? Когда победа так близка? Харальд помчался дальше, решив не обращать на них внимания. «Старики страдают излишней робостью», — подумал он.

Он видел, как бегущие ирландцы исчезают впереди за гребнем небольшого холма, на котором они сражались. Их отступление превратилось в паническое бегство, и они бросали на бегу свое оружие. Даже нагруженный щитом, кольчугой и мечом, Харальд не сомневался, что сумеет догнать их, и тогда они окажутся совершенно беззащитными. Он мчался, не чуя под собой ног, и вот уже край плоской вершины холма замаячил в несколько ярдах впереди.

А потом он достиг его, того места, где земля круто обрывалась вниз, и выставил перед собой ногу, пытаясь замедлиться и остановиться. В низине, между этим холмом и следующим, стояла шеренга воинов в несколько сотен футов длиной — настоящая стена щитов, настоящая защита Клойна, а не та ее имитация, которой, как теперь понимал Харальд, был первый ряд воинов. Ирландцы надеялись, что норманны поступят именно так, как повел себя Харальд, бездумно бросившись в погоню за отступающими людьми, и попадут прямиком в раскрытые объятия настоящей армии.

«Быть может, старики — все-таки не такие дураки, какими кажутся», — уже не в первый раз подумал он.

Ирландцы внизу стояли щитом к щиту, а позади них лучники уже натягивали тетиву. На флангах стена щитов была усилена конными воинами с копьями. Даже юный Харальд, горячий и неопытный, понял, что с этими людьми так просто разделаться не удастся.

Глава пятая

Широка была брешь,

Что пробила волна,

В стене родичей

Моего отца.

Сага об Эгиле

Бригит ник Маэлсехнайлл, невеста, прелестная молодая особа, которая должна была стать центром торжеств по случаю ее бракосочетания, сидела, почти забытая всеми, за главным столом в главном зале Тары. Почувствовав, что улыбка, которую она приклеила на лицо, начинает соскальзывать, Бригит усилием воли вернула ее на место, на тот невероятный случай, если кто-нибудь еще смотрит на нее. Потянувшись за своим кубком с вином, она отпила большой глоток. Она надеялась, что вино унесет воспоминания о минувшем утре и снимет страхи перед грядущей ночью.

Именно главный зал выделял Тару среди прочих, менее значимых и величественных резиденций в ее сфере влияния. Это просторное место для собраний, где проводились коронации, свадьбы и пиршества, где готовились и обсуждались сражения, делало Тару не просто еще одним оплотом власти, окруженным круглым фортом и скоплением глинобитных домишек, пусть и крупнее остальных. Зал имел деревянный каркас, был обмазан соломой и глиной и выглядел весьма солидно, подобно церкви, только в два раза больше. Именно здесь несколько раз в году собирались на совет местные ри туата, и сюда же в случае опасности, грозящей их местности, они являлись вместе со своими людьми, чтобы отбыть воинскую повинность.

Впрочем, каким бы ни был повод, подобные собрания неизбежно превращались в шумные и буйные вакханалии. Именно с помощью изобильного угощения и крепких напитков, рекой льющихся под высокими потолочными балками главного зала, равно как и посредством военной силы или тщательно устроенных брачных союзов, короли Тары укрепляли свою власть.

Естественно, Бригит была хорошо знакома с подобной практикой. Она сама присутствовала на дюжине пиров, но сейчас впервые оказалась в центре мнимого внимания. Церемония ее предыдущего бракосочетания состоялась в Гайленге, на границе Лейнстера, в доме ее супруга Доннхада Уа Руайрка. В присутствии верховного короля Маэлсехнайлла мак Руанайда, подчиняясь недвусмысленному приказанию самого Доннхада, ри туата, прибывшие на королевскую свадьбу, вели себя самым что ни на есть благопристойным образом.

На сей раз, в отсутствие внушающего страх Маэлсехнайлла, учитывая то, что жених был из их числа, мелкие короли не сдерживали себя ни в чем. Главный зал гремел смехом, криками и спорами. В дальнем конце пылал огромный камин, согревая уже и без того жарко натопленное помещение, и на стенах плясали изломанные и жуткие тени.

В центре главного стола рядом с Бригит сидел ее жених Кон- лайд Уи Кенселайг, мелкий король из Ардсаллаха, небольшого королевства к северо-западу от Тары. Он вел себя ничуть не лучше остальных ри туата, а пожалуй что и похуже многих. Бригит взглянула на то, как он жует — зрелище было неприятным, — а потом резко отклонилась в сторону, когда он метнул куриную косточку в ри туата, сидевшего за длинным столом в центре зала. Кость отскочила, ударившись о висок жертвы, и мужчина в ярости вскинул голову, но, увидев, кто метнул ее, расхохотался грубым гортанным смехом, и Конлайд присоединился к нему.

«Господи милосердный, спаси и сохрани», — взмолилась про себя Бригит. Впрочем, из всех ри туата Конлайд был далеко не самым неприятным типом, он обладал даже некоторыми достоинствами. Совсем еще молодой, он был старше Бригит, которой исполнилось восемнадцать, не более чем на десять лет. Крепко сколоченный здоровяк, он выглядел по-своему симпатичным. Волосы у него были светлые, а глаза голубые, что для Бригит было обязательным условием, а еще он был слишком глуп, чтобы совершить что-либо необдуманное или опрометчивое — например, потребовать реальной власти. Он и впрямь оказался настолько недалеким субъектом, что ему и в голову не пришло задать себе вопрос: почему это прелестная дочь Маэлсехнайлла мак Руанайда, самая желанная женщина в Бреге, вдруг снизошла до него, проявив к нему внезапный интерес?

Бригит негромко вздохнула, глядя на то, как ее супруг рукавом туники вытирает мед с подбородка. Она прекрасно сознавала, что только собственные слабость и глупость, а еще чертовское невезение привели ее сюда, в это самое место. Но она была дочерью Маэлсехнайлла мак Руанайда, происходила из рода упрямых, а иногда и жестоких королей Бреги, мужчин, которые делали то, что должны были сделать, и не терзались сомнениями. Вот и она поступит так же. Минувшие три месяца оказались для нее в этом смысле очень поучительными.

И тогда она выбрала Уи Кенселайга в мужья. Он был одним из немногих мужчин, на которых она могла рассчитывать. Она могла положиться на него в том, что он целыми днями будет пропадать на охоте, пить и играть, благословляя свою счастливую звезду. Она могла положиться на него в том, что он будет старательно избегать любых официальных обязанностей или ответственности, и даже будет искренне признателен ей за желание взять на себя управление Тарой и землями, подпадающими под ее юрисдикцию. Она могла положиться на тяжеловооруженных всадников под его рукой и земли его королевства в том, что отныне они будут принадлежать ей. Конлайд не станет вмешиваться в борьбу за власть, которая уже разгоралась между ней самой, Фланном мак Конайнгом и его сестрой Морриган.

Драка за контроль над королевством Брега в любом случае была бы жестокой, но теперь, когда в Таре появилась Корона Трех Королевств, она станет попросту страшной. Корона была старинным талисманом, насколько именно древним — не знал никто, но ходили упорные слухи, что ее изготовили друиды еще до прихода новой веры. Она находилась на хранении у аббата[13] Глендалоха, и никто из ныне живущих не помнил, чтобы она покидала свое место. Но, согласно древним законам, ри руирех, верховный король, который получит эту корону, станет править не только Брегой, Лейнстером или Миде, но всеми тремя королевствами сразу, причем до тех пор, пока аббат не прикажет вернуть корону обратно.

Корону можно было выдать только в том случае, если стране угрожала большая опасность. И вот такое время наступило. Зараза под названием фин галл — белые чужеземцы, викинги, поселившиеся в Дуб-Линне, — разрасталась. Их нужно было уничтожить раз и навсегда, раздавить, как гнусных насекомых, прежде чем их станет слишком много для того, чтобы с ними справиться. Белых чужеземцев не удастся сбросить обратно в море, если три королевства будут воевать друг с другом. Норманны были сильны и могущественны, и, только объединившись, ирландцы могли отразить нависшую над ними угрозу. Именно в этом и заключалось предназначение короны. Именно это и предстояло сделать Бригит. После того, как она родит на свет таниста, законного прямого наследника, и уже с его помощью укрепит свою власть над цитаделью и столицей верховного короля.

— Тост! Предлагаю тост! — Фланн мак Конайнг, сидевший через три места от Бригит, поднял свой кубок.

Именно Фланн выдавал Бригит замуж в отсутствие Маэлсехнайлла. Она не стала возражать против того, чтобы он исполнил обязанности посаженого отца, несмотря на собственные подозрения в том, что ее отец пал именно от руки Фланна, воспользовавшегося суматохой битвы.

— Я поднимаю свой кубок за здоровье Конлайда Уи Кенселайга из Ардсаллаха и Бригит ник Маэлсехнайлл, — возвысил голос Фланн, перекрикивая гул в зале: тот едва ли стал тише после того, как он заявил, что желает провозгласить тост, — которую сегодня я имел честь повести под венец!

«Ты бы подвел меня и под монастырь, не правда ли, подлый предатель? — подумала Бригит, с улыбкой глядя сверху вниз на пьяных гуляк. — Или вообще выдал бы замуж за самого дьявола, в чем я нисколечко не сомневаюсь». Но сейчас им требовалось единство или хотя бы его видимость, пока Бригит не будет готова сделать первый шаг.

По залу прокатился дружный рев, сопровождавшийся стуком кулаков и кубков по столу. Учитывая то количество выпивки, которое они уже влили себе в глотки, пожалуй, с не меньшим восторгом гости приветствовали бы и одну из вездесущих гончих, вздумай та испражняться прямо на пол.

— Пусть новобрачные живут долго и счастливо! — заключил Фланн.

«И пусть они мудро правят Тарой и Тремя Королевствами», — добавила про себя Бригит, совершенно уверенная в том, что на такое пожелание Фланн ни за что не расщедрится. Фланн поднял свой кубок, и остальные гости последовали его примеру и выпили все до дна. У Бригит больше не было сил терпеть это лицемерие. Она уже повернулась к Конлайду, чтобы под благовидным предлогом удалиться, как вдруг в зале зазвучал другой голос. Он принадлежал отцу Финниану. Тот поднялся, по-прежнему одетый в белую рясу, которая была на нем во время исполнения таинства бракосочетания. Финниа- на пригласили занять место за главным столом, тогда как его собратья запросто расселись среди ри туата, с тем же энтузиазмом набрасываясь на еду и питье.

И вот теперь он возвышался над всеми, воздев руки перед собой.

— Да благословит Господь новобрачных! — воззвал он, и на сей раз шум в зале стих моментально. Какое-то время еще звучали отдельные голоса, но эти люди быстро сообразили, что нарушают тишину, и погрузились в смущенное молчание. — Да снизойдет на новобрачных благословение Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, и пусть станет их союз тем средством, благодаря которому Господь Всемогущий вернет мир на нашу многострадальную землю. Да будет их союз плодовитым, и пусть их души, объединившись с Господом нашим Иисусом Христом, успокоят бурные воды Тары и Трех Королевств и принесут вечный мир и единство на нашу землю.

Голос его звучал громко и звонко, а тон его был одновременно смиренным и властным, что выдавало в нем опытного оратора. По всей зале ри туата шепотом произносили «Аминь!» — с энтузиазмом или отсутствием такового, в зависимости от степени своей лояльности Фланну мак Конайнгу.

«А вот Морриган плевать хотела на это благословение», — подумала Бригит и окинула взглядом залу. Поначалу Морриган сидела за главным столом, рядом с братом, но теперь ее там не было.

Морриган. Бригит подозревала, что именно ее амбиции стояли за действиями Фланна. Долгие годы Фланн мак Конайнг верой и правдой служил ее семейству, в то время как сама Морриган сносила неисчислимые унижения от рук дуб галл. И теперь она, похоже, решила поквитаться. Она увидела путь к власти, к богатствам Тары и с радостью и нетерпением ступила на него, прихватив с собой и брата. Как Бригит, ей нужен был мужчина, который служил бы лицом власти, но обладать ею она намеревалась в гордом одиночестве.

Не прошло и минуты после того, как отец Финниан закончил свое благословение, как шум в зале возобновился с прежней силой. Бригит повернулась к супругу и потянула его за рукав, а потом еще раз, заставляя его обратить на себя внимание.

— Я очень устала, — сказала она. Говорила она громко, в полный голос, но ему все равно пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать, что она говорит. — Я пойду прилягу.

Конлайд кивнул и улыбнулся с набитым ртом.

— Ты здесь еще надолго задержишься? — спросила Бригит, и Конлайд покачал головой. — Очень хорошо. Доброй ночи, муж, — сказала Бригит.

Встав из-за стола, она сошла с возвышения, на котором тот стоял, и гости, стуча по столешницам, разразились приветственными криками. Было в их энтузиазме нечто непристойное, но она предпочла проигнорировать и их поведение, и их самих, и выплыла из зала. Будь живы Маэлсехнайлл или Доннхад, то любой, посмевший проявить к ней неуважение, уже валялся бы с распоротым брюхом на полу. Но они были мертвы, и у Бригит остался только один покровитель и защитник — она сама.

Направляясь к дверям, она вдруг услышала, как кто-то окликнул ее:

— Бригит? Бригит, дорогая, ты уже удаляешься в свои покои? — Отец Финниан тоже выскользнул из-за стола и теперь последовал за ней.

— Да, отец Финниан, — ответила она. — Я очень устала.

— Я могу проводить тебя до двери?

— Я была бы вам благодарна.

Отец Финниан распахнул тяжелую дубовую дверь, и они вышли из шумного и душного главного зала в темную и прохладную ночь, все еще напоенную влагой после недавнего дождя. Лягушки и цикады наполняли воздух самозабвенным пением, но после шума свадебных торжеств их голоса казались тихими и приглушенными.

Они вдвоем двинулись по раскисшей почве внутреннего двора по направлению к королевской резиденции. Подобно церкви и главному залу, она тоже отличала Тару от удельных владений младших королей. Дома всей прочей знати представляли собой обычные круглые здания, построенные из дерева, с конической соломенной крышей, и они казались лишь более крупным вариантом построек, в которых проживало большинство ирландцев. Но только не резиденция верховного короля Тары. Королевский дворец, подобно главному залу, имел деревянный каркас и был обмазан глиной с соломой, представляя собой большое прямоугольное строение с высокой соломенной крышей и многочисленными внутренними помещениями, что по ирландским меркам считалось помпезной и внушающей благоговение роскошью.

В этом доме у Бригит всегда были свои покои, но после смерти отца она перебралась в королевскую опочивальню, самую большую комнату в огромном доме. Она даже опасалась поначалу, что Морриган и Фланн опередят ее и потребуют отцовские покои себе, но те оказались достаточно умны, чтобы не отважиться на столь безумный шаг, который свидетельствовал бы об их неуемном стремлении к власти.

— Благодарю вас, отец Финниан, за чудесное благословение, — сказала Бригит, в том числе и для того, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, дитя мое. — Они прошли еще несколько шагов, с трудом выдирая ноги из вязкой грязи. А потом Финниан добавил: — Сейчас Таре не помешают лишние благословения. Я прошу их у Господа и надеюсь, что Он снизойдет к нам.

— Нам и вправду не помешало бы благословение, — эхом откликнулась Бригит.

Ей нравился Финниан. В нем чувствовались сила и спокойствие, которыми нечасто обладали монахи, избравшие своим домом монастырь в Таре. Он провел здесь всего около года, но вел себя так, словно всегда был неотъемлемой частью королевской резиденции. А еще он был очень привлекательным мужчиной. Бригит затруднилась бы назвать более благородное дело, чем призвание священнослужителя, но при этом не могла не сожалеть о том, что такой человек, как Финниан, своими руками исключил себя из числа потенциальных мужей.

«Какая жалость…» — подумала она.

— Церемония и впрямь вышла великолепная, не правда ли, дорогое дитя? — произнес Финниан. Голос его был мягким и негромким, как обступившая их ночь.

— Да. Позвольте еще раз поблагодарить вас за таинство бракосочетания.

Финниан небрежным взмахом отмел ее благодарность.

— Мое ничтожное участие было самой малой его частью. Мне было радостно видеть, сколько сил вложила Морриган в его организацию. Сюда, на празднование, съехались почти все ри туата.

— Почти, — сдавленным голосом согласилась Бригит, хотя Финниан, похоже, был склонен видеть в этом скорее хороший знак.

Вообще, было трудно угадать, о чем он думает. Отец Финниан часто вел себя так, словно в мире не существовало проблем или конфликтов, хотя Бригит была уверена, что он вовсе не так наивен.

— Мне недоставало присутствия Руарка мак Брайна, — добавила она. — И Уи Дунхада не прислали своего представителя.

— Мне говорили, что супруга Руарка очень больна. Очевидно, он не захотел оставлять ее одну. Разве Морриган не говорила тебе? Я уверен, что сам рассказывал ей об этом. Он — хороший муж, этот Руарк.

— И союзником он будет хорошим. А еще у него под рукой много всадников и пехотинцев. Объединив Уи Дунхада из Лейнстера и весь дом Маэлсехнайлла, мы могли бы выстоять против этих фин галл. И даже, пожалуй, сбросить их в море.

«А Морриган наверняка предпочла, чтобы я думала, будто он меня игнорирует», — решила она.

Финниан с любопытством покосился на нее.

— Что? — спросила она. — Я сказала что-нибудь не так?

— Нет-нет, ничего подобного, — ответил Финниан и улыбнулся. — Я просто удивляюсь тому, что ты разговариваешь, как царица на троне, а не как молодая жена в первую брачную ночь.

— Я ведь уже была замужем, отец, — сказала она. — А правительницей не была еще никогда.

Они в молчании подошли к двери в главное здание. Бригит спросила себя, собирается ли отец Финниан сказать ей что- нибудь еще, и не было ли у него иного мотива, чтобы проводить ее через весь внутренний двор, помимо желания позаботиться о ее безопасности. Но он лишь поклонился и сказал:

— Желаю вам доброй ночи, королева Бригит.

— Благодарю вас, отец Финниан. И вам того же.

Финниан выпрямился, кивнул и был таков.

Королева Бригит… Еще никто и никогда не называл ее так, да и до сих пор неясно, станет ли она ею. «Что он имел в виду, когда назвал меня этим титулом? Или таким образом он давал понять, что поддержит меня?» Нахмурившись, она толчком распахнула тяжелую дубовую дверь королевского особняка и вошла в тускло освещенный, полный дыма коридор.

Проход между многочисленными комнатами озаряло лишь несколько свечей, и их мерцание еще больше рассеивали светильники, в которых они были установлены, но Бригит прекрасно ориентировалась и в полумраке. Распахнув дверь своей спальни, она уже готова была испустить громкий вздох облегчения оттого, что наконец оказалась в своем убежище, в этой спасительной гавани. Весь день она страшилась ночи, супружеской постели и неизбежного внимания своего супруга, который, как она опасалась, окажется грубым и неумелым. Но сейчас она была вполне уверена в том, что получила отсрочку в исполнении приговора и что Конлайд проведет ночь на полу в главном зале, на том месте, где свалит его опьянение.

В камине неярко горел огонь, на стенах плясали теплые отблески, и лишь самые дальние уголки оставались в тени. Бригит поначалу даже не заметила, что на стуле подле кровати кто-то сидит, и лишь когда фигура выпрямилась во весь рост, она подпрыгнула от неожиданности, ахнула и поспешно отступила назад. Рука ее машинально метнулась к поясу, чтобы найти оружие.

— Бригит… — Фигура приблизилась, и Бригит узнала голос и стать, но облегчения не испытала.

— Морриган…

Морриган шагнула в круг света, отбрасываемый огнем в камине, отчего ее бледная кожа и светло-каштановые волосы обрели янтарный оттенок. Она была женщиной невысокого роста и, как ни странно, сохранила красоту, несмотря на все, что ей довелось пережить. В свете камина Бригит заметила лучики морщинок, разбегающиеся от уголков губ и глаз Морриган. А вот по лицу ее ничего нельзя было прочесть, и взгляд ее был твердым и суровым. С таким же успехом, она могла быть не женщиной из плоти и крови, а изваянием из слоновой кости.

— Прими мои поздравления по поводу твоего бракосочетания, — сказала она.

— Благодарю.

Обе умолкли, глядя друг на друга, словно мечники, ожидающие, когда противник сделает первый шаг.

— Знаешь, я ведь могу помочь тебе выпутаться из неприятностей, — наконец проговорила Морриган.

— Из каких еще неприятностей? — осведомилась Бригит и сама услышала фальшивые нотки в собственном голосе.

Морриган улыбнулась.

— Перестань. Даже такой дурак, как Конлайд Уи Кенселайг, умеет считать до девяти. Так что, когда ребенок родится, ему самому и всем остальным в Таре не составит никакого труда вычислить, что ребенок не от него.

В голове у Бригит закружился вихрь самых разных ответов. Возражение, отрицание, деланное изумление — но она видела, что все они бессмысленны. Морриган знала. Каким-то образом Морриган узнала обо всем, и то, что Бригит полагала своей сокровенной тайной, очевидно, перестало быть таковой, превратившись в смертельное оружие в руках соперницы.

Она уже давно предвидела проблему, которой станет рождение ее ребенка через семь месяцев или около того после свадьбы, даже невзирая на поспешную помолвку и замужество. Она рассматривала несколько возможных решений: например, утверждать, что ребенок родился раньше срока или что она возлегла с Конлайдом еще до замужества. Но оба эти варианта зависели от согласия Конлайда, в котором она была совсем не уверена.

— Понимаешь, у меня есть кое-какие травы, — негромким заговорщическим тоном продолжала Морриган, — которые заставят тебя потерять ребенка. И все будет так, словно его никогда и не было.

Бригит внимательно вглядывалась в лицо Морриган. Та и впрямь была чрезвычайно искусна в подобных делах. Она разбиралась в травах, корешках, ягодах и прочих снадобьях. Она могла вылечить, и она же могла убить. Такое решение действительно приходило Бригит в голову. Но тогда ей придется во всем признаться Морриган, а этого не будет никогда. Однако та уже и сама знала обо всем, а теперь еще и предлагала выход из положения…

— Бригит, — сказала Морриган, — я не хочу становиться свидетельницей твоего позора и бесчестья. Позволь мне помочь.

И после этих слов вся неуверенность, все сомнения Бригит растаяли, как тонкий лед на солнце, обнажив под собой стальной стержень воли. Морриган не имела ни малейшего желания помогать. Во всяком случае, ей, Бригит.

— Убирайся прочь из моей спальни, — сказала Бригит и сама удивилась тому, что в ее голосе прозвучали легко узнаваемые фамильные нотки Маэлсехнайлла.

— Не будь дурой, — возразила Морриган. — Тебя будут избегать как чумы. Назовут шлюхой.

— Пошла вон.

— Или ты надеешься, что незаконнорожденный ублюдок какой-то свиньи фин галл будет когда-либо признан танистом? И что его шлюху-мать когда-либо назовут королевой?

Бригит ничего не ответила. Обе мерялись взглядами, и ярость кипела в каждой так, как пылали костры древних друидов. А потом, с шорохом запахнувшись в накидку, Морриган вышла из спальни.

Бригит еще долго стояла, невидящим взором глядя вслед Морриган, вновь и вновь прокручивая в памяти случившееся. Она была счастлива. Счастлива тем, что не угодила в расставленную Морриган ловушку и что в ней будет продолжать развиваться и расти маленькая жизнь.

Но это решение, как и все, что она принимала до сих пор, несло в себе определенную опасность. Однако сейчас она была счастлива. А еще она была совсем одна, и ей было очень страшно.

Глава шестая

Я с мечом кровавым

И копьем звенящим

Странствовал немало,

Ворон мчался следом.

Сага об Эгиле[14]

Норманны собрались на обрыве и стали рассматривать выстроившуюся перед ними стену ирландских щитов с конными воинами на флангах. Даже берсерки остановились перед лицом столь грозной и хорошо организованной обороны. И вот так две стороны и застыли, глядя друг на друга. Ирландские лучники издалека пытались нанести хоть какой-нибудь урон неприятелю, но их стрелы или перелетали через головы викингов, или же бессильно вонзались в землю у них под ногами. Время от времени одинокая стрела на излете все-таки утыкалась в чей-либо щит, но викинги не обращали на обстрел никакого внимания.

Норманны собрались небольшими группами вокруг своих вождей, и каждая состояла из воинов, приплывших на одном корабле и подчинявшихся одному командиру. Некоторые сидели, другие стояли. Из рук в руки передавались мехи с вином. На поле между двумя армиями вдруг затянул свою трель соловей, ему ответил другой, и звуки эти казались чужими и совершенно неуместными здесь.

И вновь предводители всех отрядов сошлись вместе, чтобы выработать общий план действий.

— Плевать я хотел на этих всадников на флангах, — заявил Арнбьерн. — Мы можем проломить их стену щитов и обратить их в бегство, а эти, на конях, будут удирать так быстро, что мы их не догоним.

Остальные мрачно закивали головами, соглашаясь с ним. Лошади давали ирландцам мобильность, которой не хватало викингам. И ведь это было еще не все. «Если у них есть лошади, значит, это не сборище незадачливых крестьян, — подумал Торгрим. — Если у них есть лошади, то наверняка это обученные и хорошо вооруженные воины». Он не был уверен в том, что подобная мысль пришла в голову и всем остальным, но Торгрим не имел привычки лезть со своими советами, когда его об этом не просили.

— Наверняка весь этот чертов сброд явился сюда не из Клойна, — сплюнул Хескульд Железноголовый, выражая всеобщее разочарование и ощущение бессилия.

— Там есть башня, — вспомнил Арнбьерн. — Торгрим, а что ты думаешь?

— Они здесь не из-за башни, — ответил Торгрим. — С башни они могли получить предупреждение за несколько часов, не более. А эти люди собрались здесь задолго до этого. — Все прочие вновь встретили его слова одобрительными кивками.

— Правильно! — воскликнул Старри Бессмертный, который по каким-то причинам держался поблизости, хотя на совет его не приглашали.

В советах берсерка не нуждался никто; само их присутствие, если оно не требовалось для тяжелого боя, было едва ли не отвратительным и уж точно нежелательным. Кровь на груди, руках и волосах Старри засыхала, превращаясь в темно-коричневую корку, отчего он выглядел еще безумнее, чем был на самом деле.

— Что ж, если ирландцы не намерены ничего предпринимать, тогда это должны сделать мы, — заявил Хескульд. — Не можем же мы стоять здесь до тех пор, пока не пустим корни. — И собравшиеся ворчанием подтвердили его правоту.

Торгрим по-прежнему держал меч в руке и сейчас поднял его, собираясь показать на то место, которое счел наиболее уязвимым в стене щитов противника. В этот самый миг на дальней стороне ирландских боевых порядков невидимый лучник выпустил стрелу, целясь в группу мужчин, собравшихся на гребне.

— Вон там… — только и успел сказать Торгрим, когда Железный Зуб дернулся у него в руке и он услышал странный лязг и скрежет металла о металл. Поначалу он даже не понял, что произошло, и опустил взгляд на лезвие своего меча.

Торгрим с изумлением увидел, что железный наконечник угодил точно в край клинка и лопнул посередине, зажав Железный Зуб в крепкие объятия. Стрела, все еще трепетавшая после неожиданной остановки, находилась как раз на уровне его шеи и наверняка пронзила бы ему горло, если бы не раскололась надвое, наткнувшись на его меч.

В многочисленных битвах, больших и малых, в которых довелось принимать участие Торгриму, он повидал немало странного, а зачастую и необъяснимого. Он видел тех, кто умирал, не имея никаких видимых повреждений, и тех, кого сочли мертвыми, обнаружив изуродованными до неузнаваемости, но они жили еще долгие годы после этого. Он видел, как стрелы и копья попадали в самые невероятные места. Однажды две стрелы застряли с обеих сторон его кожаного шлема, словно рога, придавая ему сходство с Одином, как этого бога часто изображают на амулетах. В другой раз копье пролетело у него между ног так высоко, что он почувствовал, как оно скользнуло по его мошонке, в остальном не причинив ему ни малейшего вреда.

Но, несмотря на все это, до сих пор Торгриму не доводилось видеть, как наконечник стрелы расщепляется о лезвие его меча. Вероятность чего-то подобного представлялась ему невообразимой.

— Нет, вы только посмотрите сюда! — воскликнул Хроллейф Отважный, который видел, что произошло.

Остальные столпились вокруг, глядя на необычайное зрелище и с удивлением качая головами. Впрочем, всем им, как и Торгриму, в свое время довелось наблюдать немало диковинок, к тому же были они людьми практичными, привыкшими не давать волю воображению. Все сошлись на том, что происшествие крайне необычное, но потом столь же дружно вернулись к обсуждению куда более животрепещущей проблемы.

Все, кроме Старри Бессмертного. Когда остальные воины отошли в сторону, Старри остался стоять на месте, с выпученными глазами, с раскрытым ртом глядя на расщепленную стрелу, застрявшую на клинке Железного Зуба. Он попытался было заговорить, издал несколько нечленораздельных звуков и ткнул пальцем в стрелу. Торгрим, чуточку смущенный столь пристальным вниманием, перевел взгляд с пальца Старри на стрелу, а потом обратно на его залитое кровью лицо.

— Торгрим, — проговорил наконец Старри. — Торгрим Ночной Волк, боги благословили тебя.

Торгрим улыбнулся и взглянул на стрелу так, словно впервые заметил ее.

— Такие вещи случаются, Старри. Наверняка и тебе доводилось видеть нечто подобное.

А затем, словно для того, чтобы подчеркнуть всю обыденность случившегося, Торгрим сорвал расщепленную стрелу с лезвия своего меча и отшвырнул ее в сторону.

— Нет, такого я еще не видел, — возразил Старри. — Никогда.

Если Старри и хотел развить свою мысль, то сделать этого ему не дали. Внезапно, словно неожиданный раскат грома, над рядами ирландцев прокатился дружный рев. Стена щитов дрогнула и, как живая, покатилась вперед.

— К оружию! К оружию! — закричал Хескульд.

Мужчины, собравшиеся на совет, бросились в разные стороны, каждый к своему отряду, выкрикивая на бегу команду взяться за оружие и изготовиться к обороне. Но их люди не нуждались в подобных напоминаниях. Те, кто еще мгновение назад расслабленно лежал в полудреме на сырой траве, уже были на ногах, держали на левой руке щиты, а правой сжимали мечи, топоры или копья. Они побежали вперед, занимая свои места в линии щитов, которую торопливо выстраивали их командиры.

Арнбьерн и Торгрим бросились вдоль кряжа к тому месту, где на ноги поднимались люди с «Черного Ворона». Торгрим вглядывался в лица, высматривая Харальда, и наконец заметил его в середине поспешно выстроившейся шеренги. Он с неудовольствием отметил, что шлем сына куда-то запропастился, зато в строю тот держался с уверенностью бывалого воина.

Развернувшись, Торгрим едва не столкнулся со Старри Бессмертным, который, очевидно, последовал за ним по пятам вместе с Нордваллом Коротышкой и другими берсерками.

— Мы с тобой, — сообщил ему Старри. — Мы будем рядом с человеком, которого так любят боги.

Времени возражать или вообще ответить что-либо не было. Ирландская шеренга, подобно волне, начинающей разбиваться задолго до берега, врезалась в наспех сформированную оборону викингов. Торгрим почувствовал, как содрогнулась линия щитов норманнов, и над полем повис боевой клич, вырвавшийся одновременно из глоток ирландцев и северян. Викинги отступили на шаг. По рядам прокатился чей-то задушенный крик и тут же оборвался.

— Встречаем их! Ни шагу назад! — закричал Арнбьерн.

Он занял место на дальнем левом фланге стены щитов, но у Торгрима попросту не хватило времени сомкнуть свой щит с остальными, так что теперь он стоял в нескольких футах позади строя, глядя на то, как сражаются другие, но сам в бой не вступал. Рядом с ним Старри, Нордвалл и остальные заполошно озирались по сторонам, сообразив, что на их глазах разворачивается самая настоящая битва, а их оружие бездействует. Старри испустил пронзительный вопль и бросился вперед, к линии сражающихся, мгновенно позабыв о решении держаться рядом с Торгримом.

Впоследствии Торгрим так и не смог объяснить, что случилось потом. Старри подбежал к ближайшему из воинов «Черного Ворона» и в буквальном смысле перепрыгнул через него. Быть может, он поставил ногу ему на поясницу, но Торгрим этого не видел, однако на его глазах Старри взлетел над шеренгой сражающихся, а потом ногами вперед, размахивая топором, обрушился на дальний край стены щитов.

Он пропал из виду, и Торгрим было решил, что видел Старри Бессмертного в последний раз и что после битвы они найдут лишь изрубленные останки полубезумного воина. Скорее всего, его и по останкам-то опознать не удастся. А потом Торгрим решительно выбросил все мысли о Старри из головы.

Ирландцы тем временем теснили викингов — понемногу, шаг за шагом, но безостановочно. Торгрим видел, как ноги его соотечественников, обутые в мягкую кожу, впечатываются в ирландскую землю, пытаясь зацепиться за нее и остановить наступление, видел, как взлетают над их головами в шлемах топоры, копья и мечи, тускло поблескивающие в сумеречном свете. Этого зрелища он не забудет никогда. Раньше он всегда находился там, в гуще боя, стоя в стене щитов или возглавляя атаку выстроившихся «свиньей» воинов. А вот сегодняшнее место — позади сражающихся, где, повернув голову, он мог видеть всю шеренгу норманнов, — было для него внове.

И с этой выигрышной позиции он сразу же разглядел опасность, которая осталась бы незамеченной им, если бы он находился в шеренге щитов и думал только о пяти квадратных футах земли, на которой стоял, да о людях, с которыми сражался за обладание ею. Торгрим видел всадников на флангах, видел, как горячатся и фыркают их приземистые лошадки. Эти хорошо вооруженные воины, расположенные позади линии щитов, воспользовались маневренностью, которую давали им лошади, и обогнули шеренгу сражающихся с обоих флангов. Торгрим смотрел, как они поспешно слезают с седел, готовясь зайти норманнам в тыл и зажать их в кольцо. И тогда им придет конец.

— Назад! — закричал Торгрим. Он побежал вдоль линии воинов, крича на ходу: — Назад! Отступаем на шаг! Медленно и не спеша!

Он не обладал властью, чтобы отдавать приказы даже людям с «Черного Ворона», не говоря уже обо всей армии викингов, но он видел надвигающуюся катастрофу и понимал, что времени на соблюдение субординации у него не осталось.

— Назад, на шаг! Еще на шаг!

И норманны послушались, отступив на шаг назад, а потом и еще на один. Это было дисциплинированное отступление, а не паническое бегство, они медленно пятились по сырой траве, повинуясь властному голосу Торгрима.

Ирландцы разразились радостными воплями, видя, как отступают враги. Но радость их была преждевременной, что Торгрим видел прекрасно, поскольку теперь, какой того и добивался, правый и левый фланги викингов уперлись в отвесные скалы, обрывающиеся к берегу внизу, и самые опытные силы противника, представлявшие наибольшую угрозу для норманнов, больше не могли зайти им в тыл. Итак, фланги уперлись в скалы и остановились.

И тогда то, что начиналось как хитроумный и хорошо исполненный замысел ирландцев, превратилось в кровавую схватку, когда обе линии щитов сошлись насмерть. Воины кричали, сыпали проклятиями, рубили и кололи, получали раны, падали и умирали на скользкой от крови траве. Торгрим заметил одного из воинов «Черного Ворона». Голова у него была почти отрублена, но он по-прежнему стоял в стене щитов, зажатый с обеих сторон своими товарищами слева и справа.

Торгрим поудобнее перехватил Железный Зуб, высматривая место, где мог бы ввязаться в схватку. Он понятия не имел, чем все это кончится. Быть может, они так и будут биться здесь, ирландцы с норманнами, лицом к лицу, пока в живых не останется кто-нибудь один, и тогда его сторона будет объявлена победившей.

Шум битвы превратился в рев, перемежаемый пронзительными воплями, криками, проклятиями и жуткими стонами. И вдруг в нем возник новый источник звука, появилась некая сумятица в стене щитов слева от Торгрима. Оттуда буквально хлынула волна истошных воплей и испуганных криков. Тор- грим знал, что так звучит паника.

«Кто это?» — только и успел подумать Торгрим. И в следующий миг в шеренге ирландцев образовалась огромная брешь, бойцы повалились в разные стороны и доселе нерушимая стена щитов раскололась. В этой бреши появилось жуткое существо из потустороннего мира, с кроваво-красной кожей, сверкающими белыми зубами и волосами, дико торчащими в разные стороны. Оно пронзительно вопило и размахивало боевым топором, описывая им огромные круги. Торгрим ахнул, чувствуя, как пронзил его ледяной холодок страха. В этом мире не осталось ничего, что могло бы напугать его, но эта тварь не принадлежала к миру живых, уж это-то он видел отчетливо.

А потом существо взглянуло на него, глаза их встретились, и оно испустило истошный вопль: «Ночной Волк!» И тогда Торгрим понял, что ошибался. Перед ним был человек из плоти и крови, Старри Бессмертный, который прорубился к ним обратно сквозь вражеские ряды. И открыл викингам путь к победе. Потому что пробить стену щитов было очень трудно, но сомкнуть вновь — практически невозможно.

— Эй вы, там! Ко мне! — закричал Торгрим, обращаясь к воинам в дальнем конце шеренги.

Он понимал, что теперь может снять бойцов с обоих флангов и не нарушить целостность обороны. Но он не стал дожидаться, пока они последуют за ним. Вместо этого он поднял свой Железный Зуб и бросился вперед, к Старри, к бреши в шеренге. Он ворвался в этот разрыв и оказался в самом сердце ирландской линии щитов. Ирландец передним был слишком занят, сражаясь с кем-то из норманнов, чтобы обратить внимание на Торгрима, и первым же прямым ударом Железный Зуб сполна испил вражеской крови.

А сверху на него уже со свистом опускал короткий ирландский меч, и воин, державший его, был невидим в толчее, но Торгрим легко отбил клинок, а потом нанес удар наискось и понял, что попал, когда воин повалился ему под ноги. Зловещее острие копья вонзилось в его щит, и он рванул его влево, заставляя копьеносца потерять равновесие. Торгрим еще успел увидеть широко раскрытые глаза и темные усы, а в следующий миг Железный Зуб вошел воину под ребра, и, пронзительно вскрикнув, тот повалился на колени. Изо рта у него хлынула кровь, и крик захлебнулся.

Кто-то врезался Торгриму в спину, и викинг уже начал поворачиваться, чтобы отразить новую угрозу, по-прежнему глядя перед собой. Краем глаза он заметил длинную жилистую руку Старри и понял, что она вовсе не кроваво-красного цвета, а просто сплошь залита кровью. Это Старри налетел на него сзади, и теперь они встали спина к спине, орудуя мечами, пока ирландцы отчаянно пытались сразить обоих, чтобы заткнуть брешь в стене и столкнуть викингов обратно в море.

Быть может, им это и удалось бы, но тут слева от Торгрима раздался громовой рев, и он мельком увидел огромную тушу Хескульда, который, словно медведь, несся к бреши, а за ним бежали его воины. Они вломились в ряды ирландцев слева и справа от Торгрима, развели концы старавшейся сомкнуться пробоины и всесокрушающей волной обрушились на сражающихся.

Торгрим на миг отвел взгляд, чтобы проследить за атакой Хескульда, и тут же поплатился за это ударом меча в грудь. Острие чужого клинка пронзило кольчугу и прошлось вскользь по боку, но он резким взмахом щита отбил его в сторону. Он ощутил, как на противоходе меч вновь вспарывает ему кожу на ребрах, и нанес ответный удар, проткнув Железным Зубом зеленую тунику врага, и повернул меч, прежде чем вырвать.

Ирландская стена щитов рассыпалась на глазах. Воины, которые всего несколько мгновений назад были уверены в победе, теперь видели, как рушится их оборона по мере того, как все новые и новые викинги вливались в брешь, прорубленную Старри Бессмертным, ту, которой не позволил сомкнуться Тор- грим Ночной Волк. Ирландцы попятились, сначала медленно, а потом все быстрее, и воины в самом тылу, которые могли повернуться к врагу спиной, не рискуя погибнуть на месте, так и сделали. И вот они уже бежали по той самой земле, которую отвоевали совсем недавно, стремясь вернуться под сомнительную защиту монастыря в Клойне.

Это был конец. Любой, кому уже доводилось бывать в бою, знает, что бегство, раз начавшись, уже не остановится, да и тому, кто не бывал, тоже об этом известно. Ирландцы, потеряв от ужаса голову, удирали по дороге, бросая оружие. Раненые хромали следом, но их догоняли викинги и добивали, если раны были серьезными, или же оглушали, чтобы потом продать их на невольничьем рынке.

Армия норманнов устремилась в погоню за поверженным врагом. Они размахивали оружием, вопили, колотили в щиты и гнались за ирландцами добрую четверть мили, прежде чем выбились из сил окончательно. И только тогда они остановились, тяжело дыша и падая на колени, словно загнанные лошади. Они победили, но победа отняла у них последние силы. Они вдоволь напились крови и утолили жажду убийства. По крайней мере, на сегодня.

Глава седьмая

Пусть клинков закаленных

Жало меня поражало,

Мне от отца досталось

Стойкое сердце в наследство.

Сага о Гисли

От усердия Харальд высунул язык и широко раскрыл глаза, впрочем, не отдавая себе в этом отчета. Торгрим сидел на земле, опершись на отставленные назад руки, и смотрел на сына сверху вниз. Он, пожалуй, даже рассмеялся бы, не будь боль настолько острой, а его настроение — настолько мрачным и лишь ухудшавшимся по мере того, как солнце клонилось к горизонту.

В правой руке Харальд сжимал иглу, в ушко которой была продета суровая нитка, сплетенная из сухожилий. Левой же рукой он пытался соединить края раны на рассеченной груди Торгрима. Пальцы Харальда были скользкими от крови, кожа тоже лоснилась ею же, и края раны терялись в кровавом месиве, так что в конце концов Харальд просто изо всех сил сжал пальцы и воткнул иглу в разорванную плоть. Торгрим не издал ни звука.

Игла пронзила кожу, вызвав резкую острую боль вдобавок к тупому жжению двойного глубокого пореза — там, где меч проткнул кольчугу Торгрима, и там, где вышел наружу. Когда Харальд затянул сухожилие, Харальд вцепился пальцами в сырую траву, но по лицу его по-прежнему ничего нельзя было прочесть, и он по-прежнему не издавал ни звука.

— Прости меня, отец, — повинился Харальд. — Больно?

— Нет, — ответил Торгрим, и тогда Старри Бессмертный, сидевший рядом, заметил:

— Разумеется, больно. — Но это была всего лишь равнодушная ремарка, и не более того. С таким же успехом Старри мог отпустить замечание по поводу погоды.

Никто не удивился тому, что берсерки преследовали ирландцев дальше и дольше всех остальных викингов, но вскоре вымотались и обессилели и они. Откровенно говоря, после битвы, когда проходило боевое безумие, берсерки зачастую выглядели самыми изможденными и уставшими. После того как ирландцы бежали с поля боя, Торгрим разыскал Старри. Тот сидел, подобрав под себя ноги, и заливался горькими слезами.

Торгрим долго стоял над ним, не зная, что сказать, но отчего-то понимая, что его присутствие желательно и будет оценено по достоинству. Наконец он спросил:

— Что гнетет тебя, Старри? Погиб кто-то из твоих друзей?

— Нет, нет, — отозвался Старри и вновь захлебнулся слезами, — то есть, да, погиб, и даже не один. Сукины дети, будь они прокляты…

Он поднял глаза на Торгрима. Слезы проложили белые дорожки на его покрытом коркой запекшейся крови лице, и Торгрим подумал: «Я и представить себе не мог, чтобы этот человек выглядел еще более дико, а вот поди ж ты…»

— Да, кое-кто убит, — продолжал Старри, — Хадци Фро- ди. Альф был еще жив, когда я видел его в последний раз, но это ненадолго. А вот я… я… все еще остаюсь в этом проклятом мире, даже когда валькирии у меня глазах уносят моих товарищей с поля боя!

— Ты плачешь, — сказал Торгрим, осторожно подбирая слова, — оттого, что не погиб?

— Разумеется, Ночной Волк! Что еще остается мужчине, как не проклинать судьбу, которая заставляет его оставаться в мире живых, не допуская в чертоги Вальгаллы!

Торгрим кивнул. Честно говоря, он даже не знал, что сказать. Здесь не было ни одного мужчины, включая его самого, кто не был бы твердо убежден в том, что славная смерть на поле брани приведет его к еще более славной жизни в чертогах Вальгаллы Одина. Но, тем не менее, у кого из них эта вера была столь сильна, что заставила бы плакать оттого, что он остался жив? Многие из тех, кто сейчас бездыханным лежал на поле боя в лужах крови, дай им шанс, наверняка предпочли бы отложить путешествие в загробную жизнь еще на несколько лет.

«Аты, Торгрим Ночной Волк?» — спросил себя Торгрим. После смерти жены он потерял радость жизни. Торгрим не хотел умирать, но и жизнь отныне не представляла для него особой ценности. Отчего он стал не менее опасен, чем Старри Бессмертный.

Торгрим машинально оглянулся туда, где один из его спутников с «Черного Ворона» перевязывал порез на руке Харальда. Когда сражение закончилось, Торгрим сразу же разыскал сына. Харальд был с ног до головы забрызган кровью, но лучился от счастья и восторга. Рана на руке, точнее, порез от удара копьем имел жуткий вид, но оказался неглубоким и уже перестал кровоточить к тому времени, как Торгрим нашел мальчика. Харальд даже не подозревал о том, что ранен, пока Торгрим не сказал ему об этом.

«А что будет с Харальдом?» Торгрим любил всех своих сыновей, но вот уже около года они с Харальдом вместе участвовали в набегах, что в корне меняло дело. Торгрим мог равнодушно относиться к себе, равно как и к тем, с кем отправился в плавание, но вот Харальд был ему вовсе не безразличен. Он еще был не готов оставить Харальда одного в этом мире. Мальчик рос не по дням, а по часам. Но он еще не стал взрослым.

Именно поэтому, чтобы помочь Харальду возмужать, Торгрим и сидел сейчас на траве, именно поэтому терпел болезненные и неумелые манипуляции сына с иглой. Каждый воин должен уметь зашивать раны, а практиковаться в этом искусстве было особенно негде, потому что никто же не станет обращаться с подобной просьбой к неумехе. И потому Торгрим настоял, чтобы не кто иной, как Харальд, зашил ему обе раны, полученные в бою. Харальд согласился, хотя и без особого энтузиазма. Откровенно говоря, он пришел в смятение, и руки у него дрожали даже сильнее, чем перед боем.

— Ну вот и все. — Харальд достал нож и обрезал кончик сухожилия. — Готово.

— Хорошая работа, сын, — со всем воодушевлением, на какое он сейчас был способен, сказал Торгрим.

Пожалуй, сам Торгрим зашил бы собственные раны куда быстрее и лучше, но он тем не менее гордился сыном, пусть даже ему нечего было больше сказать в его адрес. Сегодня был как раз тот самый вечер, когда его начало одолевать дурное настроение. Он называл его «черным», и окружающие знали, что в такие минуты от него следовало держаться подальше. Оно наваливалось на него отнюдь не каждый вечер, но довольно частой, как правило, после хорошей драки. Эта черная хандра не всегда несла с собой волчьи сны, но и такое тоже случалось нередко. Пребывая во власти этой меланхолии, Торгрим не просто становился плохим товарищем — его следовало избегать как чумы. Именно из-за этой хандры он и заслужил прозвище Ночной Волк.

Старри оглянулся на него.

— Хорошенький же шрам ты заработал себе на память, Торгрим, — заметил он.

Старри выглядел уже куда лучше, чем после сражения. Немного придя в себя и справившись с горечью, вызванной тем, что он остался жив, Старри вместе со своими товарищами отправился к воде и искупался, смыв с себя кровь и боевое безумие. Затем они расчесались, накинули на себя туники и теперь выглядели настолько нормальными, насколько это вообще было возможно.

Некоторые берсерки погибли, как и говорил Старри. Но большинство уцелело. Нордвалл Коротышка получил несколько жутких ран, но все они были не смертельными. То же самое можно было сказать и об остальных. Торгрим всегда удивлялся тому, как можно отправляться на битву с полным презрением к собственной жизни, а потом выходить из нее целым и невредимым, отделавшись несколькими царапинами. Наверное, в этом и заключался весь фокус.

Торгрим сел, а потом и встал. Боль в груди была мучительной, и он испугался, что рана вновь открылась, но, опустив на нее глаза, убедился, что Харальд, пусть неуклюже и грубо, но все-таки постарался на славу. Подхватив свою тунику, которая валялась на траве, он натянул ее через голову, радуясь уже тому, что свободного покроя одежду можно набросить на себя без труда. Харальд тоже встал, не зная, следует ли помочь отцу или нет. Он протянул было руку, но тут же отдернул ее.

— Прости меня, Харальд, но мне нужно пройтись немного, — сказал Торгрим.

Харальд кивнул. Юноша знал, что он имеет в виду. Как только солнце скроется за горизонтом, наступит то самое время суток, когда общество Торгрима станет опасным для людей.

Вскоре владельцы драккаров и предводители отрядов соберутся вновь, чтобы решить, что делать дальше. Они столкнулись с намного более ожесточенным сопротивлением, нежели рассчитывали, и теперь их противник укрылся за стенами круглого форта, который окружал Клойн. Хватит ли у викингов сил, чтобы взять его? И стоит ли монастырь новых усилий и крови? Или, быть может, им лучше вернуться на свои корабли и напасть на другой, менее подготовленный город? Все эти вопросы были очень важными, но сейчас они Торгрима не волновали.

Он шагал по полю, когда на холмы уже начала опускаться ночная мгла, мимо воинов, разжигающих костры, лежащих в изнеможении, ухаживающих за ранеными или со стонами отдающих душу богам. Он миновал их всех и направился к далекому городку Клойну, где, как он видел, уже горело несколько костров. Усевшись на землю, он подобрал под себя ноги и стал смотреть на город. Вдруг он понял, что не один, и ощутил рядом с собой чье-то присутствие. Оглянувшись, он обнаружил, что в траве на расстоянии футов пятнадцати от него сидит Старри Бессмертный. Он молчал и даже не смотрел на Торгрима. Он просто сидел рядом.

В обычных условиях Торгрим, охваченный черной хандрой, никого не потерпел бы рядом с собой. Да, разумеется, в такие минуты ему случалось оказываться или на борту корабля, или в тесном маленьком домике, укрываться от непогоды вместе с другими, и тогда рядом были люди, но они старались держаться от него подальше, и этого было довольно. Но никто и никогда еще не пытался намеренно составить ему компанию в такой час.

Однако теперь он вдруг обнаружил, что присутствие Старри кажется ему совершенно естественным, оно не раздражало и не успокаивало его, будучи такой же неотъемлемой частью окружающего мира, как опускающаяся на холмы ночь или умеренная погода, которую совершенно не ощущаешь. Не сказав ни слова, Торгрим отвернулся и стал смотреть вдаль в сгущающихся сумерках.

Серый вечер постепенно перешел в ночь, а Торгрим все сидел и смотрел вдаль, затем — в бархатную темноту, бездонную глубину которой расцвечивали лишь немногочисленные островки яркого и колеблющегося света, костры да факелы на стенах далекого города. Он чувствовал, как в нем клубится тьма, разрастаясь и поглощая его. Мысли его были беспорядочными и отрывистыми, в голове не осталось ни единого слова, по крайней мере на языке, понятном человеку. Тело его замерло в полной неподвижности, и он обратился в слух, чувства и инстинкты.

А потом, немного погодя, хотя он утратил ощущение времени, он вдруг понял, что бежит, бесшумно скользя по поросшим травой холмам и стараясь оставаться в тени. Он чувствовал себя молодым, сильным и ловким. Рана в груди больше не болела. Впереди лежал монастырь Клойна и маленький городок, который прилепился к нему. Воздух благоухал запахами, которых он не замечал ранее: огня в очагах, жареного мяса, мужчин и женщин (теперь он знал, что они пахнут по-разному), свежевскопанной земли, гниющей соломы на грязных полах домов. И страха.

Он подобрался ближе, ничего не боясь, но осторожно обходя места, где жили люди. Ночь выдалась облачной, но не совсем уж непроглядной. Грязные стены форта были уже совсем близко, заслоняя тусклый свет над головой. На самом их верху были вбиты заостренные колья, образовывавшие частокол, который должен был выпустить кишки тем, кто вздумал бы напасть на город. Над невидимым отсюда монастырем вздымалась темная башня, похожая на какого-нибудь сказочного великана, стоящего на страже окрестностей.

Теперь ему стали слышны голоса, доносящиеся из форта. Смысл слов от него ускользал, зато он чувствовал интонацию. Она выдавала гнев и снова страх. Там двигались люди, много людей. Он чувствовал запах лошадей и слышал стук их копыт по мягкой земле. Вот раздался лязг оружия. Вдоль стен тянулась голая полоска истоптанной земли, очевидно, служившая дорогой. Торгрим, стараясь держаться от нее подальше, нырнул в неглубокую балку, тянувшуюся параллельно форту, и вновь бесшумно заскользил в тени.

В конце концов он вышел к тому месту, где ровную громаду крепостных стен до самого верха раскалывали массивные деревянные ворота в двадцать футов шириной, столь же несокрушимые, как и стены. По обеим сторонам ворот на стенах стояли вооруженные люди с факелами, а на земле внизу горели костры, так что никто, даже Торгрим Ночной Волк, не смог бы подобраться к ним незамеченным.

Затаившись, он стал наблюдать. Вдруг ворота распахнулись, и оттуда вышла колонна людей в некоем подобии боевого порядка. Торгрим напрягся и отполз поглубже в тень. Вновь зазвучали голоса, и Торгрим уловил гнев и досаду в незнакомых словах. То, что вооруженные люди вышли из форта, означало нечто очень важное, но он не понимал, что именно.

Идущие строем люди не издавали ни звука, у них не было факелов или иного источника света, и они вышли из форта на дорогу, тянущуюся вдоль стен. Возглавляли колонну двое всадников. Лошади мотали головами, а одна даже заржала, почуяв поблизости Торгрима, но тот не шелохнулся, а всадник ласково потрепал ее по шее, и они проехали мимо.

Конники повернули на север и вскоре скрылись в темноте, а колонна последовала за ними. Им понадобилось несколько минут, чтобы выйти из форта. Они шли в полном вооружении, держа щиты на сгибе локтя и копья на плечах. А потом огромные ворота закрылись за ними с грохотом и лязгом, накрепко и бесповоротно. Торгрим, не покидая балки, скользнул вслед за уходящими людьми. Море лежало к югу от них, он чувствовал его вездесущий запах, но они направлялись вовсе не к морю. Эти люди уходили в совершенно другом направлении.

Торгрим последовал за ними, держась в придорожной тени. Мужчины шагали походным маршем, некоторые прихрамывали из-за ран, полученных во время дневного сражения. Здесь запахи были острыми и едкими. Пот и шерсть, кожа, железо, лошади. Встревоженные взгляды обшаривали темноту. Но строя не нарушил никто.

За воротами колонна свернула на широкую, изрытую колеями дорогу — главный тракт, соединяющий Клойн с северными землями. Торгрим пригнулся и затаился, наблюдая, и вдруг какое-то движение привлекло его внимание. Два человека шли вдоль стены форта, тоже следя за удаляющейся колонной. Они не прятались; один даже держал в руке факел. Вот они приостановились на мгновение, а потом повернулись и шагнули к огромной земляной стене.

Здесь эти люди вновь остановились, и один постучал по стене рукоятью своего меча. Звук получился звонкий, так стучит железо по дереву, а не по земле. Он быстро стукнул два раза, сделал паузу и постучал снова. В стене, совершенно невидимая, распахнулась маленькая дверь, и оттуда хлынул слабый свет. Двое мужчин нырнули внутрь, дверь закрылась, и Торгрим Ночной Волк проснулся.

Глава восьмая

Прежде был выбор

Вождей превосходных —

Ныне лишь с волчьим

Хвостом я остался.

Сага о союзниках[15]

Старри Бессмертный по-прежнему был здесь. Он сидел на том же самом месте, как и тогда, когда Торгрим повернулся к нему спиной, прежде чем заснуть, или провалиться в свои волчьи сны, или что там с ним случилось на самом деле. Сам он этого не знал, как не знал с самого начала, и все тут. Он просто был здесь, а в следующий миг оказался в другом месте. Рана в груди пульсировала болью.

— Ты вернулся, — непринужденно заметил Старри. Похоже, помимо битвы, ничто не могло привести его в изумление.

— Я был…

Торгрим огляделся. Безлунная облачная ночь, тусклый свет льется откуда-то сверху, вдали, у форта, подрагивают огоньки. Он вернулся из своего волчьего сна. И точно знал, что еще никто и никогда не сидел вот так, рядом с ним, как Старри Бессмертный, пока в своем сне он был волком.

— Я был… здесь? — спросил Торгрим.

Волчьи сны позволяли ему видеть и понимать многое, но он не знал как. Однако, если он надеялся получить вразумительный ответ, то обратился не к тому человеку. Старри лишь пожал плечами:

— Не могу сказать, был ли здесь Торгрим или нет. А вот Ночной Волк, сдается мне, рыскал где-то в полях.

Они посидели в молчании еще немного, пока Торгрим смотрел на далекий Клойн. Он ощущал странное умиротворение, чего с ним раньше не бывало, когда он возвращался из своих волчьих снов. Торгрим спросил себя: уж не Старри ли Бессмертный тому причиной, не окутал ли он его своими чарами, пришедшими из потустороннего мира?

— Что ты видел? — негромко поинтересовался Старри.

Перед внутренним взором Торгрима поплыли видения из сна.

— Они ушли. Тяжеловооруженные пехотинцы. Они ушли. Маршем на север.

Молчание.

— Почему они так поступили? — спросил Старри.

И вновь молчание.

— Не знаю. Но я не думаю, что все эти мужчины были из одного места. Быть может, они решили, что сделали достаточно для Клойна и теперь отправились защищать свои дома.

Торгрим взглянул на Старри, и тот медленно кивнул в ответ.

— Это разумно, — протянул берсерк.

Торгрим вновь обратился к своим волчьим снам, образы которых встали у него перед глазами. Вот он нахмурился и отвел глаза, но потом пристальнее всмотрелся в очередную картинку. Чем больше он вглядывался в нее, тем ярче она становилась и тем сильнее он убеждался в ее важности.

— В чем дело? — поинтересовался Старри.

— Я видел и кое-что еще, — сказал Торгрим.

Арнбьерн Белозубый спал. День выдался долгим, начавшись в предрассветные часы, когда драккары еще только готовились к атаке, и растянулся вплоть до жестокой битвы. Меч Арнбьерна вволю испил крови, и никто не мог бы обвинить его в том, будто он уклонялся от боя. А вот Торгрим, как он успел заметить, в самом начале схватки не торопился даже встать в стену щитов.

Он забылся сном, думая о том, что Торгрим все-таки сыграл свою роль до конца и проявил себя с самой лучшей стороны. Он слышал, с каким восторгом отзывались о Ночном Волке его люди. В последний раз он видел его, когда ирландцы перешли в наступление, и Торгрим держался позади оборонительных порядков викингов, что, конечно, никуда не годилось. Но потом, через какие-то несколько секунд, на них навалились ирландцы, и Арнбьерну стало уже не до Торгрима.

Но, очевидно, Торгрим искупил свою вину, что было очень хорошо, поскольку теперь в представлении людей с «Черного Ворона» и других кораблей они были связаны воедино — Арнбьерн и Торгрим. Арнбьерн пошел на риск, впрочем, тщательно рассчитанный, приглашая Ночного Волка присоединиться к своему экипажу. Он решился на это потому, что намеревался повысить свой собственный статус, заручившись поддержкой воина из Вика. Репутация Торгрима была хорошо известна в Дуб-Линне, и Арнбьерн надеялся, что толика славы Ночного Волка перепадет и ему.

Однако все могло обернуться и по-другому — Торгрим мог подвести Арнбьерна или, хуже того, затмить его. Но пока что все вроде бы шло так, как он и задумывал. Арнбьерн — предводитель, а Торгрим — его хирдман. Хотя на деле все обстояло по-иному. Назвать Торгрима хирдманом — значило предположить, что он был неизменной и неотъемлемой частью хирда Арнбьерна, его личной дружины отборных воинов. Тогда как на самом деле Торгрим таковым не являлся. Ночной Волк был частью фелага, сообщества мужчин, которые нанялись на «Черный Ворон» для этого плавания. Они принесли клятву верности Арнбьерну и друг другу только на то время, пока длится их путешествие. Но ведь это не означало, что лучик славы Торгрима не падет и на Арнбьерна.

И потому Арнбьерн не просто спал, а спал крепко. В этот день битвы не случилось ничего такого, чтобы потревожило бы его покой, да еще и внешние обстоятельства тому способствовали. В отличие от рядовых викингов, которые спали прямо на сырой земле, завернувшись в шкуры, Арнбьерн лежал на раскладной кровати, столбики которой были вырезаны в форме голов скалящихся зверей. Сама кровать, его оружие, доспехи и морской сундучок располагались в шатре из ткани в красно-белую полоску, который его рабы доставили с «Черного Ворона» и разбили сразу же, как только он убедился, что ирландцы бежали и больше не вернутся.

Арнбьерну снилось, будто он спорит с кем-то, и тут в спор вступил кто-то третий. Хотя смысл слов от него ускользал, равно как и предмет спора (с таким же успехом это могли быть переговоры), Арнбьерн одерживал несомненную победу, ловко парируя все их риторические выпады. Его охватило ощущение эйфории и торжества. И вдруг, совершенно неожиданно, он перестал побеждать. Его аргументы разбивались один за другим, он стал косноязычен и неубедителен, и на лицах мужчин, с которыми он пререкался, появились издевательские ухмылки. Эйфория сменилась паникой.

С криком проснувшись, он окинул диким взором палатку, тускло освещенную одной свечой, которую он приказал не гасить на ночь. Голоса, оказывается, доносились снаружи. Один из них принадлежал Храфну Троллю, часовому, поставленному оберегать сон своего повелителя. В его собеседнике Арнбьерн узнал Торгрима сына Ульфа, который, очевидно, хотел поговорить с ним, но натолкнулся на яростное нежелание Храфна будить ярла, что было с его стороны вполне естественно.

— Храфн! — окликнул часового Арнбьерн. — Все в порядке. Торгрим может войти.

До Арнбьерна донеслось негромкое ворчание, затем звук шагов, и в палатку вошел Торгрим. Он был явно раздражен.

— Торгрим! Прости меня. — Арнбьерн встал, протянул руку гостю, и тот пожал ее. — Храфн всегда лишь исполнял свои обязанности. Я должен был сказать ему, что ты имеешь право видеть меня в любое время дня и ночи.

Торгрим недовольно фыркнул.

— Не понимаю, для чего вообще нужен часовой. Ты находишься в окружении трех сотен своих соотечественников.

— У мужчины всегда есть враги, — возразил Арнбьерн, — даже среди друзей. — Благодаря частому употреблению ответ вышел гладким и убедительным. — Но садись же, прошу тебя, добавил он, показывая на раскладной стул.

Торгрим сел и огляделся с таким видом, словно впервые столкнулся с подобной роскошью. Арнбьерн опустился на край постели. Торгрим прочистил горло. Он явно не знал, с чего начать. Это было на него не похоже. Вообще-то он не отличался многословием, зато знал себе цену и держался весьма уверенно. Арнбьерн ждал.

— Скажу тебе правду, Арнбьерн, — наконец заявил он. — У меня бывают особенные сны, бывают с тех самых пор, как я стал мужчиной, и в них я вижу разные вещи. Сегодня я тоже видел сон и наблюдал за тем, как ушла из Кдойна тяжеловооруженная пехота. Они отправились маршем на север, оставив город практически без защиты.

Арнбьерн кивнул и надолго задумался, прежде чем ответить.

— Говоришь, это всего лишь сны? Я слыхал о них. Не обижайся, прошу тебя, но люди говорят о тебе. Они говорят о Ночном Волке.

— Сны, да… Не знаю, — коротко бросил Торгрим, и голос его прозвучал куда резче, чем он намеревался. Помотав головой, он начал снова: — Не знаю, сны ли это или что-нибудь другое. Но вся штука в том, что они всегда сбываются, и я видел, как воины покинули Клойн. Мы должны немедленно атаковать форт, всей армией. Мы застанем их врасплох и с легкостью захватим в плен.

— Воины могли уйти, но стены-то остались на месте.

— Я видел и кое-что еще. Внутрь можно попасть и другим способом: через потайную дверь. Думаю, что смогу заставить их открыть ее. Я и дюжина добровольцев. Мы можем проникнуть в форт через потайной ходи открыть главные ворота, чтобы впустить остальных.

— Но это же безумие! Вас всех наверняка убьют.

— Не убьют, если мы будем действовать быстро, а остальная армия будет отвлекать их. И если у меня будет дюжина надежных помощников.

Арнбьерн уставился в темноту сквозь откинутый полог палатки и надолго задумался. Торгрим мог внушать уважение, но своих людей под рукой у него не было, как и корабля, кстати. Реальной властью он не обладал. И решение о том, будут они действовать или нет, предстояло принять ему, Арнбьерну.

— Ты же понимаешь, Торгрим, что сам я не могу отдать приказ армии наступать, — сказал он наконец. На время этого похода мы принесли клятву верности Хескульду Железноголовому.

— Разумеется. Но если ты разбудишь Жедезноголового и остальных, а потом объяснишь положение дел, то они последуют твоему совету. Я сам могу поговорить с ними, если хочешь.

Арнбьерн принялся взвешивать все последствия того, что предлагал Торгрим. Если Торгрим прав и Арнбьерн ввяжется в это дело, то станет героем. А вот если Торгрим ошибается, то Арнбьерн обречет армию на поражение. В лучшем случае это обернется для него унижением, в худшем случае смертью.

Можно ли доверять Торгриму? Тот явно верил всему, что говорил, но даже он сам не знал, откуда пришло к нему это знание и чем оно было — сном, видением, ниспосланным богами, или чем-то еще. Тонкой ниточкой, на которой будет подвешена судьба целой армии.

— Нет, Торгрим, прости меня, но я не могу поддержать твое предложение. — Арнбьерн выставил перед собой руку, заставляя умолкнуть Торгрима, который уже готов был разразиться протестами. — Я верю тебе. Верю. Но просить Хескульда и остальных рискнуть всем на основании твоих… снов это уже слишком.

Торгрим взглянул ему в глаза и ничего не сказал. Арнбьерну вдруг стало не по себе.

— Уверен, ты меня понимаешь, — продолжал Арнбьерн, чтобы стряхнуть наваждение и нарушить молчание. — Ярлы соберутся на встречу утром, чтобы решить, что делать дальше. И тогда ты сможешь выступить перед ними. Но я настаиваю на том, что это твое предложение должно подождать до утра.

Тут Арнбьерну пришло в голову, что другие, вероятно, поддержат этот план, который вполне может увенчаться успехом, и тогда его сочтут слабаком за то, что он придерживался противоположного мнения. Нет уж, такие вещи надо давить в зародыше.

Торгрим еще долго сидел на раскладном стуле, явно раздумывая, а не добавить ли что-либо еще. Наконец он встал.

— Очень хорошо, Арнбьерн, — бесстрастно произнес он, и в голосе его не было ни гнева, ни горечи, ни облегчения. — Подождем до утра. — С этими словами он вышел из палатки, причем так стремительно, что огонек свечи испуганно заметался в движении воздуха и едва не погас.

Глава девятая

Шлем-Страшило не защитит

В схватке смелых;

В том убедился бившийся часто,

Что есть и сильнейшие[16].

Речи Фафнира[17]

До рассвета оставалось еще несколько часов, и маленький отряд, состоящий примерно из дюжины воинов, осторожно двигался по низинам и балкам, стараясь держаться в тени и подбираясь к стенам крепости Клойн. Первым шел Торгрим. За ним на длинных, как у аиста, ногах-ходулях вышагивал Старри Бессмертный, по пятам за которым, в свою очередь, топал Харальд, приземистый и широкоплечий. Торгрим видел, что Харальд старается вытеснить Старри со второго места, на что берсерк не обращал ни малейшего внимания.

Торгрим принял решение, едва выйдя из шатра Арнбьерна. Он не мог обратиться к Хескульду Железноголовому через голову Арнбьерна, это было бы неправильно, но Арнбьерн не мог запретить ему отправиться в Клойн, если таково его желание, и взять с собой столько добровольцев, сколько потребуется.

— Берсерки пойдут с тобой, можешь даже не сомневаться, — заявил Старри, когда Торгрим объяснил ему свой план.

Так оно и получилось — уже через десять минут они были готовы к выходу, вооруженные до зубов и переминающиеся с ноги на ногу с тем нетерпеливым выражением на лицах, с каким собака ожидает команды хозяина. Торгриму пришло в голову, что, пожалуй, берсерки были не лучшими кандидатами на участие в предстоящей вылазке, но тут уж ничего поделать было нельзя. Они оказались единственными, на кого он мог рассчитывать, да и то потому, что Старри отчего-то решил держаться рядом с ним.

Заодно Торгрим разбудил и Харальда, который, в отличие от берсерков, никак не желал просыпаться, но, уразумев наконец, что от него требуется, стряхнул с себя сон и был готов уже через пару минут. И вот теперь они крадучись двигались в ночи.

У Торгрима был план или, по крайней мере, идея, которая при нужде могла сойти за таковой: проникнуть в крепость через маленькую дверь, сохранять в тайне свое присутствие насколько возможно, открыть главные ворота и удерживать их в таком положении. Как только створки распахнутся, в форте неизбежно воцарятся хаос и паника, что, как надеялся Торгрим, привлечет внимание норманнов.

Он попытался объяснить свои резоны берсеркам, но те, едва начав слушать, буквально сразу же потеряли интерес к его объяснениям. Такие вещи, как планы, их ничуть не занимали.

Пригнувшись, воины маленького отряда крались вдоль гребня невысокого холма, который укрывал их от взглядов часовых на стене форта. Отблески света подсказали Торгриму, где стражники разожгли костры у главных ворот, и он обошел это место по широкой дуге, после чего вновь подобрался к кряжу в сопровождении Старри и Харальда.

— Вон там, сразу же за кругом света, мы по одному пересечем открытое пространство и доберемся до стены форта, — пояснил он.

— Так близко к кострам? А почему не подойти к форту с северной стороны, где света нет вообще? — пожелал узнать Харальд.

— Потому что там у стражников на стенах глаза уже привыкли к темноте. А здесь костры высветят любого, кто захочет подойти к главным воротам, но при этом разглядеть, кто крадется в тени, будет очень трудно.

Они пригнулись и вновь двинулись вдоль хребта холма, но, пройдя еще футов двадцать, Торгрим снова подал команду остановиться.

— Первым пойду я, — вызвался Старри, пожалуй, слишком нетерпеливо и слишком громко. Харальд было запротестовал, но Торгрим поднял руку.

— Первым пойду я, — отрезал он. — Харальд — следующий. А потом, Старри, ты по одному начнешь отправлять своих людей. Сам пойдешь последним.

Он не стал дожидаться возражений, чуть ли не ползком перебрался через высокий гребень и принялся спускаться по склону. Роса быстро намочила его кожаные сапоги. На левой руке у Торгрима висел щит, и он старательно придерживал его, чтобы тот не лязгнул о рукоять Железного Зуба и не выдал его стражникам.

Трава сменилась утоптанной землей, когда он добрался до расчищенного участка, окружавшего форт по периметру, совсем так, как он видел в своем волчьем сне. Сторожевые костры у ворот горели ярко, и он избегал смотреть на них. Пригнувшись, он стремглав пересек открытое пространство, напряженный, в любой миг ожидающий окрика, но ослепительное пламя костров, треск углей, звуки ночи и просто поздний час, когда бдительность неизбежно ослабевает, надежно укрыли его от глаз любого наблюдателя.

Прижавшись к земляной стене, которой была обнесена деревушка Клойн, он немного подождал, переводя дыхание, и стал смотреть в том направлении, откуда пришел. Открытое пространство уже пересекал Харальд. Он также добрался до стены незамеченным и распластался на ней, пока Торгрим наблюдал за тем, как в темноте к ним приближается приземистая фигура Нордвалла Коротышки.

Торгрим вдруг улыбнулся про себя и покачал головой, осознав всю драматическую нелепость ситуации. «Ну и для чего я отправился в этот дурацкий и рискованный набег? — спросил он себя. Впрочем, ответ был ему хорошо известен: — Чтобы поскорее покончить с этими дурацкими и рискованными набегами».

У себя дома в Вике он располагал такими богатствами, которых обычному человеку хватило бы на несколько жизней. На своем веку ему довелось пережить такие приключения, о каких остальные могли только мечтать. Все, казалось^1 бы, на этом можно и остановиться. Но попасть домой они с Харальдом могли только с помощью Арнбьерна, а тот не намеревался отправляться в обратный путь, не разжившись изрядной добычей.

«Сейчас я ничего так не хочу, как покончить со всем этим и вернуться домой, — думал Торгрим, — но, чтобы найти для этого средство, придется еще раз взяться за меч. Ну, значит, так тому и быть».

Последним открытое пространство проскочил Старри и всем телом прижался к стене. Торгрим подался к нему и увидел, как Старри кивнул в темноте. Все бойцы были уже на этой стороне. Движения Старри понемногу становились все более дергаными и нервными. В нем просыпался берсерк.

Торгрим положил было ладонь на рукоять Железного Зуба, но потом сообразил, что сейчас ему требуется совсем другое оружие. Опустив руку, он вынул длинный кинжал, который носил в ножнах на правом бедре, и двинулся вперед, держась поближе к стене и время от времени задевая ее щитом. Он был уверен, что теперь их никто не заметит, — внизу, у подножия стены форта, лежала густая тень, и любому стражнику пришлось бы далеко перегнуться наружу, чтобы разглядеть их.

Но, кто бы ни остался в Клойне, они будут опасаться нападения со стороны поля, а не от подножия.

Они обогнули угол форта, пройдя четыреста футов. И еще четыреста. Торгрим пытался прикинуть, где может находиться эта потайная дверь, но теперь он смотрел на стену под совсем другим углом. Они двигались почти на ощупь в сплошной темноте, и лишь с одной стороны над ними нависала мрачная громада крепостной стены. А потом рука Торгрима коснулась края деревянной рамы, он замедлил шаг, а вслед за ним остановились и остальные. Он провел ладонью по полотну двери, и контуры ее начали медленно проступать из темноты. Все, они были на месте.

Торгрим протянул свой щит Харальду и поудобнее перехватил кинжал. Согнув руку в локте, он дважды коротко постучал рукояткой по двери, сделал паузу и стукнул в третий раз, совсем так, как тот человек в его волчьем сне. Он подождал. Изнутри не доносилось ни звука. Лишь сзади неслышно переступали с ноги на ногу берсерки, которым не терпелось добраться до врага. Вокруг по-прежнему царила мертвая тишина. Где-то вдали заквакали лягушки. И вдруг с другой стороны раздался приглушенный скрип засова и скрежет петель. Дверь распахнулась.

Торгрим шагнул в дверной проем и оказался лицом к лицу со стражником, который отпер ему дверь. Спросонья тот выглядел злым и недовольным, но только до того момента, пока не сообразил, что Торгрим — никакой не ирландец. Ночной Волк видел, как на лице его промелькнула череда сменявших друг друга чувств — удивление, смятение, гнев, страх. Левой рукой он схватил стражника за тунику, выдернул его из проема и обратным движением правой руки вцепился ему горло. Извиваясь в конвульсиях, тот беззвучно рухнул на землю.

Харальд вернул отцу щит. Тот повесил его на левую руку, а правой во всю ширь распахнул дверь. Где-то здесь должен быть еще один стражник, в этом Торгрим не сомневался. И точно, тот как раз поднимался с небольшой лавки, и на лице его было написано то же самое полусонное раздражение. Торгрим оглушил его ударом щита по голове и перешагнул через упавшее тело, а шедший следом за ним Харальд прикончил стражника тем же способом, которым его отец расправился с первым.

Итак, они проникли внутрь крепости. Торгрим двинулся вдоль стены, стараясь держаться в тени, обшаривая взглядом небольшой поселок во внутреннем дворе форта Клойн. В тусклом свете луны, которую то и дело закрывали облака, он разглядел смутный и грозный силуэт башни и спросил себя, а не заперлись ли люди внутри, воображая, что находятся в безопасности, и не втянули ли лестницы сквозь высокие двери сразу же после того, как тяжеловооруженная пехота покинула город. Насколько он мог судить, в башне запросто поместился бы весь Клойн. До сих пор ему попались лишь два ирландца. И оба были уже мертвы.

Он двинулся дальше, быстро и осторожно, ступая совершенно бесшумно. И вдруг до его слуха донесся какой-то странный скребущий звук, который могла бы издавать мышь или крыса, только более громкий, и, казалось, он раздавался где-то совсем рядом. Торгрим остановился и обернулся. Нордвалл Коротышка грыз край своего щита, пытаясь удержать себя в руках. Торгрим заметил, что и остальным берсеркам становится все труднее владеть собой. Харальд тоже обратил на это внимание и метнул на отца выразительный взгляд, словно бы говоря: «Не представляю, что мы будем дальше с ними делать…»

— Терпение, ребятки, терпение, осталось совсем немного, — громким шепотом произнес Торгрим и двинулся вперед.

Он видел, как по верхнему краю стены, в двадцати футах у них над головой, расхаживают вооруженные люди, но они смотрели наружу, в темноту, а не на внутреннее пространство городка. Да и с чего бы им смотреть в другую сторону?

Норманны шли быстро. Торгрим едва не упал, наткнувшись на редкую изгородь из жердей, обозначавшую границу чьей-то собственности. Примерно в двухстах футах от стены он различил круглую деревянную постройку — должно быть, жилище какого-то крестьянина, увенчанное конусообразной соломенной крышей. Он остановился и вновь осмотрелся, пытаясь определить свое местоположение. Отсюда он мог разглядеть около десятка одинаковых домиков, каждый из которых был окружен клочком возделанной земли. Диаметр форта составлял примерно четверть мили, и, по расчетам Торгрима, крепостные стены могли вместить от двух до трех дюжин подобных домишек, включая высокую деревянную церковь, очертания которой он разглядел справа от башни.

Город по центру рассекала широкая дорога, и Торгрим на мгновение заколебался, а не пойти ли по ней в открытую, с таким видом, словно они имеют на это полное право. Иногда лучше всего прятаться на открытом месте. Но, немного поразмыслив, он все-таки решил не рисковать. Вместе этого он перевалился через изгородь на другую сторону. От удара о землю его грудь пронзила острая боль, и он понял, что разбередил рану. Двинувшись дальше, он услышал, как остальные последовали за ним.

Еще один забор. Они перебрались через него, и вдруг Торгрим услышал звук, которого боялся больше всего и которого с замиранием сердца ожидал с той самой минуты, как только они вошли в маленькую дверь, оставив за собой мертвого стражника. Неподалеку раздалось глухое и угрожающее рычание, пока еще слишком низкое, чтобы взывать тревогу, но становившееся все громче.

— Проклятье! — свистящим шепотом выругался Торгрим.

Одним слитным движением он сунул в ножны кинжал и обнажил Железный Зуб. Не успело лезвие сверкнуть в тусклом лунном свете, как рычание перешло в громкий заливистый лай, недвусмысленно говорящий о том, что опасность близка.

«Надеюсь, эта чертова тварь сидит на привязи», — подумал он, ускоряя шаг. Но, к несчастью, пес оказался на свободе. Он уже несся к людям от ближайшего домика, причем в темноте виднелся только его гигантский силуэт и оскаленные зубы. Примерно за десять футов до одного из берсерков по имени Йокул он взвился в прыжке, но все его усилия привели лишь к тому, что в полете его встретил меч Йокула, вспорол ему брюхо и отшвырнул его в сторону.

Своим надсадным лаем псина, однако же, разбудила все окрестных собак. Сначала отозвались те, что охраняли покой близлежащих домиков, но потом проснулись и принялись вторить им собаки уже всей деревни, так что вскоре викингам стало казаться, будто на них ополчились все псы Западного мира.

— Сколько же… чертовых… собак… держат… эти чертовы… ирландцы? — захлебываясь словами, прошипел Старри.

— Идем дальше. Нам нельзя терять времени, — в полный голос произнес Торгрим, поскольку таиться уже не имело смысла.

Перепрыгнув через ближайшую изгородь, он пробежал через дворик и устремился к следующему частоколу. Теперь сквозь лай собак он явственно различал уже и людские голоса, а в разных концах поселка один за другим вспыхивали факелы.

Впереди показались главные ворота, подсвеченные огнем костров, разведенных по обе стороны от них. Рана в груди отзывалась острой болью на каждый его шаг, и он уже чувствовал, что туника начинает намокать от крови. Кольчугу он надевать не стал, как и Харальд, поскольку ирландцы кольчуг не носили и характерный металлический лязг ее звеньев выдал бы их с головой. Впрочем, сейчас, на бегу, с трудом переводя запаленное дыхание, он ничуть не жалел об ее отсутствии.

— Берегитесь собак! — не оборачиваясь, крикнул он. — Сейчас они спустят их с привязи!

Ирландцы знали лишь то, что внутри крепости оказались чужаки, но сколько их и где они находятся, они еще не выяснили. «Вместо того, чтобы организовать оборону, они пока что ограничатся тем, что спустят на нас собак, — решил Торгрим, — чтобы те обнаружили неприятеля и заставили его залечь». Именно так поступил бы на их месте и он сам.

Они находились уже в футах пятидесяти от ворот и бежали по открытому месту безо всяких заборов и изгородей, когда их наконец заметили стражники на стенах. Торгрим не знал ни слова по-ирландски, но заполошные крики, отчаянные жесты и щелчки накладываемых на тетиву стрел говорили сами за себя.

До ворот оставалось тридцать футов, когда Торгрим увидел собак. Их было не меньше десятка, они мчались с разных сторон, распластавшись в беге, захлебываясь лаем и лязгая клыками.

Молот Тора! Он не хотел останавливаться, пока они не доберутся до главных ворот и не распахнут их. До той поры о помощи главных сил приходилось только мечтать. А еще они не могли позволить, чтобы стражники преградили им путь к воротам. Но если они и дальше будут бежать, то собаки просто догонят их и разорвут на куски.

— Стена щитов! Делаем стену! — закричал он, пытаясь остановиться и пробежав по инерции еще несколько шагов.

Едва он успел вскинуть свой щит, как одна из собак прыгнула прямо на него, оскалив клыки. Из ее распахнутой пасти летела пена. Он принял ее на щит и отшвырнул в сторону, одновременно рубя мечом другую. Он надеялся, что его люди успеют образовать нечто вроде оборонительного круга и, быть может, даже отступить к воротам, не подпуская к себе собак.

Откуда-то слева, из темноты, на него прыгнула еще одна собака. Торгрим не видел ее до тех пор, пока клыки не впились ему в предплечье. Закричав от боли, он попытался поразить ее мечом, но не мог достать пса клинком — ему мешал собственный щит. Еще один зверь прыгнул на него справа, но его яростный лай перешел в жалобный вой, когда в полете его встретил меч Харальда и отбил в сторону. Харальд шагнул влево и проткнул клинком пса, повисшего на руке отца, а потом пронзил его вновь и несколько раз ударил мечом, пока тот наконец не разжал клыки и не свалился на землю.

Отец и сын развернулись навстречу очередной собаке, но тут вдруг перед ними оказался Старри с топором в одной руке и коротким мечом в другой. Он заработал ими, словно ветряная мельница, и Торгрим с опозданием сообразил, что жуткий вой, который он поначалу принял за собачий, на самом деле издавал Старри Бессмертный. Рядом с ним появились и другие берсерки. На руке у Нордвалла повисла собака, раскачиваясь взад и вперед в такт взмахам топора шведа, но Коротышка, казалось, просто не обращал внимания на столь досадную помеху.

Йокул и еще один воин, имени которого Торгрим не знал, стояли спина к спине в окружении воющих и лязгающих клыками собак, которые таки норовили прошмыгнуть под их смертоносными клинками. Один пес уже лежал на земле неподвижно, еще двое, поджав хвосты, ковыляли прочь. Торгрим спросил себя, когда же в Клойне закончатся собаки, и вдруг увидел, как Йо- кул подпрыгнул на месте, резко развернулся, наобум взмахнул мечом и рухнул навзничь. Из его шеи торчало короткое древко стрелы. В мгновение ока сторожевые псы набросились на него и принялись рвать на куски. Торгрим обернулся. Стражники кучей столпились на стене, и несколько человек уже держали луки наизготовку.

— За мной! К воротам! — Лучники представляли собой куда большую опасность, чем собаки. — Старри, собирай своих людей и отступай к стене!

Приказ-то он отдал, но вовсе не был уверен, что берсерки услышат его и тем более выполнят. Вокруг них с рычанием и лаем бесновались собаки, то и дело приседая для прыжка, но нападать уже не торопились, и Торгрим понял, что берсерки свирепостью превосходят собак и те это почуяли.

Вот он, долгожданный момент.

— Харальд, за мной! — прокричал Торгрим и побежал вперед, приближаясь к огромным деревянным створкам, которые могли впустить окружающий мир в Клойн, а могли и отгородить от него. В землю перед ним вонзилась стрела, он споткнулся об нее и едва не упал. Старри с берсерками образовал нечто вроде арьергарда, не позволяя собакам напасть на них с тыла.

Торгрим уже различал огромную поперечную балку, запиравшую ворота, но решил, что у них с Харальдом достанет сил, чтобы поднять ее. До ворот оставалось десять футов, когда с дальней стороны из темноты вынырнули трое мужчин и бросились к ним, держа мечи наизготовку.

Первый налетел на Торгрима и замахнулся клинком, намереваясь разрубить его пополам. Торгрим отвел щит в одну сторону, а руку с мечом — в другую, открываясь и словно приглашая неприятеля нанести неуклюжий удар. Когда же тот последовал, он подставил под него щит, отбросил клинок противника в сторону, а своим нацелился в его незащищенную грудь.

На том бы все и кончилось, но тут ирландец справа ударил по мечу Торгрима, ударил неловко, но удачно, и острие

Железного Зуба уткнулось в землю. Он тут же попытался нанести рубящий удар Торгриму в голову, но совершил ошибку, и Ночной Волк поймал меч ирландца на свой щит, шагнул вперед и каблуком двинул ирландца в коленную чашечку. Он почувствовал, как подалась кость, услышал громкий хруст, а в следующий миг воин с криком рухнул на землю.

Торгрим перенес все внимание на первого нападавшего, уголком глаза приметив Харальда, обменивавшегося ударами с третьим стражником за его спиной. Ирландец знал свое дело, и всего шестью месяцами ранее юноша стал бы для него легкой добычей, но теперь Харальд был уже совсем другим человеком. Он умело орудовал щитом и мечом, отражая нападение ирландца, вооруженного мечом и кинжалом, и клинки их тускло поблескивали в свете факелов.

«Надо поторапливаться», — подумал Торгрим. Его противник оказался самым никудышным мечником из всех троих, и Торгрим не стал попусту терять времени. Когда его собственный выпад был отбит, он принял чужую контратаку на щит и нанес разящий удар, после чего перешагнул через упавшего и пронзил клинком шею воина, с которым дрался Харальд, не обратив внимания на неодобрительное выражение, появившееся на лице сына.

— К воротам! — крикнул Торгрим и на мгновение оглянулся.

Берсерки были полностью поглощены битвой с собаками и стражниками, которые осторожно наступали на их передовой отряд, сообразив наконец, сколь он малочислен. Еще один из берсерков лежал мертвый, а другой бился в конвульсиях, силясь вырвать торчавшее из живота древко стрелы.

Торгрим ухватился обеими руками за поперечину.

— Помоги мне! — крикнул он Харальду, и они вдвоем взялись за тяжеленную дубовую балку и приподняли ее из железных захватов.

Отшвырнув ее в сторону, они навалились на деревянные створки. На крепостном дворе уже царил хаос, кричали люди, выли собаки, но все звуки заглушал колокольный звон церкви, призывавший горожан к оружию. Это хорошо. В этом и заключался его план. Шум и суматоха за крепостными стенами станут призывным кличем для войска викингов.

Торгрим и Харальд дружно навалились на створки ворот. Поначалу те сопротивлялись, но потом подались, пошли уже легче и наконец распахнулись настежь. Оборона Клойна была прорвана, и норманнам открылся путь в самое сердце форта. Но за распахнутыми воротами крепости царила мертвая тишина и темнота. Здесь не было видно признаков жизни, и ничто не предвещало того, что вскоре кто-то придет им на помощь. Если вообще когда-нибудь придет.

Глава десятая

Бился я храбро и рьяно,

Но были неравными силы.

Скальда красная кровь

Руки твои обагрила.

Я приготовил из трупов

На радость воронам трапезу.

Сага о Гисли

Вот уже второй раз за одну ночь крепкий сон Арнбьерна Белозубого был нарушен, что отнюдь не привело его в благостное расположение духа.

— Храфн! Что, во имя Одина, там происходит? — сердито крикнул он, сообразив, что проснулся окончательно.

— Не знаю, — отозвался Храфн. — Но что-то происходит, это точно.

«Отец Небесный, спаси меня от этих проклятых идиотов», — подумал Арнбьерн, сбрасывая меха и выбираясь из своей уютной постели. Оттолкнув Храфна, он откинул полог шатра и вышел в ночь. Она была темной, сырой и прохладной, но в воздухе явственно ощущалось возбуждение. Арнбьерну понадобилось всего несколько мгновений, чтобы понять его причину. Колокола. В той стороне, где находился Клойн, вовсю надрывались колокола. Он повернулся на звук. Теперь ему стали слышны и приглушенные расстоянием крики, и он различал даже острые лучики света — это метались люди с факелами, разбегаясь в разные стороны, словно искры от костра.

Проклятье!

— Храфн! — крикнул Арнбьерн громче, чем в том была необходимость. — Торгрим в лагере? Ступай разузнай, да побыстрее!

Стражник убежал прочь, а Арнбьерн вновь повернулся лицом в сторону Клойна. Повсюду вокруг него пробуждались ото сна и вылезали из-под шкур воины, хватая оружие и глядя в ту же сторону, что и он. До него доносились обрывки споров и предположений о причине суматохи.

Храфн вернулся очень быстро, но Арнбьерн все равно остался недоволен.

— Торгрим исчез вместе с сыном. Как и Старри со своей бандой полоумных. Тородд видел, как они уходили примерно час назад, но куда они направились, он не знает.

«Зато я знаю, черт бы их всех подрал, — подумал Арнбьерн. Будь он проклят!» Арнбьерн злился, потому что ему предстояло принять решение, которое могло иметь далеко идущие последствия для него самого. Это было очень рискованное решение, и, если он ошибется, ему придется плохо.

Но Арнбьерн не зря был могущественным и состоятельным ярлом, и он бы никогда не стал таковым, если бы колебался и терзался сомнениями.

— Поднимай людей, — резко бросил он Храфну. — К оружию, мы идем в бой.

Храфн был достаточно сообразительным, чтобы не задавать ненужных вопросов, и, когда он отправился выполнять полученный приказ, Арнбьерн поспешил на розыски Хескульда Железноголового и остальных. Он застал их, как и предполагал, подле лагеря Железноголового. Владельцы кораблей собрались вместе и вглядывались в темноту, пытаясь угадать, что там может происходить.

— Арнбьерн! — сказал Хескульд, когда он приблизился. — А я как раз собирался послать за тобой. Что ты обо всем этом думаешь? — И он мотнул своей длинной бородой в сторону далекого Клойна.

— Это все — моих рук дело, — пояснил Арнбьерн. — Я решил отправить своих людей, чтобы они тайком пробрались в город, открыли ворота и впустили всех нас. Я вызвал добровольцев. Вперед вышли Торгрим с берсерками. Но, похоже, их обнаружили.

Хроллейф с «Серпента» сердито фыркнул.

— А предупредить об этом нас ты не удосужился? Такие планы срабатывают куда удачнее, если люди знают, что, собственно, происходит на самом деле.

— Эта мысль пришла ко мне во сне, как дар богов, полагаю. Времени для советов и прочего не было. Я решил, что должен действовать самостоятельно, — пустился в объяснения Арнбьерн. — Я как раз собирался предупредить вас, разбудить людей и приказать им готовиться к наступлению. Пока мы тут с вами разговариваем, мои воины вооружаются. У нас должно было остаться время на подготовку, но, очевидно, Торгрим где-то просчитался. Он обещал открыть ворота только через час.

Хроллейф недовольно заворчал. Остальные поддержали его негромким ропотом. Хескульд Железноголовый заявил:

— Полагаю, ты все равно должен был предупредить нас обо всем, пусть даже наши воины не участвуют в этой затее.

— Да, должен был, и я приношу свои извинения, но, говоря по правде, эта идея меня посетила всего какой-нибудь час назад или около того. Иногда смелый ход — самый верный.

Он знал, что дал хороший ответ. Раскаяние, смешанное с вызовом. Пусть кто-нибудь из них попробует обвинить его в излишней смелости или дать понять, что сам на его месте вел бы себя осторожнее.

— Как бы там ни было, — продолжал Хескульд Железноголовый, — похоже, что Торгриму нужно помочь. Призовите людей к оружию, мы выступаем. И побыстрее.

Предводители рассыпались, словно вспугнутая стая птиц. Каждый из них поспешил к своему лагерю, выкрикивая на ходу команды. Более соблюдать осторожность и скрытность смысла не было. В Клойне уже воцарился хаос, казалось, там творится нечто невообразимое, и каждый воин в войске викингов мечтал только о том, чтобы поскорее очутиться там.

К тому времени, как Арнбьерн вернулся в свой лагерь, его люди уже проснулись и вооружились, а рабы стояли наготове с его кольчугой, шлемом, щитом и мечом. Он быстро облачился в доспехи и повел своих людей туда, где армия викингов выстраивалась в некое подобие шеренги, чтобы двинуться к Клойну. Шум, доносящийся из города, казалось, стал еще громче, и среди прочих звуков Арнбьерн даже разобрал заливистый лай собак.

Вдоль шеренги расхаживал Хескульд Железноголовый, держа меч над головой.

— Надо спешить, чтобы помочь нашим храбрым братьям. Если боги были с ними, то ворота Клойна откроются перед нами! И давайте шуметь погромче, чтобы эти сыновья шлюх пришли в ужас от одного только нашего приближения! — С этими словами он развернулся и направился в сторону Клойна, все ускоряя шаг и издавая громоподобный рык. Войско викингов устремилось следом за ним.

Арнбьерн не отставал от остальных, но мыслями он был далеко. Все это дело еще могло обернуться ему на пользу или же сыграть против него, причем все зависело от того, окажется ли тайная вылазка успешной. Стяжает ли он ли лавры за реализацию чужого плана, или же Торгрим успел рассказать кому-либо об их разногласиях?

«Торгрим мог уже погибнуть, — подумал Арнбьерн, ускоряя шаг, и мысль эта принесла ему успокоение. — Ворота открыты, а Торгрим мертв…» Если боги еще не отвернулись от Арнбьерна Белозубого.

А главные ворота и впрямь были открыты. Выполнить эту часть плана оказалось сравнительно легко. Если не считать трех стражников, которые попытались остановить их и заплатили за это своими жизнями, Торгрим и Харальд распахнули огромные ворота без особых проблем и препятствий. Но вот затем удача отвернулась от них.

Ничто не свидетельствовало о том, что в лагере викингов готовится атака на город. Зато налицо были все признаки того, что жители Клойна сообразили: им противостоит отнюдь не многочисленный враг и даже после ухода большинства тяжеловооруженных пехотинцев они значительно превосходят числом отряд, который умудрился пробраться за крепостные стены.

Торгрим прижался спиной к двери. В двадцати футах от него, по другую сторону проема, Харальд повторил его движение. Справа юношу освещал янтарный свет костров, горевших неподалеку, но большая часть его тела терялась в темноте.

«И что теперь, что дальше?» — спросил себя Торгрим. Стараться сберечь жизни своих людей, держать ворота открытыми до прихода подкреплений, а если они не придут, то убираться отсюда как можно быстрее.

Над плечом Торгрима раздался свист, и в следующий миг он ощутил, как в обратную сторону его щита вонзилась стрела. Обернувшись, он поднял голову. На стене над его головой появились лучники. Ночной Волк не представлял, как можно промахнуться с такого расстояния, но изображать легкую мишень больше не собирался. Оттолкнувшись от створки ворот, он махнул мечом Харальду.

— За мной! Прочь отсюда! — прокричал он, и в следующий миг над его головой вновь просвистела стрела и вонзилась в толстую дубовую дверь, к которой прижимался Харальд. Оперенное древко задрожало в каком-то футе от лица юноши, которому не потребовалось более убедительного мотива, чтобы сорваться с места.

Они вбежали обратно во внутренний двор форта, где Старри со своими берсерками образовал оборонительный заслон в форме полукруга, сдерживая людей и собак, которые стремились добраться до них во что бы то ни стало. Ирландцы атаковали суетливо и спешно, мешая друг другу, что было на руку норманнам, но на стороне ирландцев оставалось численное преимущество, которое должно было непременно в конце концов сказаться. С Торгримом пришли всего человек десять, а теперь их оставалось и того меньше. Сейчас только прославленная боевая ярость берсерков позволяла им отбивать атаки ирландцев; если бы не она, они все были бы уже мертвы.

Торгрим кинулся в бой, атаковав ирландцев, которые пытались зайти берсеркам в тыл с левого фланга.

— Старри! — позвал он. — Уводи своих людей! Отступаем! — Если им удастся прижаться спинами к стене или выйти через ворота, у них появится шанс продержаться подольше.

К удивлению Торгрима, Старри Бессмертный услышал его и выкрикнул команду, отступив на шаг, а потом и еще на один. В рядах ирландцев поднялся негодующий рев, когда они сообразили, что горстка норманнов может ускользнуть от справедливого возмездия. Они вновь пошли в атаку и вновь отступили под натиском мечей и боевых топоров.

Еще один шаг назад. Свистнула стрела, поразив Нордвалла Коротышку в плечо. Тот вскрикнул и волчком завертелся на месте от боли. Торгрим оглянулся. Стрелки на стене нашли себе новую цель.

Но где же Харальд? Торгрим с тревогой огляделся. Он был уверен, что юноша держится рядом. Если уж им суждено умереть здесь, то он бы хотел, чтобы они умерли вместе.

И вдруг из темноты донесся пронзительный крик — нет, не крик, а дикий рев, торжествующий и пугающий одновременно. Ничего подобного Торгриму слышать еще не доводилось, но было в нем нечто знакомое. Помимо воли взгляды воинов обратились в ту сторону. Из-за костров, горевших у ворот, в круг света вкатилась повозка и помчалась прямо на ирландцев, атаковавших людей Старри, клонясь набок и грозя опрокинуться. Она была нагружена сеном, которое вот-вот должно было оказаться на земле. И тогда Торгрим увидел Харальда. Тот ухватился за оглобли и толкал повозку перед собой, словно двуногая игрушечная лошадь. Лицо его имело исступленное выражение, а рот был распахнут в диком крике.

Схватка прекратилась, словно по мановению волшебной палочки, — шок и невероятное удивление были тому причиной. Викинги и ирландцы замерли в нелепых позах, во все глаза глядя на необычное зрелище. И пока они стояли и смотрели, разинув рты, повозка, которая с каждым широким шагом Харальда набирала скорость, врезалась в ряды ирландцев, разбрасывая их в стороны, как саженцы в ураган. Остальные кинулись врассыпную.

— Остановите повозку! — прокричал Торгрим, убирая Железный Зуб в ножны и хватаясь за грубый деревянный борт.

На помощь им прибыло передвижное укрепление, мобильная оборона. Берсерки с разных сторон вцепились в повозку, останавливая ее, да и Харальд принялся тормозить, не выпуская из рук оглоблей.

Торгрим махнул рукой в сторону открытых ворот:

— Туда, тащите повозку туда!

Викинги вновь взялись за борта и развернули телегу в нужном направлении. Люди побежали рядом с нею с обеих сторон, толкая неуклюжее средство передвижения по неровной утоптанной земле. Едва они въехали в ворота, как Торгрим подал команду остановиться, что и было сделано.

— Разворачивайте ее поперек прохода и опрокидывайте! — приказал он, и тяжелая телега тут же встала боком. В неверном свете костров норманны увидели, что ирландцы уже оправились от шока, вновь выстроились в шеренгу и с опаской приближаются к повозке.

А викинги собрались по другую сторону воза, повернувшись спиной к пустым и голым полям вокруг, и с кряхтением и ворчанием навалились на свой борт повозки, отрывая его от земли. Рядом с Торгримом стоял Нордвалл, из плеча которого торчало древко стрелы, но и он толкал изо всех сил, свежий, словно утренняя роса.

«Один, Отец наш небесный, может ли что-либо остановить этих людей?» — подумал Торгрим.

Телега приподнялась, неустойчиво балансируя на двух правых колесах, а потом с грохотом опрокинулась, вывалив весь груз сена прямо в открытый проем ворот. В днище телеги, туда, где раньше лежало сено, тут же со стуком вонзилось несколько стрел, но лучники на стенах не могли теперь попасть в викингов, спрятавшихся за повозкой с обратной стороны. Торгрим осторожно выглянул из-за угла их импровизированного редута. Ирландцы по-прежнему медленно продвигались вперед, сжимая в руках опущенные мечи и щиты. Они наступали с большой осторожностью, ожидая очередного подвоха, но останавливаться не собирались. А еще их было слишком много.

— Сейчас они пойдут в атаку, будьте готовы, — предостерег своих людей Торгрим.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как с другой стороны повозки раздался ирландский боевой клич и послышался топот ног множества бегущих к ним воинов. Но в ответ за спинами викингов проревел другой боевой клич. Обернувшись, Торгрим увидел Харальда, бегущего к повозке со стороны костров, горевших снаружи. В руке он сжимал большую толстую ветку, конец которой пылал ярко, словно факел. Судя по всему, он выхватил ее прямо из пламени сторожевого костра у ворот.

Харальд подбежал к краю повозки в тот момент, когда ирландцы устремились к другому. С диким криком юноша вскочил на борт опрокинутой телеги, держа в руке пылающую ветку. Торгрим открыл было рот, чтобы велеть ему слезть или хотя бы пригнуться, но тут Харальд швырнул свой факел в рассыпавшийся стог сена, лежащий между ними и наступающими врагами. Сено занялось с шелестом и грозным гулом, и вскоре огненная стена отделила норманнов от ирландцев. Торгрим видел, как ирландцы пятятся, закрывая лица руками от жара и ослепительного света.

Ночной Волк улыбнулся и покачал головой. За прошедший час мальчик проявил такую изобретательность и инициативу, которых Торгрим в нем даже не подозревал. Жаль, если через несколько минут им всем придется умереть.

Он вновь оглянулся на темные поля у себя за спиной, подсвеченные пламенем сторожевых костров. Проделка Харальда задержит ирландцев на несколько минут, но, как только сено догорит, обитатели Клойна штурмом возьмут их импровизированные оборонительные позиции. И отогнать их больше нечем. Однако он, Торгрим Ночной Волк, не допустит, чтобы другие погибли из-за того, что он плохо продумал свой план. Он останется и попробует задержать ирландцев как можно дольше, чтобы дать своим людям возможность скрыться в ночи. Ночной Волк был уверен, что ирландцы не станут преследовать их, ведь поблизости располагался лагерь викингов. Но он прекрасно понимал, что труднее всего будет уговорить товарищей оставить его.

Приняв решение, Торгрим уже начал было поворачиваться лидом к врагу, наступавшему со стороны крепости, когда вдруг уголком глаза уловил смутное и размытое движение в темноте. Сперва он подумал, что ирландцы окружают их, выйдя наружу через потайную дверь, и что теперь он и его люди оказались меж двух огней. Торгрим прищурился, пытаясь разглядеть что-либо, — пламя костров слепило его. Там точно что-то двигалось, причем в их сторону.

Ночной Волк поудобнее перехватил щит и меч. А потом, уже во второй раз за день, он разглядел массивную фигуру Хескульда Железноголового, со всех ног несущегося им на помощь, а за его спиной катилась вперед темная волна викингов, испускающих дикие вопли и размахивающих оружием.

Глава одиннадцатая

Скамьи готовят,

Домой собираться

Не время ль невесте?

Всякий решит —

Сватовство торопил я;

Вернуться пора нам![18]

Речи Альвиса[19]

С седла своего коня Конлайд Уи Кенселайг уже видел, как над зеленым холмом, по склону которого он поднимался, встают шпиль церкви, высокая остроконечная крыша главного зала и стены крепости, окружающие Тару. Он привстал на стременах и в который уже раз возрадовался окружающему великолепию. Это был его дом. Его новый дом. А ведь он так толком и не понял, как это случилось.

По обеим сторонам от него, отставая на полкорпуса и больше, ехали ри туата, которые решили задержаться после свадебной церемонии и последующего пиршества, и было их десятка полтора. Прочие младшие короли, прибывшие на торжества, разъехалась уже на следующий день, вернулись в свои владения, чтобы заняться повседневными делами и хлопотами: надзирать за крестьянами, собирать арендную плату и сокрушать фамильные заговоры против собственной власти. Но люди помоложе, которых связывала с Конлайдом Уи Кенселайгом давняя и долгая дружба, остались. Здесь их ждал слишком уж теплый прием, чтобы они спешили вернуться домой.

Тара радушно распахнула им свои объятия, поражая неслыханной роскошью: лучшие кушанья, дармовая выпивка, прекрасная охота и избыток доступных женщин. Причем всем этим повелевал один из их числа, счастливчик, коему неведомым образом удалось возвыситься настолько, что отныне все эти богатства принадлежали ему.

При этом Конлайд, разумеется, не стал ри руирех, верховным королем. Даже он сам не заблуждался на сей счет. Порядок наследования постоянно менялся. Но, пусть пределы власти Конлайда и оставались весьма неопределенными, он обнаружил, что его влияние уж точно распространяется на кухню, пивной и винный склады, равно как и на конюшни, чего было вполне достаточно как ему самому, так и тем благородным молодым господам, что собрались здесь. По правде говоря, он вовсе не искал ответственности большей, чем право возглавить этих людей, своих бывших товарищей, а теперь в некотором роде подданных, в подвигах на охоте. Мысль о том, чтобы по-настоящему править таким королевством, как Брега, приводила его в ужас.

Тара. Он вновь поднял глаза на стены и крыши, постепенно встававшие вдали за холмом. Невидимый отсюда стражник уже открывал огромные главные ворота, чтобы охотничий отряд мог без остановки въехать в крепость и с внушительным грохотом промчаться по широкой главной улице, ведущей к конюшням. И, когда это случится, возглавлять кавалькаду будет он, Конлайд Уи Кенселайг. Никто не имел права ехать впереди него. Никому в голову даже прийти не могла столь крамольная мысль. И лишь отчаянно скулящие и не знающие покоя гончие могли позволить себе подобную вольность. Мысли о Таре неизбежно заставили Конлайда вспомнить о Бригит, а вместе с тем пришло и чувство вины. Если быть совсем уж откровенным, после свадьбы он не уделял ей должного внимания. Целыми днями он пропадал на охоте, а с заходом солнца возвращался вместе с другими, грязный, усталый и самодовольный, к очередному пиршеству в большом зале. И какие бы планы Конлайд ни строил, проснувшись поутру, какие бы твердые обещания себе не давал, превозмогая боль в похмельной голове, к наступлению ночи он неизбежно засыпал без чувств или на полу, или за столом. И так продолжалось вот уже целую неделю.

«Сегодня вечером я не стану пить так много, нет, не стану, — сказал он себе и почувствовал, как по щекам заструился пот, несмотря на то, что вечер ранней весны выдался прохладным. В ноздри ему лез запах лошадиного пота, собачьей шерсти, кожи, немытых мужских тел и сырой травы. — Сегодня вечером я…»

Он поспешно отогнал от себя эту мысль, поскольку додумать ее до конца было бы чересчур унизительно даже в уединении собственного разума. Он ведь еще не консумировал[20]свой брак, не возлег со своей новой женой, не породил зверя с двумя спинами или как там еще называются супружеские отношения. Не то что бы он этого не хотел. Бригит считалась самой желанной женщиной в Ирландии. Ее красота была исключительной и несравненной. А Конлайд был не из тех, кто сторонится и чурается дамского общества.

«Это все выпивка и мои навязчивые друзья…» Он опять не додумал и эту мысль, боясь, что она заведет его в неведомые дебри, и предпочел укрыться за массой смутных и разрозненных впечатлений, похожих на далекую гору, подняться на вершину которой Конлайд не осмеливался. Хотя горькая правда заключалась в том, что он боялся жены. Она была так красива… К тому же она оказалась намного умнее его, что он сообразил лишь накануне их свадьбы.

Если бы Конлайд отважился чуть повыше подняться на гору своих сомнений, то неминуемо оказался бы на опасном и отвесном обрыве. Бригит не была девственницей. Она уже была замужем за Доннхадом Уа Руайрком, тем самым, кому хватило мужества восстать против Маэлсехнайлла мак Руанайда, отца Бригит. Сам Конлайд на это никогда бы не отважился, даже если бы нашел в себе смелость хотя бы на миг задуматься над этим.

Вместо этого он предпочел выступить на стороне Маэлсехнайлла. Он видел, как Доннхад, не дрогнув, принял свою смерть от рук Маэла, и лишь едва слышно охнул, когда ему вспороли живот. Где-то в самых потаенных уголках души у Конлайда крепко засело убеждение, что любой мужчина столь отчаянной храбрости должен непременно совершать героические подвиги и в постели. Он спрашивал себя: а сможет ли он сам соперничать с таким мужчиной? И ответ наполнял его ощущением неуверенности и страха.

Главные ворота Тары распахнулись в тот самый миг, когда охотничий отряд подъехал к ним. Они ворвались в город на полном скаку, и ни самому Конлайду, ни его ри туата даже не пришло в голову хотя бы поприветствовать стражников, отчаянно боровшихся с тяжелыми створками. Вместо этого они с гоготом помчались по главной дороге, проложенной через центр крепости, направляясь в конюшни и предоставив тем, кто попадался им на пути, возможность убираться с дороги, чтобы не угодить под копыта их коней.

В конюшне они осадили своих скакунов с такой помпой и шиком, что непременно подняли бы столб пыли в те несколько дней, когда земля оставалось достаточно сухой, чтобы эта самая пыль могла образоваться. Конлайд уже широко улыбался во весь рот. Тот легкий дискомфорт и чувство неуверенности, которые он испытал, завидев Тару, вновь растаяли в волнительном экстазе их драматического въезда в крепость и в предвкушении восхитительной еды и выпивки, ожидавших их в большой зале.

Грум принял у него поводья, и он спрыгнул с седла, пытаясь успокоить разгоряченное животное. Кто-то из его спутников протянул ему бурдюк с вином, и Конлайд направил тонкую струйку себе в горло, после чего вытер потеки на подбородке рукавом туники. Руки у него были красными от засохшей крови третьего оленя, которого они загнали нынче утром. Пока что день складывался просто великолепно.

Со смехом, шутками и прибаутками, как это принято у довольных жизнью мужчин, Конлайд Уи Кенселайг и его ри туата повернулись спиной к конюшням, прошли мимо крошечной хижины старшего грума, миновали куда более внушительное здание, в котором размещались священники, и обошли кругом переднее крыльцо церкви. Оно вовсе не было их конечной целью, являясь скорее досадной помехой на пути в главный зал. Они как раз гурьбой проходили мимо, когда высокая дубовая дверь церкви скрипнула и отворилась. Мужчины ускорили шаг из опасения, что сейчас их задержит какой-нибудь надоедливый клирик.

— Конлайд? — окликнул его женский голос, и Конлайда охватила паника оттого, что это могла оказаться Бригит.

Однако он сделал вид, что все в порядке, натянул на лицо улыбку и обернулся. Но это была не Бригит, а Морриган ник Конайнг, сестра Фланна. Насколько понимал Конлайд, именно Фланн обладал реальной властью в Таре, хотя было вполне очевидно, что и Морриган пользуется нешуточным влиянием. Все это было так сложно и запутанно!

— Морриган! Как поживаешь? — небрежным тоном осведомился Конлайд.

— У меня все хорошо, благодарю тебя. Я могу поговорить с тобой? Наедине?

— Да, конечно, конечно…

Конлайд терялся в догадках, что ей от него нужно. Морриган всегда старалась помочь ему, была с ним неизменно мила и даже почтительна. Тем не менее она внушала ему страх, хотя он никак не мог понять, что было тому причиной.

«Есть что-то гадкое и нечистое в этом месте…» — подумал он, решив, что всему виной интриги, неизменно процветающие при дворе верховного короля. Конлайд на мгновение задумался, а не увезти ли Бригит к себе домой в Ардсаллах, а Тару послать куда подальше. Впрочем, это наверняка приведет к ссоре с женой, одна мысль о которой вновь заставила его занервничать.

— Идите, ребята, я вас догоню, — напутствовал Конлайд своих приятелей, и те шумной толпой отправились дальше, а Морриган повела Конлайда в притвор[21] церкви.

Они были здесь одни. Конлайд закрыл дубовую дверь, а Морриган обернулась и в упор посмотрела на него.

— Ты хорошо устроился? — поинтересовалась она. — Тебе нравится Тара?

Конлайд кивнул, пытаясь понять, нет ли в ее вопросе какого-либо скрытого подтекста, прекрасно сознавая, что даже прямые вопросы иногда бывают для него неразрешимыми.

— Тара — прекрасный город. Отличное местечко. Да, мне здесь очень нравится.

Морриган улыбнулась, и ее улыбка показалась ему искренней.

— Так я и думала. — Она коротко рассмеялась. — Впрочем, я и сама вижу, что ты хорошо устроился.

Конлайд вежливо улыбнулся в ответ и спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— В общем… — Похоже, Морриган с трудом подбирала слова. — Позволь мне быть первой… Я надеюсь, что стану первой… кто поздравит тебя.

— С моей… женитьбой?

— Нет. Не думаю, что была первой, кто поздравил тебя с этим. Я имею в виду… наследника.

Конлайд растерянно пригладил волосы.

— Чьего?

— Твоего. Твоего сына. По крайней мере, я буду молить Господа, чтобы он оказался сыном. Я хотела поздравить тебя с тем, что твоя супруга носит под сердцем ребенка.

Конлайд прищурился и покачал головой.

— Ребенок? Ты полагаешь, что Бригит беременна?

— Конечно, Бригит беременна. Разве она ничего не сказала тебе?

— Я… А ты откуда знаешь?

— Прости меня, Конлайд, если вы намеревались держать это в тайне. Я никому ничего не скажу. Но женщина всегда замечает подобные вещи. Тем более Бригит такая стройная. У нее уже заметен животик.

Конлайд отвернулся, глядя в темное нутро церкви. Он слабо разбирался в потомстве и похожих материях, если это не касалось лошадей и собак, но при этом был совершенно уверен, что живот у женщины не может вырасти за неделю. Он попытался припомнить, как обстояли дела с беременностью у его многочисленных сестер.

И тут он вспомнил. Она не может быть беременна. И живота у нее никакого быть не должно, потому что они с Бригит… Тогда он понял все.

— Ты уверена? — спросил он, и голос его походил на глухое рычание просыпающегося зверя, но Морриган сделала вид, будто ничего не заметила.

— О да, конечно, уверена. Не сомневаюсь, она просто ждала подходящего момента, чтобы сообщить тебе приятные новости. А теперь я все испортила. — Протянув руку, она погладила его по щеке, заросшей трехдневной щетиной. — Пожалуйста, не говори ей, что я выдала тебе ее тайну.

После того, как Морриган ушла, Конлайд еще некоторое время оставался в притворе, глядя перед собой невидящим взором и пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Что же, получается, она наставила ему рога, пока он с друзьями развлекался на охоте? Или она уже была беременна, когда они поженились?

В конце концов он распахнул высокую дубовую дверь и вышел наружу. Солнце уже скрылось за горизонтом и наступила глубокая ночь, когда он достиг главного зала и вошел внутрь. Прохладный вечерний воздух сменился теплом огромного очага, запахами жареной оленины и горящих факелов, укрепленных на стенах, а тишина в испуге бежала от криков и хохота ри туата. Конлайд опустился на свое место во главе стола, схватил кубок и осушил его до дна. Он хмурился и хранил молчание, но никто из приятелей не заметил его дурного расположения духа, и пиршество продолжалось так, словно его здесь вообще не было.

Перед ним стояли разнообразные яства, но у него напрочь пропал аппетит. А вот вино, мед и эль, которые ему передавали, он не пропускал, щедро вливая в себя эти продукты брожения. Рев ри туата превратился в неумолчный и неразборчивый шум, подобный рокоту прибоя, накатывающий и отступающий, но Конлайд не обращал на него никакого внимания, погруженный в собственные мысли, щедро разбавленные выпивкой.

«За неделю у стервы никак не мог вырасти живот, нет… — заключил он. А в самом ли деле он виден? Он ведь еще ни разу не лицезрел ее обнаженной. — Проклятый трус, жалкое ничтожество». Неужели она была уже беременна, когда они поженились? Тогда к чему выходить за него замуж? И кто отец ребенка?

«Грязная шлюха… выставила меня на посмешище… или она не считает меня мужчиной, достойным спать с ней?» С каждым глотком и с каждой секундой его гнев и смятение только возрастали. А потом ему в голову вдруг пришла еще одна мысль, внезапная и обжигающая, как молния: «А что, если она уже была беременна, когда мы обручились, и вышла замуж за меня только ради того, чтобы убедить остальных, будто бастард — вовсе не бастард, а законный ребенок?» Молния превратилась в ослепительный луч света, который моментально высветил всю головоломку, и та предстала пред ним во всей своей первозданной ясности. Все кусочки мозаики сложились в единое целое.

Конлайд грохнул кулаком по столу и вскочил на ноги.

— Подлая тварь! — проревел он, причем настолько неожиданно, что остальные гуляки затихли и с недоумением воззрились на него.

После недолгого молчания кто-то крикнул:

— Ты имеешь в виду Айдана? — и остальные ответили на его слова дружным хохотом.

— Сука! — вновь выкрикнул Конлайд, схватился за край стола и перевернул его, так что посуда с выпивкой и закуской разлетелась по утоптанному земляному полу, а некоторые гости еле успели отпрыгнуть в сторону. Но уже в следующее мгновение ри туата согнулись пополам от смеха, будучи не в силах вымолвить ни слова.

Развернувшись на каблуках, Конлайд решительным шагом направился к двери. «Надо узнать, беременна ли она, узнать, кто… чертов отец». Позади него, не утихая ни на миг, продолжалось шумное застолье охотников. Никто из них не попытался последовать за Конлайдом, и никто даже не поинтересовался, куда это он направляется.

Глава двенадцатая

— Странные слышатся звуки

От крова у крови земли, —

Снова сплетатель песен

С Наиною льна в разлуке…

Сага о Гисли

Скрип открываемых главных ворот и крики стражников, означающие, что Конлайд вернулся со своими спутниками с охоты, донеслись до Бригит даже сквозь толстые стены, увешанные гобеленами, и забранные ставнями окна королевской опочивальни. Вот они проехали мимо, и стук копыт их коней легкой дрожью пробежал по полу и стенам. А потом вновь наступила тишина.

Так продолжалось вот уже целую неделю, каждый вечер со дня их свадьбы. Сидя в тускло освещенной комнате, она с содроганием представляла себе, что вот сейчас на пороге ее спальни появился Конлайд Уи Кенселайг, ее супруг. Теперь уже их общей спальни.

Подобная возможность вызвала бурю эмоций у нее в душе. Страх был первой и, пожалуй, самой главной из них. Следующей шла надежда. Она ведь завлекла Конлайда в брачный союз с единственной целью — побыстрее консумировать его и тем самым сделать законным своего ребенка. Привлечь Конлайда молчаливым обещанием богатства и секса оказалось столь же трудно, как и заманить голодного волка куском сырого мяса, отчего ее нынешнее положение представлялось ей совершенно необъяснимым. Ведь если он не намерен идти ей навстречу в вопросе консумирования брака, значит, она сделала ужасную ошибку.

Предвкушение? Да, и оно тоже. Бригит вовсе не была равнодушна к вниманию мужчин. Если на то пошло, в первую очередь, именно из-за этого она и оказалась в столь незавидном положении. В конце концов, она стала ждать появления Конлайда в собственной постели точно так же, как ожидала бы, скажем, цирюльника, который должен был удалить ей зуб, — со страхом, но, поскольку избежать этого невозможно, то и со слабой надеждой, что все окажется не так плохо, как она опасалась, и что ее положение все-таки обязательно улучшится после того, как все закончится.

Она отужинала в одиночестве своей спальни, как случалось и в предыдущие вечера, и стала прислушиваться, ожидая уловить какие-либо звуки, свидетельствующие о его приближении, но таковых не было. Ночь выдалась тихой, и ее покой нарушал лишь редкий лай собак да приглушенный смех или крики, доносившиеся иногда со стороны главной залы. Она трудилась над вышивкой при свете чадящей свечи до тех пор, пока у нее не начали закрываться глаза, и тогда Бригит отложила рукоделие на столик и вздохнула. На ней была белая свободная ночная сорочка-лейна из тончайшего льна, мягко облегавшая ее тело, с глубоким вырезом, в котором виднелись полушария ее полных грудей. Надевая ее, она чувствовала себя желанной, но теперь испытывала лишь усталость и разочарование.

Убедившись окончательно, что Конлайд в ближайшее время не появится, если вообще когда-либо сочтет ее достойной своего внимания, Бригит встала, потянулась, забралась в по- отель и укрылась тяжелыми одеялами и шкурами. Она никак не могла понять, отчего он так невнимателен к ней. Живот ее был едва заметен, и она была уверена, что Конлайд ни о чем не подозревает. Мужчины же всегда считали ее исключительной красавицей, и она не сомневалась в том, что не слишком изменилась за последнее время.

Конечно, она слыхала, что бывают такие мужчины, которые предпочитают общество других мужчин, причем не просто в дружбе, айв том, что считается сугубо женским занятием. Впрочем, одна только мысль об этом приводила Бригит в содрогание, поскольку она с трудом представляла, как такое может быть. Тем не менее она начала спрашивать себя, уж не принадлежит ли к их числу и Конлайд. И тогда, вполне естественно, мысли ее вновь обратились к тому, как выпутаться из затруднительного положения, в котором она оказалась.

Некоторое время она лежала без сна, глядя в темноту, ломая голову над тем, как найти выход из ловушки, в которую она угодила, и при этом возвести сына, если у нее действительно родится сын, на трон Тары, предпочтительно с Короной Трех Королевств на голове. Она думала о Харальде, вспоминая его юное тело с рельефным рисунком мышц, и ту легкость, с которой он расправился с людьми, желавшими учинить над ней немыслимое надругательство. Она, словно наяву, вновь увидела его длинные льняные волосы и мощные, как канаты, мышцы на его руках.

В какой-то момент, уже глубокой ночью, она крепко заснула, свернувшись калачиком под грудой одеял. Ей снилось, что ее преследует кто-то невидимый, и она бросилась искать спасения в церкви и успела захлопнуть дверь в самый последний момент перед лицом надвигающейся опасности, а в следующий миг Бригит проснулась, широко распахнутыми глазами испуганно глядя в темноту.

«Что это было?» — подумала она. Стук захлопывающейся двери пришел к ней из ночного кошмара или прозвучал на самом деле? Она склонила голову к плечу и только теперь расслышала какую-то возню в коридоре, ведущем к ее спальне, и ей даже показалось, будто она различает негромкое сердитое бормотание. Неужели к ней наконец пожаловал Конлайд? Если так, то он, скорее всего, слишком пьян, чтобы пригодиться ей.

Бригит села на постели и стала смотреть на дверь, но в спальне было темно, и потому она ничего не видела. Она услышала, как чья-то рука отодвигает засов. Дверь распахнулась, и в комнату проник слабый свет. Конлайд держал в руке свечу, но лучше бы она на него не смотрела — зрелище было не из приятных.

— Конлайд… — С надеждой окликнула его Бригит. — Муж мой…

Откинув в сторону одеяла, она опустила ноги на пол. Конлайд закрыл за собой дверь.

— Встань, — прорычал он, сделал несколько шагов по комнате и поставил свечу на столик.

Бригит встала. Они взглянули друг на друга. Бригит видела, что он пьян, причем сильно. Конлайд слегка покачивался, то и дело вскидывая голову. Он хмурился, и брови его грозно сошлись на переносице.

— В чем дело, муж мой? — спросила Бригит.

Она говорила мягким и успокаивающим тоном, как разговаривала бы с опасным животным, убежать от которого невозможно. И ей действительно было страшно.

— Раздевайся, — приказал Конлайд.

Рука Бригит поднялась к вороту ночной сорочки, но потом она заколебалась. Он что же, намерен в такой вот манере уложить ее в постель? Она мысленно готовилась к самым разнообразным неприятным ситуациям, но эта превзошла самые худшие ее опасения.

— Зачем? спросила она. — Что ты намерен делать?

Конлайд с угрожающим видом шагнул вперед.

— Я сказал, раздевайся! — Он произнес эти слова очень громко, причем последнее почти прокричал.

Бригит запахнула ворот ночной сорочки.

— Муж мой, ты пьян, — сказала она все так же мягко. — Ложись в постель.

Конлайд сделал еще один шаг к ней.

— Ты ждешь ребенка? — пожелал узнать он.

От неожиданности у Бригит перехватило дыхание. Своим вопросом он как будто ударил ее в живот, к чему она оказалась совершенно не готова.

— С чего ты взял… Как такая мысль могла прийти тебе в голову? — запинаясь, пробормотала она.

«Морриган, проклятая сука», — подумала Бригит.

Конлайд еще ближе шагнул к ней и неуклюже замахнулся. Его рука описала широкую дугу, и Бригит все прекрасно видела, но она была охвачена ужасом и потому не шелохнулась. Конлайд ударил ее раскрытой ладонью по щеке, и она отлетела в сторону, а потом, не удержавшись на ногах, упала. Пламя свечи разделилось сначала на два, а потом и на три язычка, комната закружилась вокруг нее, а голова отозвалась колокольным звоном на его удар, когда она рухнула поперек кровати.

Приподнявшись на локтях, Бригит смахнула с лица прядь волос. Конлайд возвышался над нею, сжав кулаки.

— Шлюха! Проклятая потаскуха! Я спросил тебя, ждешь ты ребенка или нет?

Выбросив вперед руку, он схватил ее за ворот ночной сорочки и рывком поднял на ноги. Конлайд, быть может, и не отличался особым умом, зато силищей обладал неимоверной, и потому мог обращаться с ней, как с тряпичной куклой, с которыми она играла в детстве.

Их лица оказались на расстоянии фута друг от друга, и Бригит увидела в его глазах настоящее бешенство. Но за те несколько секунд, которые понадобились ему, чтобы вздернуть ее на ноги, страх Бригит сменился шоком, а потом и в ней проснулась ярость. Она не была тряпичной куклой. Она не была куском окровавленного мяса, годного только на то, чтобы швырнуть его собакам. Она была Бригит ник Маэлсехнайлл, дочерью Маэлсехнайлла мак Руанайда, верховного короля Тары.

— Убирайся к дьяволу, жалкое навозное дерьмо, ответила она, и голос ее походил на рычание раненого зверя.

Она сжала руку в кулак и, как только взгляд Конлайда упал на него, ударила его в промежность. Удар получился сильным, хотя и не совсем точным, так что, когда Конлайд отпустил ворот ее сорочки-лейны и согнулся пополам, это движение было скорее рефлекторным, а не вызванным настоящей болью.

Тем не менее этого оказалось достаточно. Бригит оттолкнула его и метнулась влево, туда, где было больше свободного места для драки. Конлайд взревел, выпрямился и ринулся на нее. Бригит схватила широкую мелкую миску, стоявшую на столике у стены, и швырнула ее в Конлайда, когда он подскочил к ней вплотную. Сначала Конлайда окатил фонтан воды, а потом в лицо ему ударила глиняная миска.

— Шлюха! — выкрикнул Конлайд и попытался поймать ее, но она вновь ускользнула от него и отбежала в дальний угол комнаты.

У изголовья кровати на глаза ей попался высокий напольный железный подсвечник, и она схватила его и с разворота нанесла удар, орудуя им, словно двуручным мечом. Приотстань Конлайд хотя бы на шаг, она раскроила бы ему череп, но он оказался быстрее и успел подскочить к ней вплотную, так что подсвечник угодил ему в плечо, а она потеряла равновесие.

В мгновение ока Конлайд навалился на нее, вцепился ей в шею и надавил большими пальцами на горло. Бригит почувствовала, как глаза у нее вылезают из орбит, и принялась отчаянно царапаться, но он не разжимал хватки. Выражение лютой ненависти не сходило с его лица, и он лишь усиливал давление.

Комната поплыла у нее перед глазами, боль в горле стала невыносимой, как если бы он переломал ей там все косточки. Она пыталась разжать его хватку и выцарапать ему глаза, била пятками по щиколоткам. Сознание готово было покинуть ее, но Бригит продолжала сражаться. И вдруг ладонь ее наткнулась на что-то твердое, висящее на боку у Конлайда, и пальцы ее сомкнулись на рукояти его охотничьего кинжала. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Бригит выхватила его из ножен, согнула руку в локте и вонзила клинок прямо в живот Конлайду.

Эффект оказался мгновенным. Руки на ее горле разжались, Конлайд потянулся к кинжалу, но Бригит вырвала его раньше, чем он успел коснуться лезвия. Пошатываясь и едва держась на ногах, они отпрянули друг от друга. Конлайд согнулся пополам, зажимая руками рану на животе, а Бригит, стоя на подкашивающихся ногах, судорожно хватала воздух ртом. У Конлайда отвисла челюсть, он смотрел на нее широко распахнутыми глазами, а сквозь его пальцы сочилась темная кровь.

Взгляды их встретились, и Бригит почувствовала, как вскипела в ее жилах кровь, кровь многих поколений ирландских королей. Ее охватила такая ярость, какой она еще никогда не испытывала. Это кусок дерьма ударил ее? Ее? Бригит ник Маэлсехнайлл?

— Сукин сын! — взвизгнула она и, шагнув вперед, вновь ударила Конлайда кинжалом в живот.

Он хрюкнул, а потом издал какой-то булькающий звук. Глаза его вылезли из орбит. Бригит схватила его за волосы, заставила выпрямиться и нанесла новый удар кинжалом. Он попытался было согнуться, но она не позволила ему. Вместо этого она вздернула его голову, заглянула ему глаза, удостоверилась, что он смотрит на нее, а потом широким взмахом перерезала ему горло с такой силой, что клинок наткнулся на кость.

Из раны фонтаном хлынула кровь, забрызгав ее с ног до головы, но она не дрогнула, принимая повторное крещение, и не отшатнулась; она стояла и смотрела, как Конлайд беспомощно размахивает руками, а из его рассеченного горла толчками бьет кровь. Потом она оттолкнула его в сторону, он рухнул на пол и еще секунд тридцать бился в агонии, пока его никчемная жизнь наконец не оборвалась.

Бригит смотрела, как он умирает. Она ничего не чувствовала. Ярость ее начала стихать, и руки затряслись мелкой дрожью, но не от страха, отвращения или раскаяния, а от избытка энергии, которая по-прежнему бурлила в ее теле. Она попыталась уронить кинжал на уже неподвижное тело Конлайда, но кровь успела свернуться настолько, что рукоять прилипла к ладони, и ей пришлось отдирать ее левой рукой. Опустившись на кровать, она невидящим взором уставилась на безжизненное тело у своих ног.

«И что дальше?» — спросила она себя.

Глава тринадцатая

Были от крови рдяны

Руки у Фрейи кружев.

Но тут меня ото сна

Нанна льна пробудила.

Сага о Гисли

Бригит еще долго сидела на краю кровати. Взгляд ее был устремлен на тело покойного мужа, лежащее на спине с раскинутыми в стороны руками.

«Восемнадцать лет — и уже дважды вдова, — отстраненно подумала она. — Опасное это дело — жениться на представительнице нашего семейства».

До ее слуха доносились звуки открывающихся дверей и крадущихся шагов за порогом спальни. Шумная и яростная перебранка привлекла внимание слуг, но никто так и не осмелился постучать в дверь и узнать, все ли в порядке. А потом в королевской спальне наступила тишина, что дало остальным желанный повод потихоньку разойтись по собственным комнатам, притворившись, будто ничего не произошло, и избежав участия в дальнейших препирательствах. Во всяком случае, Бригит рассуждала именно так. Как бы там ни было, но в дверь никто не постучал.

Она мельком подумала, а не подслушивала ли под дверью и Морриган. Она, словно наяву, представляла себе выражение живейшего удовлетворения у той на лице, спрятанное под маской деланного сочувствия и озабоченности.

Мысли Бригит то разбегались, то вновь возвращались в прежнее русло, пока она сидела и при свете свечи смотрела на Кон- лайда, истекающего кровью на полу. «Сколько крови…» — подумала она. Куда больше, чем она себе представляла. Вскоре под ним собралась уже целая лужа, которая становилась все шире и шире, пока наконец кровотечение не остановилось.

«Что же мне теперь делать, что?» Руки у нее перестали дрожать, а мысли обрели стройность. В Таре ей оставаться нельзя. Это был ее единственный дом, не считая недолгого периода первого замужества, но теперь здесь становилось небезопасно. Быть может, если бы Бригит ударила Конлайда кинжалом всего один раз, то в свое оправдание она могла бы заявить, что оборонялась, опасаясь за свою жизнь. Она знала, что вскоре на щеке и на шее у нее проступят синяки и ссадины, которые могли подтвердить ее историю. Но ведь она буквально искромсала его, освежевала так, как, несомненно, поступил бы ее отец, поддалась столь дикой ярости, которой сама от себя не ожидала. А вот это объяснить будет уже куда труднее.

Но даже если бы она прибегла к объяснениям, то людей, которые ее выслушали бы, едва ли можно назвать ее друзьями. На троне верховного короля сидел Фланн мак Конайнг, а Морриган, которая наверняка стояла за событиями нынешней ночи, дергала его за ниточки.

Правление Фланна выглядело нарочито временным, но Бригит не сомневалась, что Морриган стремится сделать его постоянным, а Корона Трех Королевств станет к этому приятным довеском. В Таре еще оставались люди, хранившие верность памяти Маэлсехнайлла мак Руанайда, но большинство, поняв, куда ветер дует, встало на сторону Фланна и Морриган.

Единственной независимой фракцией, обладавшей в Таре кое-каким влиянием, оставались ри туата и те вооруженные всадники, которых они прихватили с собой, но вряд ли можно было рассчитывать, что они встанут на защиту женщины, которая выпотрошила их благодетеля, словно пойманную форель.

В конце концов Бригит встала, собранная и решительная.

— Мне надо бежать, — негромко проговорила она.

Но куда? И с кем? Ей предстояло покинуть Тару, но не может же она странствовать по дорогам в одиночку. Бригит принялась мысленно перебирать кандидатуры мужчин, которые могли бы ей помочь, отбрасывая одного за другим.

И вдруг она замерла, а на губах ее заиграла слабая улыбка. «Да, да, есть такой…» — Бригит опустила взгляд на свою ночную сорочку. Кровь уже высохла, и белое полотно покрылось бурыми и жесткими пятнами. Она подумала было, что ей стоит переодеться, но потом отказалась от этой мысли. Окровавленная ткань создаст нужный эффект. Бригит подошла к окну, приоткрыла ставни и осторожно выглянула в щелочку. Ночь оставалась тихой, и нигде не было видно ни души.

Обернувшись, она бросила последний взгляд на спальню и уже приготовилась было вылезти в окно, как вдруг в голову ей пришла неожиданная идея. Пройдя в дальний угол комнаты, она схватила свечу, которая каким-то чудом не упала и продолжала гореть во время ее схватки с Конлайдом. Бригит вновь окинула взглядом комнату, освещенную знакомым тусклым светом.

«Покрывала, — решила она. — И гобелены». Схватив ближайший гобелен за угол, она швырнула его на кровать. Затем она сбросила тяжелые шкуры на пол, оставив на соломенных матрасах лишь шерстяное и полотняное одеяла. Взяв свечу, Бригит поставила ее на пол и подвинула так, чтобы пламя принялось лизать уголок одного из одеял. Язычок огня затрещал, танцуя и чадя, но потом ткань занялась, и он вскарабкался вверх по одеялу, взобрался на кровать и начал пожирать постельное белье. В комнате стало светлее, когда Бригит распахнула ставни ровно настолько, чтобы пролезть в них, спрыгнула на землю и притворила их за собой.

Она поспешила вперед по открытому месту, на котором располагалась королевская резиденция, утопая босыми ногами в холодной грязи. Вот она приостановилась и обернулась. Сквозь узкую щелку в том месте, где ставни были прикрыты неплотно, наружу пробивалась тончайшая полоска света, но в остальном не было видно никаких признаков того, что в комнате разгорается пожар. Стены были толстыми, сложенными из глины с соломой, и она надеялась, что пройдет еще некоторое время, прежде чем пламя распространится настолько, что его кто-нибудь заметит.

Оставив королевский дворец за спиной, она бросилась к темной громаде церкви, смутно видневшейся в ста футах впереди. Еще дальше раскинулся главный зал, из окон которого все еще струился свет, но и там царила тишина. Она представила себе мертвецки пьяных ри туата, валяющихся на полу, подобно ее супругу, хотя, следует надеяться, не в лужах собственной крови. Скорее уж собственной блевотины.

Бригит двинулась вдоль северной стороны церкви, всего В паре футов от грубой каменной стены. Вокруг по-прежнему не было видно признаков того, что ее заметили или подняли тревогу. Перед входом в монастырь она остановилась. Было слишком темно, чтобы разглядеть замок, поэтому она принялась шарить руками по стенам и дубовым дверям, пока не нащупала холодный железный механизм. Она немного повозилась с ним, и вскоре раздался звонкий щелчок, прозвучавший в ночи с пугающей громкостью. От неожиданности у Бригит перехватило дыхание. Тяжелая дверь отворилась вовнутрь, всего на какой-нибудь дюйм и, к счастью, без дальнейшего шума. Бригит распахнула ее еще на несколько дюймов, только чтобы протиснуться самой, и скользнула внутрь. Она не стала закрывать за собой дверь, боясь, что та заскрипит.

Наверное, целую минуту она не двигалась, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Снаружи было темно, но внутри здания было еще темнее. Однако вскоре темнота начала обретать очертания — вестибюль, множество дверей, деревянный сундуку стены. Еще до смерти отца она исполняла обязанности хозяйки всех домовладений в Таре и проверяла работу слуг и рабов, которых отправили привести в порядок жилые помещения братии, так что она знала, какая именно дверь ей нужна. Бригит оставалось лишь надеяться, что с тех пор, когда она в последний раз была здесь, расположение комнат не изменилось.

Она сделала осторожный шажок вперед, потом еще один. И вот уже она движется по коридору, придерживаясь рукой стены и отсчитывая двери на ходу. Она не испытывала ни паники, ни страха, а одну лишь решимость сделать то, что должна, и это изрядно удивляло ее. В последние месяцы у нее было много поводов для удивления, но самым поразительным оказалось это новое открытие самой себя.

Три, четыре, пять… Она слышала мощный храп, доносившийся из-за дверей, за которыми отдыхали плотно поужинавшие монахи и священники. Шесть, семь, восемь… Щиколоткой она ударилась о какой-то темный предмет, который поначалу даже не заметила. Она споткнулась, и эта штука со скрежетом заскользила по полу. Мысленно выругавшись,

Бригит застыла и прислушалась, но, похоже, шум никого не разбудил.

Она двинулась дальше. Еще одна дверь, и вот она у цели. На мгновение она приостановилась. Уж слишком она спокойна. Бригит вызвала в памяти образ Конлайда, представила, как он бьет ее по липу, а его руки впиваются ей в горло, и вновь ощутила, как в душе у нее поднимаются гнев и страх. Она вспомнила отца, лежащего в гробу во время поминального обряда, и глаза ее наполнились слезами. Взявшись за деревянную щеколду на двери, она подняла ее и скользнула внутрь.

В келье было еще темнее, чем в коридоре. Бригит ощущала его присутствие, но ничего не видела. Она неуверенно шагнула к центру комнаты, выставив перед собой руки. И тогда из темноты прозвучал мягкий голос отца Финниана:

— Бригит? Бригит, дорогая, это ты?

— Отец Финниан! Ох, отец Финниан!

Она произнесла эти слова негромко, почти шепотом, и всхлипнула. В голосе ее сквозило отчаяние. Теперь она видела его вполне отчетливо, его темный силуэт вырисовывался в нескольких футах от нее. Несмотря на поздний час, он был не в постели, как она ожидала. А еще она надеялась, что он одет.

— Святая Дева Мария, девочка моя, что случилось? — спросил он, но вместо ответа Бригит бросилась ему на грудь.

Прижавшись лицом к грубой коричневой шерсти его рясы, она почувствовала, как его сильные руки обнимают ее. Он прижал ее к себе, не требуя дальнейших объяснений.

Спрятав лицо у него на груди, она расплакалась, выплескивая все чувства, которые только что возбуждала в себе искусственно, но которые теперь захлестнули ее по-настоящему. Весь ужас, боль потерь и страх, преследовавший ее на протяжении последнего часа, минувшей недели и даже прошедших месяцев, с тех пор, как в Таре появилась Корона Трех Королевств и фин галл, которые перевернули всю ее жизнь, — все это вылилось слезами на темно-коричневую ткань рясы отца Финниана.

Бригит не знала, сколько прошло времени. Выплакавшись вволю, она вспомнила, что времени-то как раз у нее мало и что очищение души — роскошь, которую она не могла себе Позволить. Она отстранилась от отца Финниана, не настолько, чтобы он разомкнул объятия, а чтобы иметь возможность заглянуть ему в лицо, которое теперь различала вполне отчетливо в нескольких дюймах от себя.

— Мой муж, — начала она, поперхнулась и предприняла новую попытку. — Мой муж… попытался убить меня….

— Ах ты, бедняжка, — пожалел ее отец Финниан. В его голосе прозвучала забота, но не удивление.

— Да… он… избил меня. Не очень сильно. Конлайд… Я убила его. Он стал душить меня, и я сорвала у него с пояса кинжал…

Почувствовав, что Финниан отнял правую руку от ее спины, она поняла, что он совершает крестное знамение.

— Ты уверена в этом, девочка моя? Ты уверена в том, что он мертв?

— Да. — Она еще дальше отодвинулась от него, чтобы взглянуть ему в глаза, и его руки уже не обнимали ее. Когда же Бригит заговорила, в голосе ее было больше решимости, чем страха. — Я должна покинуть Тару. Немедленно.

Она увидела, как Финниан покачал головой.

— Почему? Ведь если Конлайд пытался убить тебя, тебя не станут судить строго за то, что ты сделала.

— За это меня сожгут на костре. Морриган, Фланн. Вы же знаете, что им нужен лишь повод, чтобы избавиться от меня.

Финниан промолчал. Бригит была уверена: он прекрасно понимает, что она права. Она ждала от него очевидных вопросов. Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? Ты ждешь от меня помощи? Но вопросы эти не прозвучали, потому что Финниан уже знал ответы на них. Вместо этого он спросил:

— Но как же мы сумеем незамеченными выбраться из Тары? На всех воротах и всех входах и выходах стоят стражники.

А потом в ночи прозвучал чей-то сдавленный и неразборчивый крик. Они оба умолкли и расслышали новый вопль, на этот раз куда более отчетливый:

— Пожар! Пожар!

Они стояли в келье отца Финниана и прислушивались. А ночь снаружи словно бы взорвалась. Повсюду звучали крики, раздавался топот бегущих ног, а вскоре вразнобой зазвонили и церковные колокола, поднимая на ноги всю округу.

— Мы уйдем сейчас, — сказала Бригит и повысила голос. — Сию же минуту. И никто нас не увидит.

Глава четырнадцатая

Ирландия изобилует молоком и медом,

Там нет недостатка в вине, рыбе и птицах,

А еще она славится своими оленями и овцами…

Бреда, VIII век

«Дуб-Линн… Боги играют со мной…» Торгрим Ночной Волк стоял на носу «Черного Ворона», испытывая редкий для него приступ жалости к себе. Он вполне сознавал, что потчует себя нечастым и изысканным кушаньем, восхитительно вкусным в малых количествах, но опасным тем, что к нему можно пристраститься. А если такое случится, то всему придет конец.

Однако сейчас, когда над водой клубился легкий туман, учитывая, сколько им пришлось пережить за последние несколько недель с минимальной выгодой, Торгрим решил, что может побаловать себя редким лакомством, пока проклятый Дуб-Линн вырастал передними по мере того, как гребцы гнали корабль вверх по реке Лиффи.

«Все это было только ради того, чтобы вернуться в Вик, а вместо этого я опять возвращаюсь в Дуб-Линн…»

Не то чтобы это стало для него сюрпризом. Он с самого начала знал, что им придется вернуться в порт. Это пообещал ему Арнбьерн после того, как Торгрим согласился отправиться вместе с ним в плавание. Они должны были присоединиться к набегу, организованному Хескульдом Железноголовым, вернуться в Дуб-Линн, продать здесь свою долю добычи и только потом отплыть обратно в Норвегию. Но в том расположении духа, в котором Торгрим пребывал сейчас, ему было не до рассудительности и благоразумия.

Форт Дуб-Линн раскинулся на обоих берегах реки и даже Вскарабкался на невысокие холмы, протянувшиеся вдоль нее. Повсюду были разбросаны десятки жилых домов и хозяйственных построек. Приземистые квадратные сооружения, некоторые — из дерева, как принято строить у норвежцев, некоторые — глинобитные, с аккуратными соломенными крышами, С клочками земли, огражденными частоколом, разрезавшим коричневую утоптанную землю на более-менее равные наделы. Из-под крыши каждого домика тянулась вверх тоненькая струйка дыма, растворяясь в клочковатых облаках, повисших над городом. Даже с такого расстояния Торгрим улавливал его запах. Небо было серым, река была серой, и весь город тоже выглядел серым и подавленным, словно яркие цвета в этой стране были такой же редкостью, как и солнечный свет.

С десяток судов покоились на илистом берегу или были пришвартованы к немногочисленным пристаням, выступающим в реку. Здесь были и стремительные приземистые драккары для набегов, и широкие осанистые кнорры, перевозившие тонны грузов, которые во все больших количествах прибывали в ирландский порт или уходили из него. Дуб-Линн напоминал Торгриму датский торговый центр Хедебю[22], и, судя по тому, с какой быстротой он рос и расширялся, в самом скором времени он составит ему прямую конкуренцию. За домами, мастерскими и лавками, сдерживая их, словно слишком туго затянутый пояс, высилась широкая земляная насыпь с частоколом, отделяющая норманнский город от всей страны. Подобное бесцеремонное вторжение приводило Ирландию в бешенство, но в своем нынешнем состоянии перманентного хаоса она была не в силах остановить его.

Над водой то и дело раздавался стук молотков, звуки падения чего-то тяжелого и крики людей, занятых какой-то невидимой работой. Ведь население Дуб-Линна состояло не только из воинов, отправлявшихся в набеги. Здесь жили теперь и кузнецы, и плотники, и корабелы, и ювелиры, и купцы, и Тор- гриму даже показалось, что за время его недолгого отсутствия число их увеличилось. У них появились свои дома и жены, ирландки или северянки. Они приехали сюда, чтобы остаться.

«Только не я… Только не я…»

Набег на Клойн не увенчался особым успехом, но и назвать его полным провалом тоже было нельзя. Как только Хескульд Железноголовый вместе с основными силами викингов ворвался внутрь через ворота, которые открыл ему Торгрим со своим отрядом, все попытки сопротивления тут же растаяли, как утренний туман. Защитники города, те, что попроворнее, бежали к башне, вскарабкались наверх по лестницам и втащили их за собой. Прочим оставалось только поднять руки и сдаться, моля о пощаде, которая и была им дарована, поскольку все они были молодыми людьми, способными держать оружие, при этом не слишком скорыми на ногу, что делало их выгодным товаром на невольничьем рынке.

Пока основная часть населения отсиживалась в башне, викинги дочиста и не спеша разграбили городок. Они нашли склады провианта, домашний скот, несколько драгоценных безделушек и еще какое-то количество несчастных ирландцев, которым предстояло отправиться на невольничьи рынки. Собственно говоря, больше там и искать-то было нечего. Даже в монастыре и церкви они обнаружили всего несколько изделий из серебра, не блещущих ни качеством, ни количеством.

— Я согласен с тобой, Торгрим, — сказал Хескульд, пока они смотрели, как их люди переворачивают церковь вверх дном. — Здешние жители заранее знали о том, что мы придем. И успели спрятать все ценное.

Хескульд уже пытался разговорить кое-кого из пленников, а он мог быть очень убедительным, но в конце концов пришел к выводу, что тем действительно ничего не известно. Торгрим согласился с ним. По собственному опыту он знал, что крестьяне не готовы рисковать жизнью ради сохранения богатства своих господ, и порог их долготерпения очень низок.

Торгрим оторвал взгляд от угнетающей панорамы Дуб-Линна, к которому они быстро приближались, и оглянулся на корабли флотилии. «Громовержец», «Серпент» и прочие в хорошем темпе поднимались вверх по реке. Они уже развернули реи вдоль корпусов и готовились опустить их на палубу, сняв заодно и резные головы злобных тварей, украшавшие форштевни их кораблей, чтобы не отпугнуть духов земли, на помощь которых рассчитывали. «Если таковые и есть, сказал себе Торгрим, — то они наверняка завезены сюда из наших родных стран». В Ирландии же не было ничего и никого, кто приветствовал бы викингов с распростертыми объятиями.

Он медленно поворачивался, внимательно вглядываясь в корабли флотилии, полностью отдавая себе отчет в том, что такая инспекция — всего лишь предлог для того, чтобы уголком глаза взглянуть на Харальда и понять, как справляется юноша. Он находился на своем месте, за четвертым от кормы веслом по левому борту. Со спины он ничем не отличался от остальных, разве что ростом был пониже. Его можно было узнать лишь по гриве соломенно-желтых волос, небрежно перехваченных кожаной лентой.

— С ним все в порядке, не волнуйся, — заметил Старри Бессмертный, не поднимая головы.

Он сидел прямо на досках бака, рядом со стоящим Торгримом, и точил кинжал, добиваясь немыслимой остроты. Он трудился над лезвием с оселком в руке, после чего проверял остроту на волосках, растущих на левой руке. Торгрим видел выбритые пятна, оставленные предыдущими испытаниями, но Старри лишь недовольно хмурился и вновь брался за точильный камень.

— Люди думают, что Харальд унаследовал твою удачливость, — продолжал Старри. — Он пришелся им по нраву. Удачливость Торгрима Ночного Волка, но без его нелепых выходок.

— Нелепые выходки, говоришь? Забавно слышать такие слова от тебя.

Старри ничего не ответил, лишь улыбнулся и продолжил возиться с кинжалом. И если Харальд обзавелся некоторым авторитетом в глазах людей Арнбьерна, то это произошло не только благодаря его собственным подвигам, но и тому, что Старри бесконечно превозносил их. Как бы Торгрим ни гордился сыном, он полагал, что не дело отцу им похваляться. В его представлении бахвалиться подвигами собственных детей было столь же дурно, как и кичиться собственными успехами, и потому подобная мысль вызывала у него отвращение. А вот Старри не испытывал на этот счет никаких предубеждений.

После боя Торгрим обнаружил берсерка у ворот. Тот сидел на земле, привалившись к повозке. Ночной Волк решил, что тот наконец-то выиграл путешествие в Вальгаллу, но нет, Старри оказался цел и невредим. А на землю он повалился от отчаяния, и стоило Торгриму поинтересоваться, все ли с ним в порядке, как он запричитал, что снова не получил ни царапины, и принялся жаловаться на судьбу.

Но как только душевные муки, вызванные подобным невезением, унялись, Старри начал возносить хвалу Харальду, с готовностью пересказывая каждому, кто готов был слушать, происшествие с повозкой сена и пожаром у ворот. Торгрим обнаружил, что Старри обладает несомненным даром рассказчика и даже способен вести себя в манере, приближающейся к цивилизованной, когда его не охватывает кровожадная ярость. Берсерк дошел до того, что даже сочинил что-то вроде саги, которую пересказывал по вечерам. До скальда, конечно, ему было далеко, но висы[23] у него получились весьма неплохие. Харальд краснел и отчаянно смущался, не зная, как реагировать на похвалу, что, по мнению Торгрима, было свидетельством подлинной скромности, той самой, которая подобает воину, отчего он стал гордиться сыном еще больше.

Первая встреча Торгрима с Арнбьерном Белозубым после того, как битва закончилась, вышла еще более странной, нежели его разговор со Старри. Арнбьерн увидел его первым, окликнул по имени, и, когда Торгрим обернулся, ярл двинулся ему навстречу, раскинув руки в стороны и сияя своей знаменитой улыбкой.

— Торгрим Ночной Волк! — прокричал он и с энтузиазмом заключил его в объятия, а Торгрим неуверенно ответил ему тем же. — Боги по-прежнему улыбаются тебе! — продолжал Арнбьерн. — Ты сделал невозможное и выиграл для нас битву! Так что я могу поздравить себя с тем, что сделал правильный выбор, пригласив тебя присоединиться ко мне в этом набеге! Можешь спросить кого угодно, все с радостью подтвердят, что я был прав.

Торгрим отстранился и лишь сдержанно кивнул в ответ. Он не умел жонглировать словами, никогда не отличался особым красноречием, а сейчас так и вовсе не знал, что сказать. Разумеется, в словах Арнбьерна звучали фальшивые нотки. Торгрим проигнорировал его приказ и на свой страх и риск отправился в Клойн, хотя об этом знали только они двое. Но в словах Арнбьерна содержался куда более глубокий подтекст. Он как бы намекал, что они вместе с самого начала планировали этот успешный налет или, во всяком случае, должны постараться убедить в этом остальных.

— Боги были добры ко всем нам, Арнбьерн, промолвил наконец Торгрим, и в голосе его не было ни следа ненависти, злобы или презрения.

Он заметил, как на лице Арнбьерна явственно отразилось облегчение. Но почему он должен был сказать что-либо иное? Арнбьерн может приписывать себе незаслуженную славу, но ведь он не сделал ничего плохого Торгриму и его людям. Все в лагере викингов прекрасно знали, кто на самом деле открыл ворота Клойна, а кто в это время нежился в собственном шатре. Торгрим не потерпел бы оскорбления от другого мужчины, как не смирился бы с уроном, нанесенным лично ему или же его чести, но нелепое поведение Арнбьерна вовсе не грозило ему этим.

— Боги дарят нам свое благословение, но ты помог им в этом, — продолжал Арнбьерн с тем же неуемным и неумеренным энтузиазмом. — Когда добыча будет разделена и «Черный Ворон» получит свою долю, вы с сыном можете рассчитывать на тройное вознаграждение. Ате, кто был с тобой, получат двойную часть.

— Это очень щедрый дар, — сказал Торгрим. но в нем нет необходимости.

Однако Арнбьерн настаивал, и Торгрим согласился. Он понимал, что таким образом Арнбьерн рассчитывает купить его молчание, которое он и так получил бы бесплатно, но горькая правда заключалась в том, что Торгриму по-прежнему был нужен Арнбьерн. Ночной Волк был уверен, что их шансы найти корабль, готовый отплыть в Вик, ничуть не возросли за те несколько недель, что они отсутствовали в Дуб-Линне. И Арнбьерн Белозубый по-прежнему оставался для них с Харальдом лучшей, если не единственной возможностью попасть домой.

Старри Бессмертный поднялся с палубных досок бака и сунул кинжал в ножны. Движение это было простым, но в исполнении Старри оно обрело поэтическое изящество и красоту. Сильный, жилистый и гибкий, он, казалось, с легкостью воспарил над палубой, став похожим на птицу, сорвавшуюся в полет и расправившую крылья. Вот он только что он спокойно сидел, подобрав под себя ноги, а в следующий миг уже выпрямился во весь рост. Торгрим никогда не умел двигаться подобным образом, и те годы, когда он мог хотя бы попытаться научиться этому, давно миновали. Он вдруг спросил себя, а сколько же Старри лет. Во всяком случае, он уже не молод. Он прожил уже по меньшей мере тридцать зим. Хотя с таким же успехом их могло быть и сорок, и пятьдесят. Возраст бережно относился к таким людям, как Старри.

— Во имя Тора, что это ты нацепил себе на шею? — полюбопытствовал Торгрим, когда впервые заметил безделушку, болтающуюся на тощей груди Старри на кожаном шнурке.

Старри взял ее двумя пальцами и принялся рассматривать так, словно видел в первый раз.

— Это — твой наконечник стрелы, — сказал он.

Торгрим взял наконечнику него из рук, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Строго говоря, наконечник принадлежал вовсе не ему, а какому-то ирландцу — тот самый, что расщепился о край его меча.

— Зачем он тебе? — продолжал допытываться Торгрим.

А разве тебе он не нужен? Это же знак уважения богов.

С таким же успехом Один мог склониться над тобой и поцеловать тебя в темя, а ты выбросил эту вещь, как мусор. А вот я поднял его сразу же после того, как ты столь неуважительно обошелся с ним. Подбираю за тобой объедки, словно собака под столом.

Но в тоне берсерка не было угрозы. Он всего лишь объяснял положение дел. Торгрим, кстати, частенько удивлялся ровному расположению духа Старри, учитывая, что тот был берсерком. Быть может, приступы боевой ярости изгоняли из его крови сумасшествие подобно тому, как сильная гроза уносит с собой удушливую духоту.

Первым топкого места на илистом берегу, где корабли должны причалить, достиг «Громовержец» Хескульда Железноголового. Нос драккара вылетел на берег, остановился, и за борт начали прыгать воины. Ухватившись за деревянные накладки, они с разбегу выволокли мелкосидящее судно повыше, а Хескульд все это время возвышался на корме, словно закутанная в меха статуя.

Следующим был «Морской Дракон», за которым последовали «Серпент», «Меч Орла» и, наконец, «Черный Ворон». Торгрим покачнулся, когда нос его уткнулся в берег и за борт сбросили сходни. Харальд, естественно, первым вскочил на ноги, первым уложил на палубу свое длинное весло и первым же собрался за борт. Глаза их встретились. Харальд широко улыбнулся и с юношеской легкостью прыгнул, чтобы оказаться по пояс в воде.

За ним последовали и остальные члены экипажа, покидая корабль с такой поспешностью, словно от этого зависела их жизнь. Торгрим, пользуясь теми преимуществами, которые давал ему статус состоятельного и могущественного, пусть и временно оказавшегося не у дел предводителя, предпочел остаться сухим, как и Старри, который, будучи признанным сумасшедшим, имел полное право поступать так, как ему вздумается.

Вперед вышел еще один из членов экипажа «Черного Ворона», держа в руках веревку, сплетенную из обрезков моржовых шкур. Торгрим отступил в сторону, когда тот швырнул один конец стоящим в воде людям, а второй закрепил на палубе. Ночной Волк оглянулся. Не считая воина с кормовым канатом, Арнбьерн и рулевой были единственными, кто еще оставался на борту, и он понял, что больше не может игнорировать ярла. Он двинулся на корму между рядами морских сундучков, стоявших по правому и левому борту судна и служивших скамьями для гребцов. Доски палубы под ногами были вставлены в пазы шпангоутов, но не закреплены намертво, облегчая доступ в трюм, к запасам провианта и добычи или для откачки воды, и потому прогибались под тяжелой поступью Ночного Волка.

— Арнбьерн, я поздравляю тебя с благополучным возвращением и успешным набегом, — начал Торгрим, подходя к ярлу и протягивая ему руку.

Арнбьерн с благодарностью принял ее. По обоим бортам «Черного Ворона» воины взялись за выступы планширя и, проклиная топкий ил под ногами, поволокли изящный корабль на берег.

— А я тебя, Торгрим Ночной Волк. Прими мою искреннюю благодарность за все, что ты совершил во время этого похода.

Торгрим не сомневался, что ярл говорит искренне. Арнбьерн был действительно рад тому, что вернулся обратно вместе со своими людьми и кораблем и что репутация его не пострадала, а сам он стал чуточку богаче.

— Что касается добычи, то да, набег оказался успешным, — продолжал Арнбьерн. — Посмотрим, сколько удастся выручить за этих рабов и остальную ерунду, что нам удалось наскрести. Я позабочусь о том, чтобы тебе с Харальдом немедленно доставили твою долю.

— Благодарю тебя. Мы оба признательны тебе за тот шанс, что ты нам дал, — сказал Торгрим, но Арнбьерн лишь небрежно отмахнулся. — Но остается еще вопрос возвращения в Норвегию, — продолжал он. — Надеюсь, я не делал секрета из того, что очень хочу вернуться к своему хозяйству в Вике.

— Да, да, конечно! — с энтузиазмом воскликнул Арнбьерн. Знаешь, я ведь тоже не отказался от намерения вернуться в Норвегию. У меня там остались жена и дети, и я ужасно скучаю по ним. Вот уладим нынешние дела и поговорим

О том, как вернуться домой. — Он широко улыбнулся и схватил Торгрима за руку, а другой похлопал его по плечу.

— Благодарю тебя, Арнбьерн, я очень рад это слышать, — ответил Торгрим, но особой радости в его голосе не было.

Напротив, его снедали самые дурные предчувствия. Он понимал, что, в сущности, у него не было иного выхода, кроме как целиком положиться на слово Арнбьерна Белозубого, который обладал искренностью ядовитой змеи.

Глава пятнадцатая

Сумрак настал,

Нам ехать пора

По влажным нагорьям…

Доедем ли мы,

Или нас одолеет

Йотун[24] могучий?[25]

Поездка Скирнира[26]

Прошло всего несколько минут, быть может, пять, а быть может, и того меньше, после того, как Бригит и отец Финниан впервые услышали крики «Пожар!», а они уже вышли из монастыря в ночь. Но казалось, что за эти несколько минут весь мир изменился самым решительным образом, словно наступил Конец Времен.

Пожар… Немногие слова способны вселить такой парализующий ужас, поскольку сил, несущих в себе настолько быстрое и полное разрушение, в мире не так уж много. Наступление яростной грозы или урагана можно предсказать за несколько часов. Даже врага, готовящегося напасть внезапно, можно обнаружить задолго до того, как в воздухе свистнет первая стрела.

Но пожар? Он приходит молчаливо и неслышно, а когда его удается обнаружить, вырваться из его смертельной хватки зачастую бывает уже невозможно.

Именно так случилось и с королевским дворцом. Бригит, разумеется, первой в Таре узнала о пожаре, а отец Финниан, так уж вышло, — последним. Когда братья распахнули двери своих келий и дружно затопали по темному коридору, отзываясь на крик «Пожар!» с той же готовностью, как и на призыв к молитве, Финниан достал из сундучка в ногах своей койки одну из своих коричневых ряс и помог Бригит надеть ее через голову. Он подвернул ее несколько раз в талии, чтобы она не волочилась по земле, и подвязал на поясе простой веревкой.

Бригит подняла руки, позволяя ему оправить на себе монашескую одежду. Пальцы у него были сильными и ловкими, и он действовал без колебаний, не испытывая и неловкости, какую часто демонстрируют мужчины в подобных ситуациях. И его уверенность вселила в Бригит надежду.

Финниан закончил возиться с рясой и приотворил дверь своей кельи, чтобы осторожно выглянуть в коридор. Бригит отступила вглубь комнаты, укрываясь в тени, но монастырь был уже пуст. Все его обитатели отправились на пожар, чтобы помогать тушить его или же глазеть на него, в соответствии с собственными предпочтениями.

— Идем, — сказал он, и Бригит последовала за ним.

Они тихонько двинулись по коридору. Дверь в самом конце его была распахнута настежь, и отблески пожара уже заглядывали внутрь, освещая им путь, отчего идти было намного легче. У входной двери они приостановились, отец Финниан накинул клобук рясы на голову Бригит, и они поспешили наружу.

Со всех уголков крепости к пылающему дворцу сбегались люди. Многие кричали на ходу, но ни слов, ни их намерений Бригит понять не могла. Церковные колокола заходились набатным звоном, словно кто-либо в Таре мог еще не знать о пожаре. Она увидела, как от колодца протянулась цепочка людей, передающих друг другу ведра с водой.

«Удачи вам», — подумала она.

Финниан взял ее за руку и повлек за собой подальше от монастыря, к тому месту, откуда они могли без помех наблюдать за происходящим.

— Боже милостивый, да это же горит королевский дворец, дитя мое! — воскликнул он.

— Господи, спаси их и сохрани, — тоном, в котором сквозило лицемерное удивление, отозвалась Бригит, и оба перекрестились.

Северо-восточная часть большого здания была объята пламенем, языки огня вырывались из окон бывшей спальни Бригит, лизали стены и подбирались к соломенной стрехе. Как только загорится солома, все будет кончено.

Каким бы завораживающим ни было зрелище, задерживаться надолго Бригит не намеревалась. Лучшего момента, чтобы незамеченными выскользнуть за ворота, ожидать не приходилось. Но Финниан не трогался с места, и взгляд его был прикован к горящему дворцу. *

— Это же твоя спальня прямо в самом центре пекла, не правда ли? — спросил он. Шок оттого, что загорелся именно королевский дворец, уже миновал, и голос священника прозвучал ровно и спокойно.

— Да, увы…

— Ты знала, что она горит?

— Нет… я… Наверное, во время драки опрокинулась свеча… Это было ужасно, и я ничего не заметила… — запинаясь, пробормотала Бригит. Слова не шли у нее с языка, и она почувствовала, что ее вновь душат слезы.

Финниан долго смотрел на нее, а потом негромко сказал:

— Что ж, нам пора идти.

Повернувшись спиной к пылающему зданию, они направились к воротам в северной стене крепости. Пожар давал достаточно света, чтобы они поняли: стражи там нет, и никто не станет расспрашивать их, отчего это они решили покинуть Тару среди ночи.

Дойдя до ворот, они вновь остановились и оглянулись. Никто не обращал на них внимания, и тогда они отодвинули деревянную задвижку, запиравшую дубовую дверь. Это были не главные ворота, через которые можно было выехать на повозке, а всего лишь маленький проход, способный пропустить одинокого всадника. Посему отодвинуть засов и выскользнуть наружу оказалось достаточно легко. Они так и сделали, и толстая стена моментально приглушила звуки хаоса, доносившиеся из крепости. Они быстро растворились в темноте. И больше ни разу не оглянулись.

Луны на небе не было, но, как только их глаза, ослепленные светом пожара, пожирающего королевский дворец, привыкли к темноте, они без особого труда различили темный шрам дороги, уводящей в южном направлении. Они двинулись по ней, две закутанные в рясы фигуры, почти невидимые в ночи. Нужды в словах не было, и потому они шли молча.

Так продолжалось несколько часов, и их босые ноги беззвучно ступали по мягкой земле. Стены Тары скрылись за холмами, крики и перезвон колоколов стихли вдали, и вскоре о королевской резиденции стало напоминать лишь тусклое свечение на горизонте. Но потом начало угасать и оно: или огонь удалось наконец погасить, или же дворец сгорел дотла.

Вместе с потрясением уходили и силы. Бригит все чаще спотыкалась, наваливаясь на отца Финниана. Она трясла головой, терла глаза и заставляла себя переставлять ноги. И вдруг на нее снизошла убаюкивающая темнота, теплая и ласковая. Бригит вновь споткнулась, пришла в себя и поняла, что заснула на ходу.

— Пожалуй, нам пора отдохнуть, — негромко предложил отец Финниан.

На востоке появились первые проблески рассвета, позволившие разглядеть дубовую рощицу футах в ста от дороги. Финниан повел ее туда по прохладной сырой траве, и им пришлось немного подняться по склону, прежде чем они оказались в самом центре рощицы.

— Боюсь, что лучшего места для ночлега нам не найти, — сказал он.

Она повалилась на мягкую землю, с наслаждением вытянув гудящие ноги.

— Ни одна пуховая постель во дворце не может быть более желанной, — пробормотала она.

Финниан что-то ответил ей, но Бригит не разобрала его слов сквозь сплошную пелену усталости, опустившуюся на нее. Не успев переспросить его, она мгновенно заснула.

Бригит вымоталась до предела, физически и эмоционально, что сейчас стало для нее благословением. Несмотря на весь пережитый ужас минувшей ночи, несмотря на твердую землю и сырость, проникавшую сквозь грубую шерсть рясы, спала она крепко и без сновидений. Во сне она даже ни разу не пошевелилась, сохраняя позу, в которой повалилась на землю, и на протяжении нескольких часов оставалась совершенно неподвижной, словно лежала в могиле.

Наконец она проснулась, но глаза ее отказывались открываться, а тело замерло в том же положении, что и в тот момент, когда сон сморил ее. Однако она чувствовала, что и оно отказывается ей повиноваться. Она приказала себе открыть глаза и пошевелить рукой, но ни веки, ни руки не слушались ее. Ее словно бы придавило сверху тяжелым грузом одеял. Бригит не могла шелохнуться. И тут до ее слуха начали долетать звуки. Она услышала пение птиц и какое-то шуршание в траве рядом с собой. Она попыталась подать голос, но с губ ее сорвался лишь сдавленный хрип, и тут же чья-то рука зажала ей рот.

Наваждение рассеялось. Глаза ее открылись. Оказалось, что Бригит смотрит в землю, на заросли папоротников и стволы дубов неподалеку. Повернув голову, она подняла глаза и увидела серьезное, но спокойное лицо отца Финниана. Он прижал палец к губам и прошептал: «Ш-ш-ш», мягко и почти неслышно, легче невесомого дуновения ветерка в вершинах деревьев. Бригит кивнула в знак того, что все понимает, и он отнял руку от ее лица.

Тихо и беззвучно она приподнялась на локте. Мышцы у нее свело судорогой, и они громко протестовали против любого движения, но она лишь стиснула зубы, заставляя себя хранить молчание, потому что так велел отец Финниан. Она не знала почему.

Сам он присел рядом с ней, упираясь коленом в землю и пригибаясь так низко, что заросли папоротника-орляка впереди почти полностью скрывали его от дороги. Он склонил голову к плечу, словно прислушиваясь к чему-то. Бригит же не слышала ничего, кроме того, что ожидала услышать: пения птиц, шелеста ветра и стрекота насекомых. Тяжелые тучи и моросящий дождь рассеялись, и над головой сияло голубое небо с разбросанными по нему белыми пушинками облаков. Перемена погоды подняла Бригит настроение и вселила в нее капельку оптимизма.

А потом она услышала то, к чему уже давно прислушивался отец Финниан, и оптимизм ее улетучился. Лошади. Стук копыт на дороге, далекий, но с каждым мгновением становящийся все ближе. Сколько ехало всадников, сказать она пока не могла. Но их явно было больше двух, это уж наверняка. Они скакали быстро, но не галопом. В этой части Ирландии всадникам взяться было просто неоткуда, иначе как из Тары.

Она подползла поближе к кустам, стараясь не производить ни малейшего шума. Стук копыт на дороге раздавался уже совсем близко. Всматриваясь в переплетение зеленой листвы, она наконец увидела всадников. До них оставалось не больше мили, и они приближались. Бригит почувствовала, как позади нее отец Финниан устраивается поудобнее, выбирая место, с которого ему было бы лучше их видно.

Они ждали и наблюдали в полном молчании. Шесть всадников ехали быстрой рысью. За их спинами развевались длинные накидки. Когда они подъехали ближе, Бригит рассмотрела туники ярких цветов и мечи на поясах, которые нещадно колотили их по ногам, когда они покачивались в седлах в такт движению лошадей, но они все еще были далеко, чтобы она могла узнать их.

Часто и неглубоко дыша, она затаилась в неподвижности, ожидая, когда они окажутся совсем рядом. Она уже видела, что они смотрят не прямо перед собой, а обшаривают глазами окрестности. Она вдруг ощутила себя совершенно беспомощной и как будто голой и поспешно отползла назад на несколько дюймов. Вот их смутные очертания стали видны отчетливо, и Бригит узнала их.

«Патрик, мерзкая ты сволочь», — подумала она. Патрик, доверенный слуга Морриган. Она догадалась, что Доннелл вместе с другим отрядом отправился в противоположную сторону, а остальные рассеялись по дорогам, ведущим из Тары. Она узнала нескольких дружинников и кое-кого из ри туата, кого предпочла бы забыть поскорее.

Они подъехали еще ближе, не замедляя хода, а когда поравнялись с рощицей, Патрик повернул голову и взглянул прямо на нее. Так, во всяком случае, показалось Бригит. Но все-таки их разделяла сотня футов, и ничто в выражении лица Патрика не говорило о том, что он заметил ее или вообще обратил внимание на что-либо. Он отвернулся, и кавалькада промчалась мимо.

Отряд Патрика скрылся в низине и поднялся на гребень соседнего холма, прежде чем Бригит или Финниён решились нарушить молчание.

— Морриган, — негромким обвиняющим тоном проговорила Бригит. — Патрик — слуга Морриган. Она отправила его на охоту за нами.

— Может быть… — обронил Финниан.

— Может быть? А что еще они могли здесь делать?

— Хороший вопрос. Но ведь они не знают наверняка, жива ты или нет. Пожар, без сомнения, уничтожил добрую половину королевского дворца, если не весь целиком. Им пока не известно, была ты внутри или нет. И, кстати, Патрик вместе с этой шайкой не слишком усердно занимался поисками, если вообще ими занимался.

Они помолчали немного, глядя, как фигурки всадников уменьшаются вдали; стук копыт их коней вскоре заглушили шум ветра и пение птиц. Наконец Финниан заговорил вновь:

— Твоя сорочка была уже почти совсем сухая.

— Что?

— Твоя сорочка. Когда ты пришла в мою келью. Ты была в панике, но кровь на твоей сорочке уже высохла. Или ты пришла ко мне не сразу?

— Нет… — Она запнулась, подбирая слова, пытаясь угадать, к чему клонит Финниан. — Я не помню, что я делала. Я не думала… Какая теперь разница?

— Никакой. Совершенно никакой.

— А вы, — продолжала Бригит, меняя тему разговора, — вы были одеты, когда я вошла. Я думала, что застану вас в постели.

— Ах, девочка моя, ты шагала по коридору, словно армия Иисуса Навина при штурме Иерихона[27]. Поэтому я сразу догадался, что происходит нечто необычное.

Они помолчали еще немного. В животе у Бригит урчало от голода, ноги ныли после вчерашнего марша, и она спросила себя, сможет ли сегодня сделать хоть шаг. И тут Финниан сказал:

— Ты просила меня помочь тебе убраться из Тары. Я знаю тебя, девочка моя, и уверен, что ты не стала бы бежать куда глаза глядят. Ты точно знаешь, куда хочешь попасть. Так куда же?

Бригит ответила не сразу. Разумеется, она догадывалась, что рано или поздно такой момент настанет. Она долго ломала над этим голову, сидя на краю кровати, у тела своего мертвого супруга, пока его кровь подсыхала на ее одежде.

Куда мне скрыться?

Она сидела молча, но вопрос этот громким эхом отдавался у нее в ушах. Любое из маленьких королевств, добраться до которых она могла пешком, было лояльным Фланну как наиболее вероятному престолонаследнику, либо там так боялись его, что отказали бы ей в приюте. Любое же королевство, расположенное слишком далеко, чтобы находиться в сфере влияния Фланна, по той же самой причине едва ли могло ей пригодиться. Да, там она могла рассчитывать найти прибежище, могла даже выйти замуж за кого-либо из ри туата, но и только. А подобные вещи ее не привлекали. Ее интересовало только одно — трон Тары, и она собиралась сначала занять его сама, а потом передать своему ребенку.

И на всем белом свете было только одно место, где она могла отыскать союзника, который помог бы ей в этом.

— Есть только одно место, куда я могу пойти, отче, — сказала она наконец. — Одно-единственное. Дуб-Линн.

Глава шестнадцатая

Скальда в обманных снах

Нанна льна посещает,

Иль тетивы испытатель

Старым вовек не станет.

Сага о Гисли

Еще до того, как «Черный Ворон» вытащили на берег и закрепили канатами, здесь оказался Орнольф Неугомонный. Стоя по щиколотку в прибрежном иле, он, мертвецки пьяный, приветствовал их восторженным ревом. Торгрим смотрел, как Харальд подходит к деду, раскинув руки в стороны, и как Орнольф заключает его в медвежьи объятия. Учитывая то, что Орнольф выглядел массивным и неуклюжим, с густой рыжей бородищей, изрядно припорошенной сединой, и длинными волосами, торчащими в разные стороны, объятия в буквальном смысле получились медвежьими.

— Торгрим! Торгрим! — заорал Орнольф. — Иди-ка сюда и попробуй объяснить мне, как такое изнеженное создание, как ты, могло породить на свет такого мужчину, как Харальд! Я точно знаю, что моя дочь была тебе верна, так что дело здесь в чем-то другом!

Торгрим оглянулся на Арнбьерна, и тот ответил ему слабой улыбкой, выразительно приподняв брови. Торгрим кивнул, и между ними протянулась ниточка взаимопонимания и даже некоторой симпатии, чего никогда не бывало ранее.

— У меня тоже есть тесть, — признался Арнбьерн. — Так что тебе лучше подойти к нему.

Торгрим поставил ногу на планширь и прыгнул через борт, его кожаные сапоги по щиколотку увязли в иле реки Лиффи.

Услышав за спиной мягкий всплеск, он понял, что Старри Бессмертный последовал за ним. Арнбьерн же, несомненно, подождет, пока его люди не подадут на борт сходни, чем они в настоящий момент и занимались.

— Торгрим!

Левой рукой Орнольф по-прежнему крепко прижимал к себе Харальда, а правую протянул Ночному Волку, при этом ухитряясь удерживать еще и наполовину опустошенный кубок, что само по себе можно было счесть подвигом. Тор- грим обнял Орнольфа, как того требовали простая вежливость и уважение, безо всякого, впрочем, энтузиазма, чего Орнольф, похоже, не заметил, едва не задушив отца и сына в объятиях. Торгрим не уставал поражаться силище и закалке старика.

— У нас ходят впечатляющие байки о подвигах моего внука в Клойне, поистине впечатляющие! — сообщил Орнольф, ослабляя хватку. Голос его звучал громче необходимого, но, по крайней мере, кричать он перестал. — Тебя тоже вспоминают, Торгрим, поскольку ты, очевидно, имел какое-то отношение к случившемуся.

— Байки? — переспросил Торгрим. — Какие байки здесь могут рассказывать, если флотилия вернулась только сейчас?

— Ха! Не будь дураком! — ответствовал Орнольф. — Ты же знаешь, что слово путешествует быстрее самого быстрого корабля. Боги разносят вести о подвигах храбрецов впереди тех, кто эти подвиги совершил.

Торгрим кивнул. Очевидно, боги и впрямь поспешили принести сюда известия о победе и нашептали их на ушко тем, кто оставался на берегу. Ему не раз случалось стать свидетелем тому, как новости о великихделах распространялись быстрее, чем это было в человеческих силах.

— Так, а это кто тут у нас? — полюбопытствовал Орнольф. Вся троица обернулась и увидела, что в нескольких шагах от них стоит Старри, молчаливый и неподвижный.

— Это Старри, — пояснил Торгрим. — Он сыграл важную роль в битве и несколько раз спасал жизнь мне и Харальду. Старри, это мой тесть, Орнольф из Вика.

Старри и Орнольф пожали друг другу руки, и Орнольф заметил:

— Есть в тебе что-то эдакое, парень. Кто-нибудь другой Принял бы тебя за берсерка, но если так, то мне все равно. Иной берсерку руки не подаст, пока он не понадобится в битве, но я не принадлежу к их числу.

Старри ограничился тем, что кивнул и крепко пожал Орнольфу руку, а старик воскликнул:

— Ладно, идемте в медовый зал! Скоро там будут пить за ваше здоровье, и если Орнольф уже слишком и стар и немощен для того, чтобы снискать славу самому себе, то, по крайней мере, еще может понежиться в лучах славы своего внука! И зятя, разумеется.

И они вчетвером зашагали по вымощенной досками дороге мимо стоящих в плотном строю домов и мастерских, сквозь клубы чадного дыма и стук молотков, вверх по улице в сторону медового зала, почти дотла сожженного Торгримом и его людьми еще в то время, когда Дуб-Линн находился в руках датчан. Но теперь город был полностью отстроен норвежцами, захватившими крепость.

В общем-то, Торгрим был не в настроении для шумной пирушки. Он устал, у него вновь начиналась черная хандра, и ему хотелось остаться одному, чтобы на досуге предаться невеселым размышлениям и воспоминаниям о доме. Но, учитывая обстоятельства и то, что за дело взялся сам Орнольф, он попросту не имел возможности отказаться. Ко всему прочему, он еще и не рискнул бы оставить Харальда одного на попечение деда.

Медовый зал, к которому они направились, был выстроен в скандинавском стиле и возвышался над ними отвесной скалой, выглядевшей угрожающе в тусклом вечернем свете. Большие двери были распахнуты настежь, образуя прямоугольник ослепительного света, словно внутри бушевал пожар, и наружу выплескивались шум и клубы дыма. Орнольф буквально втолкнул Торгрима и Харальда внутрь впереди себя.

Не было для Торгрима Ночного Волка ощущения более знакомого, нежели атмосфера медового зала, если не считать, пожалуй, родного дома. Запах жарящегося мяса, разлитой выпивки, скопления мужских тел; пьяные беседы на повышенных тонах, изредка перемежаемые воплями рабынь, стуком деревянных кружек и тарелок, — весь этот хаос, освещаемый отблесками огня в очаге, который то вспыхивал ярким пламенем, то угасал, погружая помещение в полумрак, был ему хорошо знаком, одновременно успокаивал его и возбуждал. Шум, оглушительный и до их появления, казалось, стал еще громче, образуя водоворот и устремляясь кверху, словно стая птиц, сорвавшихся в полет.

Орнольф схватил Торгрима и Харальда за руки и поднял их вверх, воскликнув:

— Ха! Они ждали вас!

После его слов зал взорвался приветственными криками и стуком тарелок, кулаков и рукоятей ножей по деревянным столам. У самого очага стоял Хескульд Железноголовый вместе с другими ярлами, и все они подняли вверх свои кубки, присоединившись к общим крикам. Харальд улыбался во весь рот. Торгрим помнил, что были времена, когда и он наслаждался подобным зрелищем как изысканным яством, но сейчас оно вызывало у него одно лишь смущение и досаду.

Старри подался вперед и зашептал Торгриму на ухо:

— Торгрим, неужели ты штурмом взял ворота Асгарда и похитил сокровища богов? Должно быть, я пропустил столь важное событие, но подобный энтузиазм ничем иным объяснить невозможно.

Торгрим расслышал усмешку в голосе Старри и сам улыбнулся в ответ, но веселья в ней не было. Если бы нечто подобное сказал ему кто-нибудь другой, то в его нынешнем расположении духа весельчак дорого заплатил бы за неуместную шутку.

Полдень плавно перешел в вечер, а потом и в ночь, а хорошо знакомое буйное гулянье все продолжалось; выпивка лилась рекой, викинги соревновались в обжорстве и исполняли старые песни дружным ревом, уделяя главное внимание не мелодии, а громкости. Временами из темных углов доносилась шумная возня и женский писк. За столами звучали байки

И оскорбления, с энтузиазмом поднимались тосты. После своего возвращения в Дуб-Линн с Олафом Белым Орнольф не отлучался отсюда ни на миг, и Торгриму казалось, что он прижился в медовом зале в роли щедрого и великодушного ярла, распоряжающегося рабынями, заказывающего еду и выпивку и рассаживающего гостей по местам.

И, к удивлению Ночного Волка, мужчины и рабыни слушались его, выполняя его распоряжения, но, как он подозревал, делали это потому, что старикан забавлял их, а не потому, что признавали за ним какую-либо власть или авторитет.

— А, Торгрим! — сказал Орнольф, с большой осторожностью опускаясь на лавку, на которой сидели Торгрим и Харальд. К вящему неудовольствию Ночного Волка, он протянул свежий кубок с медом уже и так раскрасневшемуся и нетвердо державшемуся на ногах юноше. — Здесь, в Дуб-Линне, есть все, чего только может пожелать мужчина! Повсюду женщины, причем ирландки, послушные и услужливые! Свежая еда! Говорю тебе, каждый день, когда отворяются ворота, земледельцы, овцеводы, торговцы рыбой и все прочие устремляются сюда со своим товаром. Эти ирландцы могут нас ненавидеть, но будь я проклят, если они не любят торговать с нами, получая взамен серебро и золото!

— Это не наш дом, — сказал Торгрим, забирая у Харальда кубок и делая большой глоток.

— Вот именно! — взревел Орнольф. — Отправляясь за добычей из Вика, нам приходится пересекать моря и океаны. А здесь достаточно проплыть вдоль побережья, взять то, что нам нужно, а потом за серебро купить еду и выпивку у тех самых людей, у которых мы и отняли это серебро! Это же дьявольски удобно!

— Орнольф прав, — заметил Старри, который за весь вечер проронил всего несколько слов, и осушил свою чашу до дна, словно от этой реплики у него пересохло в горле.

— Он действительно прав, — согласился Торгрим, но никто не может сказать, как долго еще сохранится подобный порядок вещей. Несмотря на все эти напыщенные речи, в Клойне мы взяли совсем мало добычи. Хуже того, ирландцы могут начать помогать друг другу. Если они объединятся, мы не сможем разбить их.

— Ха! Мы не доживем до этих времен! — провозгласил Орнольф. Они так и будут драться друг с другом, словно бешеные дикие собаки!

Дикие собаки… Торгрим отвернулся и стал смотреть в огонь. Этот разговор прискучил ему. За все то время, которое он по проклятию богов провел в Ирландии, он по-настоящему узнал лишь одного местного уроженца. Женщину. Морриган, рабыню. Она была красива и обладала даром целительницы, и на ее долю выпало много страданий и унижений. А еще она была опасной и очень непростой, подобно горам плавучего льда в северных морях: они так красивы и мирно возвышаются над водой, но при этом большая их часть остается скрытой от посторонних глаз. Именно она способна сокрушить неосторожного морехода.

Торгрим никого не знал в Ирландии, кроме Морриган да еще Альмаиты, жены кузнеца Йокула, у которого они снимали угол. А вот с Харальдом все было по-другому. Харальд побывал в Таре, которая считалась в этих местах королевской цитаделью. Его умыкнула Морриган и использовала в качестве пешки в своих непонятных интригах, хотя и обращалась с ним достаточно хорошо. Сын рассказывал, что роскошью и убранством королевский дворец не уступает тем, что он видел в Норвегии, и что в крепости есть церковь и множество домов. У Торгрима сложилось впечатление, что там можно поживиться богатой добычей, хотя вряд ли это будет так же легко, как в Клойне.

Впрочем, нет, была и еще одна женщина. Брагит или что-то в этом роде. Торгрим никак не мог привыкнуть к странным ирландским именам. Бригит. Да, кажется, ее звали именно так. Харальд очень сдержанно отзывался о ней, и Торгрим видел, что о многом сын попросту умалчивает. Юноша совершенно не умел врать, и разоблачить его мог даже младенец.

Его внимание вдруг привлек какой-то необычный звук, резким диссонансом раздавшийся в общем гуле. Он поднял голову. В зале чувствовалось напряжение. Торгрим уже давненько подметил его, но не придал этому факту особого значения. Однако сейчас, обводя взглядом лица людей, освещенные отблесками пламени очага, раскрасневшиеся и потные, он ощутил, что наступает некий переломный момент. Те скандинавы, которые не были с ними в Клойне, начали уставать от шумных здравиц и самодовольного поведения победителей. Они не вошли в состав отряда налетчиков и теперь искали возможность сорвать зло на ком-нибудь из тех, кто принимал участие в набеге. И выбор их пал на Харальда.

Торгрим не видел, с чего все началось, но ничуть не удивился происходящему. Харальд умудрился влить в себя примерно треть тех разнообразных напитков, которые передавал ему Орнольф, несмотря на все попытки Торгрима перехватить их. Юноша, непривычный к столь обильным возлияниям, нетвердой походкой двинулся через зал, без сомнения, в поисках местечка, где можно было облегчиться, и задел плечом хмурого здоровяка, один глаз которого напрочь закрывал уродливый шрам, пересекавший его лицо подобно глубокому горному ущелью.

В зале было слишком шумно, а Харальд и его противник находились чересчур далеко, чтобы Торгрим мог разобрать слова, но в том и не было необходимости. Он уже сотни раз слышал их раньше, в сотнях дурацких стычек, вспыхивавших в медовых залах по всему побережью Норвегии и в Хедебю.

Ты толкнул меня, парень. Что ты хочешь этим сказать?

Ничего. Я ничего не хочу этим сказать. Это вышло случайно.

Случайно? Ну, сейчас я тебе покажу, что значит проявлять ко мне неуважение…

Или что-нибудь в этом роде. Торгрим вскочил, когда человек со шрамом сгреб Харальда за тунику на груди и сжал кулак. Будь Харальд трезв, Торгрим поспорил бы, что шлюхин сын со шрамом получит на орехи, но Харальд был изрядно пьян.

— Тронешь мальчишку — и будешь держать ответ передо мной! — крикнул Торгрим, но в общем гуле никто не расслышал его слов, а если и расслышал, то не придал им значения.

И тогда с диким криком, который привлек внимание всех в зале, Старри Бессмертный вскочил с лавки, запрыгнул на стол, пробежал по нему три шага и взлетел в воздух. Совершив кувырок, он приземлился на утрамбованный земляной пол в нескольких дюймах от здоровяка со шрамом и Харальда. В шумном дотоле помещении воцарилась тишина. Все застыли, словно зачарованные, глядя на картину, как будто изображенную на гобелене: Старри, замерший там, где приземлился, здоровяк, одной рукой державший Харальда за грудки и замахивающийся другой для удара, и сам Харальд, блестящими глазами взиравший на него. И тут Старри крутнулся на месте и шутовски раскланялся в пояс, раскинув руки в стороны, словно ожидая аплодисментов от всех, кто наблюдал за представлением.

Пауза затягивалась. А затем зал вдруг взорвался смехом, криками и аплодисментами. Старри вновь поклонился.

Торгрим протолкался сквозь толпу и шагнул к здоровяку, который по-прежнему держал Харальда за тунику.

— Уймись, дружище, — окликнул он его. — Отпусти мальчишку, и давай лучше выпьем вместе.

Если Старри так ловко сумел плеснуть в огонь воды, то Торгрим не намеревался раздувать его вновь.

Но человек со шрамом не желал примирения. Он искал драки, а вместо этого, как ему казалось, превратился в объект насмешек. Торгрим видел, что если раньше он лишь притворялся, что взбешен якобы нанесенным ему оскорблением, то сейчас разозлился всерьез.

— Пить с такими ублюдками, как вы двое? Нет уж, спасибо.

Черная хандра, таившаяся на задворках сознания Торгрима весь вечер, начала окутывать его, словно быстро сгущающийся туман. «Этот идиот не мог выбрать себе более неподходяще — го человека для ссоры», — подумал он. Торгрим сделал еще один шаг впереди остановился. Воцарилось хрупкое равновесие; разнонаправленные силы сдерживали его гнев и злобу здоровяка со шрамом. А потом эти силы вдруг исчезли, причем так быстро, что Торгрим даже не заметил, как это случилось, — что вызовет у него изрядное беспокойство, когда он немного погодя будет обдумывать события минувшей ночи. Он начал терять хватку.

Здоровяк со шрамом выбросил кулак с быстротой и силой катапульты, а Харальд — потрясенный, с широко раскрытыми глазами и весьма нетрезвый — просто стоял и тупо смотрел на него. Первым с места сорвался Старри, совершив стремительное размазанное движение, и вот уже здоровяк оказался на коленях. Он заорал дурным голосом, отставив в сторону руку с нелепо торчащей кистью.

И вновь медовый зал замер, люди застыли, словно вышитые фигуры на живописном гобелене, и лишь звучал на одной нотке крик здоровяка со шрамом, ощущаемый почти физически. А потом его приятели спохватились и пошли в атаку, словно стадо буйволов, размахивая кулаками и кружками и выкрикивая оскорбления. Они устремились к шумной и хвастливой толпе, штурмовавшей Клойн вместе с Хескульдом Железноголовым, переполняемые завистью и ненавистью, и первыми на их пути оказались Харальд, Торгрим и Старри.

Ночной Волк схватил Харальда за воротник и отдернул его назад в тот самый миг, когда в голову юноши устремился огромный кулак. Кулак провалился в пустоту, а его обладатель, уже внутренне подготовившись к столкновению, споткнулся и потерял равновесие. К нему шагнул Торгрим, и тот поднял на него глаза, в которых уже светились смирение и покорность. Ночной Волк вогнал свой собственный кулак в заросший волосами висок и свалил его хозяина на пол.

Пока противник падал как подкошенный, Торгрим вдруг почувствовал, как чьи-то руки хватают его за волосы и тунику. Он качнулся в сторону, разрывая контакт и нанося неудачный удар левой. Чей-то кулак вошел в соприкосновение с его животом, и он согнулся пополам и отвернулся, принимая плечом удар коленом, направленный, как он прекрасно знал, прямо ему в лицо. Все еще будучи не в состоянии распрямиться из-за сильной боли, он устремился впереди врезался в противника, стоявшего прямо передним. Оба рухнули на пол.

Чья-то рука ухватила его за воротник и потащила вверх и назад, прочь от воина, с которым он сцепился, и из-за его спины вынырнул Харальд, отправившийся от шока, трезвый как стеклышко и готовый к драке. Противник Торгрима только-только пришел в себя и начал выпрямляться во весь рост, когда Харальд в прыжке обеими ногами ударил его в грудь, отчего тот отлетел назад, словно пушинка. Сжав кулаки, Харальд встал в стойку, закрывая собой отца, готовый встретить любого нападающего.

У Торгрима было всего лишь мгновение, чтобы полюбоваться ловкостью сына, потому что краем глаза он уловил движение слева от себя, развернулся, левым предплечьем парировал атаку, а правой нанес удар, ощутив, как содрогнулся его противник.

Торгрим резко прянул в другую сторону. Скулу его задел чей- то кулак. Ночной Волк вновь нанес удар правой и почувствовал, как рана, полученная в Клойне, опять открылась. Словно теплая кошачья лапа погладила его бок, и он понял, что это кровь пятнает его тунику. Поймав в захват руку, зацепившую его, он резко вывернул ее и ощутил, что она выскользнула из его хватки за миг до того, как кость должна была с хрустом сломаться.

Старри Бессмертный противостоял сразу двум противникам, которые атаковали их троицу. Он нырял и уклонялся, ловко орудуя кулаками, и прыгал из стороны в сторону. Тогрим мельком увидел выражение его лица. Берсерк улыбался во весь рот, едва ли не смеясь в голос. Ночной Волк ничего не имел против хорошей драки, иногда даже сам нарывался на нее, но Старри явно развлекался от души. И впрямь, он не пытался сбить кого-либо с ног, а всего лишь хотел поучаствовать в побоище, насколько хватит сил.

Торгрим обернулся на предупреждающий крик справа, как раз вовремя, чтобы заметить, как на голову ему опускается лавка, которой кто-то орудовал на манер двуручного меча. Он успел оттолкнуть Харальда и пригнуться, и тяжелая дубовая доска просвистела над ним и врезалась в людей, которые, как был уверен Торгрим, находились на стороне любителя размахивать лавками. Драка становилась всеобщей и беспорядочной, когда уже никто не помнил, из-за чего все началось и кто с кем должен сражаться. Но оружие в ход не шло, во всяком случае, смертельное оружие. Никто, каким бы разъяренным он ни был, не желал устраивать кровавую баню. И сегодняшнее насилие стало для его участников лишь возможностью выпустить пар, а заодно и поразвлечься.

Из самой гущи мельтешащих рук наружу пробился Нордвалл Коротышка. Торгрим заметил, что в свалку ввязались несколько людей Хескульда, а к ним присоединились члены экипажа Арнбьерна. Вот в ужасе заорала рабыня, кто-то рассмеялся во весь голос, послышался грохот опрокидываемых столов и треск разлетающейся на куски глиняной посуды. Торгрим отвлекся и пропустил удар в голову, который заставил его развернуться на месте. Рану в боку жгло так, словно кто-то вонзил в него нож.

Он застонал, и тут с другой стороны прилетел еще один кулак. Торгрим покачнулся и неуверенно попятился. Перед глазами у него все поплыло, и он пытался сосредоточиться на размытом пятне темно-синей туники Старри Бессмертного. Ночной Волк тряхнул головой, надеясь вернуть себе зрение. Во рту появился кислый привкус крови. Кто-то попытался нанести ему неуклюжий удар, и он поймал чужой кулак, словно летящий мяч, вывернул руку, а правой ногой ударил противника по лодыжке, валя его на пол и действуя машинально, как делал сотни раз до этого.

Торгрим видел, что всеобщая потасовка постепенно утихает. Здесь и там мужчины падали на землю, некоторые без сознания, другие искали кубки и наполняли их медом. Рабыни, которым было не впервой наблюдать подобную картину, уже сновали по залу, разнося чаши с крепкими напитками.

Торгрим уронил кулаки вдоль тела. Кое-где еще продолжались одиночные стычки, но большинство мужчин уже расставляли столы и скамьи или жадно вливали в себя мед. Его вдруг повело в сторону, и он буквально повалился на лавку. На тунике ширилось кровавое пятно, пачкая зеленую ткань. Голова у него кружилась. Кто-то протянул ему чашу, и он с благодарностью приложился к ней.

Рядом с ним на лавку опустился Харальд. Губа у него кровоточила, волосы пребывали в беспорядке, но глаза победно сверкали, а на лице было написано восторженное выражение.

— Отец! — воскликнул он. — Отец, с тобой все в порядке?

Торгрим взглянул на мальчика. Хотя определение «мальчик» ему явно больше не подходило.

— Да, я в порядке, — проворчал он. — В полном порядке. Просто я становлюсь слишком стар для подобных забав.

Глава семнадцатая

Мужчины на кораблях,

Воины с копьями, но без веры,

Великие несут разрушения,

Заселив половину острова…

Путешествие Снедгуса и Мак Риаглы[28]

Солнце карабкалось по небосклону, и вскоре его лучи залили теплом и светом небольшую рощицу, в которой сидели Бригит и отец Финниан. В траве закопошились букашки, для которых начался новый день, но отец Финниан никак не отреагировал на довольно неожиданное заявление Бригит о том, куда она собирается. Спустя несколько минут он встал на колени и принялся осматривать ее ступни — голые, грязные и исцарапанные.

— Нет, это никуда не годится, — сказал он, и Бригит растерялась, не зная, что он имеет в виду: то ли состояние ее ног, то ли предложение отправиться в форт викингов.

Замечание его повисло в воздухе, пока она не догадалась наконец, что оно относится все-таки к ее ногам. Бригит и впрямь с ужасом представляла себе, что сейчас ей вновь придется шагать дальше.

— Не удивлюсь, если в пути нам помогут, — продолжал отец Финниан, — но, пожалуй, кое-что можно предпринять прямо сейчас.

Финниан взялся за подол ее большой, не по размеру, рясы и потянул на себя, высвобождая складки материи из-за пояса, куда он заткнул их. Отодрав нижний край подола, он принялся рвать материю на широкие и узкие полоски. Широкими кусками он ловко забинтовал ступни Бригит, достаточно плотно, чтобы лоскуты держались крепко, но не причиняли боли, а узкими закрепил импровизированные сандалии у нее на лодыжках.

— Вот так, теперь тебе будет немного легче идти, — закончив, сказал он и встал, протягивая Бригит руку.

Она приняла ее, и он осторожно поднял ее на ноги. Она ощутила скрытую в его руках силу, словно он старался применять ее ровно столько, сколько было нужно, не демонстрируя всех своих потрясающих физических возможностей.

Выпрямившись, Бригит болезненно охнула, несмотря на повязки. Боль огнем обожгла ступни и растеклась вверх по ногам. Она видела, как крестьянки расхаживают босиком круглый год, не испытывая при этом никаких неудобств, как если бы на ногах у них красовалась обувь из плотной оленьей кожи. Но ей, принцессе Тары, еще никогда не выпадали подобные тяготы, так что она оказалась решительно не готова к страданиям, претерпеваемым сейчас.

Она сделала первый робкий шаг, потом еще один, крепко держась за руку отца Финниана. Ей было стыдно за проявленную слабость, и она стиснула зубы, стараясь не показывать, как ей стало больно, когда она сделала еще несколько шагов.

— Вот, возьми, это поможет, — сказал отец Финниан и протянул ей нечто вроде посоха — дубовый саженец толщиной примерно в дюйм.

У него самого оказалась точно такая же палка, хотя когда и где он их срезал, Бригит не имела ни малейшего представления. Девушка с готовностью оперлась на нее и поблагодарила его.

Они вновь пересекли заросшую травой лужайку, на которую свернули вчера, и вышли на дорогу, по которой и двинулись в южном направлении.

— Нам лучше не привлекать к себе внимания, — сказал Финниан и набросил на голову капюшон своей рясы.

Бригит последовала его примеру. Она знала, что священники редко расхаживают в таком виде, но другого способа скрыть свою внешность не было, и показалось бы странным, если бы один монах шел с покрытой головой, а второй — нет.

Они отправились в путь в полном молчании, оставив позади приютившую их на ночь дубовую рощицу. Бригит старалась не замечать, что каждый шаг доставляет ей настоящее мучение, и вскоре боль притупилась и она вновь обрела уверенность в себе и своих силах. А потом она сообразила, что Финниан так и не высказал своего отношения к ее желанию вернуться в Дуб-Линн.

Мысль об этом повергла ее в настоящую панику. Угадать, о чем он думает, было невозможно. «А что, если он откажется идти со мной?» — спросила себя Бригит. Это предположение представлялось вполне вероятным, быть может, даже самым разумным. Она сомневалась, что он побоится идти в логово викингов, но Божьему человеку не место среди язычников, да еще таких, которые приплыли из-за моря, чтобы убивать ирландцев и грабить их церкви.

С другой стороны, Финниан мог решить, что и ей там не место. И вновь он был бы прав.

«И все-таки, вдруг он откажется идти со мной? Сумею ли я добраться туда одна?» Несмотря на все ее мужество, мысль о том, что ей придется в одиночку странствовать по дорогам Ирландии, страны, в которой царило беззаконие, да еще и ночевать где придется, привела Бригит в ужас.

Размеренным шагом они шли по дороге. Тем временем птицы запели громче, легкий ветерок начал раскачивать ветви деревьев, группы которых стояли, подобно островам, в море изумрудно-зеленой травы, и Бригит поняла, что с ней случится истерика, если Финниан не даст ей ответ в самое ближайшее время. Она как раз набиралась мужества, чтобы задать ему прямой вопрос, когда он наконец заговорил сам:

— Дуб-Линн, говоришь? А почему именно Дуб-Линн?

Хотя она вот уже битый час ожидала этого вопроса, Бригит оказалась к нему совершенно не готова.

— Я просто не знаю, куда еще пойти, отец, — ответила она, и собственные слова ей самой показались неубедительными. — Мне больше некуда идти, нет такого места, где Морриган не добралась бы до меня…

Они прошли еще несколько шагов, и Бригит надеялась, что дала ему приемлемое объяснение, в глубине души понимания, что обманывает себя.

— У меня там есть друзья, в Дуб-Линне, — продолжала она. — Понимаю, это звучит странно. Морриган… она взяла нескольких фин галл в заложники. Чтобы заполучить Корону Трех Королевств. Вы слышали о ней?

— Слышал.

— Фин галл похитили ее. Морриган взяла нескольких из них в заложники, как я уже говорила. Некоторых убили… — Она едва не добавила, что это сделал ее отец, но вовремя спохватилась. — Одним из них был молодой человек по имени Харальд… Я помогла ему. Он был ранен, и я вылечила его. Потом устроила так, чтобы он не пострадал. Он был мне благодарен, а его отец и дед, как мне представляется, — важные люди среди фин галл. Они мне помогут.

Они все так же шагали по дороге, и Бригит надеялась, что данных ею объяснений теперь будет вполне достаточно. Она о многом умолчала, а главное, о том, что носит под сердцем ребенка Харальда.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Финниан заговорил вновь:

— Помогут тебе в чем, девочка моя? — спросил он.

— Не знаю… Оказаться в безопасности, полагаю. И вообще… — Она попыталась ответить небрежно, сделав вид, будто еще не думала об этом.

— Понятно. Но скажу тебе правду — в моем представлении понятие «безопасность» как-то не вяжется с Дуб-Линном.

— Да, фин галл — дикари и язычники, я знаю. Но ведь и ирландцы ничуть не лучше. Подозреваю, что намного больше ирландцев погибло от рук соотечественников, чем от рук фин галл, и грабят их чаще свои же.

Отец Финниан издал некий звук, который при желании можно было принять за смех.

— Да уж, фин галл — не единственные злобные твари на двух ногах, это точно, — сказал он.

Они двинулись дальше, и Финниан более ничего не добавил, а Бригит обнаружила, что страх ее сменился раздражением. «Боже милостивый, — злилась она про себя, — неужели ему обязательно по полдня обдумывать каждое слово?»

— Итак, отче, — заговорила она вновь, отчаявшись дождаться ответа от Финниана, — вы поможете мне? Вы проводите меня в Дуб-Линн?

— Я пойду с тобой, но проводит тебя туда Господь. Или нет. Все в Его воле.

— Но вы… пойдете со мной туда? В Дуб-Линн?

Отец Финниан остановился и повернулся к ней. Это была их первая остановка за все утро.

— Бригит, я не знаю, какие планы ты вынашиваешь, и подозреваю, что и не хочу этого знать. Но да, я отведу тебя в Дуб-Линн, если на то будет Божья воля.

— А как мы узнаем, есть ли на то Божья воля? — поинтересовалась она. Расслышав нотки гнева в собственном голосе, Бригит понадеялась, что отец Финниан не заметит их.

— Он даст нам знать. По-своему. Вон те приятели, что идут сюда, они вполне могут быть Его орудием.

Бригит оглянулась назад, на участок дороги, который они уже миновали, и увидела трех мужчин, шагающих за ними. Они были еще в нескольких сотнях ярдов от них, но шли быстро, быстрее, чем Финниан и Бригит, словно старались догнать их. У них не было ни тележки, ни животных, вообще ничего такого, что позволило бы принять их за земледельцев, направляющихся на рынок или в другое столь же безобидное место. Даже с такого расстояния они выглядели опасными. У Бригит перехватило дыхание.

— Кто они? — спросила она. — И что им нужно?

— Не знаю, — спокойно ответил Финниан. — Я не принадлежу к числу мистиков или друидов старой веры.

— И что же нам делать?

— Мы пойдем дальше, как шли до этого. — С этими словами Финниан повернулся и двинулся вперед в прежнем темпе, ничуть не ускорив шаг, как ни в чем не бывало.

— Просто пойдем и все? — Бригит перешла на бег, чтобы догнать его, а потом пристроилась рядом. — Быть может, нам лучше убежать? Или спрятаться? Сделать хоть что-нибудь?

— Нет, — отозвался Финниан. — Мы просто пойдем своим путем с верой и посмотрим, что уготовил нам Господь.

Они последовали дальше, и Бригит шла в ногу с Финнианом, который так и не ускорил шаг, размеренно постукивая своим посохом и бесшумно ступая по дороге. Ей же стоило больших усилий не сорваться на бег или не оглянуться. Один раз она все- таки не выдержала и уже начала было поворачивать голову, но Финниан бросил ей: «Не оглядывайся, девочка моя», прежде чем она успела хотя бы сообразить, что делает.

Казалось, минуты ползли невыносимо медленно. Бригит не знала, сколько времени прошло, прежде чем она услышала, как мужчины догоняют их, услышала шорох их шагов по подсохшей грязи, негромкое позвякивание висевшего на их поясах оружия и хлопанье накидок и мешков на плечах.

А уж если говорить правду, то легкий ветерок, дующий с севера, донес до Бригит их запах даже еще раньше. От них пахло рыбой, дымом, прокисшим пивом и немытыми телами. Она почувствовала, как тошнота подступает к горлу при мысли о том, что они могут с ней сделать. Бригит вдруг поняла, что монашеская ряса — ненадежная защита, а посох — жалкое оружие.

Они были уже в десяти футах позади, когда один из них наконец подал голос.

— Эй, погодите! — скомандовал он хриплым и угрожающим тоном.

Первым остановился Финниан, за ним — Бригит, и оба повернулись лицом к преследователям.

Их было трое. Сделав еще несколько шагов, они приблизились к Финниану и Бригит вплотную. Один из них остановился посреди дороги, а двое заняли позицию по сторонам.

Финниан поднял руку и откинул капюшон, но Бригит каким- то шестым чувством угадала, что он не хочет, чтобы она последовала его примеру, и потому осталась стоять неподвижно. Вместо этого она из-под клобука принялась изучать предводителя, стоявшего перед ней. Он был широкоплечим и приземистым, с недельной щетиной и сальными всклокоченными волосами. На нем была грязная, кое-как залатанная туника и какие-то обрывки на плечах, бывшие некогда одеялом, или накидкой, или еще чем-то в этом роде. Вместо ремня он подпоясался веревкой, с которой, правда, свисал внушительных размеров нож, который он медленно и вытащил, стараясь делать это угрожающе и многозначительно, после чего в упор уставился на Финниана тяжелым взглядом. Один его глаз закрывало бельмо, что придавало его лицу поистине жуткое выражение.

Бригит вновь ощутила, как содержимое ее желудка подступило к горлу. Она судорожно перехватила вспотевшей ладонью свой посох. Ну вот и все. Через несколько мгновений они убьют Финниана, а потом им придется убить и ее, потому что она не позволит им надругаться над собой, пока в жилах ее течет кровь Маэлсехнайлла мак Руанайда.

И тут заговорил Финниан:

— Добрый день, друг мой.

В голосе его не было страха, а тон его не был угрожающим или заискивающим. Он просто произнес немудреные слова, и посторонний наблюдатель с легкостью поверил бы, что одноглазый предводитель и вправду был его добрым старым другом.

А тот уставился на священника, склонив голову к плечу, словно пытаясь разглядеть в его словах какой-то скрытый смысл.

— Куда вы идете? — прорычал он.

Финниан выдержал долгую паузу, прежде чем ответить, демонстрируя ту привычку, которая уже начала раздражать Бригит. Очевидно, эта его манера не понравилась и мужчине с ножом, но, прежде чем тот успел открыть рот, Финниан ответил:

— Мы идем с Божьим благословением. А ты?

При этих его словах мужчина, стоявший по правую руку от Бригит, громко фыркнул и рассмеялся.

— С Божьим благословением? Кронан, а у нас есть Божье благословение?

— Заткнись, — рявкнул обладатель ножа, которого, как выяснилось, звали Кронаном. Он по-прежнему не сводил с Финниана своего единственного зрячего глаза. — Я задал тебе вопрос.

— А я ответил на него. Если ты задашь мне еще один вопрос, я отвечу и на него.

А Бригит вдруг ощутила, как на нее снизошло спокойствие, словно кто-то накинул на них защитный полог, но откуда взялось это чувство, она не знала. Казалось, что оно исходило от отца Финниана. Она вспомнила, как однажды в обществе Харальда оказалась в схожей ситуации, когда им противостояли трое мужчин. Тогда Харальд без особого труда убил всех троих, но она отнюдь не ощущала подобного спокойствия.

«А поступит ли Финниан похожим образом? — спросила она себя. Судя по всему, он не испытывал ни малейшего страха, словно в любую минуту мог разделаться с этими оборванцами. Кроме того, у него был посох, серьезное оружие в умелых руках. — А умеет ли Финниан драться? И убьет ли он их в случае необходимости?»

Теперь настал через одноглазого умолкнуть. Он явно пришел в смятение, не зная, что ответить. Молчание становилось тягостным. Бродяга лишь переминался с ноги на ногу, а потом, наверное, впервые взглянул на Бригит.

— Эй, а ты что, слишком хороша, чтобы показать свое лицо таким, как мы? — осведомился он с явным облегчением: наконец-то он нашел, что сказать.

Бродяга выбросил вперед левую руку, потянувшись к капюшону Бригит, но Финниан опередил его, перехватив его запястье. Он как будто даже не прибегал к силе, а просто взял Кронана за руку, но тот не мог пошевелиться.

— Не делай этого, — велел ему Финниан.

Кронан вновь вперил свой единственный глаз в Финниана, и теперь в нем читалось бешенство.

— Шлюхин сын священник, — прорычал он и попытался ткнуть Финниана ножом в живот, но тот перехватил и вторую его руку и теперь крепко держал обе.

— И этого не надо делать, — сказал он.

Как ранее он не стал ускорять шаг, так и теперь тон его голоса ничуть не изменился, он оставался прежним с того самого момента, как они проснулись сегодня утром, насколько могла судить Бригит.

Двое мужчин надолго застыли в своей странной стойке. Бригит хотелось закричать, хотелось обернуться и взглянуть, что делают два других сообщника, хотелось огреть Кронана своим посохом, но вместо этого она последовала примеру Финниана и не двинулась с места. А потом Финниан отпустил запястья Кронана, причем оба сразу, уронил собственные руки вдоль тела и сказал:

— Приношу свои извинения за то, что тронул тебя, Кронан.

Кронан проворчал нечто нечленораздельное и вновь переступил с ноги на ногу, посмотрел вниз, затем на своих спутников, потом на горизонт. Наконец он обернулся и встретил взгляд Финниана, который тот не сводил с его лица. Вот так и они стояли, молча глядя друг на друга. Откуда-то издалека долетел дробный стук дятла, а рядом раздавалось слитное гудение пчел, занимавшихся своей работой на солнцепеке. А двое мужчин по-прежнему хранили молчание. Полминуты. Минуту.

— Что ж, — сказал наконец Кронан, вкладывая свой большой клинок обратно в ножны, — мы пойдем, пожалуй.

И он обошел сначала Финниана, а потом и Бригит. Двигался он с явной неохотой, но в повадках его сквозило смирение.

— Пошли, чего стоите, — рявкнул он, обращаясь к своим спутникам.

— Одну минуту, друг мой, — обратился к нему Финниан, и они застыли на месте.

«Не останавливай их, ведь они уходят!» — хотелось крикнуть Бригит, но она сдержалась.

— У вас не найдется чего-нибудь поесть? — спросил Финниан. — Что-нибудь, чем вы можете поделиться с такими же путниками, как вы?

Трое мужчин переглянулись, их неуверенность была буквально осязаемой. А потом Кронан быстро кивнул одному из них. Тот полез в мешок, висевший у него на боку, и достал оттуда небольшую буханку черствого черного хлеба. Финниан бережно принял ее у него из рук.

— Да благословит вас Господь, друзья мои, — негромко проговорил он, сотворил крестное знамение и пробормотал: — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

К невероятному изумлению Бригит, трое бродяг послушно склонили головы, хоть и едва заметно, приняв благословение как нечто само собой разумеющееся. На их лицах даже отразилось некоторое облегчение, словно у мальчишек, получивших прощение за свои шалости. Они развернулись и быстро двинулись по дороге, словно торопясь оказаться как можно дальше от Бригит и Финниана, все ускоряя и ускоряя шаг. Как показалось Бригит, шли бродяги теперь намного быстрее, чем когда догоняли их.

Некоторое время они с Финианом стояли и смотрели, как фигурки несостоявшихся грабителей тают вдали.

— Что ж… — нарушил наконец молчание Финниан. Разломив хлеб, он протянул большую половину Бригит. — Вот и ответ на твой вопрос, дорогая моя.

— Мой вопрос?

— Очевидно, Господь хочет, чтобы ты добралась до Дуб-Линна.

Глава восемнадцатая

Лежит недалече повержен

Тополь вепря потока.

Пусть мечутся в ужасе люди,

Мужество мне не изменит.

Сага о Гисли

Было уже далеко за полночь, когда Торгрим Ночной Волк сумел-таки выбраться из медового зала и увести с собой Харальда и Старри Бессмертного. Поначалу оба не проявили особого желания уходить, но после того, как Харальд заметил пятно крови, расползающееся на темной тунике отца, он настоял на том, чтобы убраться из таверны немедленно. К тому времени Орнольф Неугомонный отыскал рабыню, с которой вознамерился удовлетворить самые низменные свои желания, но, не успев даже уволочь ее в укромный уголок, свалился на пол и захрапел.

Харальд и Старри помогли Торгриму подняться и даже попытались было поддержать его, закинув обе его руки себе на плечи, но Торгрим, чувствуя себя куда старше и слабее, чем осмеливался признать, наотрез отказался от подобного неуважительного обращения и настоял на том, что пойдет сам. Тогда его спутники встали по обеим сторонам от него, словно готовясь подхватить его, если он вдруг упадет, чем еще сильнее разозлили его.

Они зашагали по вымощенной досками дороге. Ночь выдалась тихой и темной, и лишь из медового зала доносились звуки полночного гулянья. Среди теснившихся домиков они отыскали лавку кузнеца Йокула, крытую соломой, с деревянным каркасом. Она выделялась среди прочих, будучи крупнее, и клочок земли, окружавший ее, был больше остальных, обнесенный изгородью, с навесом, где в хорошую погоду кузнец и занимался своим ремеслом, не отравляя воздух в доме дымом и запахом горячего железа.

Луна ярко сияла над их головами, и во дворе лежали темно-синие тени. Войдя в ворота, они заковыляли по дорожке, ведущей к дому. Она была сухой и гладкой, сооруженной из расколотых вдоль бревен. Когда они в первый раз пришли сюда, дорожка состояла из цельных бревен, неровных и ненадежных, но Харальд вынул каждое, расколол его пополам и вновь уложил плоской стороной кверху, так что шагать по ней стало куда удобнее. А поскольку бревна были расколоты вдоль, число их удвоилось, что позволило Харальду соорудить дорожку и к рабочему месту на участке, а еще немного приподнять платформу под кузнечным горном, так что теперь, даже когда весь двор утопал в непролазной грязи, Йокул мог работать с относительным комфортом.

«Старый козел обрадуется тому, что Харальд вернулся», — подумал Торгрим, с трудом переставляя ноги и направляясь к двери. В углу двора он заметил небольшой алтарь, возведенный им лично, с поцарапанной и потертой статуей Тора в центре. Эта статуя странствовала с ним долгие годы и прошла многие мили. Поначалу он обустроил было алтарь внутри, но Альмаита заявила, что не потерпит в собственном доме тех, кого она называла фальшивыми богами, поэтому он и перенес его наружу. Ему еще предстояло принести жертву Тору за то, что он вернулся живым и относительно невредимым.

Харальд неслышно откинул щеколду и распахнул деревянную дверь. Они шагнули вниз, поскольку пол в доме был примерно на фут ниже уровня улицы. Их приветствовали запахи, ставшие уже привычными за то время, что они прожили в Дуб-Линне, — стойкий аромат жареной баранины и тот особый острый запах, который был свойствен ремеслу Йокула. Из дальней комнаты до них донесся храп кузнеца, громкий и заливистый.

Из темноты появилась Альмаита, похожая на привидение в своей белой ночной сорочке и с распущенными темными волосами.

— А, Торгрим! Харальд! — негромко, но с явным воодушевлением воскликнула она. — Так много и с таким восторгом говорят о вашем возвращении, но я надеюсь, что вы не отказались от нашего гостеприимства ради нового дома!

— Нет, ни за что, если ты согласна приютить нас, — ответил Торгрим голосом, в котором явственно звучали усталость и боль.

— Правда? В таком случае можете не сомневаться — здесь вам всегда рады. Услыхав, что вы вернулись, я приготовила для вас постели.

Она осторожно повела их к открытой комнате в дальнем конце дома, противоположном тому, откуда доносился мощный храп погрузившегося в зимнюю спячку Йокула. На полу в очаге горел небольшой огонь, разведенный из брикетов торфа, а у стен были сложены шкуры и одеяла.

— Это мой друг, Старри Бессмертный, — сказал Торгрим, кивая на Старри, который старательно держался в тени за их спинами. — Он может переночевать здесь, с нами?

— Конечно, конечно, — отозвалась Альмаита. По-норвежски она разговаривала почти безупречно, но в речи ее все еще чувствовался мелодичный ирландский акцент, что очень нравилось Торгриму. — Я постелю ему здесь, с вами.

— Нет, нет, — всполошился Старри. — Там, снаружи, я видел вполне подходящую лавку. Ты не могла бы одолжить мне одеяло, или шкуру, или что-нибудь в этом роде?

— Да ничего страшного, — возразила Альмаита. — Я ничуть не возражаю против еще одного гостя под своей крышей.

— Нет-нет, — вновь повторил Старри. Торгрим видел, каким взглядом он обвел комнату. — Понимаешь, иногда… меня пугает замкнутое пространство. Вообще-то это трудно объяснить.

Альмаита кивнула.

— Что ж, как пожелаешь, — сказала она. — У нас вдоволь и одеял, и шкур. — Она указала на целую их груду, лежащую подле очага.

Старри ухватил лохматую шкуру, некогда принадлежавшую какому-то косматому животному, кивнул в знак благодарности и исчез, словно боясь, что крыша вот-вот рухнет ему на голову.

Харальд с Альмаитой помогли Торгриму опуститься на постель, и он обнаружил, что слишком устал и обессилел от боли, чтобы протестовать или хотя бы накричать на них. Альмаита накрыла его одеялом. Он смежил веки, не слыша того, что она говорила ему. Вокруг него уже завывали волки.

Торгрим не удивился тому, что волки пришли за ним во сне. Такая уж это выдалась ночь. Он бежал по лесу один, папоротники и стволы деревьев быстро мелькали по сторонам, исчезая у него за спиной. Он бежал молча. Молча, но с трудом, отнюдь не мощными прыжками, как всегда несся раньше. Он хромал, оберегая одну лапу, и она сильно болела. Он слышал других животных вокруг себя, наверное, то были волки, но он не знал этого наверняка. Он лишь чувствовал их запах.

А потом он вдруг оказался на поляне, залитой лунным светом. Она выглядела прелестно, но он по-прежнему ощущал чужое присутствие. Он видел чужие глаза, сверкающие в темноте. Он слышал чье-то рычание. Он знал этих тварей. Но они не были его друзьями. А он хотел пересечь поляну и достичь ее дальнего края. Зачем — он не знал, но был уверен, что там окажется в безопасности. Там его ждали мир и покой. Однако ему мешали волки. Это была его стая, но сейчас она противостояла ему.

Он вдруг ощутил острый укол боли в боку. Зарычав, он резко развернулся, но его встретил лишь успокаивающий голос, шепчущий ласковые слова, похожий на шелест ветра в кронах деревьев или журчание воды вдоль борта корабля, который идет с попутным ветром, слегка накренившись, но совсем без усилий, пока теплый и сильный ветер наполняет его парус.

Он открыл глаза. На коленях рядом с ним стояла Альмаита, и он увидел, как блеснуло у нее в руках лезвие острого ножа. Он почувствовал, как инстинктивно напряглись его мышцы, но Альмаита отложила нож в сторону и прошептала: «Ш-ш, тише», словно разговаривая с ребенком.

Торгрим позволил себе расслабиться и опустил глаза. Альмаита разрезала ему тунику от подола и до плеча, а теперь длинными и нежными пальцами раздвигала края в сторону, обнажая рану. Ткань была влажной, а кожа — мокрой и теплой, и он понял, что женщина, должно быть, намочила тряпицу в теплой воде, чтобы смыть запекшуюся кровь.

— Моя туника… — пробормотал он. Смешно, но сейчас он мог думать только об этом.

— Не обращай внимания. Завтра я сошью тебе новую. Ате лохмотья, что на тебе, мы сожжем.

Торгрим вновь откинулся на шкуры, глядя на темную солому над головой и чувствуя, как ловкие пальчики Альмаиты уверенно омывают его рану.

— Перед тем как заснуть, Харальд сказал мне, что ты был ранен, — с мягким ирландским акцентом проговорила она. — Глупый мальчишка, он ни словом не обмолвился о том, насколько серьезно. Я услышала, как ты стонешь здесь, а потом увидела кровь.

— Хм, — проворчал Торгрим. Он не мог придумать, что еще сказать, а прикосновение ее рук и теплой воды убаюкивало его. — Видишь ли, в его возрасте ничто не имеет особого значения.

— Не уверена, что помню, какой была сама в его возрасте, — сказала Альмаита. — Но я не сомневаюсь, что ты прав.

Словно в знак согласия, Харальд причмокнул губами во сне, а потом вновь затих, посапывая легко и ровно, что звучало резким диссонансом могучему храпу Йокула.

Они немного помолчали, пока Альмаита осторожно обмывала рану, а Торгрим задумался над тем, сколько же ей лет. Оказывается, он понятия не имел об этом. Во всяком случае, она явно была младше Йокула. Он подумал, что ей вряд ли больше двадцати пяти. Наверняка и того меньше.

По Дуб-Линну ходят слухи о невероятном успехе, которым сопровождался ваш набег на Клойн, — заметила Альмаита, стирая воду и кровь с тела Торгрима сухой мягкой тряпицей. — Так говорят обо всех, кто отплыл с Железноголовым. Это правда?

— Хм, — вновь проворчал Торгрим и сообразил, что одним междометием тут не отделаешься. — Набег и вправду был успешным. Правда, особенно удачным я бы его не назвал. Они дрались отчаянно и, когда мы победили, в конце концов добычи нам досталось немного.

— Понятно. Какая досада, — заметила она. — Значит, вы вновь отправитесь искать удачи где-нибудь еще?

— Только не я. И не Арнбьерн. Он говорил мне, что после Клойна собирается вернуться в Норвегию, и я поплыву вместе с ним. Я и Харальд. Вот почему мы согласились отправиться в набег на Клойн.

— Понятно, — повторила Альмаита. Перестав обтирать рану, она впервые взглянула ему в глаза. — Иокулу будет недоставать Харальда, — сказала она. — А я буду скучать о тебе. Ты скучаешь по своей жене?

Торгрим помолчал, прежде чем ответить.

— Моя жена умерла, — наконец проговорил он. — При родах. Уже два года назад.

— Мне очень жаль, — сказала Альмаита, и Торгрим прочел искреннее сочувствие у нее на лице и в больших карих глазах, сверкавших в тусклом свете умирающего огня в очаге.

Она вновь занялась раной в боку Торгрима, нанесла на нее какую-то мазь и забинтовала. Она работала молча, и Торгрим закрыл глаза, отдавшись во власть ее умелых рук и получая от этого непривычное наслаждение. Огонь почти погас, но он по- прежнему чувствовал исходящее от него тепло, а руки женщины двигались с уверенностью целительницы. Слишком много времени прошло с тех пор, как к нему в последний раз прикасались женские руки. Нет, не во время плотских утех, то было совсем другое, в чем он себе не отказывал; ему не хватало вот таких ласковых прикосновений женщины, которой он был небезразличен.

Альмаита разгладила повязку на ране Торгрима, выпрямилась и придвинулась к нему поближе, после чего осторожно положила руку ему на грудь.

— Мазь поможет, — негромко, почти шепотом проговорила она. — Если к утру она не затянется, мне придется зашить ее.

Торгрим кивнул, уже понимая, что тонет в ее глазах, и потому ее слова прозвучали так, будто не имели отношения ни к нему самому, ни к его ране. Женщина была красива. Даже при свете дня, выставлявшем напоказ любые недостатки, она оставалась красавицей, несмотря на тяжелые годы замужества за Йокулом. В тусклом же свете очага она была способна превратить в берсерка любого мужчину. Альмаита подалась к нему еще чуть ближе, и ткань ее ночной сорочки натянулась, облегая молодое крепкое тело.

— Спасибо тебе, — негромко, в тон ей ответил он и погладил ее по запястью. Она же протянула руку и принялась бережно перебирать серебряные обереги у него на шее.

— Ты носишь молот Тора, — прошептала она, — вместе с христианским крестиком. Это необычно и странно.

— Я с благодарностью принимаю помощь любого бога, — сказал Торгрим. — По правде говоря, крестик мне дала женщина, которую я знал. Ирландка.

Альмаита потерла серебряный крестик, зажав его между большим и указательным пальцами.

— Подруга? — сделанной небрежностью спросила она, но тон ее голоса свидетельствовал, что вопрос был задан не просто так.

Торгрим вспомнил о Морриган и о времени, проведенном с ней, каким бы кратким оно ни было. Железный Зуб у него отняли, а она умудрилась каким-то образом вернуть его, вонзив меч в палубу его корабля и повесив на рукоять нательный крестик. Морриган запросто могла прибегнуть к магии, но в точности ему это было не известно, он вообще понятия не имел о том, как она сумела раздобыть меч.

— Подруга? — переспросил он. — Честно говоря, не знаю.

Альмаита отпустила крестик, но не отняла теплой и мягкой руки, бережно перебирая пальцами волосы у него на груди.

«Я могу сделать это? — спросил он себя. — Взять женщину другого мужчины, под его кровом?» Он видел, что она готова к этому, и не повинующиеся разуму части его тела уже приняли собственное решение. Он не смог бы соблазнить жену друга, это он знал точно, но Йокула едва ли можно было назвать его другом.

По правде говоря, и для Альмаиты Йокул был кем угодно, но только не другом. Он обращался с ней скорее как с рабыней, чем с женой, унижал ее бесконечными попреками и бессовестно помыкал ею, а порой и прибегал к рукоприкладству. Подобное его поведение неизменно раздражало Торгрима, но он не считал себя вправе вмешиваться, поскольку был гостем в доме Йокула, пусть даже гостем, вносившим изрядную плату за право пользоваться этой привилегией.

«Да, это может случиться», — заключил он. Но только не сегодня ночью, когда руки Альмаиты еще перепачканы его кровью, когда рана его не зажила, а тело протестует против каждого движения. Он легонько сжал ее руку.

— Спасибо, — повторил он. — Я знаю, что ты одинаково быстро и ловко можешь зашить и тунику, и рану.

Она ответила ему короткой и полной легкого сожаления улыбкой. Наклонившись к нему, она осторожно прижалась губами к его губам и ненадолго застыла. Губы ее были бесподобно мягкими; в жестоком мире мужчин, кораблей, оружия и сражений он уже успел забыть о том, что на свете есть что- то настолько мягкое и зовущее. Она встала, держа в руках миску с красной от крови водой, и через мгновение исчезла.

Торгрим вновь заснул. В ту ночь волки его больше не тревожили.

Глава девятнадцатая

Кузнецу подняться

Надо утром рано.

К пламени мехами

Ветер будет позван.

Сага об Эгиле

Из объятий сна Торгрима вырвал чей-то вопль, нет, даже не вопль, а громовой рев. Он перекатился на живот, ладонь его легла на рукоять Железного Зуба. Он едва не застонал от боли, ржавыми когтями вцепившейся ему в бок, и только потом сообразил, что слышит рокочущий бас Йокула.

— Харальд! Ты вернулся, мальчик мой! Отличная новость! Теперь, когда ты отдохнул, нам предстоит многое сделать! А, Торгрим сын Ульфа! Рад видеть и тебя, можешь не сомневаться! Славное было у вас путешествие, насколько я слышал! Говорят, вам досталась богатая добыча! Альмаита, ленивая сука, а ну-ка, быстренько подай мужчинам завтрак!

Торгрим медленно перевернулся на спину, совершенно уверенный в том, что рана у него вновь открылась. Но он почему-то не чувствовал, чтобы теплая кровь сочилась из-под повязки, наложенной Альмаитой. Ему пришло в голову, что сон в лагере на поле битвы был куда более спокойным и крепким, нежели так называемый отдых здесь, под крышей дома, угол в котором они снимали.

Прищурившись, он взглянул на окно, выходившее на улицу. На востоке уже виднелись первые проблески рассвета, а где-то на улице закукарекал петух. Торгрим перевел взгляд на Йокула. Кузнец ревел, как медведь, да и был похож на медведя — с ручищами, которые стали огромными после того, как он столько лет махал молотом, здоровенным брюхом, выросшим на вкусной еде и обильной выпивке, и черной бородой, в которой его лицо скрывалось, словно за изгородью, которую давно никто не подстригал. Ночной Волк покосился на сына. Невероятно, но восторженный рев Йокула не заставил того даже пошевелиться во сне.

Кузнец пересек комнату и толкнул Харальда ногой.

— Ты слышишь меня, мальчик мой? У нас много дел!

— Ему изрядно досталось, — проговорил Торгрим хриплым и надсадным голосом. — У него была долгая и трудная ночь. Много долгих и трудных ночей. Не думаю, что ты заставишь его подняться в такую рань.

— Вздор! Такой молодой парнишка, здоровый, как лошадь, всегда готов впрячься в работу.

В комнату вошла Альмаита, держа в руках растопку и тонко наколотые щепки. Свалив все это добро у очага, она принялась ворошить угли тоненькой веточкой.

— Пусть мальчик поспит еще немного, Иокул, — упрекнула она мужа. — Не сомневаюсь, он опять будет пахать на тебя задарма, но сейчас дай ему выспаться.

Кузнец злобно уставился на нее, но предпочел промолчать. В общем-то, Альмаита никогда за словом в карман не лезла, нередко отвечая мужу в его же манере, отчего Торгрим почему-то чувствовал себя счастливым. Так было всегда, даже до момента той близости, что случилась у них сегодня утром.

Торгрим отвел взгляд от лица Иокула, опасаясь прочесть на нем подозрение, но на лице кузнеца не было ничего, кроме обычного раздражения. Он что-то проворчал себе под нос, развернулся и вышел из комнаты.

Альмаита развела огонь в очаге и подвесила над ним железный котелок. Вскоре в нем уже забулькала каша, наполняя комнату теплым и дразнящим ароматом, который и заставил Харальда наконец пошевелиться. Он сел на постели, с непонимающим видом огляделся по сторонам, потом, сообразив, где находится, протер глаза и потянулся. Торгрим же по-прежнему лежал в постели, наслаждаясь неслыханной роскошью. У него не было ни единой причиной подниматься со своего ложа из шкур. И осознание этого факта изрядно озадачило его. Сегодня от него ровным счетом ничего не требовалось. Чувство это было одновременно и успокаивающим, и тревожным.

— Как твоя рана? — нейтральным тоном поинтересовалась Альмаита.

— Лучше. Думаю, кровотечение остановилось, — ответил Торгрим.

— Хорошо. В таком случае моя игла может тебе и не понадобиться.

— О, в этом нет решительно никакой необходимости, — вмешался в разговор Харальд. — Я зашил его еще там, в Клойне.

Торгрим согласно кивнул.

— Да, он и впрямь зашил меня, — подтвердил он. Замечательная штопка Харальда уже несколько раз расходилась, но сын, похоже, забыл об этом.

— Да, отличная работа, — сказала Альмаита.

Положив каши в мелкую деревянную тарелку, она повернулась к Харальду и что-то сказала ему по-ирландски. Она говорила медленно, и юноша на мгновение задумался, переваривая услышанное, после чего ответил ей на том же наречии. Торгрим улыбнулся. Интерес сына к языку стал для Него неожиданностью. Кузнечное, плотницкое и морское дело, которыми с жадностью овладевал Харальд, — все это было понятно, но вот более абстрактных знаний он до сих старательно избегал.

Альмаита вновь заговорила по-ирландски и протянула ему тарелку, которую он с благодарностью принял и стал с жадностью поглощать ее содержимое. Торгрим сел на постели. Лохмотья туники свисали с его плеч, и, осторожно стянув их, он уронил их на пол.

— Это — сорочка Иокула, и она наверняка тебе подойдет. — Альмаита бросила ему небольшой полотняный сверток, одну из ночных сорочек мужа. — А я уже начала шить для тебя новую тунику.

— Спасибо, — сказал Торгрим и натянул обновку через голову. Материал был тонким, приятным на ощупь и белым. Йокул, очевидно, недурно зарабатывал своим ремеслом.

И тут вернулся кузнец, явно намереваясь что-то сказать. Он увидел Торгрима, нахмурился, вновь открыл было рот и опять закрыл его. Со двора в окно долетал скрежещущий звук, сопровождаемый легким повизгиванием, похожим на то, какое издает мышь, но ритмичным.

— Что, во имя молота Тора, там происходит? — ни к кому конкретно не обращаясь, вопросил Йокул, развернулся и направился к дверям.

Харальд посмотрел ему вслед, опустил взгляд на тарелку, вновь поднял глаза на кузнеца, явно разрываясь между голодом и любопытством, но, когда Торгрим поднялся и в развевающейся сорочке-лейне направился к дверям, Харальд поспешил вслед за отцом.

Торгрим, собственно, догадывался, что означает этот звук, и решил вмешаться, прежде чем случится кровопролитие. Судя по возмущенному реву Йокула, его догадка оказалась верна. Он босиком зашагал по выложенной Харальдом дорожке к рабочей площадке кузнеца, расположенной перед домом. Йокул размахивал руками, пытаясь облечь свой гнев в слова. А Старри Бессмертный преспокойно сидел над точильным камнем, тяжелое колесо которого вращалось, и прикладывал к нему лезвие одного из мечей Йокула. Во все стороны летели искры, образуя стофутовую арку оранжевого пламени.

— Во имя Одина, кто ты такой? Ты, жалкий маленький… — сумел выдавить Йокул после нескольких безуспешных попыток. Опустив руки, он сжал их в кулаки. Торгрим шагнул вперед и встал между ним и Старри.

— Йокул, это Старри Бессмертный. Он был с нами в Клойне и провел ночь здесь. С благословения Альмаиты.

— Ну и чем, по-твоему, он сейчас занят? — брызжа слюной, выпалил кузнец.

— Точу, — как ни в чем не бывало отозвался Старри. — Хороший клинок. Твой?

— Мой? Я выковал его, если ты это имеешь в виду! — взревел Йокул.

Старри кивнул.

— Выковал? Ты произвел на меня впечатление, кузнец. Очень хороший клинок. И кромку держит хорошо, ничуть не хуже многих из тех, что мне довелось повидать.

— Разумеется, держит! — ничуть не сбавляя громкости, выкрикнул Йокул, а вот тон его голоса смягчился благодаря похвале. — Или ты считаешь меня каким-нибудь жалким подмастерьем, кующим гвозди и дверные петли? Я изготавливал лучшие клинки в Тронхейме, а теперь делаю лучшие клинки в Дуб-Линне!

Старри кивнул, и точильное колесо завертелось вновь. Торгрим же позволил себе усомниться в правдивости Йокула. Скорее всего, тот действительно был лучшим кузнецом в Дуб-Линне. Тронхейм? А вот это вряд ли. Будь так, он никогда не уехал бы оттуда.

— Ия сам прекрасно знаю, как нужно точить клинок! — вновь взъярившись, продолжал Йокул.

Он протянул мясистую лапищу, без слов, но красноречиво требуя возвратить его собственность. В той же молчаливой манере Старри протянул ему меч рукоятью вперед, стараясь при этом не порезаться об острое лезвие. Йокул принял клинок, и Торгрим подметил, как кузнец тайком попробовал его остроту большим пальцем, увидел, как на нем появилась тоненькая красная полоска. Вдоль нее тут же набухли капельки крови, которую кузнец вытер о штаны.

— Впрочем, если тебя снедает безумное желание точить мечи, — заявил Йокул уже куда более спокойным тоном, — у меня есть несколько штук, которые ожидают своих владельцев, и они в твоем распоряжении.

Старри согласно кивнул.

— А неделя проживания здесь обойдется тебе в четверть айре серебром, — добавил напоследок Йокул, развернулся и зашагал к дому.

Альмаита, верная своему слову, будучи умелой швеей, всего за два часа смастерила тунику для Торгрима из темно-синей шерсти, которой у нее оказалось несколько локтей. Торгрим заверил ее, что заплатит и за материал, и за работу. Она же настаивала, что не возьмет с него денег. Он несколько раз повторил, что заплатит обязательно, после чего она в сердцах потребовала оставить ее в покое.

Ночной Волк вышел во двор, посмотрел, как Йокул превращает кусок стали в меч, Харальд раздувает мехи, а Старри трудится у точильного камня, ритмично двигая лезвием взад и вперед по краю грубого колеса, то подаваясь всем телом вперед, то откидываясь назад, словно зачарованный этим процессом. Торгрим побрел обратно в дом. Роскошь безделья не доставляла ему ничего, кроме душевного неудобства.

Когда Альмаита еще заканчивала тунику, Торгрим отобрал у нее вещь, несмотря на ее протесты, что, дескать, он не может надеть ее вот так, хотя бы тесьму вдоль выреза у шеи или по манжетам надо пустить.

— Если ты появишься в таком виде на улице, то тебя сочтут попрошайкой, — сердито заявила она.

— Ну что ж, быть может, какой-нибудь богач даст мне денег, чтобы я мог заплатить тебе за труды, — парировал он, стягивая через голову ночную сорочку Йокула. — Нов такой изысканной тунике, сшитой так умело и изящно, я никогда не сойду за попрошайку, есть на ней узорчатая тесьма или нет. Кроме того, мне пора заняться делами, — добавил он, что было не совсем правдой.

Он стоял перед ней в одних обтягивающих штанах, перехваченных поясом на талии, и заметил, как она оценивающим взглядом окинула его голую грудь и плечи. Он не мог сидеть сложа руки, пока другие работали, сражались или занимались чем-либо еще, поэтому и не заплыл жиром, как многие мужчины его возраста и положения. Альмаита, похоже, отметила это, глядя на симметричные канаты мышц на руках, широкой груди и плоском животе.

— Как твоя рана? — осведомилась она, и голос ее прозвучал мягче, чем она намеревалась. — Она не открылась вновь?

— Нет, похоже, она хорошо затягивается и заживает.

— Дай помогу тебе надеть тунику, — предложила она и встала, взяв ее в руки.

Альмаита осмотрела повязку на ране Торгрима, легонько и как бы невзначай положив ему ладонь на грудь. Снаружи Йокул о чем-то громко спорил с покупателем. Она помогла Торгриму надеть обновку через голову, чтобы рана не открылась, после чего одернула ее и разгладила в нужных местах.

— Ничего, сойдет, — сказала она, глядя на то, как туника облегает его фигуру.

— Отличная работа. Сидит на мне как влитая.

— Или как меч в ножнах.

Торгрим улыбнулся. Альмаита перепоясала его ремнем, но не стала туго затягивать его, и Железный Зуб оказался там, где ему и положено, елевой стороны. Она уже знала, что норманны не имеют привычки выходить на улицу без оружия. Набросив ему на плечи накидку, она скрепила края бронзовой брошью, украшенной стилизованными фигурами трех воинов.

— Так что это у тебя за дело, настолько важное, что ты отправляешься на улицу полуодетым?

— Я должен увидеться с Арнбьерном.

— С Арнбьерном, который увезет тебя от нас?

— Так, во всяком случае, он говорит. И я намерен узнать, так ли это.

Слова эти дались ему нелегко. Он действительно всерьез рассчитывал на Арнбьерна, причем куда больше, чем привык полагаться на кого-либо, кроме себя. А еще он был совершенно уверен в том, что Арнбьерн — не из тех, на кого можно полагаться.

Солнце стояло уже высоко, и Дуб-Линн бурлил своей обычной шумной жизнью, когда Торгрим вышел из дома Йокула и зашагал по выложенному досками тротуару. Несмотря на все, что он наговорил Альмаите, Ночной Волк смутно представлял себе, куда и зачем направляется. Главным для него было вырваться из четырех стен дома Йокула.

Он забрел на рынок. Шаткие ларьки и палатки, сооруженные из шестов и холщовых полотен, кое-как скрепленных вместе, приютили торговцев мясом, овощами, травами, рыбой, безделушками и талисманами из серебра, тканями — словом, почти всем, что можно было найти и в любом торговом городе Скандинавии. Повсюду звучала норманнская и ирландская речь, в которую вплетались слова еще нескольких языков. Дуб-Линн, изначально служивший форпостом, небольшим укрепленным пунктом для защиты кораблей, вставших здесь на зимовку, быстро превращался в главный торговый порт, центр коммерции, импорта и экспорта. Он перестал быть досадной помехой для королей Ирландии, становясь весомым фактором в бесконечной борьбе за власть, с переменным успехом ведущейся теми, кто мечтал объединить страну под своей рукой.

Торгрима всегда изумляло здешнее столпотворение мужчин, женщин и детей. Ему было не привыкать к переполненным улицам торговых городов, но он никак не ожидал увидеть что-либо подобное в Ирландии. Однако здесь были купцы и мастеровые, земледельцы и пивовары, и даже священники ирландской веры, Христовы люди — и все они толпились на узких улочках и рыночных площадях норвежской крепости, расположенной за сотни миль от самой Норвегии.

Он уверенно шагал по дороге, которая была ему хорошо знакома. Впереди его ждали разочарование и горечь, он уже предчувствовал их приближение, и идти туда ему совсем не хотелось. Но он должен был это сделать.

Арнбьерн Белозубый вместе с прочими состоятельными ярлами и владельцами кораблей снимал комнаты в резиденции Олафа Белого, короля Дуб-Линна. Она была огорожена десятифутовым частоколом, а единственные ворота охраняли два воина Олафа. Обычно, чтобы попасть внутрь, требовалась веская причина и приглашение, но Торгрима узнали издали и пропустили безо всяких вопросов. Он застал Арнбьерна дома, тот сидел за столом, на котором высились, подобно погребальным курганам, небольшие кучки золота и серебра. Ярл увлеченно подсчитывал их.

— А, Торгрим! Добро пожаловать! Рад тебя видеть! — воскликнул он, вставая. — Эй, там! — крикнул он невидимой рабыне в соседней комнате. — Подать меда Торгриму! Неси кубок, да поживее!

Торгрим пожал Арнбьерну руку. Теплое приветствие могло бы доставить ему удовольствие и даже приободрить, если бы не тот факт, что с подобным радушием Арнбьерн приветствовал почти каждого и по любому поводу, буквально лучась энтузиазмом. Ярл жестом указал ему на стул. Торгрим сел.

— Сегодня утром продали рабов. Мы неплохо заработали, Торгрим, совсем неплохо. Я как раз подсчитываю долю каждого, но твоя будет весьма внушительной. И я не забыл о своем обещании, — добавил он, понизив голос. — По три части тебе и Харальду, и еще по две — тем, кто открыл с тобой ворота.

В ответ Торгрим лишь небрежно отмахнулся. Если бы Арнбьерн сказал, что оставит себе всю его долю в качестве платы за то, что отвезет его домой на своем корабле, он не стал бы возражать при условии, что они отплыли бы завтра.

— Благодарю тебя, Арнбьерн, но вновь повторяю, что в этом нет необходимости. Я пришел узнать насчет твоих планов. Я имею в виду, планов насчет отплытия.

— Я как раз составляю их. Эй там, где этот чертов мед? — Последние слова он выкрикнул, обращаясь к двери, после чего оттуда выскочила перепуганная рабыня с чашей в руках и, расплескивая мед, поспешила с ним кТоргриму.

— Несчастная идиотка! Просто удивления достойно, что на невольничьем рынке за этих ирландцев вообще удается выручить хоть что-либо, проклятые тупицы. Причем вся нация целиком. Так о чем я говорил?

— О своих планах насчет отплытия.

— Да, правильно. Планы насчет отплытия; Корабельные плотники как раз сейчас осматривают «Черный Ворон». Мы поставили его на катки. Пожалуй, кое-где доски наружной обшивки[29] немного подгнили, и они их заменят. Подготовят корабль к морскому переходу. На это у них уйдет неделя или около того, я бы сказал. После чего мы отправимся в путь. Не думаю, что мы задержимся здесь дольше.

Торгрим попытался сохранить невозмутимость, но Арнбьерн был слишком проницателен и потому заметил тень неудовольствия, скользнувшую по его лицу.

— В чем дело? Что тебя беспокоит?

Торгрим сделал большой глоток, и для того, чтобы собраться с мыслями, и чтобы утолить жажду.

— Корабельные плотники, — проговорил он наконец. — Мне хорошо знакома эта порода. Они не угомонятся, пока не обнаружат гнилое пятнышко, а потом станут находить еще и еще. И вскоре они разберут корабль до последней мелкой заклепки, а тебе придется продать свои земли, чтобы расплатиться с ними. Гнилое дерево для них — все равно что чистое золото, и они соберут его до последней унции.

Арнбьерн кивнул.

— Еще бы! Но я знаю об этом. Найти честного корабельного плотника — то же самое, что найти трезвого мужчину в медовом зале. Но без ремонта, боюсь, «Черный Ворон» развалится на полпути домой, а вплавь мы после этого не доберемся. Во всяком случае, я поставил надзирать за работой одного из своих лучших людей.

Торгрим кивнул и вновь сделал долгий глоток. Он не хотел ставить Арнбьерна в неловкое положение, спрашивая, кто же именно присматривает за работой корабельных дел мастеров, поскольку был уверен, что такого человека просто нет. Последовало неловкое молчание, и, чтобы нарушить его, Арнбьерн поинтересовался, как у него с Харальдом идут дела. Еще несколько минут они разговаривали обо всяких пустяках, после чего Торгрим счел за благо удалиться.

Он вышел из комнат Арнбьерна во двор, окунувшись в дыхание океанского ветра, который принес с собой запахи повседневной жизни, но чувство отчаяния, охватившее его после только что состоявшегося разговора, не проходило. Арнбьерн сказал две важных вещи. Две вещи, которые причиняли ему саднящую боль, словно рана в боку.

Первой проблемой были корабельные плотники. Чрезвычайно редко случалось так, чтобы их работа не растягивалась на долгие недели, а если ремонт оказывался действительно не — обходимым, то дела шли еще хуже. Арнбьерну или его человеку придется все время быть начеку, чтобы «Черный Ворон» не застрял на берегу на целые месяцы, но Торгрим сомневался в том, что Арнбьерн окажется настолько требовательным или что у него вообще есть человек для такой задачи.

Торгрим хотел было предложить собственную кандидатуру, но к этому моменту он успел достаточно хорошо изучить Арнбьерна, чтобы знать: его предложение будет принято с деланной благодарностью и тут же забыто. Арнбьерн понимает, что уже дал Торгриму козыри против себя, и потому не пожелает оказаться перед ним в еще большем долгу.

Второй занозой стало замечание о том, что он не думает, будто они здесь задержатся. Человек, искренне настроенный вернуться домой, никогда не сказал бы ничего подобного. Никогда. Собственно говоря, это были слова человека, ищущего повод не делать этого.

На обратном пути Торгрим вновь миновал рынок, ту его часть, где располагались лавки столяров, торговцев гребнями и щетками для волос собственного изготовления, а также ювелирные мастерские, после чего вышел на берег реки. «Черный Ворон» виднелся на берегу неподалеку от того места, где они пришвартовали его. Он стоял на деревянных катках, подпираемый с обоих бортов распорками, и сохранял строго вертикальное положение. Часть досок палубного настила уже сняли и сложили неподалеку, чтобы корабельные плотники могли добраться до внутренней обшивки. Вскоре они начнут простукивать и прощупывать дубовые доски, выдирать прогнившие, словно больные зубы. Стоит им только начать, и кто знает, когда они остановятся?

Но сейчас на борту корабля не было заметно никакой деятельности, вообще не было видно ни души, так что сам собой напрашивался вопрос: а приступили ли они уже к выполнению своей сложной задачи?

Торгрим повернулся и с чем-то очень похожим на тяжелый вздох направился по дощатой дороге в обратный путь к дому Йокула. Он подумал было завернуть в медовый зал, напиться до беспамятства, быть может, затеять с кем-нибудь шумную драку, но тут же понял, что развлечения молодости уже утратили для него былую притягательность. Пожалуй, лучше засесть точить мечи вместе со Старри Бессмертным.

Когда Торгрим подошел к дому, из кузнечного горна Йокула валил дым, но ни во дворе, ни снаружи никого видно не было. Точильный камень застыл в неподвижности, а на том месте, где недавно восседал Старри, лежал клинок. Странно. Торгрим вошел в узкий проход в изгороди и зашагал по выложенной расколотыми бревнами тропинке. Из дома до него донеслись негромкие и взволнованные голоса.

Войдя, он обнаружил, что все обитатели дома собрались в большой комнате у очага — Йокул, Альмаита и остальные. Он шагнул через порог, и Старри первым заметил его.

— Торгрим! Сюда, сюда, скорее! — Берсерк, казалось, даже пританцовывал от нетерпения, не зная, куда девать руки, которые порхали, словно бабочки. — Мы ждали тебя!

Торгрим прошел на середину комнаты. У очага сидел Харальд. Он улыбался, но на лице его отражались еще и смятение, и шок, как если бы он получил сильный удар в голову. Рядом с ним сидел человек, похожий на одного из Христовых людей, этих христианских священников. Но тут человек поднял голову, и Торгрим увидел, что никакой это не священник и даже не мужчина. Это оказалась молодая женщина с роскошной копной каштановых волос и карими глазами, сверкавшими, словно лучик солнца на отточенной стали. Ее белозубая улыбка казалась деланно скромной и застенчивой. Она была прекрасна. У Торгрима упало сердце, а в животе образовался холодный комок. Он понятия не имел, кто она такая и что ей здесь понадобилось, но точно понял, что покинуть Ирландию теперь будет сложнее, чем когда-либо.

Глава двадцатая

Но встретит судьбы удары

Тополь сражений стойко,

Слез не прольет он, о бедная

Липа огня проливов.

Сага о Гисли

Только через два дня после прибытия в Дуб-Линн, через два дня после встречи с Харальдом, после сумбурного знакомства с фин галл, с которыми он жил, а также с ирландкой Альмаитой, которой Бригит очень удивилась, — она смогла наконец приступить к осуществлению своих планов. Первый шаг был совсем крохотным и пустячным, она словно бы передвинула пешку на одну клетку, что не принесло ей особого утешения. Но все-таки это было начало.

Она сидела в большой, богато оставленной комнате в лучшем здании, которое ей до сих пор довелось видеть в Дуб-Линне, не хуже любого из тех, что она оставила в Таре, но выстроенном в норманнском стиле из распиленных бревен, совсем не так, как это сделали бы ирландцы. Бригит не сводила глаз с Харальда, который разговаривал с мужчиной много старше его. Она попросила юношу отвести себя к кому-нибудь, кто пользовался бы влиянием и властью у фин галл. Харальд выполнил ее просьбу, и этот человек действительно был похож на того, с кем она хотела бы поговорить. Но Бригит не знала, кто он такой.

Мужчины общались на хриплом и грубом норманнском наречии, и Бригит не понимала ни слова. Однако то, как ерзал Харальд в ответ на реплики своего собеседника, то, как он встречал его взгляд, или смотрел в пол, или принимался заламывать руки, — все это говорило ей о многом. Альмаита тоже была здесь и служила толмачом, но Бригит вовсе не была уверена в том, что может положиться на нее.

Она остро ощущала собственное бессилие, как если бы события превратились в тяжело нагруженную телегу, которая разогналась слишком сильно, катясь под гору. За то недолгое время, что она провела в Дуб-Линне, с учетом непреодолимого языкового барьера, она не успела выяснить, кто действительно пользуется авторитетом и властью у фин галл, а кто лишь думает, что пользуется. И потому ей приходилось полагаться на Харальда и Альмаиту, что не добавляло ей уверенности в себе.

В этой богатой комнате, перед жарким пламенем, пылавшим в очаге и разгонявшим сырость, она рассказала человеку, к которому привел ее Харальд, о том, кто она такая. Альмаита переводила ее слова на норманнское наречие, а Харальд тряс головой, словно собака, которую хозяин почесывает за ушами. А человек слушал, и слушал очень внимательно, что было хорошо. Но она по-прежнему не знала, кто он такой.

«Быть может, это и есть Торгрим Ночной Волк?» — спросила себя Бригит. Альмаита сказала ей, как его зовут, но сегодня она услышала столько самых разных имен, что начала путаться в них, а переспрашивать не стала, чтобы не выглядеть глупой. Ей казалось, будто она уже встречалась с Торгри- мом, но она не была в этом уверена, поскольку не всегда могла отличить одного фин галл от другого.

Бригит надеялась, что человек, с которым она разговаривает, и есть Торгрим. Она много раз слышала, как его имя упоминалось по всякому поводу, и он, похоже, внушал окружающим огромное уважение.

«Нет, так можно сойти с ума!» — решила она и едва не вскрикнула от отчаяния. Сейчас речь шла о ее судьбе, о ее жизни, тогда как сама она не понимала ни слова из того, что говорилось.

Она провела в Дуб-Линне уже два дня. Минуло целых два дня с тех пор, как они с Финнианом протолкались сквозь толпу, стекавшуюся в город со всех окрестностей. Попасть сюда оказалось куда легче, чем она смела надеяться.

Дорога в Дуб-Линн из Тары заняла четыре дня. Те три бандита, которых они встретили, те самые, которых Финниан каким-то образом умудрился прогнать, стали самым неприятным переживанием за все время пути. В ту ночь, как и в последующие, они легко находили крестьян, которые охотно предлагали им ночлег в своих жалких хижинах, грязных и тесных, пропахших потом, кашей и домашней скотиной, но тем не менее теплых, сухих и гостеприимных. Их хозяева жаждали получить благословение за помощь двум странствующим священникам и предлагали им еду, отец Финниан давал взамен отпущение грехов, и все оставались довольны.

Они с Финнианом поняли, что приближаются к Дуб-Линну, задолго до того, как увидели высокую земляную насыпь, окружавшую крепость, и частокол на ее вершине. На дороге становилось все теснее от тачек, повозок и стад домашних животных, которых местные жители гнали на самый большой рынок в этой части страны, да и вообще во всей Ирландии. Узкие, изрытые колеями тропинки вливались в главную дорогу подобно притокам, питающим широкую полноводную реку. Повозки, груженые пшеницей, рожью, визжащими свиньями, квохчущими курами, стада коров и овец стекались с окрестных ферм, расположенных в одном-двух днях пути от форта, и направлялись на огромный открытый рынок.

Бригит и Финниан влились в этот поток, причем зачастую им приходилось пережидать на обочине, пока мимо не пройдет очередное блеющее, гогочущее или мычащее стадо. Но люди вели себя дружелюбно, нередко предлагая им местечко на крестьянской телеге, спереди, рядом с возницей, а не сзади, с животными. Язычники-викинги могли не выказывать уважения к рясе или четкам, но для ирландцев они значили очень много.

Земляные бастионы крепости впервые проглянули сквозь заросли деревьев, а потом, когда они вышли из леса, те уже вздымались коричневой стеной над окружающим зеленым ландшафтом. В высокие ворота тянулись мужчины, женщины и повозки, направляющиеся на рынок. Бригит и Финниан ехали на передке телеги, груженой деревянными клетками с курами. У них за спиной квохтали коричнево-черные, тусклой окраски несушки и петухи с роскошными хвостами, которые важно расхаживали вдоль стен своих камер и клевали любого чужака, посмевшего покуситься на их территорию, даже не предполагая, что скоро их безраздельное и величественное правление подойдет к своему жалкому концу.

Крестьянин, уступивший свое место дружелюбному священнику и его молчаливому спутнику в надвинутом на лоб капюшоне, шел рядом с повозкой, хлыстом погоняя волов и поддерживая с ними беседу на ходу. Он сообщил им, что часто бывает в Дуб-Линне, где нашел столь обширный рынок сбыта, что из батрака, едва сводящего концы с концами, дабы его семья не умерла с голоду, превратился во владельца такой роскоши, как воловья упряжка.

Он немного говорил по-норвежски: заставил себя выучить с десяток слов, понимая, что это дает ему преимущество перед теми, кто не знает ни одного.

— Я, конечно, ненавижу этих проклятых язычников, — разглагольствовал крестьянин, — да простится мне подобное богохульство, святой отец, умоляю вас, но ведь они такие и есть на самом деле. Однако, как ни крути, они пришли сюда, чтобы остаться, и нам лучше научиться жить с ними в мире и извлекать из них выгоду, когда они не грабят наши монастыри и не превращают нас в рабов.

Бригит не обращала внимания на его болтовню. Его мнение ее ничуть не интересовало. Но она была рада узнать, что он говорит по-норвежски, пусть и немного. Она надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы решить ее самую досадную и животрепещущую проблему.

Время приближалось к полудню, когда они наконец оказались достаточно близко к стене, чтобы оценить исполинскую мощь вала, огораживающего Дуб-Линн. Над невидимым пока городом уже вздымались первые столбы дыма, затем их стало больше, и все они устремились в утреннее небо, где их развеивал легкий ветерок. Бригит была поражена. Дыма было очень много, и это означало, что и очагов тоже, — она и представить себе не могла, сколько их там. Она уже решила было расспросить об этом крестьянина, но в последний момент передумала, не желая выдать себя, и потому промолчала.

Наконец они подошли к воротам, ведущим в крепость, представлявшим собой нечто вроде бутылочного горлышка, где двое стражей под флагом какого-то короля небрежно и выборочно проверяли повозки, одну задругой въезжающие в город.

— Боятся внезапного нападения, — со знанием дела пояснил крестьянин, пока они ожидали своей очереди. — Ха! Нас, земледельцев, принять за банду грабителей и убийц? Да и к чему нам это? Разве они не знают притчу о курице, несущей золотые яйца?

Крестьянин, монолог которого не прекращался с того самого момента, как он предложил подвезти их, наконец оборвался, и Бригит уже было решила, что он выдохся, однако в следующий миг он завел свою шарманку снова.

— Все возвращается на круги своя, святой отец, — провозгласил он. — У этих язычников есть золото, и серебро, и прочие товары, которые они привезли из-за моря, а теперь обменивают на моих цыплят и прочее. Они и вправду грабят города к западу и востоку, а потом вновь возвращают награбленное нам! Ну так вот, грабят ли фин галл или какой-нибудь толстый ублюдок, восседающий на троне Тары, то какая нам разница, спрашиваю я вас?

К счастью ддя Бригит, у которой в груди начал разгораться гнев, в этот момент они приблизились вплотную к воротам, крестьянин прервал свои разглагольствования и заговорил с одним из стражников. Они миновали брешь в земляной стене, и перед ними, словно отдернулась занавеска, предстал во всей своей красе Дуб-Линн.

И Бригит неожиданно для себя ахнула.

Она действительно еще никогда не видела ничего подобного. До сих пор самым большим городом для нее оставалась Тара, с ее церковью и монастырем, несколькими дюжинами домишек, кузней да конюшнями, обнесенными стенами форта. У нее как-то не укладывалось в голове, что на свете бывают города и крупнее.

Но здесь она увидела не десятки, а сотни домов, столь тесно расположенных, что высокий человек, раскинув руки в стороны, мог коснуться двух сразу. Каждый дом стоял на своем клочке земли, а спереди обязательно красовался крошечный садик, обнесенный изгородью. До ее слуха донеслись стук кузнечных молотов и визг столярных пил, глухие звуки какой-то тяжелой работы и приглушенные крики, слишком далекие, чтобы можно было разобрать слова. Где-то играла музыка. И все это пространство было разрезано на полукружья дорогами; некоторые из них были лишь грязными тропинками, зато другие — широкими проспектами, вымощенными досками и бревнами.

Крестьянин, давно привыкший к этому зрелищу, молча повел своих волов по главной улице. Финниан тоже воздержался от комментариев, и, как всегда, понять, о чем он думает, было невозможно. А Бригит была слишком поражена, что заговорить первой, ее беспорядочные впечатления и мысли оказалось трудно облечь в слова.

«Столько зданий, — думала она. — Что это, какой-то храм? Адым вон там? Что он означает?» У подножия пологого холма несла свои воды к морю река Лиффи. Корабли, большие и маленькие, покачивались на волнах у причалов или стояли на берегу, а еще три медленно поднимались вверх по реке, причем весла на них вздымались и опускались так синхронно, что можно было подумать, будто ими управляет одна рука.

И люди. Их было столько, сколько Бригит и представить себе не могла, тем более — в одном месте. Они были повсюду и целеустремленно шагали по своим делам, точно зная, куда именно идут и зачем. Здесь были женщины в ирландских платьях и женщины в нарядах норманнов, огромные бородатые мужчины с оружием и крестьяне ее собственной страны. И дети.

Бригит вдруг поняла, что к охватившему ее изумлению примешиваются страх и отчаяние. Как и ее отец, как и многие ирландцы, она неизменно лелеяла надежду, что когда-нибудь этих языческих свиней удастся сбросить обратно в море. Но как? Как можно на это рассчитывать теперь? Поначалу фин галл захватили крошечный пятачок на побережье Ирландии, всего лишь место, годное на то, чтобы перезимовать, но они расширили его, превратив в торговый центр, ничего подобного которому ирландцы и вообразить себе не могли. Чертов крестьянин сказал правду: «Они пришли, чтобы остаться».

Но вскоре все эти мысли вытеснила новая проблема. Даже приняв решение отправиться в Дуб-Линн, Бригит не слишком ломала голову над тем, как она отыщет в нем Харальда. Она не предвидела особых трудностей, поскольку не предполагала, что Дуб-Линн окажется настолько огромен. В ее представлении таких больших городов попросту не существовало. Но теперь, когда первый шок прошел, его сменила паника. Как мы вообще сумеем отыскать его в таком столпотворении.

Крестьянин тем временем вел своих волов по дороге, плечом к плечу с сотнями других людей, направляющихся на рынок. Они вышли на открытое место, заставленное шаткими ларьками и палатками, и крестьянин остановил телегу.

— Это и есть рыночная площадь, святой отец, — сообщил он, — и дальше я не иду. Но, быть может, я помогу вам найти то, что вы ищете?

Финниан обернулся к Бригит. Они ни разу не заговаривали о том, а кого, собственно, она намеревается отыскать в Дуб-Линне, и только теперь она поняла, сколь самонадеянно это было с ее стороны. Откашлявшись, Бригит начала объяснять серьезным и мрачным тоном, пытаясь сойти за юношу и понизив голос, насколько возможно:

— Мы ищем одного из фин галл, молодого человека по имени Харальд, среднего роста, но широкоплечего, с соломенными волосами. Лет семнадцати или восемнадцати от роду.

Если крестьянин и разгадал уловку Бригит, то не подал виду, зато громко расхохотался.

— Да вы только что описали добрую половину этих чертовых фин галл\ — воскликнул он. — Ладно, я посмотрю, чем вам можно помочь.

Он ушел, и с четверть часа Бригит и Финниан наблюдали за тем, как он расспрашивает прохожих, по крайней мере тех, кто с виду мог знать юношу по имени Харальд. Но, те один за другим отрицательно качали головами. Наконец крестьянин вернулся.

— Не известны ли вам еще какие-нибудь подробности об этом человеке?

Бригит принялась рыться в памяти, и ей удалось вспомнить еще кое-что.

— С ним был отец, — медленно и неуверенно протянула она. Она вспоминала разговор, который состоялся у нее с Морриган несколько месяцев назад. — Его зовут… Торгрим. Торгрим Ночной Волк.

— Что ж, попробую еще раз, — заявил крестьянин, но скепсиса в его тоне ничуть не убавилось.

Отойдя от них, он подошел к человеку в малиновой накидке с длинным мечом на боку. Крестьянин заговорил. Бригит не могла слышать его слов. Но зато она заметила, как лицо фин галл озарилось узнаванием. Он кивнул и указал куда-то вниз по дороге. Она почувствовала, как облегчение охватывает ее, словно волна жара от костра.

Двадцать минут спустя, не больше, они разыскали дом кузнеца, прошли по тропинке мимо великана, работающего на наковальне, и еще одного человека, жилистого и мускулистого, затачивающего мечи. У дверей их встретила ирландка. Бри- гит откинула с головы капюшон и с огромным облегчением встряхнула своими длинными каштановыми волосами, словно мокрая собака.

Если ирландка и поразилась тому, что в обличье монаха перед ней предстала женщина, то умело скрыла свое удивление. Она не узнала Бригит, зато прекрасно поняла, что та — отнюдь не рабыня и не торговка рыбой.

— Я могу вам помочь? — вежливо, хотя и с опаской, осведомилась она.

— Меня зовут Бригит. Бригит ник Маэлсехнайлл, — ответила Бригит, и изумление, страх и уважение, мгновенно появившиеся на лиде женщины, стали достаточным доказательством того, что теперь та понимала, с кем разговаривает.

Коротко поклонившись, она жестом пригласила гостью войти, после чего громко окликнула кого-то по-норвежски, скорее всего, своего мужа. Из задней комнаты, держа в руках растопку для очага, выглянул Харальд и уставился на Бригит своими голубыми глазами, приоткрыв от изумления рот. Он даже не вздрогнул, когда дрова с грохотом обрушились ему прямо на ноги.

Они столпились в большой комнате дома, скромного по меркам королевской резиденции в Таре, но выглядевшего настоящим дворцом по сравнению с обычными крестьянскими домишками в Ирландии. Бригит обернулась, чтобы представить отца Финниана, но того уже нигде не было видно.

Исчезновение отца Финниана стало для нее неприятным сюрпризом, но отнюдь не избавило от отчаянного желания как можно скорее сбросить с себя грубую и колючую рясу и перепачканную засохшей кровью ночную сорочку, которую она не снимала после того, как убежала из Тары. Как только с представлениями и объяснениями было покончено, она спросила у Альмаиты, не может ли та одолжить ей что-нибудь из одежды, и Альмаита, запинаясь и извиняясь за то, что не подумала об этом сама, принесла ей нижнюю сорочку и шерстяное платье-брэт ярко-красного цвета.

Красный не был любимым цветом Бригит — она предпочитала другие тона, подчеркивающие цвет ее глаз, — но она была благодарна и за это, испытывая почти физическое облегчение оттого, что теперь можно снять изрядно надоевшую монашескую рясу. Она ловко подвернула платье на талии и подпоясалась кожаным ремнем. Несмотря на то, что срок ее беременности составлял уже несколько месяцев, ее фигура по-прежнему сохраняла ту стройность и изящество, ради которых уже погибли несколько мужчин. Это было хорошо и очень кстати. Ей понадобится все ее очарование, если следующие несколько дней пройдут так, как она надеялась. Свою старую одежду она оставила валяться на полу, чтобы ее прибрала Альмаита.

Затем Бригит поведала сгоравшим от нетерпения норманнам байку о том, как оказалась здесь (это и впрямь была байка, не имевшая почти ничего общего с действительностью), и на протяжении последующих двадцати четырех часов отдыхала, позволяя прислуживать себе. Она встретилась со столькими новыми людьми, что их лица и имена слились для нее в одно неразличимое пятно. Оставшись наконец наедине с Ха- ральдом, она сумела убедить юношу в необходимости устроить ей встречу с каким-нибудь влиятельным викингом. В результате чего она и оказалась сейчас в роскошно обставленной комнате богатого дома, в очаге которого пылал огонь.

Ирландка Альмаита обращалась к ней, переводя слова норманна, который сидел за столом лицом к ним. Харальд неуверенно улыбнулся ей. Он отреагировал на ее появление именно так, как она и предполагала: словно большая собака, хранящая верность хозяину, вернувшемуся после долгой отлучки. И, подобно собаке, не подозревающей о сложностях большого мира, Харальд ничуть не удивился ее появлению. Да, он пришел в щенячий восторг и даже смятение, но вовсе не был изумлен.

— Он говорит, ваше высочество, — переводила Альмаита, — что вы должны еще раз пояснить ему, почему оборонительные рубежи Тары настолько слабы. Он полагал, что Тара — резиденция верховного короля и что там стоит большая армия.

Харальд заерзал на месте, и Бригит догадалась: он боится, что она выйдет из себя. Его страхи были вполне оправданы. Разговор затягивался куда дольше необходимого, и, несмотря на то что его результат имел для нее жизненно важное значение, терпение ее было на исходе.

— Передай ему, — сказала она, — что большую часть воинов, обороняющих Тару, составляют ри туата и их люди. Известно ли ему, кто такие ри туата? У них есть такое понятие?

— Я скажу «ярл», ваше высочество, это похожее понятие.

— После смерти моего супруга ри туата вернулись в собственные королевства. В Таре есть воины, но их немного, намного меньше, чем могут собрать фин галл… северяне. Фланн мак Конайнг, который сейчас сидит на троне, — всего лишь претендент, и они не встанут на его защиту.

Альмаита перевела ее слова. Харальд заерзал еще сильнее. Бригит же оставалась совершенно неподвижной. Мужчина за столом сверлил ее взглядом, постукивая пальцами по деревянной поверхности. Бригит, не мигая, встретила его взгляд. Харальд через посредство Альмаиты и с помощью тех немногих ирландских слов, которые знал сам, уверил ее, что этот человек — важный предводитель фин галл, он только что разграбил Клойн и пользуется всеобщим уважением и авторитетом.

Бригит надеялась, что Харальд прав. А вот сама она уже начала в этом сомневаться. Этот тип задавал слишком много вопросов, иногда перефразируя один и тот же вопрос другими словами. Похоже, он просто не умел принимать решения с уверенностью настоящего вожака, чего она от него ожидала.

Тем не менее она не могла отрицать, что выглядел он достаточно состоятельным, а ведь это богатство должно было откуда- то взяться. Да ведь и сама она ровным счетом ничего не знала об этих людях. Так что ей не оставалось ничего иного, кроме как положиться на Харальда, довериться Альмаите и надеяться, что этот человек поможет ей вернуться на трон Тары.

Теперь с мужчиной заговорил Харальд. Тон его голоса был уважительным, но не заискивающим или угодливым. Бригит вдруг расслышала одно имя, которое тут же вспомнила. «Ну, разумеется! Никакой это не Торгрим. Торгрим совсем другой. А это — Арнбьерн. Тот самый, кого они называют Белозубым».

И вдруг Бригит ощутила, как уверенность ее пошатнулась. «Ради всего святого, что я здесь делаю?» — спросила она себя. Она фактически предлагала свое королевство этому человеку, какому-то ублюдку-язычнику фин галл, строя свое будущее на одной только вере в него, прекрасно сознавая при этом, что ни одному из фин галл доверять нельзя ни на грош.

Но потом она взвесила свои шансы и вспомнила, что, каким бы ужасным он ей ни представлялся, иного выбора у нее просто не было.

Глава двадцать первая

Ждать обречен я снова

Худого от сна дурного.

Нет мне нынче покоя…

Сага о Гисли

Они работали сначала голыми руками, потом кирками и лопатами, осторожно снимая слой за слоем. Подняли с дымящегося остова того, что некогда было королевской резиденцией, тяжелые обугленные балки кровли и аккуратно сложили их в сторонке. Груды соломы, чудом уцелевшей в огне, возвышались над пожарищем, подобно могильному кургану. А под ними лежали обгорелые остатки глиняных стен, твердые, как керамика. Минуло уже шесть дней, а от них по-прежнему шибало невыносимой вонью.

Пожар уничтожил большую половину огромного дома. Вырвавшись на свободу из спальни Бригит, где, скорее всего, и начался, он прорвался сквозь стену в соседнюю комнату, вскарабкался до потолка и принялся жадно пожирать соломенную кровлю, обретя второе дыхание. Королевская резиденция превратилась в ревущий, затянутый дымом и пеплом ад, и мужчины, женщины и дети Тары бросились на борьбу с ним, подобно ангелам, объявившим войну дьяволу. С помощью всего, что попадалось под руку, они растаскивали в стороны горящие обломки, заливая огонь ведрами воды.

Фланн мак Конайнг руководил работами, отдавая приказы, словно полководец на поле брани. Но перед лицом ревущей стены огня все их усилия и потуги казались жалкими и тщетными. Сбежавшаяся толпа скорее напоминала поклонников старых богов, танцующих вокруг костра друидов, чем на людей, действительно способных покорить огненную стихию. Однако в конце концов они победили. Люди сражались всю долгую ночь, и к утру чудовищный огненный ад разделился на нескольких небольших очагов пожара, которые с наступлением рассвета уже ничуть не выглядели страшными. Половина огромного дома превратилась в дымящиеся развалины, но другая половина устояла.

Морриган едва заснула, когда первые панически вопли заставили ее вскочить с постели. Незадолго до этого, примерно за полчаса или, может быть, за час она услышала крики, доносившиеся из спальни Бригит. Спальни Бригит и Конлайда. Спальни молодоженов. У дверей нервно переминались с ноги на ногу слуги, не зная, что им делать, и нужно ли что-либо делать вообще. Морриган разогнала их резкими окриками и тумаками.

А потом прислушалась сама. Они действительно кричали друг на друга, но толстые, завешанные гобеленами стены заглушали звуки, не позволяя разобрать слова. Она была уверена, что до нее донесся треск ломающейся мебели и звуки ударов. А потом наступила тишина. Она долго ждала под дверью. Изнутри не доносилось ни звука. Очевидно, слабовольный идиот Конлайд все-таки вырубился окончательно. И она вернулась в собственную опочивальню.

Проснувшись же снова и вырвавшись из цепких объятий сна, она лежала неподвижно и прислушивалась. Крики. Вот до нее донесся голос Фланна, громкий и повелительный. Она вдруг поняла, что комната ее полна горького дыма. И тогда в голове у нее осталась одна-единственная мысль. Корона!

Морриган отбросила в сторону одеяла и встала, закашлявшись от дыма, клубы которого плавали под потолком, опускаясь все ниже. Она машинально опустилась на колени и поползла по полу к тому месту, где у стены стоял простой деревянный сундук. Еще не совсем погасшие угли в очаге давали ей достаточно света, но она в нем не нуждалась. Откинув крышку, она принялась выбрасывать наружу одеяла и коврики, сложенные внутри, пока пальцы ее не наткнулись на мешочек из грубого полотна, лежавший на самом дне. Сквозь ткань она ощутила филигранную вязь тяжелого обруча и острые зубцы, выступающие над его краями, усыпанными круглыми гладкими драгоценными камнями.

Вытащив корону из сундука, Морриган прижала ее к груди. «И что мне теперь с ней делать?» — подумала она. Схватив одеяло, она набросила его на плечи и закуталась в него, не столько для того, чтобы защититься от ночного холода, сколько для того, чтобы укрыть корону. Попытавшись выпрямиться, она вновь опустилась на колени, лаская корону сквозь холщовую ткань.

Вот уже несколько дней она не доставала корону из сундука, чтобы полюбоваться ею, и сейчас, невзирая на крики за дверями, становившиеся все громче, и клубы удушливого дыма, постепенно заполняющие комнату, Морриган ничего не могла с собой поделать. Она вела себя как мужчина, который не может устоять перед искушением выпить, и сама знала об этом. Но, подобно тому же мужчине, ей не было до этого дела. Раскрыв мешок, она вынула оттуда корону и медленно поднесла ее к свету.

Корона Трех Королевств… Она наслаждалась ее приятной тяжестью, поворачивая ее из стороны в сторону, так что слабый отблеск углей в очаге играл на золоте и самоцветах. Это была самая прекрасная вещь из всех, которые она когда-либо видела. И вот теперь она принадлежала ей. И должна остаться с ней навсегда.

Откуда-то из-за дверей донесся грохот — там что-то рухнуло, похоже, потолочная балка; крики стали громче, и она поняла, что времени у нее совсем не осталось. Сунув корону обратно в мешок, Морриган вновь прижала ее к груди, кутаясь в одеяло. На дне сундука лежал длинный кинжал, и она прихватила его с собой. Судя по звукам в коридоре, выйти из здания через главный вход она уже не успеет, проход перегораживал огонь и рухнувшие обломки, потому она не стала даже и пытаться. Перекрестившись, той рукой, в которой был зажат кинжал, она схватила маленькое серебряное распятие, висевшее на шее, и поцеловала его. Все, Морриган была готова действовать.

Пригнувшись, она метнулась к окну у дальней стены и распахнула деревянные ставни. Внутрь ворвался холодный ночной воздух, и она поняла, что в комнате было куда больше дыма, чем она думала. Кашляя и спотыкаясь, она вылезла из окна, коснулась босыми ногами сырой земли и побежала.

Морриган не принимала участия в тушении пожара. Ее долг, как она понимала его, перевешивал все остальное и заключался в том, чтобы сберечь корону. С тех пор, как несколько месяцев назад фин галл похитили ее, а она сумела вернуть сокровище обратно, Морриган ощущала себя защитницей и хранительницей короны. Ее долг, порученный ей самим Господом, состоял в том, чтобы защитить корону, а потом и водрузить ее на голову брата.

Поэтому она держалась в тени, прижимая одной рукой корону к груди, а другой стискивая кинжал, и наблюдала за тем, как люди старались спасти хоть что-нибудь, оставшееся от королевской резиденции. В свете пожарищ она высматривала Бригит. Или Конлайда. Но не увидела ни одного из них.

Морриган спросила себя, уж не погибли ли они в огне, запертые в собственной спальне, из которой не смогли выбраться. Вот это было бы большой удачей.

Ночь тянулась невыносимо медленно, огонь постепенно угасал, но ни Бригит, ни Конлайд так и не попались ей на глаза. Морриган уже готова была увидеть в этом десницу Божию, когда один из монахов, потный толстяк по имени Конан, задыхаясь, подбежал к ней.

— Морриган, Морриган! Вот вы где, слава богу! Вы не видели отца Финниана сегодня ночью?

— Отца Финниана?

— Да. Он куда-то пропал. Заслышав набат, мы все выбежали наружу, чтобы помочь, ну, вы понимаете. И только через несколько часов кто-то обратил внимание, что отца Финниана нет среди нас. Мы искали его везде, но так и не нашли.

Морриган промолчала, обдумывая всевозможные варианты. «Пропали и Бригит, и Финниан? Могли ли они оба оказаться там, в огне? Быть может, они занимались прелюбодейством, а Господь взял да и покарал их? Или это сделал Конлайд? Быть может, из-за этого и поднялся крик в королевской спальне?»

Конан прочистил горло.

— Нет, я не видела их. Его, — поправилась она.

— Что ж, благодарю вас, госпожа. Пожалуй, мы поищем еще.

Он поспешил прочь, и мысли Морриган тоже понеслись вскачь: «Или их там не было вообще? Куда они могли уйти?»

При первых же лучах рассвета она разослала во все стороны всадников: Доннела, Патрика и тех немногих ри туата, которым доверяла, отправив их по всем дорогам, ведущим из Тары. Но они ничего не нашли. Неопределенность усиливалась.

Половина королевской резиденции уцелела благодаря отчаянным усилиям людей, удаче и перемене ветра, но жить в ней было нельзя, и потому Морриган, Фланн и остальные обитатели большого дома перебрались в монастырь, заставив монахов потесниться, переселиться в комнаты слуг или вообще выбросив их на улицу. Фланн намеревался как можно быстрее расчистить пожарище, дабы начать строительство нового и большего здания. Но Морриган умерила его пыл.

— Там остались тела Бригит и Конлайда, в чем я не сомневаюсь. А еще мы не знаем, куда подевался отец Финниан.

— Финниан? А как там мог оказаться Финниан?

— Не знаю, но очень хотела бы знать, — отозвалась Морриган. — Выслушивал исповедь, быть может? — По правде говоря, этот вариант представлялся ей самым маловероятным.

Вот почему обгорелые развалины стали разбирать очень медленно, под неусыпным присмотром Морриган, чтобы не пропало ничего ценного — самоцвета, монеты, бесформенного желтого комка, некогда бывшего перстнем или золотым браслетом.

Морриган надзирала буквально за каждым шагом раскопок. Она смотрела, как обломки убирали слой за слоем: сначала верхний, части крыши, и далее вглубь, до обрушившихся стен и внутреннего убранства комнат. И только на третий день они обнаружили тело.

— Не думаю, что вам захочется смотреть на него, госпожа, — заметил коренастый и сплошь заросший волосами привратник Ронан, распоряжавшийся на пепелище. — Оно того не стоит, — добавил он, когда она протиснулась мимо него и сквозь небольшую толпу работников, глазевших на почерневшие останки у своих ног.

Некогда они были человеком, в этом не было сомнений. Общие очертания фигуры сохранились; руки, ноги, сморщенный, неопрятный комок на месте головы. Останки съежились и как будто усохли, от одежды не осталось и следа, черты лица исказились до неузнаваемости, да и вообще фигурка выглядела столь маленькой, что Морриган поначалу решила, будто это Бригит. Но чем дольше она всматривалась в останки, тем сильнее убеждалась, что это мог быть любой из них. Или вообще кто-то посторонний. Судить об этом наверняка было решительно невозможно.

Работы продолжались до тех пор, пока весь мусор не был убран и на месте пожарища осталось лишь неровное пятно выжженной земли. Больше никаких тел обнаружить не удалось.

«Что все это значит? — спросила себя Морриган, уже заранее зная ответ. — Все, что угодно». Или ничего. Могло ли тело сгореть в огне пожара, не оставив после себя следов? Она не знала. Могли ли уцелеть останки одного человека, а второго — нет? И вновь у нее не было ответа.

Именно это и приводило ее в отчаяние. Она не знала. А ей нужны были точные сведения. Иначе она ничего не могла сделать, и потому испытала невыразимое облегчение, когда неделю спустя после пожара в ворота Тары на взмыленном коне влетел Патрик, спрыгнул с седла и сообщил ей вполголоса, что принцесса Бригит нашлась.

Глава двадцать вторая

Отныне, властитель,

Твои по праву

Кольца из золота,

Знатная дева;

Будешь владеть

Долгие годы…[30]

Первая песнь о Хельги, убийце Хундинга[31]

С трудом выдирая ноги из липкой грязи, Арнбьерн осторожно шагал по болотистому берегу, на который был вытащен «Черный Ворон». Корабль гордо высился на катках, удерживаемый в вертикальном положении распорками под скулами и днищем. Оснастка, весла и большая часть навесного оборудования были с него сняты. Откуда-то с кормы доносился скрежет доски, отдираемой от ахтерштевня, и отвратительный визг выпрямляемых гвоздей, которыми она была прибита. Ярл ускорил шаг. Идущий позади Болли сын Торвальда постарался не отставать, но, поскольку он уступал Арнбьерну в росте и ширине шага, ему приходилось нелегко.

— Эй там, на палубе! — крикнул Арнбьерн. — Остановитесь!

Он беззаботно отдал корабельным плотникам распоряжение сделать все, что те полагают нужным, дабы «Черный Ворон» был готов выйти в море, совершенно уверенный в том, что ему хватит средств расплатиться с ними. Но слова Торгрима и его замечание о том, что корабелы обдерут его как липку, находя все новые и новые задачи, запали ему в душу, особенно после того, как Арнбьерн сообразил, что налет на Клойн оказался далеко не таким выгодным, как он рассчитывал. И теперь он желал удостовериться, что корабельные плотники не поступят с ним так же, как он и его приятели-викинги обошлись с Клойном и несколькими другими ирландскими городами.

Арнбьерн и Болл и приблизились к корме судна. Там обнаружился один из плотников с гвоздодером в руке. Торец одной из досок, которую он только что отдирал, под нелепым углом торчал из бортовой обшивки. Еще один здоровяк, намного моложе, с туповатым выражением лица, скорее всего подмастерье, стоял в нескольких футах от него с молотком в руке. Он напоминал бога Тора, точнее, пародию на Тора.

— Что это вы делаете? — пожелал узнать Арнбьерн.

Не успели слова эти сорваться с его губ, как он понял, что совершил ошибку: нельзя было выказывать раздражение до того, как он разобрался, нужную работу выполняют эти люди или нет. Но было уже слишком поздно.

— Выбираем гнилье из-под наружной обшивки, — ответил корабельных дел мастер. — А вам какое до этого дело? Кто вы такой?

— Арнбьерн Торусон, — ответил Арнбьерн со всем высокомерием, на какое был способен.

Болли шагнул за спину плотнику, сжимая в руке кинжал, что со стороны смотрелось так, будто он готов расправиться с ним сию же минуту, хотя, по правде говоря, они предпочли бы довдаться от него счета, прехеде чем задуматься о подобном варианте решения проблемы. Вместо этого Болли принялся тыкать острием кинжала в доски ахтерштевня и наружного пояса. Подмастерье не шелохнулся.

— Мне они совсем не кажутся гнилыми, — сообщил Болли.

Плотник поудобнее перехватил гвоздодер и повернулся к нему.

— Ты, должно быть, корабельных дел мастер, нет? Послушай, почему бы тебе не вернуться к рытью могил, уборке отхожих мест, или чем ты еще там занимаешься во имя задницы Тора, и не предоставить честному человеку возможность делать свое дело?

Разговор с самого начала пошел совсем не так, как планировал Арнбьерн. Ситуация ухудшалась с каждой минутой, а полагаться на Болли было совершенно бессмысленно. Арнбьерну нужен был помощник, верный человек. Он намеревался назначить на эту должность Торгрима Ночного Волка, сделать его своим советником и заместителем, прекрасно понимая, что упрочит свой авторитет тем, что заставит такого воина, как Ночной Волк, подчиняться себе, но и здесь его ждала неудача. Торгрим оказался слишком независимым по самой природе своей. А вот к Болли фортуна повернулась спиной, его корабль «Око Одина» требовал серьезного ремонта, прежде чем он смог бы вновь выйти в море, и его люди начали разбегаться. Он во что бы то ни стало стремился оказаться полезным Арнбьерну и готов был выполнить любой его приказ. И теперь Арнбьерну оставалось лишь надеяться, что тот не окажется еще большей обузой, нежели Торгрим.

Двое мужчин, корабельный плотник и Болли принялись мерить друг друга взглядами, и вскоре Болли, что-то недовольно ворча себе в косматую бороду, первым отвел глаза и отступил. Арнбьерн заметил, как плотник ослабил хватку на своем гвоздодере. Да и подмастерье, видимо расслабился, уловив, что напряжение спадает.

«Нет, Болли — совсем не такая большая проблема, как Торгрим», — подумал Арнбьерн. А вот Торгрим превратился в головную боль для него еще под Клойном и продолжал оставаться ею, причем даже большей, чем наверняка полагал сам. Ночной Волк вернулся из-под Клойна героем, но только потому, что проигнорировал прямой приказ Арнбьерна. Щедрое предложение тройного вознаграждения для самого Торгрима и для Харальда, равно как и двойная доля добычи для его людей позволили купить его молчание. Но цена оказалась высока, а трофеи, захваченные в Клойне, отнюдь не были внушительными. Они захватили столько рабов, что стоимость их на невольничьем рынке упала. «Черный Ворон» требовал ремонта, да и с остальными нужно было расплатиться. Кроме того, свою долю должен был получить и Олаф Белый. Короче говоря, Арнбьерн просто не мог отдать Торгриму то, что обещал.

Торгрим, конечно, делал вид, будто золото и серебро его не интересуют, но Арнбьерн не сомневался, что отношение Ночного Волка тут же изменится, стоит только ярлу отозвать свое же обещание.

«Будь он проклят, будь он проклят…» — выругался про себя Арнбьерн, чувствуя, что отчаяние грозит захлестнуть его. Совершенно очевидно, что Торгрим думал только о том, как вернуться домой, но теперь перед Арнбьерном открывались новые заманчивые перспективы, которые эта маленькая изящная ирландская принцесса поднесла ему так, как рабыни подносят рога с пенным напитком в медовом зале. Перспективы, которые могли изменить положение дел самым коренным образом. Могли он их упустить? Но что сделает Торгрим, когда Арнбьерн сообщит ему, что в ближайшее время они не поплывут обратно в Норвегию?

— Так вы хотите, чтобы я продолжал, или нет? — осведомился плотник.

— Что? — встрепенулся Арнбьерн. — Ах, да… — Собравшись с мыслями, он откашлялся и продолжил: — Дело обстоит так. Я рассчитывал, что могу подождать несколько недель, пока вы будете чинить мой корабль, но… подвернулась новая возможность, и он нужен мне на плаву через три дня. Максимум через четыре.

— Возможность, говорите? — Плотник оживился.

Каждый мужчина в Дуб-Линне, невзирая на свою профессию, держал ушки на макушке, стараясь не упустить возможность, которая позволит ему сколотить настоящее состояние.

— Я пока не могу говорить об этом, — ответил Арнбьерн. — Мы только что наткнулись на нее.

Он вовсе не желал привлекать к себе пристальное внимание плотника, но уже видел, что его уклончивый ответ привел к обратному эффекту. Однако, пожалуй, он сумеет обернуть его себе на пользу.

— Мне нужно, чтобы вы сделали все, что в ваших силах, дабы мой корабль смог выйти в море через несколько дней, — продолжал Арнбьерн. — Хотя бы в прибрежное плавание. А уже потом, будем надеться, вы сможете продолжить начатое.

— Дайте мне два дня. Через три, самое позднее, ваш корабль будет готов плыть туда, куда ваша душа пожелает, — с улыбкой заявил плотник.

«Только вчера ты уверял меня, что тебе понадобится не меньше двух недель, лживый ублюдок», — подумал Арнбьерн, но лишь улыбнулся и ответил:

— Что ж, отлично.

Они с Болли побрели обратно по грязи в сторону вымощенной досками дороги и скопления домов и мастерских.

— Ты пригласишь Железноголового с собой в этот набег? — поинтересовался Болли, как только они с Арнбьерном вновь обрели твердую почву под ногами.

— Железноголового? Пока не знаю…

Минули всего лишь сутки после того, как Харальд привел к нему Бригит, так что у него был только один день на то, чтобы взвесить все возможности и перспективы нового поворота в его судьбе. Бригит, по ее словам, являлась законной наследницей трона Тары, но на нем сидел сейчас претендент, причем в столице, которую трудно было назвать хорошо укрепленной. Если Арнбьерну и армии, которую он соберет, удастся свергнуть его, посадив на трон Бригит, тогда все богатства Тары будут принадлежать им. Ее это не беспокоило. С помощью ренты и налогов она достаточно быстро вновь наполнит казну, при условии, что трон останется за нею.

Она предлагала ему союз. А почему бы и нет? Норманны жили в Дуб-Линне вот уже почти двадцать лет. Они перестали быть чужаками, став частью Ирландии и превратившись в силу, борющуюся за власть над страной. Та женщина, которая переводила их разговор, Альмаита, была замужем за норвежским кузнецом, да и у многих других мужчин в крепости были жены-ирландки и дети-полукровки. Ирландцы каждый день приходили в город, чтобы торговать. Различия между ирландцами и норвежцами постепенно размывались.

Подобные рассуждения натолкнули Арнбьерна на следующий логический вывод: «А почему это Бригит должна править в одиночку? Если мы завоюем Тару вместе, то разве не вместе мы должны и управлять ею?» Мысль эта медленно оформилась у него в сознании, словно корабль, выходящий из густого тумана.

Туман. Сравнение было весьма подходящим. Разум его и впрямь казался погруженным в густой туман. Туман, порожденный его желанием обладать ею, мгновенным и непреодолимым, которое, словно жащлу, было невозможно игнорировать.

Не успела она войти в комнату, как он превратился в ее раба и шута. В игрушку в ее руках. Она была красива и горда, причем гордость ее граничила с высокомерием, а еще очень требовательна. Смешно было смотреть, как неровно дышит к ней этот идиот Харальд сын Торгрима, словно всерьез рассчитывает, что такая женщина захочет иметь с ним дело. Она пришла сюда в поисках настоящего мужчины, и она нашла его в лице Арнбьерна.

— И Торгрима тоже? — спросил Болли.

— Что?

— Торгрима. Ночного Волка. И его ты тоже не пригласишь с собой в набег?

— А, вот ты о чем. Да, разумеется, я приглашу его. Его вместе с мальчишкой. Они хорошо проявили себя в бою.

Болли недовольно фыркнул и надолго замолчал. «Разумеется, Торгрим пойдет со мной, придурок ты этакий», — подумал Арнбьерн. Харальд был явным связующим звеном между Бригит и мужчинами Дуб-Линна, хотя как такое могло случиться, Арнбьерн не мог себе и представить. Словом, не взять с собой Харальда никак не получится, а Торгрим не отпустит сына в набег одного. Ну и славно. Арнбьерн ощутил себя шахматистом, который передвигает людей по шахматной доске, словно пешки. Также, как он решил для себя, что будет сидеть на троне Тары и лежать в постели Бригит, так и для Торгрима с Харальдом он отвел места на поле боя, где зачастую люди погибали лютой смертью. Причем нередко никто не видел, как это случалось, и, возможно, Арнбьерн избавится от них раз и навсегда.

«Не так давно один датчанин, Торгилс, уже побывал королем ирландцев», — напомнил себе Арнбьерн.

А они взяли и утопили его…

«Следовательно, Торгилс оказался дураком. А я им не буду».

Торгрим Ночной Волк был зол, очень зол. Он даже не мог припомнить, когда в последний раз его охватывала подобная еле- пая ярость. Харальд пожелал поговорить с ним наедине. Он увел отца из дома Йокула и привел на пустынный берег реки, и только теперь Торгрим понял, для чего ему это понадобилось. Он вообще понял все. Намного больше, во всяком случае, чем понимал какой-нибудь час назад.

Повернувшись спиной к сыну, он смотрел на темнеющее небо на востоке, но не видел его. Он вообще ничего не видел. Ему нужно было что-то отвечать, и сейчас он пытался совладать с собой, чтобы вернуть себе власть над собственным голосом, который отказывался повиноваться ему.

Он развернулся лицом к Харальду, и накидка резко всколыхнулась и затрепетала у него за плечами.

— Ты ходил к Арнбьерну? Без моего ведома? КАрнбьерну? Да ты хотя бы имеешь представление о том, что это не человек, а змея, что нельзя верить ни единому его слову?

Но Харальд даже не дрогнул. Он стоял непоколебимо, словно скала, опустив могучие руки вдоль тела, и в лице его не было страха. Помимо воли Торгрим не мог не гордиться сыном.

— Арнбьерн — змея? Почему же, в таком случае, ты решил иметь с ним дело? — огрызнулся Харальд.

Торгрим расслышал в голосе сына нотки неуверенности, которые мог распознать только тот, кто знал Харальда очень хорошо. Еще два года назад, даже год, Харальд съежился бы под взглядом Торгрима, если бы вдруг возникла подобная ситуация. Но она не могла возникнуть в принципе. Потому что Харальд никогда не осмелился бы пойти против воли отца.

— Я использую Арнбьерна в своих целях. Наших целях. А теперь ты все испортил! Или ты решил, что уже готов играть во взрослые игры? Мальчишка!

— Клянусь всеми богами, я уже не мальчишка! И не смей называть меня так! Мне представился случай, которым стоит воспользоваться! А ты никогда на это не согласился бы. Я уже достаточно взрослый, чтобы понимать это. Вот я и отправился к тому, кто готов рискнуть! К тому, кто командует людьми и кораблем, чего у тебя нет и в помине!

Последние слова попали в цель. Торгрим почувствовал себя уязвленным. Но, как и в драке голыми руками или с оружием, его уже было не остановить.

— Если ты уже не мальчишка, то тогда ты взрослый дурак! Арнбьерн должен был вернуть нас домой, а теперь ты отвлек его своими ирландскими выдумками! Или ты думаешь, что мы чего-либо добьемся, если останемся торчать и дальше в этой проклятой всеми богами дыре? Неужели ты не понимаешь: то, что ты сделал, надолго отложило наше возвращение домой?

— Это ты хочешь вернуться домой! Ты, а не я! Ты хоть раз спросил меня, а хочу ли я поехать с тобой? Хочу ли я вернуться на эту забытую Одином ферму, к твоим вонючим овцам? А? Спросил? Мой дед предпочел остаться здесь, и я намерен последовать его примеру!

От неожиданности Торгрим опешил и отступил на шаг, покачав головой.

— Остаться здесь? Но почему… из-за чего ты хочешь остаться? — Однако он уже и сам знал ответ.

— Бригит. Она хочет, чтобы я остался. Она любит меня. А я люблю ее.

Несмотря ни на что, Торгрим расхохотался. Харальд сейчас сказал именно то, что в полной мере продемонстрировало, каким наивным мальчишкой он был и остается, не имея ни малейшего понятия о сложностях большого мира.

— Любит тебя? Она любит тебя так, как мясник любит свиней, откармливая их на убой. Не знаю, что между вами было и что вообще произошло ранее, но любому дураку ясно, что она просто использует тебя. Ты — пешка, всего лишь маленькая пешка в той игре, которую она затеяла.

— Пешка, говоришь? Откуда тебе знать? Ты ведь даже не знаешь ее языка. А вот я знаю, и это правда, отец. Она намерена вернуть себе трон Тары, который принадлежит ей по праву, и она хочет, чтобы я правил вместе с нею. Рядом. Я стану здешним королем.

И вновь Торгрим не удержался от хохота.

— Клянусь всеми богами, отец, не смейся надо мной! Я не потерплю этого.

В бурном море потрясений, которые ему довелось испытать сегодня, это стало самым сильным, и оно основательно сбило Торгрима с курса. Когда же самообладание вернулось к нему, голос его напоминал рык раненого медведя:

— Ты — дурак! Я воспитал полного идиота!

Харальд шагнул к нему, и тон его голоса очень походил на отцовский, разве что чуть повыше тембром, когда он, словно кинжал, вперил в него обвиняющий перст:

— Не смей называть меня дураком.

Рука Торгрима метнулась вперед, словно нанося колющий удар в битве, и его открытая ладонь хлестнула Харальда по щеке. Молодого человека отбросило в сторону, он согнулся едва ли не пополам, но не дрогнул. Пощечина не заставила его отступить. Он выпрямился, и в сгущающихся сумерках Торгрим разглядел ярко-красный отпечаток на лице сына там, куда пришелся удар.

— Не смей называть меня дураком, — с вызовом повторил Харальд.

Рука Торгрима вновь метнулась вперед, но на этот раз Харальд был готов ко встрече. Его ладонь двигалась столь стремительно, что Торгрим даже не успел разглядеть ее. Железные пальцы сына перехватили запястье Торгрима, и они застыли друг напротив друга. Лица их разделяли несколько дюймов, они неотрывно глядели в глаза друг другу, напрягая мышцы так, что оба, и взрослый мужчина, и юноша, дрожали от напряжения.

Торгрим видел ярость в глазах Харальда, чего никогда не замечал там ранее, и в груди отца разразилась буря эмоций: гнев, жалость, страх. Вот только ничего этого в глазах Харальда не было. Там клокотала чистая, незамутненная животная ярость.

Казалось, они простояли так целую вечность, стремясь одолеть друг друга. Торгрим чувствовал, как заныла, грозя вновь открыться, рана в боку. Он ожидал, что рука сына согнется под его напором, как только он применит всю свою силу, но этого не случилось, и Торгрим впервые понял, что сын, оказывается, силен по-настоящему. Выходит, недаром его прозвали Харальд Крепкая Рука…

И тогда Харальд, вне себя от гнева, отвел левую руку назад, готовясь нанести апперкот. Торгрим уловил этот миг, когда внимание сына рассеялось, и понял, что, победил. Он действовал инстинктивно, тело отреагировало само, без вмешательства разума; он даже не отдавал себе отчета в том, что делает. Он согнул руку в запястье, разрывая захват Харальда и, продолжая движение, нанес сыну сокрушительный удар в висок.

На этот раз тот покачнулся, отступил сначала на два, а потом и на три шага, прижав ладонь к лицу. Торгрим уронил руки вдоль тела. Сейчас он испытывал лишь жалость и чувство вины. «Как же мы дошли до такого, мальчик мой?»

— Клянусь Тором и Одином, сынок, мне очень жаль, — сказал он.

Руки его так и остались висеть вдоль тела. Он надеялся, что Харальд ударит его в ответ, хотя и понимал, что не может рассчитывать на столь легкое искупление.

Харальд не тронул его и пальцем. Он тоже уронил руки вдоль тела, отвел взгляд от лица Торгрима, развернулся и зашагал прочь, обратно к дороге. АТоргрим стоял и смотрел ему вслед. Он хотел сказать что-нибудь, окликнуть сына, но язык у него словно прирос к гортани. Он надеялся, что Харальд одумается и вернется, но понимал, что надежда эта тщетна. Так оно и случилось.

Торгрим повернулся к реке, подставляя лицо соленому морскому ветру, и заплакал.

Глава двадцать третья

Нет мне нынче покоя:

Опять побывала со мною,

Ночью мне угрожала

Кровавая Сив покрывала…

Сага о Гисли

Старри Бессмертный позволил тяжелому точильному камню медленно остановиться и поднес к глазам лезвие меча, которое только что затачивал. Оно было безупречным, острым настолько, насколько это вообще возможно именно для этого клинка. Правда, примерно посередине лезвия имелся маленький дефект, но его нельзя было выровнять, не испортив меч целиком. Старри не стал говорить об этом Йокулу.

Он накрепко усвоил, что работу Иокула критиковать нельзя, после того, как в ответ на случайное замечание о балансировке одного из мечей кузнец разразился шумной двадцатиминутной тирадой. Всякий раз, когда ему казалось, что Йокул выдыхается, тот разражался новой обличительной речью, подобно пожару, который никак не погаснет. Если бы кузнец попробовал пустить в ход кулаки, это ничуть не обеспокоило бы Старри, но вот терпеть разглагольствования Йокула он просто больше не мог.

Берсерк отложил клинок в сторону. Все, точить больше нечего. Но это было и хорошо, поскольку ему надоело затачивать чужие лезвия, по крайней мере, сейчас. Хотя, говоря по правде, ему нравилось это занятие. Оно было прелюдией к сражению. И даже если никакого боя в ближайшее время не предвиделось, расположение его духа неизменно улучшалось, словно в предвкушении битвы. В отличие от многих других мужчин, Старри не часто бывал с женщинами, но понимал, что вещи, которые совершаются перед финальным актом, должны до предела усилить наслаждение, получаемое впоследствии.

Аналогичным образом обстояли дела и с ритуалом перед боем. Но, как и с женщиной, рано или поздно подготовительные мероприятия прискучивали и вызывали одно лишь разочарование.

Он понимал, что если застрянет в Дуб-Линне надолго, то такая же участь ждет и его. А вот поход с Арнбьерном, когда он возглавлял небольшой передовой отряд берсерков, в этом смысле оказался очень удачным. Впрочем, Старри не был лидером, о чем прекрасно знал сам. Он никогда не мог сосредоточиться на чем-либо настолько, чтобы взять на себя ответственность, включая собственную персону, но с берсерками это и не имело особого значения. Они не нуждались в лидерстве, да с ними оно было в принципе невозможным. К тому же все они обладали изрядным боевым опытом сражений на побережье.

Но встреча с Ночным Волком изменила сложившийся порядок вещей, потому что в тот момент на берегу, в момент восхитительного озарения, он со всей очевидностью понял, что отныне его судьба неразрывно связана с судьбой этого человека, которого благословили сами боги.

Старри машинально потянулся к расщепленному наконечнику стрелы, висевшему у него на шее. Невероятно… Невероятно, но Торгрим не понимал того, что было очевидным для Старри. Ночной Волк был избранным, и отныне Старри последует за ним повсюду, куда бы он ни направился.

В Клойне все вышло просто здорово. Они проникли внутрь через потайную дверь. Узнать о ней мог только Ночной Волк. Затем последовала отчаянная драка. Старри почувствовал, как при воспоминании об этом у него улучшается настроение. Тогда он едва не погиб. Почти, но не совсем. И если он и дальше будет держаться поблизости от Торгрима, то этим наверняка приблизит свой славный конец на поле брани, который принесет ему восхищение валькирий.

Однако здесь, в Дуб-Линне, ничего подобного случиться не могло. С каждой минутой ему становилось только хуже. Почему? Да потому что здесь были женщины. Нет, Старри не относился к ним с презрением и ненавистью. Вовсе нет. Но он часто видел, как их присутствие лишь осложняло положение дел. Вот и Альмаита положила глаз на Торгрима, причем прямо под крышей дома собственного мужа. А теперь еще, откуда ни возьмись, появилась эта ирландская девчонка. Бригит. Она буквально околдовала Харальда, причем это стало ясно всем, даже Торгриму, который отнюдь не отличался проницательностью там, где речь шла о его сыне. И к чему все это могло привести?

Их жизни напоминали огромную льдину, некогда прочную, толстую и несокрушимую, которая теперь начала таять и трескаться, обнаруживая и обнажая давно, казалось бы, замерзшие дефекты.

Вот почему Старри так любил битву. Там все было просто и ясно. Правила были простыми и недвусмысленными. Если предоставить другим волноваться насчет поводов для сражения, а самому сосредоточиться на битве, то все шло хорошо.

— Йокул? Ты — Йокул-кузнец?

Старри поднял голову. Неподалеку стояли двое крупных и коренастых мужчин, длинные волосы которых были заплетены в косички, как это принято у норвежцев. На обоих были стеганые туники. С поясов свисали длинные прямые мечи. Старри не узнавал их, но в этом не было ничего удивительного. Они как две капли воды походили на тех, кто слонялся по крепости с утра до вечера, да и у Старри всегда была плохая память на лица.

— Что? — вместо ответа спросил берсерк.

— Это ты — Йокул-кузнец? — повторил свой вопрос один из мужчин.

Прежде чем Старри успел ответить, из дома выскочил Йокул, которому ради такого случая пришлось прервать свой ужин.

— Я — Йокул, а кто меня спрашивает?

— Меня зовут Суэйн, я из Хедебю. А это — мой брат Свейн. — Мужчина, стоявший впереди, кивнул на того, кто держался чуть позади.

— Вот как? Датчане, значит? Ну и что вам от меня нужно? — пустив в ход все свое обаяние, осведомился Йокул.

— Мы заходили к кузнецу Вали насчет мечей для наших воинов…

— Вали! У Вали можно заказывать только гвозди да подковы. Я — единственный кузнец в Дуб-Линне, который в состоянии изготовить приличный меч. Но я не раздаю ихдаром, слышите? За мою работу вам придется заплатить справедливую цену, однако это вовсе не означает, что она будет низкой.

— Понимаю, — отозвался Суэйн. — Мы можем поговорить насчет цены, а также насчет того, сколько времени тебе понадобится, чтобы изготовить то, что нам нужно?

— Говори, — предложил ему Йокул.

— Быть может, ты пригласишь нас в дом и угостишь выпивкой, чтобы нам не пришлось беседовать прямо на улице, словно на рыбном базаре? У нас с братом пересохло в горле.

— Гм, — проворчал Йокул, явно разрываясь между стремлением получить выгодный заказ и нежеланием расставаться пусть даже с парой кубков пива.

Происходящее представлялось Старри очень странным. Он же видел, что на поясе у Свейна висит бурдюк, причем совершенно полный на вид. Но тут Йокул проворчал:

— Ладно, заходите.

Двое мужчин вошли в ворота и последовали за Йокулом в дом, а Старри скользнул следом. Ему вдруг стало любопытно. Они вошли в большую комнату, где у очага стоял стол, и Йокул проревел:

— Альмаита! Подай нам пива, живо!

Альмаита заглянула в комнату, мгновенно оценила ситуацию и исчезла. Йокул взмахом руки указал на лавку у стола, и братья опустились на нее, причем из-за их внушительных габаритов мебель стала казаться мелкой и ненадежной. Йокул тоже уселся за стол, а Старри пристроился на табуретке в углу. Он старался не шуметь, движения его были настолько плавными и легкими, что никто, казалось, не заметил его присутствия, а если и заметил, то не придал ему значения.

В углу, подставив руки лучу солнечного света, падающего в окно, сидела Бригит. Она шила, но у Старри сложилось впечатление, что она просто старается занять себя чем-либо. Харальд с Торгримом ушли куда-то около часа назад, Альмаита была по горло занята хлопотами своего растущего домашнего хозяйства, а вот Бригит делать было решительно нечего. Она на мгновение подняла глаза, окинула людей за столом беглым взглядом, проигнорировав Старри, после чего вернулась к своему шитью.

Свейн и Йокул затеяли оживленную дискуссию о мечах, качестве стали, отделке рукоятей и ценах. Вошла Альмаита, поставила на стол чаши с пивом, и мужчины подняли их, не удостоив ее взглядом, словно те появились на столе по мановению волшебной палочки. Старри же не обращал внимания на переговоры. Работа Йокула пользовалась большим спросом, и за то недолгое время, что он провел здесь, подобные сцены разыгрывались на его глазах неоднократно.

Говоря по правде, Старри куда больше интересовал Суэйн, который на первый взгляд не замышлял ничего дурного. Он хранил молчание, делая один глоток пива там, где два его собутыльника успевали отпить по три. Взглядом он безостановочно обшаривал комнату. Когда он заметил Бригит, глаза его вспыхнули, и он надолго задержал на ней пристальный взор. Впрочем, в этом не было ничего необычного; Старри подметил, что немногие мужчины способны по доброй воле отвести от девушки взгляд, но на лице Суэйна отсутствовало то желание, которое он видел у остальных. Йокул, например, буквально ел ее глазами. Харальд смотрел на нее совсем по-другому, скорее с обожанием, нежели с откровенным вожделением. И один лишь Торгрим, казалось, взирал на Бригит с полнейшим равнодушием.

С Бригит взгляд Суэйна переместился на потолок, а оттуда — на дверь, ведущую в другую часть дома. Он слегка развернулся всем телом и склонил голову к плечу, чтобы видеть очаг и деревянные сундуки, придвинутые к стене.

«Какой любознательный малый», — подумал Старри.

А потом на дорожке раздался звук чьих-то шагов, дверь отворилась, и в комнату вошел Харальд. Оглядевшись, он, похоже, не заметил никого, кроме Бригит. Он обратился к ней по-ирландски и сказал что-то, чего Старри не понял. Бригит отложила шитье и встала. Она выглядела озабоченной и даже напуганной. Харальд тоже был взволнован, и на левой стороне его лица Старри разглядел несомненный след хорошего удара.

«Это что же получается, Торгрим ударил его?» — спросил себя Старри. Но это казалось невозможным. Торгрим любил мальчика больше жизни. Намного больше. Старри и представить себе не мог, что вынудило его ударить Харальда так сильно, чтобы на лице остался след. Он смотрел, как Суэйн провожает внимательным взглядом Харальда и Бригит, направляющихся к двери.

— В твоем доме, похоже, живет много народу, — со смехом заметил Суэйн.

— В доме? — отозвался Йокул. — Это не дом, а чертов постоялый двор, верно тебе говорю. Моя жена-ирландка готова приютить всех бездомных бродяг. Их плата не покрывает и половины того, что они ухитряются съесть! Если так пойдет и дальше, то через неделю мне придется просить милостыню на улицах.

— Да ладно тебе! Ты только что заключил со мной настолько выгодную сделку, что она позволит тебе сохранить крышу над головой еще какое-то время. — Суэйн встал и протянул кузнецу руку. Йокул пожал ее, но Старри видел, что мыслями он был уже далеко отсюда. Как и сам берсерк, кстати.

Он не знал, сколько простоял на берегу реки, подставляя лицо прохладному морскому ветру и позволяя ему остудить накаленные эмоции. Может ли он вернуться в Вик один, без сына? Харальд ведь уже не мальчик. На этот счет сын был прав. В его возрасте сам Торгрим уже вполне обходился без отцовской опеки. А если Харальд вел себя как глупец, то должен был понять это сам, а не ждать, пока отец укажет ему на очевидные вещи.

«Мы хотим, чтобы наши дети учились на наших ошибках», — подумал Торгрим и спросил себя, а случалось ли подобное хоть раз в истории человеческой расы.

Было уже совсем темно, когда он наконец развернулся и зашагал вверх по склону холма, возвращаясь кдому Йокула, хотя и не собирался заходить в него, во всяком случае, в такой час, когда остальные еще не спят. С дороги, вымощенной досками, ему было видно, что внутри еще горят свечи, а время от времени в окнах мелькала гигантская тень кузнеца.

— Ночной Волк, — прозвучал чей-то голос. — Сегодня вечером ты рыщешь по окрестностям в поисках добычи.

Из темноты выступил Старри Бессмертный. Он стоял всего в нескольких футах поодаль, но Торгрим не заметил его, что было крайне необычно, поскольку до сих пор никому не удавалось подобраться к Ночному Волку незамеченным. Голос Старри, также прозвучавший неожиданно, вполне мог напугать кого угодно, но он сливался с ночными шорохами и потому оказался не более тревожным, чем шепот ветра в кронах деревьев.

— Старри, тебе тоже не спится, я смотрю.

— Да.

Старри пристроился рядом с Торгримом, и дальше они двинулись уже вдвоем. Оба шагали совершенно бездумно, не спрашивая себя, куда и зачем идут.

— Мы должны покинуть Дуб-Линн, — изрек наконец Старри.

— Да, — согласился Торгрим.

— Здесь творится что-то неладное.

— Да.

Они продолжили свою прогулку. Из медового зала доносился шум, из дверей и закрытых ставнями окон сочился яркий свет, но заведение их не интересовало, и потому оба прошли мимо.

— Я думал лишь о том, как попасть домой. Мне казалось, что и Харальд хочет этого, — признался Торгрим.

— Но теперь появилась эта девчонка?

— Да. И она превратила его в игрушку в своих руках, в настоящего шута горохового.

— Это молодость превращает нас в шутов, — заметил Старри. — А в старости положение дел лишь усугубляется.

Несмотря ни на что, Торгрим вдруг понял, что улыбается.

— Когда он был в плену, то, очевидно, возлежал с нею. И теперь она заявила ему, что носит его ребенка. Она уверяет, что является законной наследницей трона Тары, столицы какого- то ирландского королевства неподалеку отсюда. Она даже сумела убедить Харальда в том, что они будут править вместе, если он сумеет собрать армию и отбить Тару у тех, кто властвует там сейчас. Поэтому Харальд отправился к Арнбьерну.

Они остановились и стали смотреть на море вдалеке. На небе взошла луна, и на воде серебрилась бархатная лунная дорожка.

— Вот так история, — обронил наконец Старри. — Такие сказки няни рассказывают детям перед сном. Это может быть правдой?

— Не знаю. Думаю, что может.

— Если Тара является столицей королевства, то взять ее будет нелегко. Хотя и добыча там должна быть славной, как мне представляется. Мысль об этом меня не разочаровывает, — заметил Старри.

— Еще бы, — согласился Торгрим. — Поэтому я и не спрашиваю твоего мнения о том, что нам следует делать. Дай тебе волю, так ты бы с молотильным цепом выступил против всего войска Асгарда.

— Ты дал бы мне цеп? Это было бы несправедливо по отношению к войску Асгарда.

Они постояли еще немного, глядя на море и горизонт вдали, черный и невидимый.

— Ты поступишь так, как должно, Ночной Волк, — сказал наконец Старри. — Ты сделаешь правильный выбор, если только не будешь раздумывать над ним слишком долго.

Было уже совсем поздно, когда они вернулись к дому Йокула. Окна были закрыты ставнями, и наружу не пробивалось ни единого лучика света. Учитывая все, что случилось сегодня вечером, Торгрим ожидал, что на него вот-вот навалится черная хандра и ему вновь начнут сниться волчьи сны, но, очевидно, присутствие Старри оказало на него необычное успокаивающее действие. Он чувствовал себя уверенно и спокойно, словно корабль, плывущий по мирному морю.

Старри принялся устраиваться на своем верстаке, и Торгрим пожелал ему спокойной ночи, а потом двинулся по вымощенной расколотыми бревнами дорожке к двери. Ему пришло в голову, что она может оказаться запертой на засов изнутри, так что ему придется стучать, чтобы разбудить кого- нибудь, но, когда он взялся за ручку, дверь легко отворилась. Он постарался приоткрыть ее так тихо, как только мог, шагнул через порог и затворил дверь за собой.

Он сделал несколько шагов, оказавшись в общей комнате. Здесь было темно, в очаге тлело всего несколько углей, но глаза его уже привыкли к полутьме, так что он видел все достаточно хорошо. У дальней стены под грудой мехов виднелась могучая фигура Харальда.

Торгрим испытал огромное облегчение, сообразив, что мальчик вернулся домой, что он не заставил сына искать себе иного прибежища. Он вдруг преисполнился надежды, что все непременно образуется. Давненько у него не бывало столь приподнятого настроения.

Но Харальд был не один. Глядя на ложе, Торгрим понял, что под шкурами лежат двое, и второй, как он подозревал, была Бригит. В тишине он слышал их негромкое дыхание, иногда — синхронное, иногда — раздельное, но ровное и ритмичное.

«Быть может, она все-таки любит его», — подумал Торгрим. Он вдруг спросил себя, а вдруг именно Харальд прав, а вдруг он видит вещи в истинном свете, а он, Торгрим, ошибается, выставляя себя на посмешище. Отступив к двери, он задвинул засов и направился к своей собственной постели.

Расстегнув застежку, которой скреплялись полы наброшенной на плечи накидки, он отложил ее в сторону и беззвучно уронил ткань на пол. Сняв с пояса боевой топор, он положил его на расстоянии вытянутой руки, расстегнул пояс и осторожно прислонил Железный Зуб к стене в изголовье соломенного матраса, на котором спал. Стянув башмаки и обтягивающие штаны, он облегченно вздохнул и залез под шерстяные одеяла и шкуры.

В дома царила тишина, нарушаемая лишь храпом Йокула да негромким дыханием Харальда и Бригит, и вскоре его сморил сон. Торгрим почувствовал, как неведомое тепло обнимает его, и провалился в благословенную темноту.

Но вскоре подсознание подсказало ему, что рядом есть кто- то еще, теплый и желанный, и этот кто-то ласково прижимается к нему. Он медленно всплыл на поверхность своего сна, не отчаянным рывком, словно утопающий, стремящийся глотнуть свежего воздуха, а легко, как человек, наслаивающийся ласковыми объятиями воды. Оказалось, что под шкурами он не один.

— Альмаита? — неслышно выдохнул он.

Альмаита провела рукой по его груди. На нем по-прежнему была туника, но он ощущал жар ее тела сквозь тонкую ткань.

— Я хотела посмотреть, как заживает твоя рана, — сонно прошептала она. — Но ты заснул раньше, чем я успела поговорить с тобой.

Торгрим погладил ее по плечу и скользнул ниже. На ней была ночная сорочка из тонкого льна, настолько тонкого, что, казалось, будто ее и нет вовсе. Кожа ее была гладкой и упругой. Под его рукой она тихонько пошевелилась и плотнее прижалась к нему.

— Я беспокоилась о тебе, — тем же неслышным сонным шепотом продолжала она. — О тебе и Харальде. Мне показалось, что между вами что-то произошло.

— Да, кое-что, — подтвердил Торгрим. — Харальд был очень расстроен, когда вернулся?

Ночной Волк почувствовал, как Альмаита пожала плечами.

— Он выглядел вполне нормально. Он молод, а у молодых раны заживают быстро. Причем любые. Вы поссорились из-за Бригит?

— Да. Он говорит, что она является законной наследницей какого-то королевства, столица которого называется Тарой.

— Так и есть, — подтвердила Альмаита.

Торгрим немного помолчал.

— Это правда? — после долгой паузы спросил он.

— Правда. Ее зовут Бригит ник Маэлсехнайлл. Ее отцом был Маэлсехнайлл мак Руанайд. Его королевство называется Брегой, а его столица — Тарой. Она находится неподалеку отсюда. Кое-кто утверждает, что король, сидящий на троне Тары, по праву является верховным королем всей Ирландии.

Тара, Брега… Он уже слышал эти названия раньше от той рабыни, Морриган. И сейчас они возвращались к нему, смутно знакомые, откуда-то из глубин памяти.

— Откуда ты знаешь, что она — именно та, за кого себя выдает? Ты узнала ее?

— Поначалу нет. Но потом, когда она назвала себя, я узнала ее. Я ведь выросла неподалеку от Тары. Полагаю, можно сказать, что я — подданная Бригит. Или, во всяком случае, была бы ею, если бы у нее не отобрали трон после смерти отца.

Еще несколько мгновений они лежали молча, прижавшись друг к другу. Торгрим вслушивался в звуки спящего дома, пытаясь понять, не разбудил ли кого-нибудь их негромкий разговор, но не уловил ничего подозрительного. Самое главное, что Йокул по-прежнему громко храпел в дальней комнате.

— Ты поможешь ей? — спросила Альмаита. — Харальд говорит, что она надеется собрать армию норманнов, чтобы вернуть себе трон. Это возможно?

— Не знаю, — отозвался Торгрим. Он вдруг услышал в собственном голосе нотки отчаяния и раздражения. — Это не наша война. Так что я ничего не могу сказать наверняка.

Альмаита, похоже, угадала его настроение. Она промолчала и еще теснее прижалась к нему, проведя рукой по его груди. Он, в свою очередь, погладил ее по плечу и скользнул ниже, туда, где тонкая талия переходила в крутой изгиб бедра. Тяжелая работа делала ее стройной и подтянутой, но заработки Йокула не позволили ей исхудать до неприличия, и сейчас Торгрим понял, что ему нравится то, что получилось в итоге.

Медленно и осторожно Альмаита подалась к нему, пока не легла ему на грудь так, что губы их соприкоснулись. Она поцеловала его, и он поцеловал ее в ответ. Оба сгорали от желания, откладывая этот момент до тех пор, пока тянуть дольше уже не стало никаких сил. Альмаита, лежа сверху на Торгриме, принялась гладить бугры мускулов у него на руках, а его ладони заскользили по ее телу, опустившись вниз, до приятных округлостей ягодиц. Вот пальцы его нащупали край ночной сорочки, он потянул ее на себя, и Альмаита немного приподнялась, оторвавшись от него, чтобы ткань проскользнула между ними, и позволила ему снять сорочку себе через голову.

Она вновь легла на него сверху, теперь уже обнаженная, и тяжесть шкур и одеял лишь крепче прижимала ее к нему. Он же принялся исследовать поцелуями ее шею, плечи и груди. Торгрим почувствовал, как у нее участилось дыхание, оставаясь, правда, таким же еле слышным и невесомым. А его ладони, загрубевшие, как кора могучей сосны, скользили по ее телу, едва касаясь его. Он запустил пальцы в ее длинные темные волосы и принялся перебирать их.

Альмаита опустила руки, схватилась за край туники Торгрима и потянула ее кверху, точно так же, как он ее сорочку-лей- ну. Оба нетерпеливо заерзали, Торгрим почувствовал, как напряглась его рана, и Альмаита едва слышным шепотом выдохнула:

— Легче, легче, не спеши.

А потом и его туника скользнула прочь, снятая через голову, и Торгрим испытал неземное наслаждение, ощущая ее маленькое обнаженное тело на своей мускулистой и поросшей волосами груди. Он обхватил ее обеими руками, крепко прижал к себе. Она впилась в его губы поцелуем, и они соприкоснулись языками.

Торгрим был готов войти в нее, готов давно и даже больше, чем готов. Она оседлала его, упираясь коленями в шкуры, на которых они лежали, пошевелила бедрами, и он ощутил, как вошел в нее, почувствовал, как напряглось ее тело и она впилась ногтями ему в плечи. Она по-прежнему лежала у него на груди, медленно двигая бедрами, и он двигался вместе с нею. Вот ее длинные волосы упали ему на лицо и груда, и она откинула голову, отбрасывая волосы на спину. В тусклом свете шея ее выглядела длинной и грациозной, губы приоткрылись, а глаза были плотно зажмурены. Она принялась легонько постанывать, но тихо-тихо, едва слышно.

В таком медленном ритме они двигались еще некоторое время, наслаждаясь друг другом. А потом Торгрим вновь обхватил ее обеими руками, крепко прижал к себе и перекатился на живот. Альмаита обвила ногами его бедра, не прерывая ритма, и теперь Торгрим оказался сверху. Он опирался на локти, укрытый тяжелыми шкурами, которые образовали над ними надежный навес.

Постепенно Торгрим стал ускорять ритм, пронзая Альмаи- ту каждым толчком. Волосы ее растрепались, закрывая лицо, и она впилась зубами в край своей ладони, чтобы не закричать. Глаза ее по-прежнему были закрыты, а кожа светилась белизной на темном меху.

Торгрим стиснул зубы. Ему доводилось заниматься любовью в общественных местах, в доме, полном людей, и потому он привык соблюдать тишину, несмотря ни на что. Его движения между тем становились все более нетерпеливыми. Альмаита обхватила его руками и ногами, прижимая к себе. Лежа под ним, она выглядела маленькой, совсем крошечной, и очень уязвимой. Его тело, казалось, само по себе наслаждалось острыми ощущениями. Он крепко зажмурился и стиснул зубы. Просунув руку Альмаите под спину, он приподнял ее за плечи, а она босыми ступнями гладила его по икрам. Вот он ощутил, как она на мгновение напряглась под ним и испустила полузадушенный крик, а потом расслабилась, словно внутри у нее лопнул туго натянутый канат, и этого оказалось достаточно, чтобы и он перестал сдерживаться, обрушиваясь в пропасть освобождения.

Прошло еще не меньше минуты, прежде чем оба перестали двигаться и застыли в молчании и неподвижности, по-прежнему не разжимая объятий. Торгрим протянул руку, убрал волосы с ее лица и пробежался губами по ее шее. Из дальней комнаты все также доносился громкий храп Йокула.

Какое-то время спустя Торгрим скатился с нее и лег на спину, а Альмаита вновь прижалась к нему, перебирая пальцами волосы у него на груди. Ночной Волк почувствовал, что к нему подбирается сон, и подумал: «Мы не можем заснуть сейчас, иначе нас застанут вместе… Добром это не кончится…» Ему не хотелось думать о том, какую плату заломит Йокул за сдачу внаем собственной жены.

— Ну, так соберет Арнбьерн армию или нет? — спросила Альмаита, положив ему руку на грудь. — Поверил ли он в то, что рассказала ему Бригит?

«Как много вопросов…» — еще успел подумать Торгрим, но, так и не успев ответить, провалился в сон.

А потом вдруг проснулся, словно от толчка. Он не знал, как долго спал. Очевидно, достаточно долго, раз ему приснился сон. Достаточно долго, чтобы вновь услышать все эти тягостные вопросы и проснуться с осознанием того, что что-то не так. Альмаита по-прежнему лежала рядом, прижавшись к нему…

Как много вопросов…

В Клойне заранее знали о приближении норманнов. И не только в Клойне. Везде ирландцы опережали их на один шаг, города были предупреждены о предстоящем набеге, и планы викингов были для них ясны, как расклад рун, вырезанных из камня. Так кто же сейчас идиот?

Но, прежде чем Торгрим успел собраться с мыслями, чтобы хотя бы задуматься над сложившимся положением вещей, он вдруг сообразил, что именно вырвало его из цепких объятий сна. Снаружи кто-то был. Причем этот «кто-то» не дал себе труда приблизиться скрытно, хоть и старался не шуметь, а это означало, что их там достаточно много и они не пытаются застать противника врасплох. Отсюда со всей очевидностью, по мнению Торгрима, напрашивался только один вывод — они пришли убивать.

Глава двадцать четвертая

Меч вздымаю светлый,

В щит клинком врубаюсь,

Я мечу готовлю

Пробу кровью Льота.

Сага об Эгиле

Торгрим вскочил, отбросив в сторону тяжелые шкуры. Из щели под дверью сочился свет. У того, кто находился снаружи, был факел, и Торгрим мельком подумал, уж не собираются ли враги сжечь их живьем. Однако потом он услышал, как кто- то подергал за ручку двери, пробуя ее на прочность, но та была заперта. Потянувшись за Железным Зубом, Ночной Волк сообразил, что стоит совершенно голый.

Он помедлил всего какую-то секунду, точнее, долю секунды, еще окончательно не придя в себя ото сна, и разрываясь между удивлением и нерешительностью. Затем он подхватил с пола свою накидку, обернул ее вокруг талии и затянул узлом. Дверь затрещала от удара чьей-то ноги, и Торгрим увидел, как она подалась немного, засов выгнулся, но скоба, выкованная Йокулом, устояла.

Торгрим ухватил Железный Зуб за рукоять, махнул им в сторону, стряхивая ножны и пояс, и услышал, как они стукнулись о стену. В дверь кто-то вновь ударил ногой, и на сей раз засов не выдержал и треснул. Он пригнулся, уже вполне готовый к бою, нащупал свой топор, лежавший у матраса, и поднял его с пола.

— Харальд! К оружию, сынок! К оружию! — крикнул он и оглянулся на кучу одеял, под которыми спал сын. Оттуда высунулась рука и затем показалось лицо, едва различимое в тусклом свете.

— К оружию, сынок, к нам пожаловали незваные гости! — вновь крикнул Торгрим.

Он сказал все, что было нужно. Временами добудиться Харальда было решительно невозможно, но призыв к оружию неизменно заставлял его вскакивать, причем, как правило, быстрее всех остальных. Вот и сейчас он откинул шкуры в сторону и спрыгнул с постели. Торгрим с удовлетворением отметил, что сын был одет. В мгновение ока в руках у Харальда оказались меч и боевой топор, поскольку викинги никогда не ложились спать, не имея под рукой оружия.

— Кто они, отец? — спросил Харальд. В его голосе слышались тревога, удивление и смятение, но ни следа страха.

— Не знаю, — ответил Торгрим. Его вдруг кольнуло чувство вины, когда он вспомнил, что, услышав шум, поначалу решил, что это Йокул пришел за ним, и лишь сейчас сообразил, что кузнец не стал бы ломиться в собственную дверь.

— Кто бы это ни были, но они настроены весьма решительно, — заметил Харальд.

Последовал очередной удар. Засов треснул еще сильнее. А потом вдруг из дальнего конца дома в комнату с ревом ворвался Йокул. Он был одет в одну ночную рубаху, зато в обеих руках держал по мечу.

— Во имя всех богов, что здесь происходит? — прорычал он.

Торгрим покосился на свою постель. Альмаита с головой зарылась в шкуры. Он заметил там какое-то движение и понял, что она поспешно одевается.

Раздался еще один удар, и дверь приотворилась, дюймов на десять, не больше. В образовавшуюся щель человек протиснуться не мог, зато в нее хлынул свет факела.

— А-а, сыновья шлюх, вы еще пожалеете об этом! — прокричал Йокул и ткнул мечом в просвет между дверью и рамой.

Торгрим услышал, как лязгнула сталь, когда кто-то за дверью отбил выпад. Дверь содрогнулась от очередного удара, и на сей раз засов не выдержал, и она распахнулась настежь.

В дверном проеме возникла мужская фигура, но факел светил за его спиной, так что Ночной Волк различал лишь смутный силуэт. Однако то, что он увидел, не внушало особых надежд.

Человек был коренастым и широкоплечим, а на голове у него красовался островерхий железный шлем в норманнском стиле. Не забыл он надеть и кольчугу. В правой руке он держал меч, а на левой висел щит. Стоявший позади него факелоносец был виден отчетливее. Он тоже оказался крупным мужчиной, в шлеме и кольчуге, а его длинные волосы были заплетены в две косы, спускавшиеся на грудь. За его спиной столпилось еще несколько человек, но сколько именно, Торгрим разглядеть не мог. Во всяком случае, их было столько, что в дверной проем они не помещались.

Первый из нападавших ворвался в дверь, и Йокул, огромный и неуклюжий, как медведь, яростно, но не слишком умело атаковал его своими мечами. Незнакомец легко отразил его выпады своим щитом, а потом шагнул вперед и полоснул мечом по внушительному брюху кузнеца. Йокул, в свою очередь, отпрыгнул назад, издав бешеный рев, когда клинок чужака распорол его сорочку-лейну и оставил неглубокую царапину на коже. Стой он на полдюйма ближе, и меч пронзил бы ему живот и выпустил кишки.

Торгрим рефлекторно испустил волчий вой и напал на того, кто выбил дверь. Он замахнулся топором, целясь в голову незваного гостя. Тот подставил щит, что было вполне естественно и совсем нетрудно, но именно на это Торгрим и рассчитывал. Он вонзил лезвие топора глубоко в дерево щита, обретя рычаг, которым легко мог отвести щит в сторону.

Рыча от натуги, Ночной Волк потянул за топорище, выворачивая щит и руку, державшую его, так что его противник даже не мог разжать пальцы. В свете факела, находившегося теперь всего в нескольких футах, он заметил, как на лице убийцы проступает удивление: он сообразил, что его рука вот-вот сломается. Он закричал от боли и ярости и напряг мускулы, пытаясь выпрямить руку, и Торгрим вонзил Железный Зуб прямо ему в горло на полдюйма выше воротника кольчужной рубашки. Глаза у его противника закатились, из раны фонтаном ударила кровь, и он повалился на колени, словно моля о пощаде.

Мужчина, который стоял позади него, тот самый, с факелом, споткнулся о неожиданное препятствие. Торгрим выдернул Железный Зуб и попытался обратным движением достать его, но тот отреагировал неожиданно быстро — попятился и ткнул Тор- гриму в лицо пылающий факел, заставляя его отступить на шаг.

В драку вступил Харальд, пытаясь сразить факелоносца, пока тот сражался с Торгримом, но его противник оказался отнюдь не зеленым новичком. Он отбил выпад Харальда и шагнул в сторону, входя в комнату и освобождая путь остальным убийцам, толпившимся за его спиной. Пламя его факела, танцующее и шипящее, отбрасывало жуткие сверхъестественные тени на стены комнаты, отражаясь от стали, когда в дверь ворвались еще несколько нападавших. Собственно, их было двое. Первый низко пригнулся, а второй, тот, что был позади, размахивал топором над его головой.

Торгрим моментально прикинул, как будет действовать. Нанести удар сбоку в голову первому из нападавших и опрокинуть его, чтобы второй споткнулся об него. Сподручнее всего было бы остановить их в самом узком месте, в дверях. Он уже замахнулся ногой, чтобы нанести выверенный удар в голову первому из двух противников, когда в бой вновь ринулся Йокул, размахивая двумя своими мечами. Он врезался сзади в Торгрима, и Ночной Волк, балансировавший в тот момент на одной ноге, отлетел к стене и ударился о нее с такой силой, что у него лязгнули зубы, а сам он застонал от боли.

Йокул широко замахнулся обоими мечами и попал-таки во второго противника. Торгрим увидел, как меч с лязгом опустился на шлем чужака, отчего тот зашатался и попятился. Зато второй клинок кузнеца просвистел мимо низко пригнувшегося мужчины, чем тот и воспользовался, стремительно выпрямляясь и делая выпад своим мечом.

— Йокул! — предостерегающе крикнул Торгрим.

Он попытался достать убийцу своим мечом, но промахнулся. Клинок глубоко вошел в бок Йокулу, но кузнец, казалось, лишь еще сильнее разъярился от полученной раны. Он взревел, отступил на шаг и отбил вонзившийся ему в бок меч своим клинком, зажатым в правой руке. Левой же рукой он опустил меч на голову противника со всей силой, обретенной им за те тридцать лет, что он махал тяжелым кузнечным молотом. Торгрим увидел, как клинок развалил голову убийцы в шлеме пополам и едва не перерубил ему шею.

«А ведь я и понятия не имел о том, что такое можно сотворить обычным мечом, — подумал Ночной Волк, отталкиваясь от стены. — Быть может, Йокул и впрямь такой хороший кузнец, каким себя полагает».

Тем временем Харальд и факелоносец вовсю обменивались ударами. Меч и топор Харальда — против меча и факела его противника, который орудовал им, как клинком, и пламя разбрасывало по комнате жуткие пляшущие тени.

Ктому моменту, когда Торгрим смог протиснуться мимо Йокула и человека с раскроенным черепом, в дверь ворвались еще двое. Свет факела как раз метнулся в их сторону, и Тор- грим мельком отметил длинные свалявшиеся волосы, бороду, маленькие крысиные глазки и боевой топор, нацеленный ему в голову. Неловко пригнувшись, Торгрим принял удар на свой топор и отвел его от себя. Его противника по инерции повело в сторону, и Торгрим с размаху вонзил Железный Зуб ему под кольчугу. Он понял, что меч вошел достаточно глубоко, чтобы убить наверняка, пусть даже не мгновенно, но и этого было довольно.

А факелоносец тем временем теснил Харальда. До сих пор юноше не приходилось сталкиваться с подобным оружием, и обжигающий огонь привел его в некоторое замешательство. Йокул тоже медленно отступал от двери. Он выронил меч, который держал в правой руке, и теперь зажимал ладонью рану в боку. Кровь сочилась у него между пальцев, но он по-прежнему сражался мечом, зажатым в левой руке. Глаза у него были широко раскрыты, волосы торчали в разные стороны, растрепанная борода походила на метлу — словом, Торгриму он сейчас казался одним из великанов из древних легенд, которые он слышал в детстве.

Они втроем обороняли весь дом, причем Харальд был совсем еще юнцом, а Йокул уже получил ранение. Нападавшие теснили их, выигрывая пространство для боя, что было очень плохо, поскольку наличие оного означало, что они могут привлечь себе на подмогу подкрепление.

— Сюда! Ко мне! — прокричал кто-то, и Торгрим сообразил, что это был человек с факелом.

Еще один, вооруженный мечом и кинжалом, проскочил в дверь и присоединился к факелоносцу, сражавшемуся с Харальдом. Двое против одного. Торгрим, прижавшись к стене, высматривал возможность пересечь комнату и присоединиться к сыну, но для этого ему предстояло миновать трех вооруженных мужчин, если ему повезет и он не попадет под меч Йо- кула, которым тот размахивал, как оглоблей.

Но там было уже не двое против одного, поскольку человек с факелом, убедившись, что внимание Харальда переключилось на его напарника, тут же вышел из боя. Собственно говоря, казалось, что сражение вообще перестало его интересовать. Вместо этого он принялся метаться по комнате, размахивая факелом и освещая самые дальние углы. У противоположной стены, прижавшись друг к другу, сидели Альмаита и Бригит. Альмаита сжимала в руке трехфутовый вертел, обычно висевший над очагом, держа его, как дубинку. Бригит вооружилась маленьким топориком, которым кололи дрова на растопку.

— Сюда, сюда! — закричал человек с факелом.

К нему из дверей бросился очередной налетчик, устремившись на свет факела. Он даже не успел разглядеть Торгрима, притаившегося в тени, и топор Ночного Волка буквально обезглавил его. Он рухнул навзничь, но за то время, которое понадобилось Торгриму, чтобы освободить свой топор, в дверь ворвались еще двое и бросились к тому человеку, который позвал их.

«Да сколько же там этих шлюхиных сынов?» — спросил себя Торгрим. Снаружи больше никого не было видно, зато в комнате стало не протолкнуться от сражающихся мужчин. В воздухе мелькали мечи и топоры, слышался лязг стали, и отблески пламени факела плясали на лезвиях клинков.

— Та, которая с топориком! Это она! Взять эту суку! — прокричал человек с факелом, и двое мужчин бросились к женщинам. Но приближались они весьма осторожно и даже с опаской. Бригит и Альмаита выглядели так, словно не собирались сдаваться легко.

— Грязный пес! Трус! — выкрикнул Торгрим, пытаясь пересечь комнату, но перед ним выросли сразу двое.

Он широко замахнулся топором, заставляя одного из них отступить, и сделал выпад в сторону второго, но его меч пронзил лишь пустоту.

А потом перед ним вновь оказался Иокул, огромный и неуклюжий, похожий на один из тех плавучих островов льда, что часто встречаются в северных морях. Он ревел, как медведь, и размахивал мечом, словно одержимый, забыв о своей ране, держа клинок обеими руками.

— Иокул, черт тебя подери, отойди в сторону! — прокричал Торгрим.

Он попытался обойти кузнеца, а потом резко пригнулся, когда тот широко размахнулся, готовясь нанести сокрушительный удар слева. Но он не успел завершить замах. Торгрим вдруг увидел, как из его широкой спины высунулось лезвие чужого меча, самый его окровавленный, сверкающий кончик, и провернулся в ране. Рев Йокула сменился жалобным стоном, в котором смешались ярость и дикая боль, и он с грохотом опрокинулся на спину, а сразивший его меч выскользнул из раны.

Альмаита отчаянно завизжала. Приближавшийся к ней убийца на мгновение отвлекся, скосив глаза на упавшего Йокула, и этого мига хватило, чтобы он получил сокрушительный удар вертелом в висок. Торгрим увидел, как дернулась его голова, ноги у него подогнулись, и он рухнул, как подкошенный. В следующий миг Бригит широким замахом своего топорика попыталась достать человека с факелом, но тот поспешно отступил, и лезвие бессильно просвистело в нескольких дюймах от его головы.

Йокул простерся на полу недвижимый, мертвый или умирающий. Торгрима прижали к стене двое противников, один атаковал его справа, другой — слева. В неверном, прыгающем свете он видел сражающегося в дальнем конце комнаты Харальда. Он тоже стоял спиной к стене. Это ограничивало его движения, но зато никто не мог подобраться к нему сзади, что само по себе было очень неплохо. Но это не могло продолжаться бесконечно. Вряд ли они сумеют продержаться сколько-нибудь долго.

Человек справа от него замахнулся на него топором, и Торгрим принял удар на свой топор. Топорища столкнулись на лету, дерево стукнулось о дерево, и нападавший быстро отдернул руку, зацепив лезвием своего топора клинок Торгрима и вырвав его у него из руки. Это был отличный трюк, и Торгрим попытался парировать, сделав выпад своим Железным Зубом, но противник отпрянул, и в следующий миг его напарник нанес удар своим мечом.

Торгрим не успел среагиров ггь. Меч пронзил его бок, пройдя насквозь, и его окатила волна жгучей боли. Он взмахнул Железным Зубом, и неловкий удар достиг цели: меч плашмя ударил второго противника в висок, и тот отлетел в сторону. Его клинок вырвался из раны Торгрима, отчего его вновь пронзила острая боль.

Кровь пролилась… Торгрим хорошо знал, что это означает. Он ослабеет. Рукоять меча станет скользкой от его собственной крови. Колени у него начнут подгибаться. Это было начало конца.

А потом откуда-то из-за стен, но очень близко, раздался дикий крик, нет, не крик, а вой, жуткий и леденящий душу, но хорошо знакомый Торгриму. Комната вдруг наполнилась летящими во все стороны щепками, по полу потянуло сильным сквозняком, послышался треск ломающегося дерева, и в дом Йокула через разбитое окно, под скрежет срываемых петель и защелок ногами вперед влетел Старри Бессмертный.

Глава двадцать пятая

Тесак прихватил я,

Заточенный остро…

Сага о союзниках

Старри спал, когда они пришли. Впрочем, было бы преувеличением утверждать, что он спал крепко. Нет, Старри спал вполглаза, по своему обыкновению, лежа неподвижно, словно мертвец, но чутко улавливая даже мышиную возню. И спал он отнюдь не на верстаке. Он давно отказался от этой идеи. Затянувшееся бездействие в Дуб-Линне все больше действовало ему на нервы. Он сообразил, что навес над верстаком и мастерской, крытый соломой, сделанный на совесть, с чрезмерным запасом прочности, как и все, что выходило из-под рук Иокула, достаточно крепок, чтобы выдержать его.

Он забрался туда еще несколько ночей назад, устроив в соломе нечто вроде гнезда, постель, невидимую снизу, отчего Йокул и не впал в ярость, когда Старри выбрал себе новое спальное местечко. Он обрел некое умиротворение там, наверху, укрывшись от посторонних глаз и взирая по ночам на мир с высоты. Он чувствовал себя орлом, высматривающим жертву внизу.

Они пришли поздно ночью, под самое утро, когда даже пьяницы уже спали мертвым сном, ранние пташки еще пребывали в своих постелях, а пылкие любовники наконец угомонились после ночных забав. К числу последних, как понял Старри, относился и Торгрим, и, когда внизу все стихло, на форт опустилась мертвая тишина. В эту пору часовые теряют бдительность. Именно в этот час Старри всегда оставался настороже.

Он услышал, как они приближаются, задолго до того, как увидел их, несмотря на то, что лежал в своем орлином гнезде. Мягкая поступь сапог из оленьей кожи, приглушенный стук оружия по бедрам. Они старались особенно не шуметь, в чем и преуспели. Если бы вокруг раздавались другие звуки ночной жизни, кроме редкого кваканья лягушек и уханья филинов, он мог бы их и не расслышать. Большинство людей тоже не услышало бы их, какой бы тихой ни выдалась ночь, но Старри обладал необычайно острым слухом, что, как он давно усвоил, являлось отличительной чертой людей с нарушениями психики.

Он пошевелился медленно и осторожно, забыв, что остальные еще не уловили того, что отчетливо различал он, и выглянул из-за края соломенной стрехи. На вымощенной досками дороге метался свет факела, там двигалась группа людей, но их самих от него скрывали близстоящие дома. Он решил, что, судя по звуку шагов, их должно быть около десятка. Он застыл в своем гнезде, невидимый с земли, когда заметил, как они появились из-за угла соседнего дома. Они остановились и огляделись по сторонам, а потом заговорили, но так тихо, что даже Старри уловил лишь бессвязное бормотание.

«А ведь я вас знаю, — подумал он. — Суэйн и Суэйн. Из Хедебю. Пришли задешево получить свои мечи? Как я вас понимаю».

Суэйн нес факел и, похоже, был главным. Он показал на дом Йокула, что-то негромко сказал остальным, они вошли в ворота и гуськом двинулись вдоль стены. Старри почувствовал, как заискрилась и зашипела его душа, словно смолистое сосновое полено, брошенное на жаркие угли.

Одиннадцать. Он насчитал одиннадцать человек. А внутри дома были Торгрим и Харальд. И еще Йокул, крупный здоровяк, но Старри не знал, умеет ли он сражаться. Ну и он сам, разумеется. То есть примерно трое на одного. Впрочем, расчеты подобного рода никогда особенно не занимали Старри. Было бы куда лучше, если бы Суэйн привел с собой больше людей, тогда драка вышла бы еще замечательнее, но приходилось довольствоваться тем, что есть.

Шагая по тропинке, датчане почти перестали соблюдать тишину, словно сам факт того, что они нашли дом, уже означал победу. Они крались вдоль стены гуськом, Суэйн впереди, а Суэйн с факелом шел следующим. Старри нашарил в соломе боевой топор и короткий меч. Вот Суэйн и Суэйн скрылись из виду за углом дома, но он услышал, как один из них подергал дверь.

«Они же разбудят их», — подумал Старри. Он полагал, что даже после столь бурных плотских утех, которым предавались оба, и Харальд, и Торгрим, они не проспят приближающуюся опасность. Он подполз к самому краю своего гнезда. Врагов было много, и все они стояли спиной к нему. Он захватит их врасплох, если обрушится на них сверху вниз, подобно хищной птице. От предвкушения битвы у него даже закружилась голова.

А потом он остановился, потому что вспомнил. Торгрим Ночной Волк. Старри уже давно решил, что постарается стать похожим на него. Он должен думать. Там, где Старри Бессмертный ринулся бы в бой очертя голову, Торгрим просчитал бы свои действия на пять шагов вперед, предвосхитил бы результат и составил бы план. Пусть даже у Торгрима это получалось бессознательно, пусть даже он сам не отдавал себе отчета в этом, Старри все понимал прекрасно. Старри уже узнал от Торгрима, что настоящие битвы всегда выигрывает голова, а не руки. И он поклялся, что будет вести себя так же.

«Ну, и что мне делать?» — подумал Старри, но не успела мысль эта оформиться у него в мозгу, как Суэйн ногой ударил в дверь дома Йокула. Старри услышал, как застонало дерево, протестующе заскрипел металл, а изнутри донесся удивленный вскрик.

«Что же мне делать?» Слова эти громким эхом отдались в ушах Старри. Каждая жилка в его теле криком кричала и требовала, чтобы он прыгал с крыши и вступал в драку. Последние двое в цепочке умерли бы раньше, чем поняли, кто сразил их, а следующие двое прожили бы на пару секунд дольше. Как просто все было до того, как он поклялся продумывать свои действия до конца!

Еще один удар в дверь, и снова протестующе застонало дерево. Он услышал, как взревел Йокул и как сталь лязгнула о сталь. «Все хорошо, все хорошо, все хорошо…» Враги превосходили их числом, и к датчанам в любой момент могло прийти подкрепление. «Все в порядке… но нам нужны люди», — нехотя признался он самому себе.

Старри огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Он уже достаточно узнал Дуб-Линн, чтобы понимать: даже смертоубийство не заставит соседей поспешить на помощь. Подобное случалось слишком часто, и викинги предпочитали не вмешиваться в чужие дела.

Ему показалось, что факел погас, и Старри понял, что убийцы вошли в дом. Он почувствовал, как нервная дрожь пробежала по его телу. О, Хель и тролли забери все эти размышления и планы! Он уже собрался было спрыгнуть вниз и ввязаться вдраку, как вдруг заметил чье-то лицо, совсем маленькое личико, осторожно выглядывавшее из дверей соседнего дома. Старри узнал младшего сына тамошней семьи, очень любопытного мальчугана; тот часто наблюдал за работой Йокула. Да и со Старри он разговаривал часто и подолгу.

Старри слез с крыши, двигаясь быстро и уверенно, словно белка. Внутри разгоралось настоящее сражение. Он слышал крики и лязг клинков. Кроме того, до него донесся и густой запах крови.

— Эгиль! Эгиль! — громким шепотом позвал он, про себя удивляясь тому, что вспомнил имя мальчика.

Эгиль осторожно вышел из тени, испуганный и полусонный, и подошел к изгороди, разделявшей их участки.

— Да? Что там происходит?

— Небольшая ссора, ничего серьезного. — Старри облокотился на плетень, пытаясь выглядеть как ни в чем не бывало, чтобы не напугать ребенка еще больше. — Помнишь моего приятеля Нордвалла? Ну, шведа?

— Нордвалла Коротышку? Этого чокнутого?

— Да, его самого… — Из дома Йокула донесся чей-то дикий крик, лязг оружия и звук падения тяжелого тела. Старри вновь повернулся к Эгилю. Мальчик теперь испытывал настоящий страх. — Нордвалл наверняка сидит в медовом зале, — продолжал он. — Беги туда и скажи ему, что он нужен мне здесь, вместе с остальными. И пусть поторапливаются.

Эгиль явно растерялся и опешил. Он покосился на дом Йокула, из которого по-прежнему доносился шум отчаянной схватки, а потом на свой собственный дом, где все было тихо и спокойно.

— Уверен, что твои родители хотели бы, чтобы ты мне помог, — сказал Старри. — Вот, смотри… — Он снял с руки золотой браслет, который носил выше локтя. Простой и безыскусный, он был отлит в форме змеи, пожирающей собственный хвост. Старри протянул его Эгилю. — Покажи его Нордваллу, чтобы он не сомневался, что это я послал за ним. А потом можешь оставить его себе.

Глаза у Эгиля от удивления полезли на лоб. Это была непомерно высокая плата за пустяковое поручение, но Старри не придавал особого значения таким вещам, как золото и серебро. Эгиль выхватил браслету него из рук, поспешно кивнул в знак того, что все понял, и стремглав бросился в темноту.

Старри выпрямился, чрезвычайно гордясь своими разумными действиями. «Оказывается, я тоже могу планировать», — подумал он. Изнутри дома кузнеца донесся рев, который наверняка издавал Иокул, потом послышался голос Торгрима, приглушенный, но отчетливый: «Йокул, черт тебя подери, отойди в сторону!» Рев Йокула сменился жалобным стоном, полным боли, и Старри понял, что пришло время действовать. Поначалу он решил было ворваться в дверь, но до нее было слишком далеко, и, кроме того, те, кто умел думать, часто использовали фактор неожиданности. Этому он тоже научился у Торгрима.

Время для раздумий кончилось. Прямо перед собой, футах в пятнадцати, он видел темный квадрат закрытого ставнями окна. Запоры на нем были ему хорошо знакомы, и Старри не сомневался, что они не помешают ему попасть внутрь.

Дикий крик берсерка сорвался с его губ и разнесся в ночном воздухе, когда он, все ускоряя бег, бросился к ближайшей стене. Сжимая в левой руке боевой топор, а в правой — короткий меч, он оттолкнулся правой ногой и обеими ступнями ударил в запертые ставни. В прыжке его крик достиг апогея. Он ощутил намек на сопротивление, а потом ставни разлетелись в щепки, и он по инерции влетел в окно и в комнату за ним.

Старри мог бы встать на обе ноги, что для него не составило бы особого труда, но он приземлился на чье-то тело, мертвое или лежащее без сознания, и потому потерял равновесие. Вместо того, чтобы попытаться удержаться на ногах, он заскользил головой вперед, перекатился через плечо и вскочил, пригнувшись и приняв боевую стойку. Комната походила на картину на гобелене, где все застыли от неожиданности при его внезапном появлении, но сам Старри не стал терять времени даром и атаковал коротким мечом ближайшего к нему человека. Тот вскрикнул, упал, и миг всеобщего оцепенения миновал.

Харальд стоял, прижавшись к стене, и Старри увидел, как он оттолкнулся от нее и всем своим мощным телом врезался в противника прямо перед собой, отчего тот потерял равновесие. Харальд попытался достать его неловким замахом, но мужчина парировал его удар и отпрыгнул назад, готовый драться дальше.

Старри резко развернулся. У противоположной стены Тор- грим сражался сразу с двумя противниками, и берсерк заметил, что из раны в его боку течет кровь. Он атаковал ближайшего убийцу, но тот вовремя заметил его приближение и быстро пригнулся, пропуская топор Старри над головой, и сделал выпад мечом, однако берсерк отбил его своим клинком. В комнате вновь зазвучал крик, но на этот раз пронзительно кричала женщина, что для уха Старри было совершенно непривычно.

Человек, оказавшийся перед Старри, выпрямился и улыбнулся, широко и злорадно, и пошел на берсерка, держа меч наизготовку. Старри отступил на шаг, споткнувшись обо что-то. Его противник, целясь в его незащищенную грудь, воспользовался моментом, чтобы сделать выпад, но Старри уже падал, и потому чужой меч пронзил лишь пустоту. А потом Старри простерся навзничь на полу, и перед глазами у него оказалось огромная туша Йокула, о которую он и споткнулся. Он повернул голову, глядя вверх. Датчанин уже стоял над ним, замахиваясь мечом и держа его обеими руками, явно собираясь раскроить Старри череп. На губах его по-прежнему играла улыбка, и Старри отработанным кистевым броском метнул свой топор, целясь именно в нее. Он увидел, как оружие совершило один оборот, и лезвие вонзилось в лицо мужчине.

А вокруг поднялась страшная суета. Вновь пронзительно закричала женщина, но крик ее резко оборвался. Факел, который держал Суэйн, упал на пол, отчего комната наполовину погрузилась в темноту, виднелись лишь разбросанные тут и там тела мертвых или умирающих людей. Старри рывком поднялся на ноги. Торгрим по-прежнему сражался со вторым своим противником, и Старри заметил, что рана и долгое сражение уже подтачивают его силы.

А вот Харальд держался молодцом.

Старри перепрыгнул через тело Йокула, отводя для удара свой короткий меч, но чужак заметил его, пригнулся, уклоняясь, после чего бросился к двери, что стало полной неожиданностью для Старри и Торгрима, которые лишь проводили его взглядами. Вслед за ним из боя вышел и противник Харальда, выскочил в дверь и растворился в ночи.

Всего мгновением раньше в комнате царил хаос, полный криков, шума и лязга стали, а сейчас в ней повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием троих оставшихся на ногах мужчин. Они согнулись чуть ли не пополам, жадно хватая раскрытыми ртами воздух, в котором повис густой медный привкус крови. В трепещущем свете факела, валяющегося на полу, сцена выглядела еще более жутко, чем на самом деле.

А потом Харальд выпрямился, резко, рывком, словно пробуждаясь ото сна, и, вытаращив глаза, огляделся. Выронив меч, он бросился в дальний угол комнаты, на бегу подхватив с пола факел. У стены по-прежнему грудой валялись шкуры и одеяла. В тени лежало тело женщины. Харальд перевернул ее на спину, и в неверном свете факела они увидели, что это Альмаита, хотя сказать, мертва она или просто лишилась чувств, было невозможно. Харальд принялся расшвыривать шкуры, после чего выпрямился и диким взглядом окинул комнату.

— Бригит! — отчаянно закричал он.

Глава двадцать шестая

Раса язычников… увезет тебя в неволю с твоей родной земли и принесет в жертву собственным богам.

Ирландское пророчество IX века

Она пришла в себя от толчков, быстрого бега и боли. Причем боль была острой. Она пронзала все ее тело. Боль стала первым чувством, которое она ощутила.

Затем она поняла, что висит вниз головой и что ей трудно дышать. Но она по-прежнему не знала, где находится. Она открыла глаза. Ночь была темной, хоть глаз выколи, но в призрачном свете луны она все-таки сумела разглядеть под собой чьи-то ноги и вымощенную досками дорогу. Очевидно, ее нес на плече какой-то человек. Бригит ник Маэлсехнайлл уносили с собой викинги.

Голова у нее раскалывалась, мысли путались, но теперь она припомнила и сражение, и то, как Альмаита раскроила вертелом череп одному из этих ублюдков, и то, как сама она пыталась нанести удар топором и промахнулась. Она вспомнила, как увидела летящий ей в висок кулак и как ее охватил ужас, когда она поняла, что не может пошевелиться. На этом воспоминания обрывались. Дальше была пустота.

Бригит повернула голову и посмотрела сначала налево, а потом направо. Она заметила еще четырех человек, двигавшихся плотной группой. Судя по всему, они направлялись в прибрежную часть города, туда, где стояли на якоре или на берегу корабли. Это было плохо.

«Только не корабль, — отстраненно подумала она. — Нельзя допустить, чтобы они затащили меня на корабль…» Как только они увезут ее с собой, то смогут сделать с ней все, что угодно. Она попросту исчезнет без следа, и никто никогда не узнает, что с ней сталось. Так что никаких кораблей.

Сжав руку в кулак, она забарабанила им по бедру своего похитителя, единственному месту, до которого могла дотянуться, но ее действия не возымели ни малейшего эффекта. Удары ее оказались слабыми и бесплодными. Человек, тащивший ее на плече, казалось, даже не заметил их.

«Проклятье, проклятье…» Ее подбрасывало и трясло, дышать было нечем, мысли разбегались, и она никак не могла сосредоточиться. Бригит позволила себе обмякнуть, надеясь, что нести ее будет тяжелее, а толчки станут не такими резкими, и она сможет собраться с мыслями.

Бесполезно.

Человек, на плече которого она лежала, прокричал что-то в темноту. Бригит не понимала слов, но, судя по тону его голоса, это была команда, приказ, отданный людям, находившимся на борту какого-то корабля поблизости. Приказ опустить весла на воду. И увезти ее в открытое море.

Она ощутила новый прилив паники и вновь принялась колотить кулаками по бедрам мужчины, но ее усилия оказались столь же тщетными, как и в первый раз. Ей даже показалось, что мужчина ускорил шаг. Издалека донесся другой голос. Вне всяких сомнений, это кто-то на корабле докладывал, что у них все готово.

Но нет. Голос доносился сзади, с той стороны, откуда они пришли. Она напрягла слух. Далекий, слабый, но совершенно отчетливый. И она узнала этот голос.

— Бригит! Бригит!

Харальд!

Человек, тащивший ее на себе, тоже услышал это. Он резко остановился, вновь выкрикнул какой-то приказ своим спутникам, и они тоже замерли на месте. Как по команде, ее похитители обернулись и стали смотреть в ту сторону, откуда пришли по вымощенной досками дороге. Бригит вывернула шею, чтобы взглянуть туда же. Было темно, но за облаками скрывалась луна, дававшая достаточно света, чтобы она смогла рассмотреть вдали маленькую группу людей, идущих за нею. Она даже узнала широкоплечую фигуру Харальда.

В Дуб-Линн она прибыла, рассчитывая всего лишь использовать его. Она забыла, каким привлекательным он был. Она забыла о его непоколебимой верности и силе. Но за то короткое время, что они провели вместе, она быстро вспомнила об этом и о том непостижимом влечении, которое испытывала к нему, том самом, которое и привело ко всем нынешним бедам и неприятностям. И она вновь проявила слабость и пустила его к себе в постель.

Верность и сила. Отличительные черты Харальда. И сейчас, видя, как он спешит к ней по дощатой дороге, выкрикивая ее имя, она, как никогда, была благодарна ему за эти качества.

— Харальд! Харальд! Сюда! Я здесь! — закричала она и за свои старания получила удар ногой в голову.

Во рту у нее появился привкус крови, но она готова была рискнуть и заработать еще один удар, лишь бы Харальд спас ее. Она уже открыла рот, чтобы крикнуть снова, но мужчина, тащивший ее на себе, вновь развернулся к реке и отдал очередную команду на отвратительном гортанном языке норманнов. А потом он побежал, и его люди побежали вслед за ним.

«Нет, нет, нет!» — подумала Бригит. Если они достигнут корабля раньше, чем Харальд догонит их, она пропала. А уж если ее увезут в открытое море, то она наверняка не доживет до следующего захода солнца.

Бригит вновь забарабанила кулачками по ногам мужчины, но близость спасения прояснила ее разум. Прекратив эти бесполезные усилия, она вытянула шею, глядя по сторонам. Рядом с ней бежал какой-то человек. Во всяком случае, она видела его снизу до пояса. Увидела она и меч, колотивший его по бедру на бегу.

Меч… У того ублюдка, что тащил ее на себе, тоже должен быть меч. Как и у всех остальных. Она извернулась неловким движением, глядя в другую сторону, и согнулась в талии. Мышцы живота горели, как в огне, но взгляд ее упал на то, что она искала, — рукоять меча, торчавшую над поясом ее похитителя.

До этого тот двигался быстрым шагом, а теперь побежал, и толчки и тряска стали и вовсе невыносимыми. Бригит потянулась к рукояти меча правой рукой, но промахнулась, когда от очередного прыжка у нее перехватило дыхание. Однако она предприняла новую попытку. Рукоять была так близко. Дюйм за дюймом она подбиралась к ней, стараясь, чтобы ладонь ее не вздрагивала в такт толчкам. Она слышала голос Харальда, окликавший ее. Он становился все ближе.

И в это мгновение человек слева от нее увидел, что она задумала. Он закричал, бросился к ней, и она совершила отчаянный рывок к рукояти. Почувствовав, как ее пальцы сомкнулись на кожаной оплетке, она потянула ее к себе. Ножны дернулись вперед, словно таран или стенобитное орудие, когда Бригит попыталась освободить лезвие.

Человек, бежавший рядом, схватил ее за руку и попытался разжать ее пальцы на рукояти. При этом похититель, тащивший ее на плече, сообразил, что происходит что-то неладное, и развернулся, чтобы посмотреть, в чем дело. Меч вырвался из рук его спутника, и Бригит, изогнувшись в поясе и застонав от напряжения, вытащила-таки его из ножен. Кончик клинка глухо ударился о дорогу, когда она попыталась поднять его. Мужчины вокруг остановились и закричали что-то на своем чужеземном наречии.

Бригит, по-прежнему лежавшая на плече своего похитителя, видела лишь доски дороги да его ноги. Он вертелся из стороны в сторону, пытаясь понять, что происходит у него за спиной.

В поле ее зрения появилась еще одна пара ног, и чьи-то руки вновь потянулись к ней. Она неловко ударила по ним мечом, а затем попыталась полоснуть клинком по ногам своего похитителя, но меч оказался слишком длинным, а положение ее — слишком неудобным, и лезвие лишь плашмя стукнулось о его штаны.

Итак, нанести режущий удар оказалось невозможно, и тогда она ухватилась за рукоять обеими руками, приподняла меч и резко опустила вниз, словно пыталась пронзить острогой рыбу в реке. Это сработало. Острие меча вспороло его лодыжку и вонзилось в сапог, и она всем телом налегла на него, чувствуя, как клинок пронзает плоть и застревает в кости.

Мужчина взвыл от боли и вновь развернулся, а Бригит высвободила меч и сунула клинок ему между ног. Она рассчитывала поразить его снизу вверх в промежность, но, прежде чем она успела хотя бы попытаться это сделать, он споткнулся о собственное оружие и пошатнулся. Похититель старался удержать равновесие, но раненая ступня, запутавшиеся в оружии ноги и вес Бригит помешали ему. Бригит поняла, что он падает, и внутренне сжалась. Она лежала у него на правом плече, и, на ее счастье, он упал на левое, так что не он обрушился на нее всей тяжестью своего тела, а она бедром придавила ему голову, когда оба рухнули на дощатую дорогу.

Бригит почувствовала, как острый край его шлема впился ей в бок, как только они оказались на земле. Мужчина застонал, а Бригит скатилась с него и с трудом поднялась на ноги, каким-то чудом не выпустив меч из рук. Она никогда по-настоящему не училась владеть оружием — хотя и стоило бы, — если не считать потешных боев в детстве на деревянных мечах с отцом и другими воинами в Таре, но и полной неумехой в обращении с клинком назвать ее тоже было нельзя. Сжав рукоять обеими руками, чтобы восполнить нехватку грубой силы, она медленно попятилась от своих похитителей.

В их глазах Бригит видела смятение и растерянность. Уж слишком быстро изменилась ситуация, и человек, возглавлявший их, все еще неподвижно лежал на дороге. Затем один из них вытащил из ножен свой меч, и остальные последовали его примеру. Четыре клинка блеснули в темноте, взятые наизготовку.

Норманн слева от нее нерешительно шагнул вперед, выставив перед собой меч. Застонав от натуги, Бригит замахнулась тяжелым клинком и отбила в сторону его лезвие. Затем она повернулась и побежала.

Она бежала по дощатой дороге так быстро, как только могла. Впереди виднелись Харальд, Торгрим и тот безумец, имени которого она не могла вспомнить, и она стремилась к ним из последних сил. За ее спиной раздались крики на норманнском, а потом послышался топот ног мужчин, бросившихся за ней в погоню. Она попыталась бежать быстрее, но каждый мускул, каждая жилка в ее теле, протестуя, кричали от боли. Она почувствовала, как чьи-то грубые пальцы крепко схватили ее за руку. Бригит попыталась отмахнуться мечом, но попасть клинком себе за спину было трудно. Чужие пальцы сжались крепче, причиняя ей жестокую боль. Она выкрикнула то единственное слово, которое пришло ей на ум и могло принести сейчас надежду и утешение:

— Харальд!

Харальд никогда не был хорош в беге. Он обладал мощным телосложением, но также и большой мышечной массой, и занятия, в которых он преуспел, — такие, как владение оружием, строительство или гребля, — укрепляли силу его рук, но отнюдь не ног. Он уже начал задыхаться, но продолжал бежать. Ему доводилось видеть людей, которые словно бы скользили над землей во время бега, но он не принадлежал к их числу. Каждый шаг давался ему с трудом, отзываясь болью во всем теле, пока он несся вниз по склону.

Но теперь он уже видел ее, и это придало ему сил. Каждый шаг приближал его к ней. И точно так же каждый шаг приближал его к тому ублюдку, который похитил ее, и скоро тот должен был оказаться в пределах досягаемости его меча.

Они с Торгримом бегали одинаково плохо, но Торгрим еще и обессилел после долгой и упорной драки. К тому же он был ранен и потому держался рядом из последних сил. А вот Старри

Бессмертный мчался легко и свободно, будучи одним из прирожденных бегунов. Хотя он опережал их на несколько шагов, у Харальда сложилось впечатление, что он специально сдерживает себя, чтобы не оторваться от спутников слишком уж далеко.

В ушах у него шумело, перед глазами все плыло, и он задыхался. Тряхнув головой, Харальд попытался рассмотреть, что происходит там, впереди. Пятеро мужчин, один из которых нес на плече Бригит, спешили к причалам. Заслышав погоню, они на мгновение приостановились, после чего перешли на бег, увеличивая отрыв. Где-то неподалеку их, без сомнения, поджидал корабль, и, если они доберутся до него, доставят на борт Бригит и успеют отплыть, она будет потеряна для него навсегда.

А потом вдруг все изменилось. По какой-то причине, совершенно непонятной для Харальда, спасающиеся бегством убийцы остановились. Волосы Бригит колыхнулись роскошной каштановой волной, когда мужчина, несший ее на плече, волчком завертелся на месте. А потом оба упали, Бригит и ее похититель, образовав кучу-малу на дощатой дороге. В следующий миг Бригит вскочила, держа в руках меч, и побежала к нему.

— Харальд!

Отчаяние и страх в ее голосе резанули его, как ножом. Он был совсем рядом, в каких-нибудь пятидесяти футах от нее, но теперь уже другой датчанин схватил ее за руку и потянул назад.

— Старри! — задыхаясь, выкрикнул Харальд. — Останови их, прошу тебя!

Старри кивнул и бросился вперед огромными прыжками, словно олень-самец. Все-таки Харальд в нем не ошибся. Сжимая в руках боевой топор и короткий меч, он стремительно сокращал разделявшее их расстояние, испуская боевой клич берсерков. Харальд видел, как убийцы замерли на месте, взяв топоры, мечи и щиты наизготовку, и подобрались, словно моряки на судне, готовящиеся к первому удару штормовой волны.

Человек, державший Бригит, по всей видимости, вполне разумно предположил, что Старри остановится и вступит с ними в открытый бой, но у берсерка были иные планы. Старри налетел на ближайшего противника, словно ураган. Его топор описал широкую дугу, отбивая меч похитителя в сторону. Берсерк оттолкнулся от дороги и прыгнул на датчанина, буквально взбежав ему на плечи. Харальд увидел, как тот пошатнулся и попытался ткнуть мечом вверх, но действовал чересчур медленно. Одним слитным движением Старри опрокинул его на землю, одновременно отталкиваясь от падающего тела и устремляясь в полете на следующего противника. Он врезался в него обеими ногами, но этот успел выставить перед собой щит, который и принял на себя основной удар летящего тела Старри.

Берсерк приземлился на обе ноги, а человек со щитом покачнулся и попятился на несколько шагов, но устоял. Он сумел принять на щит удар топора Старри и даже ухитрился сделать выпад своим мечом, от которого Старри уклонился. Все это Харальд отметил краешком сознания, уже пробегая последние футы, отделявшие его от похитителей. Ему ничего так не хотелось, как подхватить Бригит на руки, обнять и прижать к себе, защищая и укрывая от всего света, но он понимал, что не сможет сделать этого, пока не устранит угрозу, исходившую от вооруженных людей. И теперь шансы были примерно равными.

Харальд несся вниз по склону. Точнее, не бежал, а устремился в долгое и управляемое падение. Ему с самого начала было ясно, что остановиться он не сможет, поэтому юноша не стал даже и пытаться. Он нацелился на человека справа от того, с которым сражался Старри. Тот ждал его, держа щит и меч наизготовку, и Харальд ринулся прямо на него. Замахнувшись мечом на бегу, подобно Старри, он отбил клинок врага в сторону, извернулся и правым плечом врезался в его щит, вложив в это удар всю силу своего тренированного тела весом в четырнадцать стоунов[32], разогнавшегося с горы.

После столкновения Харальд все-таки остановился, пробежав еще несколько шагов, но устоял на ногах. А вот человек со щитом отлетел назад, словно пушинка. Ноги его взметнулись выше головы, и он приземлился в добрых пяти футах от того места, где ждал приближения юноши. Он все еще катился по земле, когда Харальд обрел равновесие, подбежал к нему, придавил щит ногой и прикончил врага. Глядя на вывернутую под странным углом шею, он спросил себя, а не умер ли тот мгновением раньше, еще во время падения.

Торгрим и Старри все еще сражались, но их противники медленно отступали. Через мгновение они побегут — Харальд был уже достаточно опытен, чтобы разбираться в подобных вещах. Он повернулся и взглянул на дорогу. Там стояла Бри- гит, по-прежнему сжимая в руках меч, но уже готовая выпустить его, словно он оказался для нее непомерно тяжелым. Она выглядела испуганной, обрадованной и благодарной одновременно, и Харальд ощутил неудержимое желание подойти к ней и обнять. И тут он услышал звук тяжелых шагов, направлявшихся к ним от реки.

Он резко развернулся в ту сторону. Там горели факелы, свет которых отражался на шлемах, мечах и кончиках копий. Они быстро приближались. Там было десять или пятнадцать воинов, судя по всему, викингов с корабля, на который похитители намеревались доставить Бригит. Харальд ощутил холодок в животе, и сердце у него упало. А ведь победа была так близка. Они сражались против превосходящих сил противника, обратили шлюхиных сынов в бегство, настигли их у самого берега и в самый последний момент освободили Бригит.

А теперь эти ублюдки все-таки получат ее, а он сам, Торгрим и Старри умрут.

Повернувшись спиной к приближающемуся отряду, он подбежал к Бригит, обнял ее и поцеловал, и она, несмотря на потрясение, шок и боль, поцеловала его в ответ. Харальд схватил ее за плечи и развернул в обратную сторону.

— Беги! — хриплым шепотом произнес он по-ирландски слово, которое выучил у Альмаиты. — Беги! Туда! — Он указал на темное пятно узкого прохода между двумя домами. Быть может, им с Торгримом и Старри удастся задержать датчан настолько, чтобы она успела затеряться в лабиринте узких улочек и переулков форта.

— Нет… — ответила она, но тону ее голоса недоставало уверенности.

Беги! — повторил он и легонько подтолкнул ее, а потом повернулся лицом к новой опасности.

Враги были примерно в тридцати футах от них, они растянулись полукругом, обнажив оружие. Воин, с которым сражался Торгрим, уже лежал на земле, а Торгрим отыскал где-то щит и сейчас готовился оказать достойную встречу надвигающейся орде.

«Я должен был догадаться взять щит того типа, — подумал Харальд, вспоминая о противнике, которого сбил с ног. — А сейчас уже слишком поздно…» Торгрим подобрался, стараясь ничего не упустить из виду, и отступал мелкими шажками перед надвигающимся неприятелем.

А вот Старри Бессмертный, напротив, улыбался во весь рот, вращая зажатый в руке топор. Он всматривался в приближающийся отряд с видом голодного человека, оказавшегося за пиршественным столом и выбирающего блюдо, с которого сподручнее начать чревоугодие. Он слегка кивал самому себе и пританцовывал, переступая с ноги на ногу.

Сверхъестественная тишина воцарилась над местом, где сближались вооруженные отряды. Люди с корабля могли, разумеется, успокаивать себя тем, что подавляющее преимущество на их стороне, но Харальд полагал, что тела их товарищей, простертые на дороге, несколько охладят их пыл. Они не станут спешить и будут действовать с большой осторожностью.

И тут из темноты за их спинами, нарушая тишину, раздался жуткий волчий вой, едва не заставивший Харальда подпрыгнуть от неожиданности. Высокий, захлебывающийся, он тянулся и тянулся на одной ноте. Юноша ощутил, как по спине у него пробежал холодок. Но вот к вою присоединился еще один голос, а потом еще и еще. Харальд перевел взгляд с приближающегося врага себе за спину, не зная, откуда грозит большая беда.

Он оглянулся на Старри. Берсеркер тоже выглядел смятенным и растерянным, а потом Харальд увидел, как на лице у него проступило узнавание. Улыбка его исчезла, и он закричал:

— Нет! Нет, нет, нет, нет!

Харальд развернулся лицом к новой опасности, не желая иметь за спиной то, что могло напугать даже Старри Бессмертного. И тут в свет факелов, крича и подпрыгивая на бегу, влетел Нордвалл Коротышка во главе десятка берсерков. Он был без рубахи, и его спутники были одеты так же просто, а кое-кто — и еще небрежнее. Их клинки засверкали в тусклом свете. Они хлынули по дощатой дороге бурной рекой, сметающей все на своем пути, раздвоились, огибая Харальда, Торгрима и Старри, и врезались в отряд датчан, уже выстроившись в боевые порядки, и те полегли под их натиском, словно трава под косой.

Глава двадцать седьмая

…Придут из-за моря викинги, и смешаются они с людьми Ирландии, и над каждой церковью будет поставлен настоятель из их числа.

Берхан, ирландский пророк[33]

Отец Финниан вот уже четвертые сутки ехал из Дуб-Линна в Глендалох. Он оставил за спиной более тридцати миль грязных тропинок, по недоразумению именуемых дорогами, покатых холмов и густых лесов, через которые ему приходилось в буквальном смысле продираться. Его часто сопровождал волчий вой, но звери держались поодаль. Иногда с возвышенностей ему открывался вид на океан, и зрелище это наполняло его душу покоем и умиротворением.

На побережье располагался город, который ирландцы называли Киль-Вантань. Он процветал и разрастался по той же самой причине, что и некоторые другие города Ирландии, а именно: его захватили норманны и превратили в торговый порт. Северяне называли его Викинло. Но за время своего не- долгого пребывания в Дуб-Линне отец Финниан понял, что сыт по горло общением с норманнами, и потому он не имел ни малейшего желания отправляться туда. Избранный им путь вел вглубь страны, подальше от низменностей побережья, оставляя горы к западу.

Лошадь, на которой он ехал, отец Финниан позаимствовал у состоятельного землевладельца, чьи земли пересек в нескольких милях от Дуб-Линна. Его усадьба состояла из двух симпатичных круглых фортов, один из которых окружал его дом и хозяйственные постройки, а другой — скотный двор. Этот человек владел двумя дюжинами коров и тремя лошадьми, и зажиточностью мог поспорить с иным из ри туата. Финниан предположил, что землевладелец мог бы выразить свою благодарность за блага, которыми осыпал его Господь, одолжив ему, Финниану, одну из лошадей, чтобы помочь ему и далее выполнять богоугодные дела. Столкнувшись с таким толкованием Писания, тот выразил полную готовность к сотрудничеству.

Впрочем, вспоминая об этой сделке, Финниан вынужден был признать, что выражение «полная готовность» все-таки было некоторым преувеличением. Словосочетание «неохотное согласие» в данном случае было бы куда более уместным. Несмотря на то, что Финниан отслужил мессу в его доме, хозяин проявил крайнюю скупость, когда дело дошло до того, чтобы снабдить священника мясом, сыром, мягким белым хлебом, сладкими пирожками, свежими овощами, фруктами и вином, которые, как заявил Финниан, ему понадобятся в дороге. Но в конце концов хозяин предоставил все, что от него требовалось.

Финниан заверил его в том, что при первой же возможности вернет ему лошадь на обратном пути. С этим обещанием он и отбыл, в тот же самый день угодив под проливной дождь. Его лошадь, самая захудалая из всех трех, с несчастным видом трусила по грязи, и ноша на ее спине с каждой минутой становилась все тяжелее, поскольку Финниан вместе со своей рясой промок до нитки.

Уже стемнело, когда они, Финниан и лошадь, набрели на убогую лачугу, приткнувшуюся в стороне от дороги. В ней ютились муж с женой и тремя маленькими детьми неопределенного пола. Финниан постучал и получил разрешение войти. Поклонившись, он представился. Все пятеро обитателей дома подозрительно взирали на него расширенными от страха глазами. Похоже, они ничуть не сомневались в том, что он явился, чтобы убить их.

Покончив с представлениями, Финниан вытащил мешок с едой, который вручил ему землевладелец, и угостил семейство самым роскошным ужином, который им когда-либо доводилось отведать в своей полной лишений и тягот жизни. Вскоре после этого все отправились на боковую, хотя Финниан был уверен, что кто-то из них бодрствовал всю ночь, приглядывая за ним одним глазом.

На следующее утро, на рассвете, он отслужил мессу, освятив некоторое количество белого хлеба в качестве тела Христова. Он сомневался, что эти люди причащались хотя бы шесть раз за всю свою жизнь, а таким вот хлебом — так и вообще никогда. Он видел, что семья благодарна ему за заботу и даже свыклась с его присутствием, но они все равно косились на него, как на друида прежних времен, который запросто мог превратить их всех в тритонов или подобных созданий.

Так продолжалось на протяжении нескольких следующих ночей, когда семьи, редко сталкивавшиеся с незнакомцами, пытались понять этого странного священника, который подъезжал к их порогу и предлагал благословение, святую мессу и угощение, казавшееся слишком роскошным для этого мира. Так что к концу путешествия Финниан начал спрашивать себя, а сколько же новых легенд он породил, легенд, которые теперь будут передаваться из поколения в поколение, сугубо семейных преданий о том, как однажды сам святой Патрик появился на пороге их дома.

Поздним вечером четвертого дня, уже после наступления темноты, он въехал на своей измученной и усталой лошади в ворота в каменной стене, окружающей монастырь Глендалоха. Разыскав мальчишку — помощника конюха, сладко спящего в соломе, он разбудил его и вручил ему полбуханки хлеба и бесформенный кусок мягкого сыра. Глаза у мальчугана расширились от удивления, а челюсть отвисла. Скорее всего, такого количества еды ему не доводилось держать в руках еще никогда в жизни, чем и объяснялась его трогательная забота о едва переставляющей ноги, но верной лошадке отца Финниана.

Покончив с этим, Финниан направил свои стопы в монастырь и, прежде чем скинуть с себя насквозь промокшую рясу, провел какое-то время в часовне, благодаря Господа за благополучное завершение своего нелегкого пути. Кроме того, он просил Всевышнего наставить его на путь истинный, потому что, Господь свидетель, ему понадобится масса божественных наставлений, чтобы разрешить невероятный кризис, разразившийся в Таре. В Глендалох же он прибыл, дабы повидаться с настоятелем, хотя и не рассчитывал получить от него особенно ценных указаний.

Он встретился с аббатом после утренних молитв в его рабочем кабинете в передней части церкви, к западу от алтаря. Церковь была небольшой, но каменной постройки, с маленькой башенкой над крышей. Настоятель сидел за тяжелым дубовым столом, на том же самом месте, где Финниан видел его в последний раз, что случилось чуть более года назад, и выглядел так, словно за это время ни разу не сдвинулся с места.

— Отец Финниан, — сказал он.

Он что-то писал, и кончик его белого пера выделывал вензеля в воздухе, а черная тушь складывалась в маленькие аккуратные буковки на веленевом пергаменте. Головы он не поднял. Настоятель был очень худ и столь же бледен. Он выглядел усталым и измученным. Как и год назад.

Спустя долгое время он наконец отложил в сторону перо и обратил свой взор на Финниана, небрежно махнув в сторону стула. Финниан сел.

— Надеюсь, вы пребываете в добром здравии, господин настоятель?

Аббат недовольно фыркнул.

— Вы действительно так полагаете? Минуло уже четыре сотни лет с тех пор, как святой Патрик и Палладий вывели ирландцев из тьмы, но я не уверен, что хотя бы половина из них заметила разницу между священником и друидом. Нода, я пребываю в настолько добром здравии, насколько этого можно ожидать. Хотя, как мне представляется, вас привели сюда отнюдь не добрые вести.

— Нет. Маэлсехнайлл мак Рунайд был убит до того, как успел упрочить свою власть над Тремя Королевствами. Я писал вам об этом.

Настоятель кивнул, что потребовало от него недюжинных усилий. Финниан ждал, не скажет ли он что-нибудь, но тот молчал, и потому Финниан продолжил:

— Трон захватил Фланн мак Конайнг, но он чувствует себя на нем недостаточно уверенно, чтобы прибегнуть к власти короны.

Настоятель вновь кивнул. Финниан снова стал ждать. В конце концов аббат заговорил:

— Фланн мак Конайнг? Он имеет право на трон?

— Имеет, поскольку приходится родственником Маэлсехнайллу. Но Бригит ник Маэлсехнайлл еще жива, и у нее прав на трон больше.

— Тогда почему же она не правит там?

— Фланн заручился поддержкой ри туата. Он намерен удержаться на троне. Или, точнее говоря, его сестра Морриган намерена сделать так, чтобы он удержался.

— А Бригит? Что с ней? Они убьют ее?

— Они могут попытаться. Она вышла замуж… — Финниан задумался, припоминая. Сколько же недель назад? Три? Четыре? Казалось, с той поры минула целая вечность. — Она вышла замуж в прошлом месяце. Она… судя по всему, она убила своего супруга. Поскольку он пытался убить ее. Сейчас ей пришлось бежать из Тары.

— И куда же она направилась?

— В Дуб-Линн.

Настоятель уставился на него своими красными слезящимися глазами. Взгляд его, казалось, проник Финниану в самую душу в поисках следов сопричастности к этому предприятию.

— Откуда вы знаете, что она отправилась в Дуб-Линн? — осведомился он.

— Потому что я сам отвел ее туда.

Аббат кивнул, словно Финниан просто подтвердил то, что он знал и так.

— Если мне будет позволено узнать, почему вы так поступили?

— Потому что иначе она все равно отправилась бы туда. И, скорее всего, ее убили бы по дороге.

— А для чего ей понадобилось попасть именно в Дуб-Линн? — медленно выговаривая слова, задал настоятель следующий вопрос.

— Не могу утверждать этого со всей определенностью, — сказал Финниан чистую правду, хотя это была всего лишь попытка подсластить горькие вести, которые он намеревался сообщить настоятелю. — Ноя подозреваю, что она планирует собрать армию фан галл, чтобы та помогла ей вернуть себе трон Тары.

— А почему вы не можете утверждать этого со всей определенностью? Разве вас там не было?

— Я доставил ее в город в целости и сохранности, после чего немедленно уехал оттуда. Дуб-Линн — неподходящее место для духовного лица.

Настоятель промолчал и остался недвижим, а спустя полминуты медленно смежил веки. Финниану показалось, будто он молится про себя. Что ж, вполне разумный и уместный ответ. Шли минуты, и Финниан спросил себя, уж не скончался ли настоятель прямо тут, но спустя долгое время тот наконец открыл глаза.

— Вам ведь известно, что Корону Трех Королевств изготовили отнюдь не руки добрых христиан, — начал он издалека. — Ее сделали язычники, и она несет на себе проклятие сатаны. Искушение обладания ею слишком велико для простых смертных.

Финниан кивнул.

— Вы поступили так, как должны были, отец Финниан. По большей части. Вы присматривали за положением дел, следуя моим наставлениям, сделали все, что могли, хотя, Господь свидетель, обычный человек Божий немногое может сделать, дабы повлиять на этих… людей. А теперь вы должны вернуться в Тару и завладеть короной. После смерти Маэлсехнайлла не осталось никого, кому мы могли бы доверить ее.

— И сколько же людей у меня с собой будет? Вооруженных людей, я имею в виду, и вооруженных хорошо?

— Вооруженных людей? А, вы решили подшутить надо мной. Понимаю. С вами не будет никого, отец Финниан. Только вы сами и данная вам Господом смекалка. Полагаю, это окажется вполне достаточно.

— Если будет на то милость Господня.

— Привезите корону сюда. Бросьте ее в море. Отдайте волкам. Мне все равно, каким образом вы избавитесь от этой проклятой вещи.

— Волкам. Да, господин настоятель.

— Сделайте так, чтобы эти безумцы перестали сражаться из-за нее, пытаясь воспользоваться ею к собственной выгоде. Да пребудет с вами благословение Господне, Финниан. — С этими словами настоятель вновь взял в руки перо и начал писать, давая понять, что аудиенция окончена.

Финниан встал, кивнул и вышел. Он хотел было рассказать аббату о своей уверенности в том, что Бригит ждет ребенка, хотя чей это ребенок, он не знал, но потом решил, что старому клирику в этот день и так досталось изрядно.

Глава двадцать восьмая

Долго плыть пришлось мне.

Часто против ветра

Направлял я смело

Бег коня морского.

Сага об Эгиле

Когда «Черный Ворон» снова покинул устье Лиффи, Торгрим Ночной Волк стоял у руля. Все изменилось с тех пор, когда несколько месяцев назад в море вышла целая флотилия для набега на Клойн. Тогда Торгрим был самым обычным пассажиром, человеком, не имеющим своего места, дополнительным мечом. Но теперь все было иначе.

К нему пришел Арнбьерн и попросил стать его правой рукой. Предложение это застало Торгрима врасплох, причем тому были самые веские причины. Он полагал, что Арнбьерн обижен на него и вообще относится к нему с опаской и подозрением. Он-то думал, что Болли сыну Торвальда выпала сомнительная честь стать вторым после Арнбьерна человеком в его команде. Судя по тому, что всю прошедшую неделю Бол- ли ходил мрачный, как туча, бросая на Торгрима недовольные и хмурые взгляды, бормоча что-то нелицеприятное себе под нос и срываясь на всех, кто попадался ему под руку, Болли тоже на это рассчитывал.

Но нет. Арнбьерн настаивал, что ему непременно нужен кто-то, обладающий опытом Торгрима, и Ночной Волк, полагая, что всем будет лучше оттого, что Арнбьерн окажется под присмотром, согласился.

Орнольф сын Храфна, тесть Торгрима, расхохотался в голос, когда тот сообщил ему об этом.

— Ха! Ты дурак, Торгрим! Я радуюсь, что ты не мой кровный родственник, и жалею, что моя красавица-дочь так плохо разбиралась в людях!

Старик, по своему обыкновению, обосновался в медовом зале, сидя на своем излюбленном месте в задней части большой открытой комнаты за огромным дубовым столом. Приближался полдень, в зале было всего несколько посетителей, и Торгрим сидел за столом Орнольфа в одиночестве.

Торгрим сделал долгий глоток, поставил чашу на стол и кивнул. Возразить ему было нечего, да он и понимал, что это бессмысленно, поскольку Орнольф лишь посмеялся бы над тем, что он мог сказать в свое оправдание. Для Орнольфа насмешка была делом совершенно естественным, и он издевался над собеседником, пока не исчерпывал весь запас острот, после чего успокаивался и с ним можно было вести нормальный разговор.

Этого момента стоило дождаться, поскольку Орнольф Неугомонный, когда хотел, мог быть вполне разумным и вменяемым человеком. Окружающие полагали ярла пьяным, выжившим из ума старым дураком, что было большой ошибкой. Он действительно мог выглядеть старым пьяницей и дебоширом, но дураком отнюдь не был. В конце концов, богатство, могущество и влияние достались ему отнюдь не по воле случая.

— Думай, Торгрим, думай. С чего это вдруг такой скользкий, как угорь, тип, как Арнбьерн, возжелал увидеть тебя в роли своего заместителя?

— Можешь мне поверить, я уже думал об этом. Полагаю, он хочет, чтобы я не позволил ему вляпаться в по-настоящему крупные неприятности или вытащил его оттуда, если это все- таки случится.

— Потому что ты — такой гений? Или выдающийся воин? И никто другой в этом рейде не сможет оказать ему подобную услугу?

Торгрим в ответ лишь пожал плечами.

— Арнбьерн хочет, чтобы это был только его набег. Он сам организовал его и даже не пригласил Хескульда Железноголового или еще какого-нибудь ярла, более могущественного, чем он сам, принять в нем участие. Он не желает, чтобы кто- либо бросил вызов его власти.

— Но ведь ты и есть прямой вызов его власти.

— Я? Как тебе прекрасно известно, все, что у меня есть, осталось в Вике. А здесь у меня нет ничего, кроме моей доли добычи, взятой в Клойне, весьма скромной, кстати говоря. Адо этого у меня было только то, что одолжил мне Арнбьерн. Наверное, во всем Дуб-Линне я один такой. Предводитель, обладающий опытом, но не имеющий ни денег, ни людей, которых он мог бы повести за собой. Так что я как нельзя лучше подхожу Арнбьерну.

Орнольф фыркнул и отпил большой глоток из своей чаши.

— В кои-то веки ты говоришь разумные вещи. Но ведь Арнбьерн должен тебе денег, разве не так?

— Он сказал, что заплатит мне и Харальду тройную долю добычи, взятой в Клойне, но до сих пор так и не сделал этого. Однако я уже сказал ему, что серебро мне не нужно. Меня интересует лишь возвращение домой, в Вик.

— Да, но предложение было сделано, а это значит, что он дал слово и теперь не может отказаться от него, не покрыв себя позором. На твоем месте я бы не пошел в бой с человеком, который должен тебе денег. Соблазн устроить тебе ловушку слишком велик. Вот почему я дожил до своих лет, обретя мудрость в придачу.

— Именно поэтому я умру молодым идиотом, — сказал Торгрим.

— Тебе уже слишком поздно умирать молодым, — заметил Орнольф. — Но это не относится к моему внуку, о котором я очень беспокоюсь.

В словах Орнольфа был резон. Торгрим понимал, что старик прав, проявляя подобный скептицизм. У Ночного Волка были на этот счет и свои сомнения, которыми ему, правда, пришлось пренебречь, когда он с головой окунулся в подготовку к рейду. К набегу на Тару. Покушение на жизнь Бригит сделало его неизбежным, как клятва на крови.

Предводитель датчан, тот самый, которого звали Суэйн, выжил в той драке. Он потерял сознание, когда Бригит рухнула ему на голову, и потому его не прикончили Торгрим или Старри. Когда его спутники бежали, они бросили его на поле боя, сочтя мертвым. Заставить его разговориться было нетрудно. Он не собирался хранить верность тем, кто нанял его, а поскольку они вряд ли заплатили бы ему за неудачное покушение, то он не считал нужным выносить пытки ради того, чтобы сохранить их тайны.

Датчане прибыли сюда из Викинло. Их нанял ирландец, называвший себя Доннелом, который, по его словам, представлял очень могущественных людей в королевстве Брега. Суэйн заверил Доннела, что ему в высшей степени все равно, кого он там представляет или откуда прибыл. Его интересовало только серебро, которое ему предлагали и которого было много, и еще больше он должен был получить после выполнения поручения.

А оно заключалось в следующем: им следовало приплыть в Дуб-Линн и похитить там девчонку. Им сказали, где ее можно будет найти. Ее надо было выкрасть и привезти в Викинло, к Доннелу, после чего им должны были выплатить остаток по договору. Что касается девчонки, то затем они вольны были поступить с нею так, как им заблагорассудится. Единственным условием было то, что она не могла находиться в Ирландии, оставаясь при этом в живых.

Бригит настаивала на том, что рассказ датчанина служит достаточным подтверждением всему тому, что она им говорила. Харальд был согласен с нею целиком и полностью, но Торгрим подозревал, что сын руководствовался куда более личными мотивами.

Арнбьерн, однако же, встал на сторону Харальда. Если люди, правящие Тарой, сочли Бригит настолько опасной, что организовали покушение на нее, значит, то, о чем она рассказывала, правда. Когда он обсуждал этот вопрос с Торгримом — слабость обороны Тары, нехватку тяжеловооруженных пехотинцев и всадников, а также то, что население поддержит Бригит, — Ночной Волк отметил, как светится лицо Арнбьерна при мысли о легкой добыче и воинской славе. Отговорить его от этого похода было уже невозможно. Он отправится в Тару, и Ха- ральд последует за ним, а Торгрим не мог допустить, чтобы сын очертя голову бросился в эту авантюру, пока сам он будет оставаться в стороне.

Перспектива полномасштабного нападения на столицу верховного короля Бреги привела Старри в состояние, какое испытывает волк, отведавший крови, и которого впереди ждет богатая добыча. Он отверг все возражения Торгрима. Но Ночному Волку от этого не стало легче. Если Старри полагает предложенный план толковым и разумным, значит, на самом деле он никуда не годится. Тем не менее с самого начала Торгрим отдавал себе отчет в том, что присоединится к ним и займет свое место в стене щитов.

И вот, через неделю и один день после того, как берсерки смяли датчан и взяли в плен тех немногих, кого не убили сразу, после того, как Старри, которому вновь отказали в вояже в Вальгаллу, хотя он стоял уже у самых ее врат, повалился на землю, заливаясь слезами, Торгрим оказался у тяжелого дубового рулевого весла «Черного Ворона», где он смотрел на палубу корабля.

С самого начала Бригит настояла на том, что отправится с ними, против чего никто особенно и не возражал. Когда они готовились к выходу в море, Харальд, разумеется, проявлял о ней чрезвычайную заботу. Он постарался устроить ее с максимальным комфортом, усадив на один из сундучков и закутав в меха, дабы уберечь от морских ветров. Очевидно, он по наивности полагал, что ему будет дозволено оставаться рядом с ней на протяжении всего путешествия вдоль побережья и заботиться о ее удобствах, но у Арнбьерна были свои планы на этот счет. Он велел Харальду занять свое место на веслах, и тот вынужден был повиноваться, хотя и с большой неохотой, а сам Арнбьерн принялся исполнять роль защитника и благодетеля Бригит.

Торгрим предпочитал помалкивать. Это было не его дело, да и Харальд отнюдь не одобрил бы его вмешательства.

Теперь, когда драккар вышел в открытое море, Арнбьерн встал рядом с Бригит, пытаясь завязать с ней разговор при помощи тех немногих ирландских слов, которые он недавно выучил. Бригит, в свою очередь, согласно кивала головой, обращая на него ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы не выглядеть грубой, и старательно скрывала свое беспокойство и недомогание. Харальд, работая веслом, мрачно поглядывал на них.

Болли сын Торвальда, отныне ставший всего лишь вторым помощником, стоял на носу и смотрел на море. Почти всю прошедшую неделю он посвятил тому, чтобы очернить доброе имя Торгрима, и теперь половина команды взирала на Ночного Волка как на порождение самого Локи. Торгрим, впрочем, вовремя узнал об этом. Поначалу его просветили друзья, а потом и те, кто надеялся, что он проткнет Болли Железным Зубом насквозь.

Торгрим и сам подумывал о том, чтобы призвать Болли к ответу за те гнусные сплетни, что он распространял. Он собирался затеять с ним ссору и убить. Но подобные действия лишь закрепили бы раскол команды на тех, кто был верен Болли, и тех, кто проявлял лояльность к нему самому. Более того, он так и не оправился после стычки с датчанами, и рана, полученная в том столкновении, хотя и заживала, все еще причиняла ему сильную боль, так что у него, скорее всего, просто не хватило бы сил для выполнения поставленной задачи.

Но вот наконец зеленые холмы, окружавшие устье реки, остались позади и покрылись туманной дымкой, когда «Черный Ворон» вышел в открытое море. Торгрим ощутил, как изменился ход корабля, как только первая же океанская волна приподняла нос и прокатилась под днищем. Наступил тот самый момент, который он очень любил, когда объятия суши со всеми ее хлопотами, заботами и тревогами остаются позади, и новый ритм движения судна означает, что оно окунается в родную первобытную стихию, где есть место только человеку, кораблю и морю.

Полуобернувшись, Торгрим бросил взгляд за корму, а потом посмотрел на левый и правый борта судна. С ними шли еще два корабля, «Серпент» Хроллейфа Отважного и еще один такого же размера, «Победитель Драконов», которым командовал викинг по имени Ингольф из Боргунда. В общем и целом в поход отправилось сто шестьдесят воинов. Не слишком внушительная сила, но если Бригит была права в своих оценках, то ее будет вполне достаточно, чтобы преодолеть слабую оборону Тары.

Зеленые холмы остались далеко за кормой, и Торгрим почувствовал, как свежий ветер взъерошил ему бороду и принялся ласково теребить волосы, падающие на тунику. Он машинально подставил ему лицо, которое, словно флюгер, с легкостью определяло, с какой стороны тот дует. Сейчас ветер дул с юго-запада, то есть с того румба, который позволял поднять парус и лечь на избранный ими курс, но он предпочел промолчать.

Примерно через пять минут Арнбьерн оставил попытки завязать разговор с Бригит, встал, бросил взгляд за корму, после чего перевел его на флюгер на макушке мачты.

— Торгрим, — окликнул он, и в голосе его прозвучали фальшивые жизнерадостные нотки, — ветер кажется мне достаточно свежим, чтобы можно было поднять парус. Что скажешь?

— Лучшего и желать нельзя, — согласился Торгрим.

— Отлично, — сказал Арнбьерн и, повысив голос, скомандовал: — Поднять парус!

При этих его словах Старри Бессмертный, сидевший у правого борта позади последнего гребца, вскочил на ноги. Никто и никогда не просил Старри сесть на весла. Никто просто не предполагал, что он способен сосредоточиться настолько, чтобы поддерживать монотонный ритм, ведь стоит одному невнимательному гребцу вроде Старри выбиться из него, как наступит всеобщий хаос. Но, когда речь заходила о работе с оснасткой, сравниться со Старри не мог никто.

Викинги опустили длинный рей, развернув его вдоль палубы корабля, то есть в то положение, в котором он обычно находился, когда судно шло на веслах. Прежде чем кто-либо успел хотя бы осмыслить приказ Арнбьерна, Старри вспрыгнул на рей и оседлал его, словно лошадь, после чего принялся разматывать канат, которым парус был принайтовлен к брусу. Он продвинулся уже примерно на треть, прежде чем за ним неохотно последовал Болли, ухватился за конец фала, отмотал его с крепительной планки и опустил на палубу. Гребцы по обоим бортам корабля выдерживали прежний устойчивый ритм в ожидании следующего приказа.

Старри покончил с найтовкой и спрыгнул обратно на палубу.

— Суши весла! К фалу становись! — выкрикнул Арнбьерн, и гребцы с благодарностью подняли свои длинные весла в воздух, уложили их на подставки, на которых те хранились, и быстро заняли свои места.

Торгрим моментально ощутил, как изменился ход корабля, когда скорость его резко упала. Гребцы ухватились за фал, готовясь поднять тяжелый рей с парусом на мачту. Остальные разобрали оттяжки, которые должны были развернуть рей поперек палубы под углом в девяносто градусов к продольной оси корабля. Несколько человек взялись за шкоты, чтобы удерживать нижние углы паруса под самым выгодным углом относительно ветра.

— Тяни! — выкрикнул Арнбьерн, и воины налегли на фал.

Рей рывками поднялся на пару футов, и парус начал разворачиваться, наполняясь ветром. Перебирая руками в том же самом постоянном ритме, с которым они работали веслами, викинги тянули фал, и рей медленно карабкался к макушке мачты.

А потом он вдруг остановился.

— Тяни! — вновь подал голос Арнбьерн, и моряки снова налегли на фал. На их лицах появилось напряжение, но рей не сдвинулся с места.

Торгрим бросил взгляд наверх. Из шкива на мачте, через который проходил фал, торчал какой-то конец, измочаленный и трепещущий на ветру.

— Фал заело! — крикнул Ночной Волк.

Арнбьерн, прищурившись, уставился вверх, но, прежде чем он успел отдать новую команду, Старри прыгнул к снастям и, словно белка, полез наверх. Он подтягивался на руках, обхватив ногами вантовую оттяжку. К этому моменту «Черный Ворон» почти остановился и начал тяжело раскачиваться на волнах, но Старри это ничуть не мешало. Он добрался до клотика так быстро, словно поднимался по лестнице, и, держась одной рукой и обеими ногами за оттяжку ванты, другой принялся дергать застрявший конец. Пара рывков, и конец освободился. Берсерк сверху вниз взглянул на Арнбьерна и помахал ему обрывком веревки.

— Тяни! — вновь скомандовал Арнбьерн, моряки возобновили ритмичные усилия, и парус медленно заскользил вверх по мачте.

Викинги, стоявшие в средней части корабля у вантовых оттяжек, развернули его вдоль палубы. Парус захлопал, и Старри предпочел остаться на месте, якобы для того, чтобы устранить неполадки, если блок снова заклинит, но Торгрим подозревал, что ему просто нравилось находиться там, на самой верхотуре.

Наконец рей достиг наивысшей точки, Старри взобрался на него и устроился поудобнее, по собственной инициативе назначив себя впередсмотрящим. Моряки у шкотов натянули и закрепили концы на корме, и большой квадратный парус, раскрашенный в красно-белую клетку, наполнился ветром, а корабль вновь стал стремительно набирать скорость. Теперь «Черный Ворон» казался живым существом даже больше, чем когда шел на веслах. Он напоминал быструю, но норовистую лошадку, опасную для того, кто не может управлять ею, но легкую на ходу и проворную для умелого наездника.

Торгрим полной грудью вдохнул соленый морской воздух. Ему нравились эти мгновения. Нет, не просто нравились — он любил их всем сердцем. Безбрежная гладь океана, ощущение рулевого весла в руке, покачивание корабля на волнах, надутый парус, влекущий его вперед. Они с Бригит остались одни на палубе маленькой кормовой надстройки, и он решил, что, пожалуй, стоит улыбнуться и кивнуть ей, давая понять, что все в порядке. Ночной Волк сомневался, что ей часто доводилось бывать в море. Оторвав взгляд от передней шкаторины паруса, он посмотрел в ее сторону как раз в тот миг, когда, отшвырнув в сторону одеяло, она резко развернулась, перегнулась через борт, и ее шумно вырвало.

Глава двадцать девятая

…Люди с черными острыми копьями

Разрушат плоды благородного правления.

Ирландское пророчество, приписываемое Беку мак Де[34]

День выдался теплым и солнечным, легкий ветерок налетал с юго-запада, и ненастная весна наконец-то сменилась настоящим летом. До заката оставалось еще несколько часов, и окна монастыря были распахнуты настежь. В большой комнате, ранее служившей ризницей, а теперь превратившейся в апартаменты Фланна мак Конайнга и Морриган, откуда они правили Тарой и Брегой, гуляли сквозняки.

Сквозь открытые створки доносился шум работ по восстановлению королевской резиденции. Морриган всячески подгоняла строителей. Весь мусор уже убрали, каркас новых стен сформировали и даже обшили рейками, в которые вплели ивовые прутья, готовясь к обмазке штукатуркой. В окно доносился скрип блоков и канатов, крики плотников, поднимавших и устанавливавших на место новые потолочные балки. Еще недели две, и большой дворец вновь будет готов принять своих прежних обитателей. Всего каких-то две недели, но Морриган не знала, будет ли она еще жива к тому времени.

Перед ней стоял Патрик, переминаясь с ноги на ногу и стараясь не показывать, что нервничает. Впрочем, она смотрела не на него, а в окно, на холмы вдали, хотя не видела и их тоже. У нее мелькнула мысль: если заставить Патрика повторить еще раз то, что он сейчас сказал, тогда, быть может, она сумеет расслышать нечто внушающее надежду, то, что ускользнуло от ее внимания в первый раз. Она пожалела о том, что вместо Патрика не приехал Доннел. Тот был старше и рассудительнее. Но, разумеется, именно поэтому она отправила его в Викинло, где требовалась крайняя осмотрительность.

Она вновь повернулась к Патрику и попыталась заговорить с ним спокойным, даже успокаивающим тоном:

— Повтори еще раз, пожалуйста, Патрик, дорогой мой… Что именно сказал Сеген?

Сеген мак Руарк был одним из ри туата, владельцем довольно-таки обширного участка земли к западу от Тары и уже пятым по счету мелким дворянином, к которому Морриган обратилась с просьбой прислать вооруженных пехотинцев и всадников для защиты трона верховного короля.

— Сеген сказал, что, к сожалению, ему просто некого послать к нам. Он говорит, что у него постоянно угоняют скот, в чем он подозревает соседнего владетеля, и люди ему нужны, чтобы положить этому конец.

«Нет, — подумала Морриган, — и во второй раз эта новость прозвучала ничуть не лучше».

— Очень хорошо, Патрик, — сказала она. — Ступай поешь чего-нибудь, а то ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь от голода и усталости.

Патрик кивнул и улыбнулся, явно испытывая облегчение при мысли о еде и о том, что он может скрыться от взора Морриган.

— Благодарю вас, госпожа, — сказал он, коротко поклонился и вышел из комнаты так быстро, как только позволяли приличия.

Морриган же уронила голову на руки. Она хотела было попросить Господа о помощи, но совсем не была уверена в том, что Он захочет помогать ей. Учитывая то, что она сделала сама и что приказала сделать другим, получалось, что она шла по самому краешку обрыва, где с одной стороны раскинулась твердая и надежная земля праведности, а с другой разверзлась бездонная пропасть греховности и беззакония. Сама она в душе полагала, что еще не переступила последнюю черту, но при этом понимала, что Господь может и пренебречь теми неуловимыми различиями, которыми утешала себя она.

Дверь вновь отворилась, и Морриган поняла, что это Фланн, потому что только он имел право входить сюда без стука. Она подняла голову. Ее брат был высоким и хорошо сложенным мужчиной, сильным и привлекательным, хотя на висках у него уже серебрилась седина. Но в последнее время он выглядел усталым, лицо его исхудало и осунулось. Она давно не видела его таким. Бремя верховной власти давалось ему отнюдь не так легко, как другим.

Кее удивлению, Фланн с силой захлопнул дверь за собой, так что железные петли протестующе заскрежетали, а тяжелые дубовые доски с грохотом ударились о дверную раму. Морриган едва не подпрыгнула на месте от неожиданности. Сейчас ее брат вовсе не выглядел усталым. Лицо его было искажено гневом, что привело ее в замешательство.

— Какие новости, брат? — спросила она со всей небрежностью, на какую была способна.

— Самые разные. А у тебя? Не слышно ли чего-либо новенького из Дуб-Линна?

— Только то, о чем я тебе уже говорила. Бригит остановилась в доме кузнеца Йокула. Очевидно, она вошла в сговор с фин галл. Больше мне ничего не известно.

— Ты действительно больше ничего не знаешь?

— Именно об этом я тебе и говорю. Но что тебя беспокоит, брат?

Фланн пересек комнату и выглянул в окно. Он стоял спиной к Морриган и молчал. Напряженная тишина повисла в комнате, словно дымовая завеса. «Если мы сцепимся друг с другом, нам конец», — подумала Морриган.

Фланн резко развернулся и в упор взглянул на нее.

— Ты — не единственная, кто получает известия из Дуб-Линна. До меня тоже доходят разные слухи. Например, о большой драке в доме кузнеца. О многочисленных трупах. О том, что девушку похитили.

Морриган покачала головой.

— Мне ничего об этом не известно, — заявила она, что было чистой правдой.

Морриган ждала вестей от Доннела, но до сих пор не дождалась их. Она получила весточку от Альмаиты через своих посыльных, которые, словно призраки, рыскали по Дуб-Линну, о том, что Бригит жива, но фин галл не проявляют интереса к штурму Тары. Что, впрочем, противоречило другим полученным ею сведениям о том, что экспедиция все-таки готовится и что главной ее целью является именно Тара. Она не знала, чему верить, и поэтому на всякий случай обратилась к ри туата с просьбой прислать людей для защиты столицы, в чем они ей отказали.

— Итак? — требовательно спросил Фланн. — Что тебе об этом известно? И известно ли вообще хоть что-нибудь?

Морриган вновь покачала головой, выставив перед собой руки.

— Ничего, брат. Я ничего не знаю.

Фланн шагнул к ней. Это был самый угрожающий жест из всех, которые она когда-либо видела от него за всю свою жизнь.

— Я задам тебе вопрос, сестра, и ты ответишь мне правду. Ты приказывала убить Бригит?

— Нет, — с запинкой пробормотала Морриган.

— Правду!

— Нет! Клянусь именем Господа, что не приказывала убить ее!

Она велела Доннелу нанять людей для того, чтобы похитить Бригит, привезти ее к нему в Викинло, а потом сделать с ней все, что угодно. Но она никогда и никому не отдавала прямого приказа убить Бригит ник Маэлсехнайлл.

Это был один из тех редких случаев, когда она все-таки убоялась гнева Господня, да и Фланн, скорее всего, не стал бы вникать в те стилистические тонкости, которыми она себя успокаивала.

Но после ее уверенного отрицательного ответа Фланн явно расслабился и вздохнул с облегчением, словно словесного доказательства ее невиновности ему было вполне достаточно. Он был старше ее, но редко сталкивался с человеческой подлостью и, как следствие, оставался куда более наивным во многих вещах.

— Что ж, слава богу, что до этого дело не дошло, сказал он. — Хотя все еще может обернуться куда хуже.

— Хуже? Что ты имеешь в виду?

Фланн не сразу ответил на ее вопрос.

— Что ты слышала в последнее время о том, что фин галл готовят набег на Тару? — спросил он.

— Я слышала и то, что они его готовят, и то, что нападать на нас они не собираются. Поэтому я не знаю, чему верить.

Фланн кивнул.

— Ты разослала гонцов к ри туата с просьбой прислать нам людей?

— Да. Но они отказались. У каждого нашлась своя причина, чаще всего та, что ему нужно воевать со своим соседом, но, на мой взгляд, они все — просто жалкие трусы. Все до единого.

Вздохнув, Фланн принялся расхаживать по комнате, что было дурным знаком.

— А от Руарка мак Брайна ты получила такой же ответ? Ты отправляла к нему гонца? — Обвиняющие нотки вновь зазвучали в его голосе, но Морриган уже обрела почву под ногами и потому не замедлила с ответом.

— Нет, к нему я никого не посылала, — заявила она. Нам вовсе ни к чему, чтобы Уи Дунхада из Лейнстера вмешивались в наши дела. Если Руарк мак Брайн приведет сюда армию, то он уже не уйдет отсюда, а захватит трон для себя.

— То есть ты готова допустить, чтобы норманны взяли Тару штурмом, лишь бы Руарк мак Брайн не узурпировал власть?

— Нам здесь не нужен ни Руарк мак Брайн, ни прочие свиньи из Лейнстера. Ри туата откликнутся на твой призыв и соберутся под твоим знаменем. Я разослала известие о том, что Бригит снюхалась с фин галл, и как только они в этом убедятся, то поддержат тебя.

— Это было бы очень славно, но, по правде говоря, я не думаю, что у них появится такая возможность. Потому что, сестра, я только что получил одно важное послание. Оно пришло с побережья. В устье Бойн были замечены три драккара. Это означает, что там более сотни воинов фин галл. Сто пятьдесят человек как минимум. А у нас наберется всего-то семьдесят солдат, которых мы можем выставить на стены, да и те в подметки не годятся викингам.

У Морриган в буквальном смысле отвисла челюсть. Она чувствовала себя так, словно ей только что нанесли удар под дых.

— Три драккара? И ты думаешь, что они идут сюда?

Вопрос был нелепым, и она задала его, потому что должна была сказать хоть что-то. Разумеется, они шли сюда. Потому что если они вошли в Бойн, то другого места, куда они могли бы направиться, попросту не было.

Она ожидала, что фин галл придут, но не думала, что это случится так скоро. Быть может, пройдет еще несколько недель или даже месяцев, пока эти пьяные варвары соберут армию для вторжения. Она рассчитывала на это. Но они опередили ее, они были уже здесь, и главные врата Тары оказались широко распахнуты перед ними.

— Да, разумеется, они идут сюда, — ответил Фланн. — Куда еще они могут идти? И как мы будем сражаться с ними, я не знаю.

Морриган тоже этого не знала. Но не успели слова Фланна сорваться с его губ, как она вдруг ощутила прилив небывалой решимости. Она не будет стоять в стороне и смотреть, как у нее отбирают Тару. В жизни ей выпало слишком много страданий, и она совершила слишком много грехов, чтобы оказаться там, где находилась сейчас, и отнюдь не для того, чтобы увидеть, как дело всей ее жизни погубит какой-то чужеземный выродок, как ее брата убьют, а сама она будет обречена на медленную смерть, вновь став рабыней.

— Мы будем сражаться с ними, брат, и мы разобьем их, — сказала она. — И если мы не сможем победить их силой оружия, то прибегнем к другим средствам и способам. Потому что, честно тебе признаюсь, Фланн, если мы не сможем перехитрить этих тупых варваров-язычников, то не заслуживаем того, чтобы сидеть на троне верховного короля.

Глава тридцатая

Сыплет груды орехов

Орешник глаз безутешных,

Скегуль злата скорбь

Ласка скальда лишь умерит.

Сага о Гисли

Попутный ветер продержался все то время, пока они шли от устья Лиффи до устья реки Бойн, которое находилось в тридцати пяти милях к северу вдоль побережья. Три драккара плыли рядом, их квадратные паруса наполнял устойчивый ровный ветер, узкие хищные корпуса слегка кренились на правый борт, и море расступалось перед их острыми носами, расходясь длинными пенистыми волнами за кормой. Они походили на драконов и двигались стремительно, словно чайки, и тяжеловооруженные люди на их борту наслаждались ясным днем и хорошей погодой, столь редкой для этих мест, равно как и легким плаванием, которое обеспечивал им попутный ветер.

Торгрим тоже пытался получить удовольствие от морского похода. Пытался, но не получал. При самых благоприятных обстоятельствах он и мечтать не мог о большем. Но злоба и враждебность, которые кипели в членах команды, подобно океанским течениям с их приливами и отливами, отвлекали его и вызывали слишком большое беспокойство, чтобы он мог наслаждаться ветром и морем.

Освободившись от весла, Харальд немедленно отправился на корму и присоединился к Бригит. Его поступок вызвал явное неудовольствие Арнбьерна и вселил в Торгрима подозрения насчет того, что ярл может иметь и другие далеко идущие планы, помимо захвата Тары и возвращения в Норвегию богатым и успешным викингом. Планы, в которых может найтись место и ирландской красавице принцессе. Одним богам известно, сколь вычурные фантазии питал Арнбьерн в отношении себя самого и Бригит. Но одно было совершенно очевидно — он не желал, чтобы Харальд сидел рядом с девушкой. Однако Арнбьерн не говорил по-ирландски, в отличие от того же Харальда, который на удивление быстро осваивал чужой язык, что давало ему повод находиться рядом с принцессой.

Но столь же очевидно было и то, что сейчас Бригит никого не хотела видеть рядом с собой. Едва «Черный Ворон» вышел в открытое море, как она перегнулась через борт, и ее тошнило до тех пор, пока в ее желудке ничего не осталось, после чего она, обессиленная, привалилась к обшивке борта, закутавшись в меха, а лицо ее сначала побледнело, а потом приобрело зеленоватый оттенок. Харальд изо всех сил старался утешить ее и окружить заботой, пока у Торгрима не лопнуло терпение и он не окликнул его.

— Сынок, — негромко сказал он, — мне частенько приходилось видеть страдающих морской болезнью, и, можешь мне поверить, Бригит хочет сейчас одного: чтобы ее оставили в покое.

Харальд оглянулся на возлюбленную. Он еще никогда не выходил в море в женском обществе, его всегда окружали мужчины, которых не тошнило от качки, а если такое и случалось, то они быстро понимали, что кузнечное дело или изготовление гребней подходит им куда больше.

— Ты уверен? — спросил он. — Женщинам нравится, когда за ними ухаживают, верно?

— Да, обычно так оно и есть. Но только не тогда, когда они страдают морской болезнью.

— Быть может, предложить ей что-нибудь поесть? В бочонке на носу есть соленая рыба.

— Если ты попытаешься сделать это, она выцарапает тебе глаза. Во всяком случае, выцарапала бы, если бы ей хватило сил.

После этого Харальд кивнул и, похоже, смирился с тем, что Торгрим прав, а такое теперь случалось все реже и реже. Присев на корточки рядом с Бригит, он что-то сказал ей, но так тихо, что Ночной Волк не разобрал ни слова, хотя едва ли понял бы, даже если бы расслышал. Бригит кивнула головой, не открывая глаз, а Харальд встал и уселся на ближайший к корме морской сундучок, чтобы оставаться рядом, но не слишком близко.

Арнбьерн, стоявший на юте чуть поодаль от рулевого весла в позе властителя, безраздельно повелевающего судьбами подчиненных, недовольно фыркнул, но ничего не сказал.

Маленькая флотилия миновала мыс к северу от залива Дуб-Линна и через два часа оставила за кормой остров Ламбей[35], где более пятидесяти лет назад состоялся первый набег норманнов на землю Ирландии. Когда «Черный Ворон» проходил мимо его берегов, Торгрим окинул беглым взглядом остров с его крутыми утесами и покатыми зелеными лугами. Он даже разглядел развалины монастыря, некогда возвышавшегося над берегом, но покинутого после того, как сами же ирландцы несколько раз подряд опустошили его сокровищницы.

«Пятьдесят лет», — задумчиво сказал он себе. Вот уже полвека норманны грабили эту страну. А теперь они пришли сюда, чтобы остаться. Они строили города и вставали на чью-либо сторону в местных войнах, вот как он сам сейчас. Сколько пройдет времени, прежде чем Ирландия станет наполовину норманнской? Если Бригит говорила правду, то именно таким будет и его собственный внук.

Ветер дул ровно и сильно, пока они шли на север, постепенно забирая к северо-западу, обрасопив рей на левый борт и вывесив бейти-ас, специальный рангоут для расширения основания паруса, чтобы корабль мог идти круто к ветру. День уже клонился к вечеру, когда наконец впереди показались низкие берега устья реки Бойн.

Несмотря на все высокопарные речи об опыте и лидерских качествах Торгрима, на самом деле Арнбьерн не нуждался в его советах. Впрочем, Ночной Волк понял это уже давно. Однако же Торгрим не мог не предложить ему совершить обманный ход, который позволил бы оставаться незамеченными еще десять часов. Небольшой отряд воинов можно было высадить на берег в лодке, которую «Черный Ворон» вел на буксире за кормой. Они встали бы лагерем на берегу, в то время как три корабля прошли бы мимо устья реки, словно вовсе и не собирались заходить в Бойн. А потом люди на берегу разожгли бы костер, чтобы указать им обратный путь.

Они находились слишком далеко от берега, чтобы с уверенностью судить, наблюдают за ними или нет, но Торгрим не сомневался в том, что их появление не осталось тайной. Так что любое смятение, которое они могли посеять в умах своих врагов, пошло бы им только на пользу.

Арнбьерн сделал вид, будто всерьез обдумывает его предложение. В конце концов он отверг его, как Торгрим и предполагал заранее. «Совершенно излишние усилия для набега, который не должен встретить особого сопротивления», — сделанным терпением пояснил он. Это может подорвать уверенность воинов в победе, если они подумают, что возникла надобность в подобных уловках. Кроме того, Бригит попросту не выдержит, если ее вынудят оставаться на борту корабля в открытом море хотя бы на минуту дольше необходимого.

Торгрим кивнул.

— Очень хорошо, — сказал он.

Он выполнил свой долг, дав совет, который должен был дать. Арнбьерн выказал ему уважение, объяснив причину, по которой отверг его. Резоны Арнбьерна были вполне понятны, за исключением того, что какой-то личный демон подталкивал его отвергать все идеи, даже самые здравые, которые предлагал Торгрим.

До захода солнца оставался еще час, когда они спустили реи, принайтовили к ним паруса, достали весла и начали утомительный путь против течения. Они прошли примерно полмили вверх по реке, прежде чем носы кораблей уткнулись в илистый южный берег. Викинги перебросили с кораблей на сушу канаты и привязали их к растущим здесь дубам, чтобы пришвартовать свои суда. Выставив посты, люди стали устраиваться на ночлег.

Теперь, когда корабль больше не раскачивался под ногами, Бригит почувствовала себя куда увереннее. Встав, она откинула в сторону меха и потянулась. Она даже приняла миску с кашей от Арнбьерна и предприняла смелую попытку немного поесть. Как только корабль был благополучно пришвартован, Харальд отправился на корму, чтобы узнать, не может ли чем-нибудь ей помочь. Но Арнбьерн уже сам делал все, что только можно было, и вполне обходился без помощи Харальда.

Торгрим, облокотившись о борт корабля неподалеку от рулевого весла, с изумлением наблюдал за их противоборством, которое разыгрывалось у него на глазах. Арнбьерн, очевидно, не мог попросту приказать Харальду убираться прочь, поскольку Бригит хотела, чтобы тот находился поблизости — единственный человек, говоривший по-ирландски. Харальд, в свою очередь, пускал в ход это свое умение при первой же возможности, беседуя с Бригит и совершенствуя свои речевые навыки.

Этот танец павлинов продолжался еще некоторое время, прежде чем Торгрим решил положить ему конец.

— Арнбьерн, — сказал он, — тебе не кажется, что принцесса даже в ее положении имеет право на некоторое уединение? У нас есть запасная парусина, и мы с легкостью можем соорудить для нее нечто вроде шатра. Прямо здесь, на корме.

Арнбьерн сделал вид, будто обдумывает его предложение, но Торгрим понимал, что ему будет трудно найти причину для отказа. А потом Харальд прострекотал что-то Бригит на этом чудном ирландском наречии, и она просветлела и радостно кивнула.

— Бригит очень хочется отдохнуть в шатре, — заявил Харальд, и вопрос был решен, к явному раздражению Арнбьерна.

Викинги с готовностью взялись задело. Они закрепили весла на палубе так, что те образовали треугольную рамную конструкцию, после чего накрыли ее парусиной, которую привязали к веслам. Через полчаса на юте уже стоял вполне приличный шатер, пол в котором был устлан мехами и одеялами, — уютное гнездышко для принцессы на борту военного корабля. Кивнув в знак благодарности и улыбнувшись, Бригит с видимым облегчением пожелала всем спокойной ночи и нырнула в свое новое убежище.

Харальд еще несколько мгновений топтался у входа в шатер, и Торгрим видел, что он мучительно размышляет над тем, а не присоединиться ли ему к ней внутри. В конце концов в доме Йокула он делил с ней постель. Во всяком случае, Торгрим был уверен, что Харальд думает именно об этом.

«Статью он похож на настоящего мужчину, но соображения у него не больше, чем у ребенка», — сказал себе Торгрим. Поймав взгляд Харальда, он едва заметно покачал головой и повел подбородком в сторону носа корабля. Они с Харальдом уже многое пережили и научились понимать друг друга без слов. И Харальд, хотя и выглядел несчастным, кивнул и отправился восвояси.

В ту ночь Торгриму снились волки. Он был частью стаи, и их обложили со всех сторон. Они находились в густом лесу. Врагов не было видно, но обоняние подсказывало им, что они повсюду. Они бежали, сами не зная куда. Они ждали нападения, но не знали, с какой стороны оно последует. Они были волками, но лишенными силы и мощи, присущей этим зверям.

Торгрим проснулся весь в поту. На востоке уже проступил первый намек на рассвет, и на горизонте появилась тоненькая багряная полоска. Он встал, потянулся и отправился в обход палубы, проверяя, все ли в порядке, и пытаясь стряхнуть с себя остатки ночного кошмара. Разбудив двух викингов, он сообщил им, что сегодня их очередь готовить завтрак. Они попытались протестовать, но одного взгляда на лицо Ночного Волка в тусклых предрассветных сумерках хватило, чтобы они тут же угомонились и взялись за дело.

Двумя часами позже люди поели, корабли были вновь готовы отправиться в путь, а из своего шатра вышла Бригит, выглядевшая куда лучше, чем накануне. Сытная еда, устойчивая палуба под ногами, близость Тары и возможность того, что викинги под командованием Арнбьерна вернут ей трон, совершили настоящее чудо. Арнбьерн суетился вокруг нее, и Харальд со своего места на веслах бросал на него мрачные взгляды. Но едва они тронулись в путь, как Бригит предпочла облокотиться на борт корабля в нескольких футах от Торгрима, стоявшего у руля. Она улыбнулась ему и кивнула, и Торгрим кивнул в ответ. Он был единственным, кто не проявлял к ней ни малейшего интереса, и теперь решил, что именно поэтому в его обществе она чувствует себя в безопасности.

«Ох уж эти женщины», — подумал он.

Они прошли уже пятнадцать миль вверх по реке, медленно поднимаясь против течения. Поскольку людей на корабле было больше, чем весел, они могли регулярно сменять друг друга, чему Торгрим был очень рад. Он не хотел, чтобы река измотала викингов раньше времени, поскольку впереди их ждала битва. Во всяком случае, он на это надеялся. Следовало атаковать в тот же день, не дав врагу еще одну ночь на то, чтобы получить подкрепление и усилить свои позиции. Он надеялся, что Арнбьерн придет к такому же выводу, и потому не торопился предлагать его.

Река была ему знакома. Полгода назад Торгрим, Орнольф, Харальд и прочие, кто приплыл сюда с ними из Вика, уже поднимались по ней. Тогда перед ними стояли далеко не такие амбициозные цели. Они надеялись всего лишь спасти Харальда и других своих спутников, которых взяли в заложники. Та попытка стоила жизни большинству из них.

У Торгрима была хорошая память на водные пути, и потому сейчас он узнавал все повороты реки, легко вспоминал, где расположены песчаные отмели, где торчали топляки и возникали попутные течения, так что «Черный Ворон» уверенно продвигался вперед во главе небольшой флотилии. На берегу он то и дело замечал всадников, которые пытались скрываться в зарослях деревьев. Мыслями он вернулся обратно к Клойну и конникам на хребте. В Таре уже наверняка знали об их приближении, но поделать с этим ничего было нельзя. Имея перед собой пять лиг пути по реке и долгий переход по суше, застать противника врасплох решительно невозможно.

Был уже полдень, когда они добрались до места, где, как хорошо помнил Торгрим, они уже причаливали ранее. Бригит, сообразив, где они находятся, оживилась, показывая рукой на реку и что-то лопоча на своем непонятном ирландском наречии. Торгрим позвал на корму Харальда, потому что знал: Арнбьерн по доброй воле никогда его сюда не пришлет.

— Что говорит Бригит?

Харальд сказал ей несколько слов, и она ответила, стараясь на этот раз произносить фразы медленнее.

— Она говорит, что в полумиле выше по реке есть хорошее место для стоянки, причем дорога оттуда ведет к самой Таре.

Они двинулись дальше, и, как и обещала Бригит, за поворотом река стала шире, течение вымыло глубокую заводь у западного берега. В воду были забиты сваи, а на берегу торчали столбы, и Торгрим понял, что ирландцы вовсю используют реку. Правда, сегодня они не видели никаких судов, но в этом не было ничего удивительного. При появлении норманнов ирландские лодки бросались врассыпную, словно овцы перед волками.

Они привязали свои драккары к сваям и столбам, после чего перекинули на берег сходни. Арнбьерн сошел первым, за ним последовали Хроллейф Отважный и Ингольф, командовавший «Победителем Драконов», и уже после них на берег хлынули их люди, вооруженные копьями, мечами, боевыми топорами и щитами, снятыми с бортов кораблей. Выстроившись на суше, воины принялись надевать подбитые войлоком туники, кольчуги и железные шлемы, а также подпоясываться перевязями с мечами.

Вожаки же прошли еще несколько шагов по дороге, которая была относительно широкой и, к счастью, сухой, и устроили военный совет. К ним присоединилась Бригит, а также Харальд в качестве толмача. Там же присутствовал и Торгрим, хотя он не собирался высказывать свое мнение и намеревался ограничиться лишь кивком в поддержку того соглашения, которое выработают остальные. Арнбьерн позвал на совет и Болли, и тот согласился, правда, с ворчанием и явной неохотой, как и всегда.

Бригит заговорила первой. Харальд переводил:

— Принцесса говорит, что Тара находится примерно в пяти милях дальше по этой дороге.

Все присутствующие дружно обернулись и посмотрели в ту сторону, словно надеялись увидеть столицу отсюда.

— Что она думает о тех, кто будет противостоять нам? — спросил Хроллейф.

Харальд перевел вопрос, выслушал ответ Бригит, что-то уточнил, кивнул и вновь стал переводить:

— Она говорит… я не совсем понимаю… но она говорит, что не верит, будто кто-либо из… полагаю, что она имеет в виду младших ярлов, которые живут поблизости. Так вот, она думает, что никто из них не придет на помощь Таре. Она сомневается, что в самой столице наберется больше сотни воинов. Стены крепости высоки, а ворота прочны, но они недолго продержатся против нас.

После этих слов собравшиеся закивали головами.

— Предлагаю выступить прямо сейчас, и чем быстрее, тем лучше, — сказал Ингольф. — Время — наш враг, а не их.

Вожаки вновь кивнули в знак согласия, и Торгрим последовал их примеру. Ему все больше нравился Ингольф. Остальные согласились с этим планом, развернулись и направились обратно к тому месту, где ждали их люди, уже выстроившиеся в походный порядок. Арнбьерн объяснил суть разработанного ими плана, если его можно было назвать таковым. План заключался в том, чтобы ускоренным маршем подойти к Таре и взять ее любым способом, который они сочтут наиболее подходящим. Это как нельзя лучше устраивало норманнов, предпочитавших честную битву всевозможным военным хитростям.

Все это было вдвойне верно по отношению к Старри Бессмертному и его отряду берсерков, Нордваллу Коротышке и прочим. Если большинство воинов, готовясь к сражению, надели на себя защитную амуницию, то берсерки, наоборот, разделись до пояса, сняв с себя туники и перевязи и оставшись в одних обтягивающих штанах. На головах у них красовались меховые шапки или стальные шлемы. Все они были хорошо вооружены, причем излюбленным их оружием оставался боевой топор на длинной рукояти. Сбившись в кучку, они стали издавать странные неопределенные звуки, словно молились какому-то давно забытому божеству.

— Старри! — окликнул берсерка Торгрим. — Старри!

Наконец тот поднял голову, и Торгрим поманил его к себе.

Старри рысцой подбежал к нему, сжимая в руках короткий меч и боевой топор. Он был обнажен до пояса, и на кожаном шнурке у него на шее болтался наконечник стрелы, расщепившийся о меч Торгрима у Клойна.

— Да, Ночной Волк? — сказал он.

Глаза его горели каким-то жутковатым пламенем, в них стоял отсвет чего-то такого, чего Торгрим никогда раньше не видел, а взгляд берсерка, казалось, пронизывал его насквозь. Старри был здесь, рядом с ним, на берегу Бойн, и одновременно находился где-то еще, далеко отсюда, в месте, известном только берсеркам.

— Мы выступаем. Хроллейф отправил вперед нескольких лазутчиков. Первыми пойдут люди Арнбьерна, а вы, берсерки, последуете за ними. Словом, держитесь позади.

— Позади? Позади… Разве мы не должны возглавить колонну?

— Нет. Мы выдвигаемся маршем к Таре и, когда увидим, с чем нам придется иметь дело, подумаем, как лучше перестроить боевые порядки. А теперь, прошу тебя, держи своих людей в руках, и пусть они не нарушают строй.

Старри кивнул. Торгрим надеялся, что он и в самом деле понял, чего от него требуют, а не просто машинально ответил ему движением головы. Понять Старри всегда было нелегко, а уж в нынешних обстоятельствах — и подавно. Правда же заключалась в том, что Арнбьерн намеревался держать берсерков в подчинении так долго, как только сможет, чтобы использовать их с умом, а не в маниакальной безумной атаке, и в кои-то веки Торгрим был с ним согласен.

Через полчаса после высадки на берег они выступили походным маршем по покрытой бурой пылью проселочной дороге, двигаясь так быстро, как только возможно, но стараясь понапрасну не расходовать силы. В воздухе повис слитный топот босых ног и мягких сапожек из оленьей кожи. Иногда кто-то негромко переговаривался между собой, но большинство воинов предпочитало хранить молчание. Берсерки тоже не разговаривали друг с другом, и лишь изредка один из них издавал странные, леденящие душу звуки, похожие на протяжный стон, волчий вой или лай собак.

Бригит они с собой не взяли. Она попыталась было протестовать, и в какой-то момент голос ее поднялся на целую октаву. Харальд перевел ее сердитые слова, но никто из мужчин не счел ее присутствие на поле боя здравой идеей, и в конце концов они победили. Ее оставили на борту «Черного Ворона» под охраной двадцати воинов, а корабль спустили обратно на воду, не отвязывая, правда, швартового каната. Сделано это было якобы для ее же собственной безопасности, хотя имели место и иные соображения, а именно: не дать ей возможности сбежать. Торгрим наблюдал за внутренней борьбой, развернувшейся в душе у Харальда: должен ли он остаться с ней или же присоединиться к своим товарищам в предстоящей битве? В конце концов притягательная сила сражения оказалась мощнее женских чар Бригит.

Они шли уже примерно час. Торгрим держался в голове колонны рядом с Арнбьерном, хотя им нечего было сказать друг другу. Время от времени он останавливался, пропуская строй мимо себя и высматривая наметанным глазом слабые места: воинов, которые выглядели бы испуганными, и оружие, содержащееся в ненадлежащем состоянии, но не находил ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Местность по преимуществу была открытой, вокруг раскинулись обширные зеленые поля, усеянные кое-где купами деревьев. Увидев вдалеке поднимающиеся в небо столбы дыма, они решили, что там и находится Тара. Наверняка это дымили костры, на которых готовили еду, и кузнечные горны, на которых ковали наконечники копий и стрел.

И вдруг откуда-то спереди до них донесся топот бегущих ног. Арнбьерн поднял руку, колонна остановилась, и Торгрим обнажил меч. Из-за поворота дороги появился Оттар Длинноногий, которого отправили вперед с лазутчиками, и, завидев их, перешел на шаг, шумно отдуваясь.

— Тара лежит в миле отсюда, — сообщил он, хватая воздух широко открытым ртом. — Вы сами увидите ее вон за той рощицей, на высоком холме, на открытом пространстве.

Арнбьерн и Торгрим ждали, пока он отдышится, а к ним тем временем присоединились Хроллейф Отважный и Ингольф.

— Что ты можешь сказать о ее оборонительных укреплениях? — спросил Арнбьерн. — Есть ли на стенах люди?

Оттар покачал головой.

— Я никого не видел. Все-таки от опушки леса до крепости довольно далеко. Но, похоже, люди есть на отрытом месте. Там стоят шатры и палатки.

Торгрим и Арнбьерн обменялись взглядами, и Торгрим спросил себя, уж не ошиблась ли Бригит в своих предположениях и не вводила ли она их в заблуждение с самого начала.

— Шатры и палатки? — переспросил Хроллейф. — Тяжеловооруженная пехота и всадники?

— Нет, не похоже.

— Что же тогда? — пожелал узнать Арнбьерн. — Кто они такие?

Оттар перевел взгляд с Арнбьерна на других предводителей. Он явно пребывал в замешательстве, не зная, что ответить.

— Понятия не имею, — проговорил он наконец. — Мне показалось, что там есть палатки, люди, знамена… но подготовки к сражению я не заметил. Это… это просто не похоже на военный лагерь. А если даже и так, то я не понимаю, для чего они разбили его там, когда вполне могли бы расположиться за стенами Тары, в двухстах ярдах поодаль.

При этих его словах собравшиеся дружно закивали, и на лицах их отразились смятение и растерянность, но затем Ин- гольф сделал разумное предложение:

— Почему бы нам не подойти туда и не посмотреть самим?

Они вновь двинулись вперед и, как Оттар и говорил, миновав небольшую рощицу, оказались перед протяженным участком открытой местности — безбрежным океаном изумрудно-зеленой ирландской травы, на которой кое-где торчали лишь невысокие изгороди. Вдали, примерно на расстоянии мили, местность вздымалась большим холмом, на котором высились земляные стены Тары, резко выделяясь бурым цветом на фоне окружающей зелени. А между ними и стенами крепости, опять-таки, как и говорил Оттар, виднелись шатры, палатки и знамена с флажками, между которыми сновали люди. Представшая перед ними сцена больше походила на празднество, чем на подготовку к сражению.

Арнбьерн вышел вперед, повернулся лицом к воинам и обратился к ним с речью:

— Я не знаю, что задумали эти ирландцы, но мы пришли сюда сражаться, и мы будем драться. Мы пересечем поле, а когда я подам команду, выстроим стену щитов и перейдем в наступление. Мы с Торгримом возьмем на себя центр, Хрол- лейф со своими людьми встанет на западе, а Ингольф — на востоке. Берсерки останутся с моими людьми в центре. В шеренгу становись!

Началось быстрое перемещение, но не хаотичное, а похожее на па сложного танца, и вот уже воины выстроились в боевой порядок со своими вожаками во главе. Построение заняло у них меньше двух минут, и они готовы были выступить. Арнбьерн обнажил меч, воздел его над головой и зашагал вперед. Норманны, предвкушавшие запах и вкус крови, горя нетерпением вступить в бой, волной покатились следом.

Железный Зуб оказался в руке Торгрима, но он не помнил, когда обнажил его. Он покосился вбок. Харальд шагал рядом в кольчуге и шлеме, на лице его застыла решимость. На нем не было и следа страха, и Торгрим ощутил прилив гордости. Харальд, похоже, почувствовал, что Торгрим смотрит на него, и поднял глаза на отца. Ночной Волк улыбнулся, и, к большому его удовольствию, Харальд улыбнулся в ответ. В этом и заключалась вся прелесть и простота действия. Все произошедшее ранее казалось не имеющим особого значения по сравнению с товарищеским взаимопониманием, которое возникает, когда люди вместе смотрят в глаза смертельной опасности.

Они шли строем по мягкой траве, приближаясь к Таре и тому, что поджидало их перед ее стенами. Торгрим прищурился, пытаясь разглядеть получше, что бы это могло быть, но не верил своим глазам, ибо то, что он видел, не имело решительно никакого смысла.

До шатров и палаток оставалось двести ярдов, но там по-прежнему не было заметно никаких приготовлений к битве или обороне. Торгрим прикинул, что в ирландском лагере находится человек сорок-пятьдесят, но никто из них, похоже, не обращал внимания на приближающихся норманнов. Торгрим услышал негромкие восклицания в строю и приказал соблюдать молчание.

Они продолжали движение вперед. Торгрим ожидал, что Арнбьерн вот-вот отдаст команду выстроить стену щитов, но тот медлил. На расстоянии ста ярдов Торгрим разглядел впереди столы.

Только теперь навстречу им выступила горстка людей. Не вооруженный отряд, их было всего пятеро или шестеро, да и шли они совсем не так, как идут в бой. Торгрим вгляделся пристальнее. Глаза у него были уже не те, что раньше, но он был уверен, что возглавляет группу женщина.

До них оставалось пятьдесят ярдов, когда Арнбьерн поднял руку. Шеренга остановилась в ожидании, пока к ним приблизится небольшая группа людей. Теперь Торгрим уже не сомневался, что впереди идет женщина. Он перевел взгляд с нее на лагерь. Но это был не лагерь. Не был он и стеной тяжеловооруженной пехоты, или каким-либо оборонительным редутом крепости, или поминальной тризной. Это было торжественное пиршество.

Глава тридцать первая

Неимущ, я мощным

Заморочил чашу

Шеи, в завидущи

Очи пыль забросив.

Сага о союзниках

Торгрим Ночной Волк смотрел, как к ним приближается небольшая группа. Подавшись к Харальду, он сказал ему вполголоса: — Если они не говорят на нашем языке, тебе придется переводить. А если говорят, притворись, будто не понимаешь их наречия.

Харальд согласно кивнул. А Торгрим не сводил глаз с женщины. Было в ней нечто знакомое, но она находилась еще слишком далеко, чтобы он мог судить с уверенностью. Арнбьерн шагнул вперед, и, хотя он и не приглашал их следовать за собой, Хроллейф и Ингольд оставили своих людей и присоединились к нему. Торгрим повернулся к Харальду и кивнул в их сторону. Они с Харальдом вышли из строя, чтобы встать рядом с остальными предводителями. Торгрим понимал, что им может понадобиться Харальд. А еще, если уж быть совсем откровенным, он хотел быть в курсе происходящего. Он не желал оставлять Арнбьерна в покое.

Только теперь Торгрим получил возможность получше рассмотреть идущих им навстречу людей. Мужчина и женщина, хорошо одетые. Не совсем так, как одеваются особы королевской крови, но похоже. Принять их за слуг было нельзя. За ними шли четверо солдат, но они были легко вооружены лишь копьями и щитами, словно являлись церемониальной стражей, а не воинами, идущими в бой.

До них оставалось не более двадцати футов, когда Торгрима, словно молния, пронзило чувство узнавания, и он замер, не веря своим глазам.

Морриган!

Он всмотрелся еще раз. Да, это была она, вне всякого сомнения. Когда он видел ее в последний раз, она была беглой рабыней из Дуб-Линна, грязной и изможденной. Тогда она помогла бежать ему самому, Орнольфу, Харальду и остальным. Корона. И то, что Харальд попал в заложники, было делом ее рук. Почти все недолгое время пребывания Торгрима в Ирландии было неразрывно связано с воспоминаниями о Морриган.

Она остановилась в пяти футах от Арнбьерна, и мужчина рядом с ней и солдаты за их спинами последовали ее примеру. Теперь Торгрим узнал и мужчину, они уже дрались с ним когда-то под Тарой. Хороший воин, если память ему не изменяет, а вот имени его он не запомнил.

Морриган обвела взглядом стоявших перед нею мужчин. На ее лице не было и следа узнавания, но ведь Торгрим и Харальд оба были в шлемах. Он надел шлем с защитной планкой для носа, а Харальд — с железными наглазниками, так что ничего удивительного в том, что она не узнала их, не было.

— Добро пожаловать, — сказала она. По-норвежски Мор- риган говорила настолько безупречно, что временами Тор- грим забывал, что сама она ирландка. — Добро пожаловать в Тару.

Быть может, всему виной ее голос, быть может, теплое приветствие — последнее, чего кто-либо из них ожидал, — но Торгрим вдруг почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, как если бы он перебрал меда или смотрел на бродячих актеров, разыгрывавших нелепое представление.

Этот голос! Мягкий и одновременно властный, мелодичный ирландский акцент в норвежских словах, сталь, обернутая бархатом. Торгрим вдруг снова оказался в той комнате в Дуб-Линне, которая служила им тюрьмой. Харальд, умирающий от лихорадки, вспыхнувшей после полученного им в бою ранения, Морриган со своей корзинкой с травами и снадобьями и потайным отделением на дне, в котором она спрятала кинжалы.

Он крепко зажмурился, потом вновь открыл глаза, заставляя себя вернуться в настоящее, каким бы невозможным оно ему ни представлялось.

Морриган повела рукой в сторону мужчины рядом с собой. Высокий и хорошо сложенный, он производил впечатление человека, привыкшего повелевать. Или, пожалуй, человека, пытающегося выглядеть более могущественным, чем был на самом деле.

— Это — Фланн мак Конайнг, тот, кто правит Тарой. Я — его сестра, Морриган ник Конайнг. Мой брат не говорит на вашем языке, а я, как вы сами видите, говорю, и потому, с вашего позволения, буду переводить.

Арнбьерн окинул ее внимательным взглядом, потом огляделся, словно в поисках разгадки этой непонятной головоломки. Наконец он махнул мечом в сторону шатров, палаток, столов и людей, расставляющих на них угощение.

— Что все это значит? — пожелал узнать он.

Торгрим улыбнулся. Пусть и помимо воли, но он не мог не восхититься тем, как Морриган умело создала столь абсурдное положение. Он мельком подумал, а не станет ли Арнбьерн хныкать, словно обиженный ребенок: «Мы пришли сюда, чтобы разграбить это место, а теперь вы пытаетесь накормить нас? Это нечестно!»

Морриган повернулась к Фланну и что-то негромко сказала ему. Тот ответил, и Морриган вновь обратилась к Арнбьерну:

— Мой господин Фланн говорит, что желает оказать вам радушный прием. Вы намного сильнее и могущественнее нас, и он не хочет воевать с вами.

Харальд подался к Торгриму и прошептал ему на ухо:

— Не думаю, что Фланн сказал именно это.

Торгрим едва заметно кивнул. Он ничуть не удивился бы, если бы узнал, что решения здесь принимает Морриган и что мужчина, которого она представила как своего брата, служит лишь такой же декорацией или ширмой, как и солдаты за их спинами. Он вновь перенес все внимание на Арнбьерна, который снова выглядел сбитым с толку ответом Морриган, как и мгновением ранее, до того, как она постаралась просветить его.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы пировать с вами, — сказал он. — Мы… мы не развернемся и не уйдем отсюда только потому, что вы выставили перед нами угощение.

Морриган притворилась, будто вновь совещается с Фланном. После того, как они пришли к какому-то соглашению, она вновь заговорила, и голос ее обладал такой властностью, что ее с лихвой хватило бы для них обоих, для нее и для Фланна.

— Мой брат хочет быть с вами откровенным. Мы не дети. Нам известно, для чего вы пришли сюда. Вы хотите разграбить Тару. Что ж, правда заключается в том, что мы не сможем помешать вам в этом. Но если мы придем к соглашению, то не станем и пытаться.

— К соглашению? — переспросил Арнбьерн. Смятение и растерянность, в которые повергла его Морриган, лишили его последних остатков уверенности.

— Мы отдадим вам сокровища своей столицы, если вы возьмете их и уйдете, не причинив вреда нашим людям и не захватив их в рабство. Если вы согласны с нашими условиями, прошу вас присоединиться к нам за пиршественными столами. Если нет, то мы будем сражаться до последнего человека. Скорее всего, мы проиграем, но вы и ваши люди заплатите высокую цену за то, что могли бы получить даром.

Арнбьерн не нашел, что ответить, и повернулся к остальным.

— Что скажете? — поинтересовался он, понизив голос, чтобы его не могла услышать Морриган и ее спутники.

— Это какой-то проклятый фокус, — проворчал Хроллейф. — Я скажу, что мы должны убить их всех, причем прямо сейчас, и забрать то, что нам нужно.

Арнбьерн кивнул. Торгриму уже был хорошо знаком этот его жест.

— Не думаю, что нам нужно спешить с этим, — изрек он. — В том, что она говорит, есть доля правды. Они знают, что не смогут нас остановить, поэтому вполне разумно, что они хотят сохранить своих людей. И, клянусь Одином, если я смогу достичь своих целей, не потеряв при этом ни одного из своих воинов, я буду только счастлив.

Торгрим ничего не сказал. Он лишь обвел взглядом лица остальных. Хроллейф явно злился, а Ингольф был настроен скептически. Было нечто недостойное в том, чтобы принять капитуляцию таким вот образом, но поскольку никто не мог внятно объяснить, в чем это бесчестье заключалось, то предложение Морриган и впрямь выглядело разумным. Поэтому все промолчали.

Арнбьерн вновь повернулся к Морриган:

— Откуда нам знать, что здесь нет подвоха?

— Господин, — ответила она, перестав делать вид, будто всего лишь переводит слова Фланна, — вы, фин галл, уже стали частью Ирландии. Те дни, когда ирландцы и норманны могли лишь сражаться друг с другом, остались в прошлом. И поэтому мы повели себя таким образом. — Она махнула рукой в сторону накрытых столов. — Мои люди собирают ценности, за которыми вы пришли. Мы поедим, а потом вы заберете то, на что претендуете. Мы потом восполним нашу потерю, но зато я не допущу смертоубийства.

Ингольф решил подать голос:

— Ты по-прежнему не сказала нам, почему мы должны доверять тебе.

— Мы с моим братом присоединимся к вам на пиру. Как и мои люди, причем невооруженные. Считайте нас заложниками, если хотите. Если вы сочтете, что вас обманули, можете перерезать нам горло.

Она сумела убедить их. Торгриму это было совершенно ясно. Ее самообладание, несомненная сила, которую она излучала, несокрушимая логика ее доводов — все это подействовало на викингов. Да и сам Торгрим не понимал, где скрыта ловушка, которая, в чем он был уверен, обязательно должна быть здесь. Но он знал Морриган, а они — нет. Пришло время чуточку вывести ее из равновесия и посмотреть, что из этого выйдет.

Морриган заговорила вновь.

— У меня нет сомнений в том, что ваши люди… — начала она, и в этот момент Торгрим снял с головы шлем, и Харальд, поняв, что он задумал, последовал примеру отца.

Взгляд ее метнулся к ним. Торгрим увидел, как на ее лице в одно мгновение промелькнули самые разные чувства: смятение, узнавание, шок, страх. А потом к ней вернулось прежнее самообладание.

— Торгрим, — сказала она. — Торгрим Ночной Волк. И Харальд. — Она так быстро взяла себя в руки, что посторонний наблюдатель и не заметил бы того потрясения, которое она испытала поначалу. Но Торгрим не был посторонним, и он отметил, что даже голос ее чуть изменился.

— Морриган, — сказал Торгрим и кивнул. — Я смотрю, ты многого добилась.

— Когда мы встретились впервые, я была рабыней дуб галл, — ответила она, давая понять, что у нее есть резоны презирать и ненавидеть датчан, а не норвежцев. — Но мой брат всегда был наследником трона Тары.

«В самом деле? У Бригит на этот счет другое мнение», — подумал Торгрим.

— Ты знаком с этой ирландской сукой? — осведомился Хроллейф, кивнув своей клиновидной бородой на Морриган. На лице Морриган не дрогнул ни один мускул.

— Она помогла нам сбежать от датчан в Дуб-Линне, когда мы впервые прибыли туда, — пояснил Торгрим.

— А еще я исцелила твоего ярла Орнольфа, — быстро добавила Морриган. — И Харальда, который едва не умер от лихорадки.

— А еще ты устроила так, что Харальда взяли в заложники.

— Я сделала то, что должна была сделать. Любой из вас поступил бы так же на моем месте. Кроме того, я вижу, что Харальд вполне жив и здоров.

— Да. В отличие от Гиганта Бьерна и Олвира Желтобородого, которые тоже оказались в заложниках. Их забили до смерти.

— Это сделал Маэлсехнайлл мак Руанайд, покойный король Тары, а не мой брат Фланн, — заявила Морриган. — Маэлсехнайлл был врагом фин галл, в отличие от нас.

Торгрим улыбнулся. «А ты хитрая штучка. За словом в карман не лезешь. У тебя на все готов ответ», — подумал он.

— Очень хорошо, — громко провозгласил Арнбьерн, напоминая всем, кто здесь главный.

Большинство викингов принадлежало к команде «Черного Ворона», и Хроллейф с Ингольфом в обмен на щедрые дары тоже присягнули на верность Арнбьерну, так что в конце концов последнее слово оставалось за ним. Он повернулся к Торгриму и остальным.

— Мы не можем позволить себе продемонстрировать нерешительность, — выразительным шепотом сказал он. — Мы должны принять решение.

— Я знаю эту женщину, Морриган, — ответил Торгрим. Она говорит гладко, как ты сам видишь, но она умна. Очень умна. Не думаю, что ей можно доверять.

Остальные поддержали его возгласами одобрения, но не успели эти слова вырваться у Торгрима, как он осознал свою ошибку. Доказательством чего стала следующая реплика Арнбьерна:

— Я слышу правду в ее словах и полагаю, что достаточно разбираюсь в таких вещах. Мы примем ее предложение, а если они попробуют выкинуть какой-нибудь фокус, тогда, Хроллейф, мы действительно убьем их всех.

— Но как же Бригит? — запротестовал Харальд, хотя в таком обществе он не имел права вообще раскрывать рот. — Мы пришли сюда, чтобы восстановить ее на троне. Именно поэтому она и обратилась к вам.

Но Арнбьерн повернулся к нему спиной раньше, чем Харальд успел закончить, так что если он и слышал возражения юноши, то попросту не подал виду.

— Очень хорошо, Морриган, — сказал он. — Ты изложила свои доводы… и резоны своего брата… очень хорошо. Если ваши люди отложат оружие и присоединятся к нам, то мы готовы пировать вместе с вами. Завтра утром мы примем ваши… дары, но если вы попытаетесь провернуть какой-нибудь трюк или обмануть нас, вам придется дорого заплатить за это. Вам и всей Таре.

Морриган, вспомнив о своей роли, перевела слова Арнбьерна Фланну, и тот что-то ответил. Выслушав его, Морриган кивнула и сказала:

— Вы сделали мудрый выбор.

Торгрим наблюдал за ней в поисках признаков торжества, облегчения или радости у нее на лице, но оно оставалось бесстрастным, гладким, подобно речному камешку, и лишенным какого бы то ни было выражения.

— Отец, — обратился к нему Харальд таким умоляющим тоном, какого он уже давно не слышал от сына, — что же теперь будет с Бригит и с троном?

— Арнбьерн принял решение, — ответил Торгрим мягко, но решительно. — А нам остается лишь ждать, как боги сыграют с нами дальше. — Но потом он все-таки решил обнадежить и поддержать мальчика и потому добавил: — Мы будем держать глаза и уши открытыми, чтобы не упустить свой шанс.

— И что же мы будем делать до той поры? Что мы будем делать сейчас? — не унимался Харальд.

— Мы будем делать то, что дается тебе легче всего, сынок, — отозвался Торгрим. — Поедим немного.

Глава тридцать вторая

…Войти я решил

И на пир посмотреть;

Раздор и вражду

Я им принесу,

Разбавлю мед злобой.[36]

Перебранка Локи[37]

Это было одно из самых странных пиршеств из всех, на которых довелось бывать Торгриму, быть может, самое странное. Столы были накрыты для роскошного угощения: молочные поросята и ягнята, хлеб и горы масла, ранние овощи, засушенные фрукты, каша и мед. Мед лился рекой, как и вино, и эль. Здесь были хозяева и гости, и между ними воцарились ненависть и недоверие.

Несмотря на все высокопарные разглагольствования Морриган о том, что ирландцы и норвежцы заживут на острове в мире и дружбе, было совершенно очевидно, что местные жители относятся к своим гостям с нескрываемой враждебностью. Норвежцы, в свою очередь, смотрели на своих хозяев как на жалких слабаков. В общем, для успешного празднества обстоятельства сложились отнюдь не самые идеальные.

Пиршество продолжалось так, как и обещала Морриган, без всяких фокусов, обмана и предательства. Но Торгрим уже имел некоторое представление о глубине коварства Морриган и потому держал ушки на макушке, а глаза — широко открытыми. Тем более что ирландцы, присоединившиеся к ним на пиру, были теми самыми людьми, с которыми они встретились бы на поле брани, сложись все по-другому. Судя по выражениям их лиц и тому, как они держались, Торгрим понял, что они предпочли бы бой, пусть даже неравный, тому унижению, которое выпало на их долю, когда им пришлось угощать своих врагов, в то время как остальные собирали для них дань, чтобы откупиться.

Торгрим наблюдал, как ирландцы переговариваются друг с другом, одновременно изображая полное отсутствие интереса. Он высматривал малейшие признаки предательства, но вместо него видел лишь бессильный гнев. Он не понимал слов, которыми они обменивались, но это не мешало ему угадывать их смысл.

Даже тот, кого Морриган представила им в качестве своего брата, тот, кого звали Фланном, вовсе не выглядел довольным заключенной сделкой. Поначалу Торгрим счел его всего лишь изнеженным претендентом на трон, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что он ошибается. Фланн буквально излучал силу, как физическую, так и силу прирожденного лидера. Не ту мощь неограниченной власти, которая свойственна тем, кто легко носит корону, а мощь человека, привыкшего вести за собой других, в том числе и в бою. Торгрим припомнил, что уже видел Фланна на поле брани, когда они в последний раз сражались с воинами Тары. Такому мужчине не доставит радости капитуляция, предложенная Морриган, и Фланн действительно выглядел несчастным.

А вот остальные норманны, похоже, не обращали ни малейшего внимания на яростные взгляды и сдавленные проклятия. Угощение было обильным и вкусным, и они уплетали его за обе щеки. Особенно берсерки, лишенные высшего наслаждения, какое могла дать им только битва, вымещали свое раздражение, предаваясь чревоугодию и пьянству, словно надеялись утолить этим жажду крови. Что, отметил про себя Торгрим, вполне может у них получиться.

Он расхаживал среди своих людей, огибая столы, и нашептывал им на ухо:

— Не напивайтесь до беспамятства, не теряйте соображения.

Возможно, Морриган рассчитывает на то, что норманны упьются до такого состояния, что не смогут стоять на ногах, и тогда ирландцы нападут на них. Это был единственный вариант предательства, который он смог придумать.

Но если ее план заключался именно в этом, то ей не суждено преуспеть. Чертовски трудно напоить викинга до бесчувствия, чтоб он не смог драться, а слегка выпивший викинг будет драться с еще большим ожесточением. Морриган прожила много лет среди них и потому должна была разбираться в подобных вещах.

Словом, люди из хирдов Арнбьерна, Хроллейфа и Инголь- фа пили много, но не валились под стол, воздавая должное обильному угощению, стоявшему перед ними, и не обращая внимания на своих ирландских хозяев, которых уже считали ничтожествами. Торгрим же ел очень мало. Подозрительность, заставлявшая его постоянно оставаться настороже, забота о Харальде и беспокойство о том, чтобы его люди не напились до потери сознания, практически лишили его аппетита, и он напрочь забыл о еде, удовольствовался только половиной булки, которую взял с какого-то стола и жевал на ходу.

Наступила ночь. Пиршество подошло к концу, и ирландцы удалились за стены Тары, оставив после себя с полдесятка рабов, которые принялись прибирать со столов, заворачивая недоеденные остатки. Морриган обратилась к вожакам викингов, жестом указав на шатры и палатки. Их было около дюжины, с одеялами и шкурами внутри, хотя ночь выдалась теплой.

— Эти палатки предназначены для вас, — сообщила она Арнбьерну и остальным. — Боюсь, что их не хватит на всех, но у нас есть одеяла и прочее, чтобы вы с комфортом устроились там, где вам захочется.

— Арнбьерн, первую стражу будут нести мои люди, — громче, чем было необходимо, заявил Хроллейф. — Я разместил около дюжины воинов подле городских ворот, еще столько же отправил на северную сторону, а остальных расставил вокруг лагеря.

«Молодец», — подумал Торгрим. Хроллейф не столько хотел проинформировать Арнбьерна о том, что сделал, сколько давал понять Морриган и Фланну, что захватить их врасплох не удастся.

— Мудрый поступок, Хроллейф, — заметила Морриган. — Но совершенно излишний, в чем ты сможешь убедиться сам.

Мы с Фланном желаем вам спокойной ночи. Обо всем остальном поговорим утром. — С этими словами они с Фланном коротко поклонились и, сопровождаемые своим маленьким почетным эскортом, развернулись и неспешно направились обратно, к воротам Тары.

Уже поздно вечером, после того как все улеглись спать, а сам он с трудом отбился от бесчисленных вопросов Харальда о том, что же теперь будет с Бригит, Торгрим принялся воспроизводить в памяти события минувшего дня. Как странно все обернулось… Ирландцы — по одну сторону стола, норманны — по другую. Едят вместе, но между ними, словно дымовая завеса, висит ненависть. У каждого свои вкусы и предпочтения. Ирландцы пили главным образом пиво, а норманны налегали на мед. Различия проявлялись и в том, какое мясо они предпочитали; баранина оставалась на стороне ирландцев, а норманны воздали должное столь любимым ими молочным поросятам, к которым местные жители не проявили ни малейшего интереса.

Торгрим вдруг широко раскрыл глаза в темноте. Перед его внутренним взором встала картина пиршества. Никто из ирландцев даже не прикоснулся к молочным поросятам. Он припомнил, что несколько раз один из норманнов, перегнувшись через стол, отрезал себе кусок баранины, не столько из любви к этому виду мяса, сколько ради того, чтобы подразнить хозяев, но к поросятам ирландцы не притронулись.

— Харальд? — окликнул сына Торгрим и немного подождал. Тишина. — Харальд?

Наконец в ответ раздалось глухое ворчание.

— Харальд, разве ирландцы не едят свинину? — спросил он. В хирде Арнбьерна Харальд был самым большим авторитетом в том, что касалось ирландских обычаев.

Снова последовала пауза, такая долгая, что Торгрим решил, будто Харальд вновь заснул, но в конце концов сын ответил:

— Думаю, что они едят ее, как и все прочие. — Голос его прозвучал странно, и сон был здесь ни при чем.

— Что случилось? — спросил Торгрим и сел на постели.

— Не знаю… У меня болит живот.

— Ты что, объелся? — спросил Торгрим, а потом понял, что задал дурацкий вопрос. Во всей Ирландии не сыскать столько еды, чтобы Харальд объелся ею.

— Нет… — жалобным тоном, который последний раз Торгрим слышал от него в детстве, отозвался Харальд. — Но то, что я съел, просится обратно…

Не успели эти слова слететь с его губ, как другой звук достиг ушей Торгрима, донесшийся снаружи, из темноты. Это были звуки рвоты. И стоны. Вообще-то, в том, что они раздавались в лагере викингов, не было ничего странного, но только не сейчас. Их было слишком много.

Торгрим спрыгнул с постели, сжимая в руке Железный Зуб, и выскочил из палатки, откинув полог. Ночь была прохладной и сырой, и в воздухе повис терпкий запах земли и травы, который в его сознании уже стойко ассоциировался с Ирландией. Небо было необычайно чистым, и острые лучики звезд бросали призрачный отсвет на лагерь.

Словом, вокруг было достаточно светло, но Торгриму очень не понравилось то, что он увидел. Из палаток и шатров, шатаясь и спотыкаясь, выходили люди, выползшие из-под груд одеял и шкур. Они сгибались пополам, и их рвало тем самым изобильным угощением, которое они поглощали совсем недавно. Другие уже лежали, скорчившись, на земле, прижав руки к животу, и громко стонали.

Старри Бессмертный притащил груду мехов поближе к палатке Торгрима, и сейчас Ночной Волк видел, как из-под нее торчит его голова. Он присел на корточки рядом с ним.

— Старри? Старри, как ты себя чувствуешь?

Старри взглянул на него. Глаза его были полузакрыты, и он шумно дышал открытым ртом.

— В животе у меня поселился огонь, Ночной Волк, — прошептал он. — И он жжет меня изнутри…

Торгрим выпрямился.

— Ах ты, проклятая сука! — выкрикнул он в ночь, но злясь при этом в первую очередь на самого себя. — Дурак, набитый дурак! — в сердцах вырвалось у него.

Торгрим поклялся, что если Старри Бессмертный встретит свою смерть таким бесславным образом, лежа беспомощным, как ребенок, а не с мечом в руке, он насадит голову Морриган на копье. Но как жить дальше с осознанием того, какую роль он сам сыграл в этом жестоком злодействе, Ночной Волк не знал.

Он побежал меж рядами палаток, крича на ходу:

— Выходите! Выходите! К оружию!

Но ответом ему были лишь дружные стоны. Никто не пошевелился, за исключением тех, кто, согнувшись пополам, уже брел, сам не зная куда.

В шатре Арнбьерна горела свеча, как Торгрим и ожидал, а снаружи стоял часовой, что также было у ярла в обычае. Впрочем, стражник стоял на одном колене, раскачиваясь; при виде Торгрима он попытался выпрямиться. В руке он сжимал меч. При других обстоятельствах стражник наверняка потребовал бы от Ночного Волка остановиться, но сейчас смог лишь приподнять свободную руку, издать какое-то нечленораздельное восклицание и повалиться боком на землю. Торгрим откинул полог шатра и вошел внутрь.

Арнбьерн захватил с собой походную кровать и сейчас сидел на краю, согнувшись и упершись одной рукой в землю. Когда в шатер ворвался Торгрим, он поднял на него глаза. Они были расширены, а лицо в отблесках пламени единственной свечи обрело восковой оттенок, свойственный покойникам. Торгрим разглядел капельки пота у него на лбу и щеках.

— Ты… — выдавил из себя Арнбьерн. Двигались лишь его глаза, перебегая с лица Торгрима на его меч и обратно.

— Нас предали, — сказал Торгрим. — Морриган. Говорил же я тебе, что ей нельзя доверять.

Но Арнбьерн продолжал смотреть на него с таким выражением, словно ничего не слышал. Наконец он заговорил слабым и надтреснутым голосом:

— Что ты задумал? Ты пришел убить меня?

— Что? — переспросил Торгрим. — Убить тебя? — Проследив за взглядом Арнбьерна, он понял, что тот смотрит на Железный Зуб. — Нет! Это не я задумал убить тебя, а Морриган. Ты отравился. Если ты не погибнешь от яда, тебя прикончат ее люди.

— Как получилось… как получилось, что ты не отравился тоже? — спросил Арнбьерн. Страх и подозрительность, казалось, придали ему сил.

— Еда была отравлена, но я ничего не ел. Послушай, мы должны собрать тех, кто еще способен сражаться. Быть может, мы сумеем вернуться обратно к кораблям…

Арнбьерн заставил себя выпрямиться. Он уже больше не опирался на руку.

— Кто посоветовал тебе ничего не есть? Откуда ты знал?

Торгрим взглянул в слезящиеся расширенные глаза Арнбьерна и сквозь боль и тошноту, накатывавшие на ярла, разглядел в них лишь ненависть и подозрение. Арнбьерн был потерян для него. Даже пребывай он в добром здравии, Арнбьерн не поверил бы ему. Тогрим понял, что былое доверие утрачено навсегда и его больше не вернуть. Что-то случилось. Арнбьерн не был его другом, но никогда не был и врагом. Вплоть до этого самого момента.

— Я сделаю все, что смогу, — сообщил ему Торгрим. — Я постараюсь собрать всех, кто еще может держать оружие. Мы будем драться, если дело дойдет до этого.

Развернувшись, он вышел из шатра. Часовой неподвижно лежал в луже рвоты.

Торгрим быстро зашагал вдоль ряда палаток, надеясь обнаружить хотя бы нескольких человек, которые смогут оказать сопротивление, когда к ним пожалуют убийцы из Тары, но не нашел никого, кто оставался бы на ногах.

«Хроллейф, — подумал он. — Быть может, Хроллейф еще держится». Трудно было представить себе яд или что-либо еще, способное свалить мощного и крепкого, как дуб, викинга. Но где же его палатка? Оглядываясь по сторонам, он вдруг заметил отблески света за пределами лагеря. Там поднималось от земли тусклое зарево. А вместе с ним до его слуха донесся и звук — легкое позвякивание, какое могли бы издавать крошечные колокольчики. Это был звук, который Торгрим не мог не узнать. Так звенели кольчуги на шагающих воинах. Воинах, державших в руках факелы, которые и образовали то самое тусклое зарево. Воинах, идущих добить поверженного врага.

Торгрим покачал головой, отказываясь от мысли организовать сопротивление. Это было уже бессмысленно и бесполезно, как и всегда, пожалуй.

Глава тридцать третья

Да избавят боги

Нас от злого конунга,

Что меня ограбил.

О великий Один,

Да изгонит гнев твой

Недруга людского.

Сага об Эгиле

— Грязное это дело, — проворчал Фланн. — Грязное и бесчестное.

Его кольчуга издавала своеобразный легкий металлический шелест, свойственный всем кольчугам, подобный прибою, накатывающемуся на галечный берег. Морриган и Фланн стояли на самом верху земляной стены, окружающей Тару. Вечерний бриз трепал его длинные светлые волосы, игриво сдувая их на подветренную сторону.

Морриган вздохнула. «Опять? Сколько можно говорить об одном и том же?»

Ночь стояла тихая, и по ее распоряжению в крепости соблюдали полную тишину, так что не раздавалось ни звука, несмотря на то что семьдесят воинов стояли наготове, чтобы сделать свое дело, как только распахнутся ворота. Легкий ветерок доносил до нее звуки, которые она жаждала услышать более всего. Звуки, в которых начисто отсутствовала музыкальная гармония, но которые тем не менее ласкали ее слух. Судя по ним, норманнов, числом около ста пятидесяти человек, тошнило и рвало, и они со стонами валились на землю. Сто пятьдесят грязных насильников, убийц и воров в полной мере испытали на себе эффект роскошного ужина с молочными поросятами, поджаренными на вертеле и щедро приправленными цикутой[38]. Это был рецепт, который она приберегала для самых дорогих гостей.

Ты прибегаешь к своим умениям, — продолжал Фланн, видя, что Морриган не намерена отвечать, — потому что такие понятия, как честь, тебя не интересуют. В отличие от мужчин. Мы должны были сойтись с ними на поле брани, вот это было бы честно.

Морриган отвела взгляд от лагеря норманнов и покосилась на брата, на которого падал тусклый отблеск факелов, горящих внизу и скрытых от врага стенами Тары.

«Честь? — подумала она. — Честь видеть твою голову на острие копья какого-нибудь фин галл? Честь видеть всех женщин Тары изнасилованными, а самой снова стать рабыней, с которой эти варвары-безбожники будут обращаться хуже, чем с собакой?» Но она не стала озвучивать свои мысли, потому что уже все сказала раньше и устала от бесконечных препирательств.

Быть может, ты и ценишь свою честь выше жизни всех обитателей Тары, — проговорила она наконец, — но только не я. Как бы там ни было, мы ведь не убили их. Они останутся живы. Большинство, во всяком случае.

Цикута, короткий полый стебель которой можно было с легкостью принять за петрушку, была смертельным ядом, если применить ее в нужной дозе. Но это не входило в ее намерения. Вместо этого Морриган добавила к остальным специям, которыми приправили молочных поросят, ровно такое ее количество, чтобы их враги обессилели от рвоты и потеряли способность двигаться. Как только это случится, их можно будет собрать, как рыбу в садке, но при этом они не умрут.

Оставить их в живых она согласилась главным образом ради Фланна. Задуманное предательство, притворная добрая воля и отравленное угощение совсем не понравились ее брату, и он неохотно смирился с необходимостью только потому, что в противном случае норманны вошли бы в Тару, сея смерть и разрушения. Но Фланн не позволил Морриган просто взять и убить их. Ради своей чести, понятия совершенно абсурдного с точки зрения Морриган, он не мог допустить подобного злодейства. Именно поэтому Морриган беспокоилась, что Фланн никогда не станет настоящим королем. Она была уверена, что Маэлсехнайлл мак Руанайд на его месте вовсе не терзался бы угрызениями совести, а напротив, с восторгом смотрел бы, как его враги умирают в страшных мучениях.

Итак, фин галл была уготована участь пленников, а не корма для ворон. А еще в глубине души Морриган сознавала, что непреклонное упрямство Фланна в этом вопросе принесло ей облегчение. Фин галл были язычниками, убийцами, проклятыми Господом, но тем не менее при мысли о том, чтобы хладнокровно прикончить их всех разом, Морриган становилось не по себе.

Несмотря на все свои неблаговидные деяния, в которых она зачастую не призналась бы и на исповеди, она все-таки лелеяла надежду, что получит прощение и попадет в рай. Правда, надежда эта становилась все более призрачной по мере того, как она втягивалась в борьбу за то, чтобы удержаться на троне. Если по ее вине все эти люди — тоже, очевидно, создания Божьи — умрут в мучениях, то спасение ее души отдалится еще на один шаг. Поэтому она и согласилась всего лишь подорвать их здоровье и обессилить, чтобы потом взять в плен. За одних будет получен выкуп, других продадут в рабство, но почти все они останутся живы.

Морриган вновь перевела взгляд на лагерь фин галл, разбитый за городскими стенами. Было уже темно, так что людей в нем она не могла рассмотреть при всем желании, но звуки рвоты, стоны и крики боли за последние несколько минут стали определенно громче. Следовало тщательно рассчитать время. Если ее люди выдвинутся из крепости слишком рано, то у норманнов еще могут найтись силы для оказания сопротивления. И наоборот, если она станет выжидать слишком долго, то фин галл могут оправиться настолько, что разбегутся и скроются. И тогда ей придется призвать на помощь гончих собак.

— Время пришло, брат, — негромко сказал она.

Фланн недовольно фыркнул.

— Очень хорошо, — проворчал он.

Повернувшись, он стал спускаться по грубо сколоченной лестнице вниз, на землю, и Морриган двинулась за ним. К тому моменту, как она сошла с последней ступеньки, Фланн уже стоял во главе колонны пехотинцев, готовых выступить по первому сигналу. Это были не те легковооруженные стражники, что сопровождали их в качестве почетного эскорта, когда они вышли из крепости навстречу захватчикам. Здесь собрались воины, готовые сражаться, вооруженные мечами, копьями и щитами, в кольчугах и шлемах.

Позади них виднелись упряжки лошадей, нервно прядающих ушами и перебирающих копытами. Они не привыкли к работе в столь поздний час и потому понимали, что грядет нечто необычное. Лошади были запряжены в пустые повозки, предназначенные для мужчин, которые не смогут передвигаться самостоятельно. На дне повозок грудой были свалены ножные кандалы и кожаные ремни для рук.

— Вперед! — крикнул Фланн, и в голосе его прозвучала властность, которая так нравилась Морриган.

Она знала, что сейчас он был готов заняться тем, что любил больше всего на свете и в чем преуспел. Его с души воротило от хитростей, обмана и интриг. Зато вдвоем Морриган и Фланн представляли собой команду настоящего полновластного правления.

По приказу Фланна большие дубовые створки главных ворот Тары распахнулись и колонна двинулась вперед. Семьдесят пар ног зашагали по мягкой земле, и вслед за их топотом послышался скрип повозок и перезвон лошадиной упряжи. Морриган хотелось встать во главе колонны, рядом с Флэнном, но она понимала, что не может себе этого позволить, и потому двинулась рядом с первой пустой телегой. Быть может, возглавить колонну ей не дадут, но и оставаться в стороне она не желала. Она знала фин галл лучше кого бы то ни было в Таре, как знала и то, что нужно сделать, чтобы справиться с ними.

В конце колонны ее поджидали Доннел и Патрик. Когда воины двинулись вперед, они пристроились рядом, приотстав на несколько шагов. Они тоже надели кольчуги и вооружились мечами и ножами, хотя формально не являлись членами дружины Фланна. Они вообще не были воинами. Большую часть своей жизни оба пасли овец, и потому их навыки в обращении с оружием, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Они были людьми Морриган, и она прекрасно знала, как с наибольшей выгодой использовать их Богом данные таланты.

Они быстро продвигались вперед. Часовые, которых толстяк с бородой столь нарочито расположил подле ворот крепости, лежали, скорчившись, на земле. Кто-то даже смог проползти немного, но все прочие лежали там же, где и упали. По приказу Морриган им связали запястья и швырнули в самую последнюю повозку. Они стали первым уловом.

Из лагеря не донеслось ни сигналов тревоги, ни криков, вообще никаких звуков, которые свидетельствовали бы о том, что его обитатели вооружаются, готовясь оказать им достойную встречу. Стихли даже стоны и звуки рвотных спазмов, так что, помимо тележного скрипа и топота шагающих ирландцев, ничего слышно не было. В воздухе повис резкий запах рвоты.

Фланн остановил колонну.

— Слушать мою команду, солдаты, — обратился он к своим людям. — Начинаем облаву. Гоните или тащите их сюда, если в том возникнет необходимость, а уж мы закуем их в кандалы и свяжем. — В его голосе прозвучали едва заметные нотки отвращения.

Морриган поспешила в голову колонны. Доннел и Патрик последовали за нею.

— Фланн! Первым делом надо найти и обезвредить Торгри- ма, он очень опасен. Прошу тебя, позволь взять с собой четырех пехотинцев.

Фланн огляделся. Она знала, что он прибегает к этому приему, когда ему нужно время, чтобы принять решение. Затем он взглянул на Доннела и Патрика с таким видом, словно хотел сказать: «У тебя уже есть люди, неужели тебе их мало?»

Но вслух он не произнес ни слова, поскольку знал, что братья — отнюдь не солдаты.

— Хорошо. Вы четверо, — он указал на воинов, стоявших позади, один из которых держал в руке шипящий и плюющийся искрами факел. — Ступайте с Морриган. Делайте все, что она скажет.

Морриган, не оглядываясь, шагнула в сторону, с радостью услышав шаги за спиной — значит, солдаты последовали за нею. Ее обогнал Доннел, и она поспешила за ним вдоль ряда палаток. Они с Патриком были в числе рабов, оставленных здесь для того, чтобы прибраться после окончания пиршества, но они лишь делали вид, что убирают, а на самом деле наблюдали и запоминали.

Доннел остановился у палатки, которую занимали Торгрим и Харальд. Морриган повернулась к четырем пехотинцам.

— Войдите и свяжите- всех, кого найдете внутри, — приказала она. Если у Торгима и Харальда сохранились хотя бы остатки сил, то взять их в плен — задача для настоящих воинов.

Четыре меча с легким шорохом выскользнули из ножен, и первый из пехотинцев откинул полог палатки и ворвался внутрь. За ним по пятам последовали остальные, включая и того, кто держал факел. Морриган застыла в ожидании, прислушиваясь. Внутри переворачивали постели, а по стенам плясали жутковатые тени людей, отбрасываемые светом факела. Прошло не более полминуты, и все четверо вышли наружу.

— Там никого нет, — доложил солдат с факелом.

«Проклятье», — подумала Морриган.

— Очень хорошо. Следуйте за мной.

И они всемером — четверка воинов, Доннел, Патрик и Морриган — принялись обыскивать лагерь. Они заглядывали в каждый шатер и палатку, переворачивали стонущих фин галл, которые валялись по всему полю, и подносили факел к их лицам. Но Торгрима и Харальда среди них не было.

Пока они занимались своим делом, люди Фланна методично вылавливали остальных фин галл, волоча тех, кто уже не мог идти сам, к тому месту, где ранее стояли столы для банкета, защелкивая на лодыжках ножные кандалы и связывая им запястья кожаными шнурками. Норманны не оказывали ни малейшего сопротивления, разве что изредка кто-либо из них пробовал неловко отмахнуться ножом или ударить кулаком. Цикута оказалась самым могучим воином из всех, которых когда-либо знала Морриган.

Через час после полуночи Фланн приказал в последний раз обыскать лагерь, но больше его люди никого не нашли. Все, кто в нем находился, уже лежали в повозках. Победа оказалась бескровной и полной. Ну или почти полной.

Морриган вооружилась факелом и стала обходить телеги одну за другой, вглядываясь в лица лежащих в них людей. Ни Торгрима, ни Харальда среди них не было.

— Фланн, — негромко обратилась она к брату с плохо скрытым беспокойством. — Торгрима здесь нет. Каким-то образом ему удалось бежать.

Фланн пожал плечами.

— Он один. Одним больше, одним меньше — какая разница?

— С ним его сын. И бог знает кто еще.

— Даже если с ним ушла целая дюжина, это не имеет никакого значения. Мы взяли в плен почти всю армию фин галл. И теперь остальные ри туата, узнав о нашей победе, придут нам на помощь.

Но Морриган лишь покачала головой.

— Мы не можем позволить Торгриму оставаться на свободе. Он слишком опасен.

Фланн в упор взглянул на нее, и Морриган не понравилось выражение его лица.

— Кто он такой, этот Торгрим? — спросил он. — Почему ты так беспокоишься из-за одного-единственного мужчины?

Морриган густо покраснела, надеясь, что в темноте этого никто не заметит. Однажды, в момент слабости, она отдалась Торгриму, еще давно, на борту его корабля. Он обладал силой, в которой она черпала утешение и защиту, а еще достоинством и порядочностью, которых она никак не ожидала встретить в норманне. Но так оно и было. Торгрим очень любил своего сына, готов был отдать за него жизнь, и уже одно это многое сказало ей о том, каким человеком он является на самом деле.

Кроме того, нельзя было отрицать, что он был привлекателен. Очень привлекателен. Она вспомнила, какое нервное возбуждение охватило ее, когда сегодня днем он снял с головы шлем и она впервые увидела его спустя столько времени. Она вспомнила свои ощущения и смешалась.

«Но все это, — сказала она себе мгновением позже, — нисколько не повлияет на то, что я должна сделать».

— Я знаю Торгрима достаточно хорошо, чтобы понимать: его ни в коем случае нельзя оставлять на свободе, — со вновь обретенной решимостью жестко ответила она. — Мы должны найти его. Нужно пустить по его следу собак.

Глава тридцать четвертая

Пусть мечи сверкают!

Мы порою летней

Подвигов немало

Совершим, о воины!

Сага об Эгиле

Они шли по открытой местности, Торгрим и его небольшой отряд, хотя передвигаться по дороге было бы удобнее. Она прямиком привела бы их туда, куда и хотел попасть Торгрим. Но они не могли выбрать ее. Уж это было ясно с самого начала. На открытой местности у них еще был шанс ускользнуть. Если только у ирландцев не окажется собак.

Правая рука Харальда была заброшена на шею Торгрима слева, а викинг по имени Освив, служивший в хирде Арнбьерна и сидевший на веслах на борту «Черного Ворона» напротив Харальда, положил ему руку на шею с правой стороны. В двадцати шагах позади, поминутно спотыкаясь, плелся Старри Бессмертный вместе с четырьмя другими викингами. Здесь были все, кого Торгриму удалось заставить подняться на ноги.

Хотя он приказывал взяться за оружие всем мужчинам в лагере. Он кричал на них, осыпал пинками, упрашивал и умолял, но только эти семеро откликнулись на его призыв.

Харальд настолько привык беспрекословно повиноваться Торгриму, что поднялся без слов, пусть и едва переставляя ноги. Старри тоже подчинился, но, встав на колени, заявил, что дальше никуда не пойдет и что у него просто нет на это сил. Торгрим присел рядом с ним на корточки и негромко заговорил. Ему удалось описать берсерку картину смерти, которая его ожидает: он будет стоять на коленях перед своими врагами, в луже рвоты на траве, обессилевший настолько, что не сможет поднять меч, не говоря уже о том, чтобы сражаться.

— И вот таким тебя найдут валькирии, Старри. Они назовут тебя Старри Жалкая Погибель. И оставят тебя на съедение свиньям.

Это было жестоко с его стороны, но слова его прозвучали искренне и оказали свое действие. Мысль о том, что Старри убьют, была Торгриму неприятна, но осознание того, что берсерк может погибнуть, как бессловесный скот на бойне, не имея в руке даже клинка, приводило его в бешенство. Кто угодно, только не человек, который с таким трепетным уважением относился к благородной смерти и который заслуживал вечной жизни в Вальгалле. Его друг.

И этих слов оказалось достаточно, чтобы убедить Старри встать и, спотыкаясь, на заплетающихся ногах, двинуться в ночь.

Прочие, Освив и викинг по имени Халльдор, тоже из хирда Арнбьерна, и еще один воин, но уже из хирда Ингольфа, чьего имени Ночной Волк не знал, да еще Нордвалл Коротышка, вошли в число тех, кого Торгриму удалось поднять на ноги. Почему это оказались именно они, он не знал. То ли они съели мяса меньше других, то ли организм у них оказался более выносливым, то ли просто возобладала внутренняя решимость — словом, что бы это ни было, но из всех, кто приплыл сюда из Дуб-Линна, только они сумели встать на ноги и уйти из лагеря.

Первым порывом Торгима было вступить в бой, но когда он увидел выступившую из Тары колонну хорошо вооруженных воинов, которых насчитывалось по меньшей мере человек восемьдесят, с копьями, мечами и щитами, да еще в полном здравии, а потом перевел взгляд на собственное воинство, которое не могло стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы размахивать мечом, он решил, что поспешное отступление — самое лучшее, что им остается.

— Пошли, — сказал он и первым зашагал по открытой местности туда, где, как он помнил, находилась опушка леса.

Его люди послушно побрели следом, и он быстро понял, что они не смогут ускорить шаг, чтобы оторваться от ирландцев. Поэтому он забросил себе на шею руки Старри и Нордвалла и, поддерживая обоих, перетащил их чуть ли не волоком на сотню ярдов ближе к лесу. Оставив их раскачиваться на месте, он вернулся за Халльдором и человеком Ингольфа, а потом и за Харальдом с Освивом. После этого он вновь взвалил на себя Старри и Нордвалла, и вся процедура повторилась с самого начала. Таким вот образом ему удалось увести свой отряд достаточно далеко, чтобы раствориться в темноте еще до того, как люди Морриган достигли покинутого ими лагеря.

Торгрим сновал взад и вперед, словно челнок, настороженно поглядывал в сторону лагеря, пытаясь представить себе, что там происходит. Огни факелов метались, словно искры в ночи, и Ночной Волк ожидал, что с минуты на минуту они осиным роем разлетятся по полю, пока ирландцы будут добивать норманнов, которые, скорчившись, лежали на земле. Люди из Тары должны были действовать быстро, но не потому, что норманны представляли для них какую-либо угрозу, а потому, что работа им предстояла неприятная и постыдная для настоящих солдат и они наверняка поспешат покончить с ней как можно быстрее. Однако Торгрим увидел совсем иную картину.

Вместо этого огоньки факелов метались взад и вперед по лагерю, то выходя за его пределы, то вновь возвращаясь в него. А потом в их мерцающем свете он разглядел повозки.

Повозки? Это могло означать одно из двух: ирландцы пригнали повозки для того, чтобы увезти на них или трупы, или еще живых пленников. И если верно было последнее, то, следовательно, яд, которым их отравили, был вовсе не смертельным. Ночной Волк помнил, что Морриган весьма искусна в применении трав и снадобий, и он понимал также, что она с легкостью могла добиться нужного для себя исхода, будь то болезнь или смерть.

К тому времени как они добрались до леса, повозки пришли в движение. Торгрим подталкивал и торопил своих людей, пока они не продрались сквозь заросли папоротника и не оказались среди деревьев. Сам же Ночной Волк напряженно вглядывался в ту сторону, где остался лагерь. Люди с факелами кольцом окружили повозки, и они двигались к крепости. Торгрим смотрел, как они постепенно удаляются от рядов шатров и палаток. Он увидел, как пламя факелов осветило ворота Тары и высокие земляные стены, увидел, как распахнулись высокие створки и подводы вкатились внутрь.

«Во имя всех богов, что все это значит?» — подумал Торгрим. Морриган взяла их в плен, всех до единого. Это было единственное возможное объяснение. Ирландцы ни за что не привезли бы в Тару тела убитых или умирающих от яда людей. Значит, викинги остались в живых. Он не думал, что Морриган уготовила им счастливую судьбу, но, пока они остаются живы, всегда есть надежда.

Кроме того, это означало, что выживут и его люди. Яд оказался не смертельным. Харальд и Старри будут жить.

Но только в том случае, если он сумеет обеспечить им безопасность. Вскоре Морриган поймет, что его и Харальда нет среди пленников. И что она предпримет тогда? Сочтет ли их достаточной угрозой, чтобы объявить на них охоту? Пожалуй, следовало предполагать самое худшее — она отправит кого- то по их следам.

— У меня для вас хорошие новости, — громким шепотом сообщил Торгрим. Никакой реакции. — Яд отравил вас и сделал больными, но я почти уверен, что он не убьет вас. — Он выдержал паузу. И вновь никакой реакции. — Разве это — не хорошие новости?

Харальд в ответ лишь застонал. Остальные и вовсе не издали ни звука.

— Плохие же новости заключаются в том, что мы не можем оставаться здесь, — продолжал Торгрим.

Наклонившись, он ухватился за чью-то руку — это оказался Халльдор. Торгрим поднял его на ноги. Халльдор со стоном покачнулся, но устоял. Одного за другим Ночной Волк заставил встать всех своих спутников.

— Пошли, — сказал он и углубился в лесную чашу.

За спиной у него раздались медленные шаркающие шаги тех, кого он вел к свободе. Свободе, которая вполне могла оказаться временной.

Местами лес превращался в непроходимые заросли, да и ночь выдалась темной. Прогулка по такому лесу в любых обстоятельствах была бы нелегким делом, но, учитывая, что викинги едва держались на ногах, вперед они продвигались поистине черепашьими темпами. Они брели по лесу вот уже полчаса, и Торгрим боялся даже подумать о том, сколь жалкое расстояние они прошли за это время. Откровенно говоря, он понятия не имел об этом, но подозревал, что совсем немного. Он даже не знал, в правильном ли направлении они идут.

Лес оказался слишком густым, чтобы он и дальше мог тащить на себе двух человек сразу, а рискнуть и позволить им разделиться он не хотел. Стоит им только потерять друг друга из виду, как соединиться вновь уже не удастся. Поэтому они брели гуськом, двигаясь со скоростью того, кто шел медленнее всех, то есть Освива, который пошатывался и спотыкался на ходу, хватая воздух широко раскрытым ртом.

Уже совсем скоро Торгрим сообразил, что они лишь напрасно теряют время. Ну пройдут они еще полмили по ночному лесу, а потом им, обессиленным, останется только лечь на землю и умереть на месте. Уж лучше остановиться сейчас, отдохнуть и понадеяться, что им хватит сил спастись.

— Мы остановимся здесь, — сказал Торгрим, обнаружив островок густых зарослей, который мог сойти за укрытие. — Прямо здесь, среди деревьев. Нам нужно отдохнуть, а потом посмотрим, хватит ли у нас сил, чтобы утром добраться до корабля.

Сейчас Торгрим мог думать только об одном — как достичь корабля. Тот представлялся ему спасительным прибежищем, средством побега, единственным знакомым ориентиром в этой чужой и незнакомой земле. Даже если прибежище было всего лишь иллюзией, химерой, оно влекло его к себе, как магнитом.

От своих спутников он не услышал ни протестов, ни других предложений, ни каких-либо комментариев. В очередной раз освободившись из-под власти авторитета Ночного Волка, который один только и заставлял их передвигать ноги, они повалились на землю и замерли без движения.

Торгрим же застыл в абсолютной неподвижности, позволяя ночи окутать себя своим покрывалом. Вскоре он стал различать шуршание крошечных созданий в подлеске и шорох верхних веток деревьев, раскачиваемых легким ветерком. Он улавливал резкий запах земли и сухой листвы под ногами. В тусклом свете звезд, который тоненькими острыми лучиками пробивался сквозь переплетение листвы, он видел темные стволы деревьев и очертания кустов. Ничто не нарушало лесной покой, если не считать его самого и его людей, и лес уже перестал обращать на них внимание.

Найдя подходящее дерево с толстым стволом, он сел, привалившись к нему спиной. Ночной Волк устал так, как не уставал уже давно, и усталость эта была не только физического свойства. Он сказал себе, что должен бодрствовать, оставаться настороже и держать глаза и уши открытыми, подмечая любые изменения в шуме леса. Он знал, что не должен садиться. Он приказал себе встать. А потом пообещал себе, что посидит всего лишь минутку. Или пять минут. Уж наверняка он заслужил пять минут отдыха.

Ему показалось, что прошел всего лишь миг, когда он вздрогнул и очнулся, стряхивая с себя сонную одурь, но мир вокруг уже изменился. Он не знал, сколько времени спал. Еще стояла непроглядная темень, и он по-прежнему сидел в зарослях деревьев, но чувства его странным образом обострились. Рядом в тех же самых позах лежали его люди, так и не шевелясь. Он видел деревья и кустарник, причем вполне отчетливо и совсем не так, как раньше. Обоняние его различало каждый запах, долетавший к нему из леса. Он отстраненно подумал, что всему виной краткий сон, что именно этот недолгий отдых обострил его восприятие, но это было не так.

Он подался вперед, бдительный и напряженный, словно струна, и вдруг ощутил, как в животе у него зарождается гнев. Жаркая волна ярости прокатилась по телу, как бывает, когда по пищеводу стекает первый глоток горячего напитка. Он спросил себя, что же породило этот гнев, хотя вопрос этот так и не оформился в фразу, а возник на уровне чувств и инстинктов, гораздо более сильных, нежели слова.

А потом он услышал шум где-то вдалеке, и ночной воздух донес до него запах.

Собаки!

Ирландцы все-таки решили преследовать Торгрима и его спутников. И у них нашлись собаки. Он слышал их далекий лай, но даже за те несколько мгновений, которые понадобились ему, чтобы осознать, что именно он слышит, лай стал ближе. Но они не настигнут его здесь. Они не найдут его спутников, не приведут тяжело вооруженных солдат с мечами, копьями и ножными кандалами к тому месту, где спали его люди.

Не думая ни о чем, не имея никакого плана, Торгрим сорвался с места и побежал через лес, навстречу собачьему лаю. Ветки свистели у него над головой, земля пролетала под ногами, а усталость сменилась яростной неутомимостью. Ему казалось, что во рту, словно смутное воспоминание, уже ощущается явственный привкус крови.

Гончие стали ближе, он слышал, как они мчатся к нему, а позади них, с трудом выдерживая темп, неуклюже бегут люди, держащие их на поводке. Егерей было не меньше дюжины, и столько же собак, с треском ломящихся сквозь лес по следу, оставленному им и его людьми во время суматошного бегства. Торгрим, кстати, шел по тому же следу, только в обратную сторону, и он должен был непременно встретиться с собаками в некой, пока еще невидимой точке.

А потом он остановился. След и запах обрывались на берегу неширокого ручья. Торгрим припомнил, как они уже пересекали его сегодня. Ручей образовывал естественную преграду на пути к тому месту, где беспробудным сном спали Харальд и остальные викинги. Ночной Волк обонял запах воды, запахи приближающихся собак и загонщиков. Он чувствовал едкую вонь горелого дерева и ткани. У егерей были факелы. Вдалеке, меж деревьев, он уже заметил пляшущие огненные точки.

Торгрим пересек ручей и нашел то место, где след начинался снова. Здесь он задержался, влез в кусты, ломая ветки, оставляя свой запах и обозначая свое присутствие как можно отчетливее. Остановившись на мгновение, он прислушался, чутко улавливая звуки погони и зловоние собак и людей. Они были уже совсем близко. Он скрипнул зубами. Но его час еще не пробил. Еще не сейчас. Он должен увести их подальше от этого места и от настоящего следа.

Ночной Волк бросился влево, в заросли густого кустарника, чувствуя, как хлещут по одежде ветви деревьев. Некоторое время он бежал вдоль берега ручья, а потом вновь углубился в лес и остановился. До его слуха донеслось жалобное скуление гончих и их растерянный лай, когда они добрались до того места, где след обрывался, после чего уходил в другом направлении. Запах тоже должен быть совсем другим, поскольку теперь он остался один, и Ночной Волк не знал, удастся ли ему одурачить собак.

Торгрим слышал, как люди что-то кричат друг другу, но не мог разобрать слов. Он внутренне подобрался. Если ему придется вернуться и вступать в бой, что ж, он готов и к этому, но подходящее место для схватки ему хотелось выбрать самому.

А потом он услышал, как его преследователи вновь бросились в погоню. Собаки залаяли и завыли, напав на новый след. Они натягивали поводки, нюхали землю и рвались вперед, вновь учуяв в лесу запах Торгрима и идя по оставленному им следу.

Торгрим побежал, дивясь про себя резвости собственных ног и силе, которую он ощущал во всем теле, уходя от погони. Он понимал, что сегодня ночью ему, скорее всего, суждено умереть, но при этом знал, что умрет достойно и умрет не один.

Деревья расступились, и передним открылся небольшой луг, ярдов пятьсот в диаметре, на дальней стороне которого виднелся крутой и поросший лесом склон холма, похожий на стену, возведенную самой природой. Он скачками понесся через луг. Гончие были уже близко, он слышал их, но пока не видел и потому знал, что и они тоже еще не видят его. Наконец он добрался до дальнего края луга. У подножия холма росло несколько дубов, и он устремился к ним. Подлеска и кустов здесь почти не было, и деревья располагались на некотором расстоянии друг от друга. Склон холма за его спиной разъела эрозия, и оттого вблизи он походил на земляную стену, крутую и неприступную. Он решил, что это хорошо. Здесь было самое подходящее место, чтобы остановиться и дать бой преследователям. Торгрим понимал, что лучшего ему уже не найти.

Он остановился и развернулся. Дышал он часто и шумно, но, как ни странно, совсем не чувствовал себя запыхавшимся. Ночной Волк увидел, как на дальней стороне луга из-за деревьев появились гончие с егерями. Три факела отбрасывали вокруг жутковатый трепещущий отблеск. Собаки рвались с поводков, завывая и заливаясь злобным лаем. Они вставали на задние лапы и готовы были выскочить из ошейников. Они тоже знали, что он там, и отчаянно стремились добраться до него. А он был готов встретить их.

Егеря вновь заговорили между собой, но Торгрим опять не смог разобрать ни слова. Зато он видел, как они взмахами рук показывали в его сторону. Очевидно, они с жаром обсуждали что-то. А потом егеря шагнули вперед, схватили собак за ошейники и спустили их с поводков. Завывая и заливаясь злобным лаем, свора рванулась вперед по лугу, вывалив языки из распахнутых пастей и стремительно пересекая открытое пространство. Торгрим смотрел, как они приближаются. Он ждал. Он был готов.

Глава тридцать пятая

…А вскоре землю

Я окрасил кровью…

Сага об Эгиле

Доннелу не нравилось происходящее, причем уже давно. Морриган поручила ему возглавить поиски Торгрима и тех, кто ушел с ним. Подобное занятие было ему не в диковинку, но он мало знал о собаках и еще меньше — о сражениях. Он чувствовал себя как человек, который оседлал быка и думает, что может повелевать им, в глубине души сознавая, что это не так.

Старший егерь и четверо его подручных привели в лагерь собак, с трудом удерживая их на поводках. Под нос им сунули постель Торгрима и его накидку, которую он впопыхах забыл в палатке. Это было все, что требовалось псам. Пробежавшись вокруг лагеря, они быстро взяли след скрывшихся фин галл и бросились по нему.

Доннел не сомневался, что собаки преследуют целый отряд, в котором, по его прикидкам, было не меньше полудюжины викингов. Еще с малых лет он привык искать пропавших овец на любой местности и потому прекрасно умел читать следы. Другие пастухи часто звали его на помощь, чтобы найти пропавших животных, когда не могли сделать этого сами. И сейчас, хотя он не взялся бы утверледать с уверенностью, что они преследуют именно Торгрима, Доннел не сомневался, что собаки напали на след норманнов.

Они вышли к опушке леса в том месте, где в него вошел небольшой отряд беглецов. В свете факелов Доннел увидел сломанные ветки там, где викинги продирались сквозь частокол деревьев, и потревоженный покров из прошлогодних листьев там, где они, судя по всему, повалились на землю перед тем, как встать и двинуться дальше.

— Собаки взяли след. Он ведет вон туда, — сказал старший егерь, руку которого оттягивали рвущиеся с поводка гончие, и кивнул на отчетливо видимые следы.

Доннел огляделся. Их поисковая партия состояла из него самого и Патрика, старшего егеря и его людей, а также пятерых стражников, которых отправила с ними Морриган. Они не знали, скольких именно фин галл выслеживают, но, сколько бы их ни было, все они, скорее всего, были смертельно больны. А если даже и нет, то собаки должны были сыграть главную роль в их усмирении.

Тем не менее Доннелу ничего так не хотелось, как отправить стражников вперед, следом за егерями. Хотя они с Патриком и обучались владению оружием с тех пор, как попали в Тару, оба так и не стали воинами в полном смысле этого слова, во всяком случае, не такими, которые способны справиться с фин галл. Но ведь он был назначен вожаком этого маленького отряда, а это значило, что он должен вести людей за собой, поэтому он и занял место сразу за мастером гончих.

— Очень хорошо, — сказал Доннел, стараясь придать своему голосу всю властность, на какую он только был способен, — пусть они идут по следу.

Небольшой отряд углубился в лес. Факелы отбрасывали вокруг жутковатые и пугающие тени. Доннел в душе проклинал собак, их завывания и повизгивания. Он хотел слышать лес и понять, что подсказывают ему уши, поскольку зрение, даже несмотря на свет факелов, оказалось практически бесполезным в густом лесу. Но они не решались спустить собак с поводка, для этого было еще слишком рано. Гончие растворятся в лесу, а люди попросту не сумеют угнаться за ними.

Ветки колотили их по лицу и цеплялись за одежду, пока они, спотыкаясь, углублялись в лес вслед за впавшими в неистовство собаками. Он услышал, как Патрик забормотал молитву святой Деве Марии и с радостью последовал бы его примеру, но потом подумал, что вряд ли стражники с пониманием отнесутся к его поступку. Они не казались ему слишком уж благочестивыми людьми.

Они вышли на поляну. Деревья расступились, и собаки прервали свой бег. Они стали рыскать по сторонам, обнюхивая кусты и жалобно скуля. Доннел едва успел остановиться, чтобы не налететь на старшего егеря, который тоже замер на месте.

— Что случилось? — поинтересовался Доннел.

— Ручей. — Мастер дернул подбородком в сторону небольшого ручейка, пересекавшего след прямо впереди. — Собаки потеряли запах.

— Вы полагаете, что дальше они пошли по ручью? — спросил Доннел. Это был бы умный ход со стороны беглецов, если они подозревали, что у их преследователей имеются гончие собаки.

— Не знаю, — ответил старший егерь, и тут одна из собак вновь залаяла. Это был не растерянный скулеж пса, тщетно вынюхивающего запах, а уверенный вой гончей, взявшей след.

Остальные псы бросились к ней, и вскоре они вновь повлекли за собой людей сквозь деревья с дружным лаем.

Погоня казалась Доннелу нескончаемой, и он про себя даже подивился тому, что викинги, отравленные снадобьем, — а он полагал, что они чувствуют себя ничуть не лучше тех, кого они обнаружили в лагере, — сумели уйти так далеко. Он спросил себя, а не разделились ли они, поскольку тот след, по которому они шли сейчас, насколько он мог судить в неверном свете факелов, отличался от тропы, проложенной полудюжиной с трудом переставляющих ноги мужчин. Собственно говоря, он походил на след, оставленный животным, а не человеком.

«Глупые собаки, скорее всего, подняли лисицу или другого зверя», — подумал Доннел, но оставил свои мысли при себе. Старший егерь знал свое дело.

По мере того, как они углублялись все дальше в лес, деревья начали редеть, и вскоре перед ними открылось нечто вроде луговины с зарослями деревьев на другой стороне, обрывающейся у холма с крутыми склонами. Доннел отчетливо видел примятую и раздвинутую траву там, где незадолго до них кто- то прошел. Оставленный след был прямым и ровным, словно замерзшая кильватерная струя корабля, и вел прямиком к деревьям на дальней стороне поля.

Собаки, казалось, окончательно утратили разум. Они лаяли, выли и рвались с поводков, но неопытному уху Доннела почудилось нечто странное в их поведении, какая-то фальшивая нота в дружном хоре собачьего лая.

— С гончими все в порядке? — обратился он с вопросом к старшему егерю. — Или что-нибудь не так?

— Нет, с ними все в порядке, в полном порядке. Все нормально, — отозвался тот, но тон его голоса опровергал его же собственные слова. — Давайте их спустим их, а? Пусть они немного потреплют этих сукиных сынов фин галл.

Доннел покосился на Патрика, но прочел на лице младшего брата один лишь страх. Тогда он перевел взгляд на стражников, которые выглядели напряженными, но ничуть не испуганными. Один из них коротко кивнул Доннелу.

— Очень хорошо, мастер, спускайте их! — скомандовал Доннел.

Егеря подобрали поводки и быстро отстегнули их от ошейников. Собаки сорвались с места, словно стрелы, выпущенные из луков, и помчались по траве, которая доходила им до брюха, стремясь добраться до купы дубов и того, что скрывалось за ними. Вот последний пес умчался прочь, и егеря, мастер гончих, Доннел, Патрик и пятеро стражников побежали следом, пересекая открытое пространство, готовые оттащить собак от окровавленных кричащих норманнов, связать их и погнать обратно.

Они добрались до середины поля, когда увидели в свете факелов, как последняя гончая скрылась в зарослях деревьев. Лай, вой и рычание усилились и стали невыносимыми. Люди, задыхаясь, добежали до края рощицы и остановились, держа оружие наготове и напряженно прислушиваясь.

Гончие заходились в лютой злобе, и их лай разносился по окрестностям. А потом вдруг отчаянный визг смертельно раненой собаки заглушил лай и рычание остальных, и за ним раздался еще один. Доннел взглянул на старшего егеря. На лице его читались страх и растерянность.

— Голоса, — едва слышным шепотом произнес Патрик. — Не слышно никаких голосов, никто не кричит и не зовет на помощь. Мы уверены, что они настигли именно фин галл?

— Мои собаки настигли именно этих чертовых фин галл, будь они прокляты! — огрызнулся старший егерь. — Собаки вовсе не безмозглые создания, они унюхали их запах.

Но тут очередной визг боли оборвался на середине, резко и внезапно, как свеча, которую задул ветер. Лай явственно ослабел, словно количество собак уменьшилось ровно наполовину, но по-прежнему оставался громким, и к нему отчетливо примешивалось злобное утробное рычание и щелканье челюстей.

Вот из подлеска вырвалась гончая, огромными прыжками уносясь прочь. В свете факелов стала видна ее морда, грудь и передние ноги, и вдруг она замерла в полете, когда что-то невидимое в кустах схватило ее и утащило, жалобно воющую, обратно за деревья. До них донесся отчаянный визг животного, который оборвался столь же внезапно, как и предыдущий.

— Господи Иисусе, святая Мария и Иосиф, — пробормотал Доннел и машинально перекрестился, причем он был не единственным, кто сделал это.

Было трудно определить, сколько собак продолжали драку, но по всему выходило, что их осталось не больше двух. Вот до них донеслось тонкое скуление, за которым последовал хруст, словно кто-то раздавил ногой сухую ветку, и осталась всего одна гончая.

Люди, застывшие у линии деревьев, непроизвольно попятились, подняв факелы чуть повыше. Доннел вытер внезапно вспотевшие ладони о металлическую кольчугу невольным и совершенно бесполезным жестом. Они услышали треск кустов, словно кто-то тяжелый медленно продирался сквозь них наружу. Мечи с шорохом покинули ножны. На открытое место, шатаясь, вышла последняя оставшаяся в живых собака. Бока ее были разодраны в кровь. Она с воем рухнула мертвой на траву.

Несколько мгновений никто не двигался. Люди не сводили глаз с гончей, которая была буквально разорвана в клочья. А потом, словно по команде, дружно развернулись и бросились наутек.

Это было не отступление с сохранением боевых порядков, а паническое бегство, бессмысленное, подстегиваемое ужасом стремление как можно скорее оказаться под сомнительной защитой далеких деревьев. Они безжалостно топтали траву, спотыкаясь о невидимые препятствия, отталкивая друг друга в своем безумном порыве убежать как можно дальше. Достигнув опушки леса, они преодолели еще примерно десять футов, пока стволы деревьев не скрыли от них тот страшный луг. И только тогда они остановились, жадно хватая воздух широко раскрытыми ртами, унимая дрожь и ощущая полнейшее бессилие и унижение.

Первым пришел в себя Доннел, и его реакция удивила даже его самого. Выпрямившись, он шагнул вперед и толкнул старшего егеря в грудь с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

— Ты, тупой сукин сын! — прошипел он. — Твои чертовы собаки напали на след волка, медведя или еще какого-то зверя! Там были вовсе не фин галл!

Мастер гончих выпрямился, и на лице его появилось оскорбленное выражение.

— Вы не можете знать наверняка, кто там был. Мне приходилось видеть, как люди убивают собак. Мужчина, хорошо владеющий мечом, вполне способен отбиться от гончих. А там погибли мои собаки. Все до единой! — Последние слова он выкрикнул, словно только сейчас осознав всю тяжесть потери, и выражение его лица вновь изменилось.

Доннел отвернулся. Ему вдруг расхотелось ссориться.

— Послушайте, — сказал он, обращаясь к остальным, — там, у ручья, когда гончие напали на этот след, ка другом берегу я видел отчетливые знаки того, что там прошли люди. Если собаки подняли не волка, то не исключено, что фин галл одурачили нас. Но, как бы там ни было, мы вернемся туда и пойдем по следу на противоположной стороне.

Остальные неохотным ворчанием выразили свое согласие. Доннел схватил один из факелов и направился обратно в лес тем же самым путем, каким они явились сюда. Он быстро двигался по следу, теперь видимому совершенно отчетливо после того, как по нему прошли люди и обезумевшие собаки. Он испытывал одновременно облегчение оттого, что неведомая тварь, убившая собак, осталась позади, и ужас перед возвращением в лес, где их наверняка поджидали фин галл.

Наконец они вышли к берегу ручья. Доннел поднял факел повыше и принялся всматриваться в противоположный берег. Он уже видел, что невысокая растительность примята, ветки сломаны или отведены в стороны. Он даже сумел разглядеть отпечаток сапога из оленьей кожи на мягкой земле, после чего вернулся к Патрику и стражникам, которые шли за ним. Старший егерь со своими людьми понуро плелся в хвосте маленького отряда.

— На какой бы след ни напали эти чертовы собаки, я совершенно уверен в том, что фин галл ушли в ту сторону. — Сказав это едва слышным шепотом, он махнул рукой в направлении противоположного берега ручья и черной стены леса за ним. Проглотив комок в горле, он собрался с духом, чтобы произнести следующие слова ровным и властным тоном: — Мы пойдем за ними. Обнажите оружие и держите его наготове. Мы не знаем, далеко ли они ушли, сколько их и в каком состоянии они пребывают. Что до меня, то я полагаю, что их не более полудюжины и они, должно быть, полумертвые от того снадобья, которым попотчевала их Морриган, но давайте все-таки держаться настороже.

Остальные лишь кивнули в знак согласия. Добавить или возразить им было нечего. Доннел обнажил меч, и остальные последовали его примеру. У егерей были кинжалы, и они тоже вытащили их из ножен, хотя и выглядели при этом еще более неуверенно, чем чувствовал себя Доннел.

Он повернулся и шагнул в ручей, чувствуя, как холодная вода заливает ему башмаки. В два шага он пересек его и двинулся по следу фин галл, идти по которому было ничуть не труднее, чем по проторенной дороге. Эти люди даже не пытались скрыть свои следы, и Доннел надеялся, что причиной тому было их слишком плохое самочувствие. Будь он один, то двигался бы достаточно тихо, чтобы слышать и все звуки леса вокруг, и даже жертву, которую выслеживал. Но, за исключением Патрика, спотыкающиеся идиоты за его спиной производили шума ничуть не меньше, чем целая армия на марше.

Доннел поднял руку, отряд остановился, а он прислушался. Ничего. Он не слышал ни единого звука, если не считать негромкого журчания ручья, оставшегося позади, да гула ветра в кронах деревьев. Он двинулся дальше, стараясь ступать мягко и неслышно, и люди за его спиной последовали его примеру, но все их труды были напрасными: позвякивали кольчуги, трещали сучья под ногами, издавали они при ходьбе и другие звуки.

Они прошли еще двести ярдов, и Доннел вновь остановил свой отряд. Он нашел то, что искал. Они добрались до конца следа. Он отчетливо видел, что шесть пар ног проложили чуть ли не тропу по опавшей листве к густым зарослям деревьев, которые могли послужить естественным укрытием. Это было не то место, куда направились бы мужчины, едва стоящие на ногах. Наоборот, они пошли бы туда, если бы рассчитывали укрыться и отдохнуть, чтобы дать себе время перевести дух и оправиться от изнуряющего действия яда.

Доннел вновь повернулся к остальным и заговорил едва слышным шепотом:

— Думаю, что они там.

Меч он держал в правой руке, а факел — в левой, и именно мечом он указал на купу деревьев. Если только фин галл не потеряли сознание, то свет факелов должен был давно предупредить их о появлении ирландцев, но тут уж ничего нельзя было поделать. Если им повезет, норманны будут слишком слабы, чтобы оказать сопротивление, и тогда уже будет не важно, предупреждены они или нет.

— Осторожно! За мной, вперед, — сказал он и шагнул к деревьям.

Остальные последовали за ним, изо всех сил стараясь не шуметь, хотя и без особого успеха. Доннел быстро пересек открытое пространство, отделявшее его от густых зарослей, выставив перед собой меч и факел. Ладони у него вновь вспотели, но на сей раз вытереть их он не мог и потому лишь крепче сжал рукоять меча и древко факела.

Подлесок, ведущий к деревьям, был смят, и Доннел не сомневался, что внутри обнаружится нечто вроде поляны, над которой простерли свои ветви могучие дубы, лишив молодую поросль света и остановив ее рост. Он мысленно представил себе, что сейчас увидит: Торгрима и нескольких фин галл, лежащих на сырой земле, укрытой сухими листьями, слепых и глухих ко всему, что происходит вокруг. Ирландцы превосходили норманнов числом. Если стражники будут действовать стремительно, то их противники окажутся связанными по рукам и ногам еще до того, как успеют прийти в себя.

У самых зарослей он остановился, всего только на мгновение. Сделав глубокий вдох, он быстро пробормотал молитву, а потом рванулся вперед через папоротники и деревья, стремясь поскорее оказаться на потайной полянке. Она выглядела в точности так, как он представлял ее себе: открытое место, из земли торчат корни и молодые побеги, листья и земля потревожены и кое-где взрыхлены. Вот только людей здесь не было.

Доннел повел факелом по кругу. Никого. Он видел, где они лежали на земле, как животные, расположившиеся на ночлег. Но сейчас здесь было пусто.

Он прошел на середину поляны, слыша, как остальные идут за ним. Свет факелов заметался по сторонам, освещая самые темные уголки.

— Где же они, Доннел? — спросил Патрик. Он тоже отчетливо видел следы пребывания норманнов.

— Не знаю, — ответил Доннел и поднял голову, всматриваясь в заросли деревьев и пытаясь разглядеть за ними что-либо. — Никто ничего не видит? — обратился он к своим людям. Ответом ему стало неразборчивое ворчание.

— Значит, мои собачки преследовали волка, а? — язвительно осведомился мастер гончих, выйдя вместе с егерями на поляну. В его голосе явственно прозвучало торжество. — Полагаю, они знают свое дело, как и я.

— Знали свое дело, — поправил его Доннел. — Собаки знали свое дело. А теперь они все мертвы.

Старший егерь прищурился, явно готовясь отпустить какое-то нелицеприятное замечание, как вдруг один из стражников громко вскрикнул. Доннелу показалось, что он успел выговорить одно-единственное слово, что-то вроде «Сюда!», а затем ночь словно взорвалась вокруг них.

Глава тридцать шестая

Напрасно надеялись недруги

Сразу со мною расправиться,

Тщетно рубили мечами —

Щит был защитою воину.

Сага о Гисли

Уж такая Харальду выпала дьявольская удача, что он повалился спиной прямо на торчащий из земли корень. Поначалу, правда, это не имело никакого значения. Откровенно говоря, он даже не обратил на него внимания. Тело его, больное, измученное, усталое, пытающееся любыми способами выгнать из себя отраву, провалилось в сон настолько глубокий и крепкий, что казалось, будто он покинул земную юдоль навсегда. И в таком положении он провел несколько часов, приоткрыв рот и разбросав руки в стороны, с корнем, упирающимся ему в спину.

Пока он пребывал в забытьи, желудок его отчаянно сражался с цикутой, и, хотя враг этот был незнакомый и оттого страшный, Харальд был молод и силен, так что в конце концов победа осталась за ним. Не то что бы это был полный и окончательный триумф — он по-прежнему чувствовал себя слабым и разбитым, — но он победил, а цикута начала отступать.

А там и чары сна стали ослабевать и таять, как снежный покров под дождем, а вместе с тем обнажился и корень. Харальд ощутил боль в спине и пошевелился, но от этого ему стало только хуже. Он застонал. Он еще не совсем выздоровел, и тело его запротестовало, вновь требуя сна, но корень, словно чей-то толстый и назойливый палец, продолжал давить ему в спину.

Харальд перекатился на бок, подальше от наглого древесного отростка, и открыл глаза. Вокруг было темно, и он решительно не мог понять, где находится. Он попытался собрать свои утомленные мысли воедино и упорядочить их, вспоминая недавнее прошлое. Пиршество. Кошмарное ночное путешествие по лесу, когда лишь сила воли отца подгоняла его, заставляя передвигать ноги, а сам он страстно мечтал только об одном — упасть на землю и забыться. Он вспомнил все.

Харальд приподнялся на локте. Вокруг на земле лежали его спутники, распростершиеся в самых разных позах, словно павшие на поле брани, и выглядели они как бесформенные груды одежды и шкур. Здесь, под сенью деревьев, царил мрак, и он с трудом различал лишь очертания их тел, зато отчетливо слышал дыхание и видел легкое движение, и потому понял, что выжил не только он один.

«Отец?» — подумал Харальд и огляделся, но ни один из лежащих не походил на Торгрима. Он с трудом сел, но тут же зажмурился и стиснул зубы, ожидая, когда мир вокруг вернется к прежним очертаниям. Самое худшее было уже позади, но даже то незначительное усилие, которое потребовалось ему, чтобы сесть, вызвало головокружение и очередной приступ тошноты. Он ждал, пока желудок его не успокоился, а круговерть перед глазами не остановилась.

Замерев в неподвижности, он вслушивался в звуки леса и отделял их один от другого, как учил его отец, когда они вместе охотились и выслеживали зверя в лесах Норвегии. Он слышал дыхание своих товарищей и легкий шорох колышущихся ветвей над головой. В сухих листьях раздавалось какое-то шуршание, там, в чем Харальд был уверен, возился кто-то совсем маленький, правда, производя при этом громкий шум.

А потом уши его уловили звуки, которые не принадлежали лесу. Он сел чуточку ровнее, вглядываясь широко раскрытыми глазами в темноту, и прислушался. К ним приближался шорох чужих шагов. Эти люди старались, пусть и безуспешно, двигаться скрытно, и их присутствие до сих пор не стало явным только потому, что они были еще далеко. Харальд сосредоточился и вновь напряг слух. Людей было много. Он уловил негромкое бормотание, похожее на журчание ручья, но не сомневался, что это люди вполголоса разговаривают друг с другом.

Харальд вскочил, забыв о своем состоянии, но оно живо напомнило ему о себе. Перед глазами у него все поплыло, к горлу подступила тошнота, и он, покачнувшись, попятился, изо всех сил стараясь не упасть. Спохватившись, юноша замер в неподвижности, ожидая, пока чувства его не придут в норму. И только тогда он шагнул вперед, медленно и осторожно, стараясь не издать ни звука и не делать резких движений, чтобы вновь не вызвать приступ головокружения. Харальд стал обходить своих распростертых на земле спутников. Одного или двух ему даже пришлось перевернуть пинком ноги, чтобы вглядеться в их лица. Торгрима среди них не было.

Он опять прислушался и понял, что голоса стали ближе. Напряженно вглядываясь сквозь заросли кустарника и переплетение ветвей, он различил вдали три тоненьких огонька, которые неровными прыжками перемещались по лесу. «Факелы», — подумал он. Из увиденного можно было сделать вывод, что людей по меньшей мере трое, но, вне всякого сомнения, их должно быть намного больше. Они кого-то искали, скорее всего, именно их, тех норманнов, кто сумел сбежать из лагеря. И они явились сюда в достаточном количестве, чтобы не бояться быть обнаруженными и не таиться.

Харальд обошел всех викингов, спящих под деревьями, и окончательно убедился, что Торгрима среди них нет. Это открытие и встревожило его, и одновременно вселило надежду. Если к ним приближаются преследователи, значит, Торгрим должен был первым обнаружить их. Не потому, что он избежал действия яда, а потому, что был Торгримом, и Харальд привык полагаться в таких вещах на отца. Так что, скорее всего, Тор- грим ускользнул и приготовил какую-то ловушку тем, кто идет сюда. Не исключено, что он постарается увести их за собой.

«Но почему же он не разбудил меня? — подумал Харальд. — Не предупредил о том, что собирается сделать…»

По какой-то причине Торгрим не счел нужным поделиться с ним своими планами, и Харальд понял, что ему лучше составить собственный. Пригнувшись, он быстрым шагом направился к тому месту, где на земле, скорчившись, лежал Старри. Левой рукой он легонько тронул его за плечо и потряс. Правая рука юноша застыла над лицом берсерка и, когда Старри очнулся от забытья, быстро зажала ему рот, заглушив тревожный вопль, уже готовый сорваться с его губ.

— Старри, Старри, это я, Харальд, — зашептал юноша.

Заметив, что на лице берсерка проступило узнавание, он отнял руку, которой зажимал ему рот. Даже в лучшие времена Старри отнюдь не выглядел человеком, полностью отдающим себе отчет в том, где находится, а сейчас времена были далеко не лучшими.

— Послушай, Старри, — продолжал Харальд, — сюда идут какие-то люди. Они, без сомнения, охотятся на нас.

При этих его словах Старри огляделся, и его охватило привычное тревожное возбуждение: руки и ноги задергались, а пальцы начали сжиматься и разжиматься. Он потянулся за мечом. Они все были при оружии, все норманны, поскольку, даже несмотря на отравление, они скорее бы оставили в лагере свои руки и ноги, чем мечи и топоры.

— Подожди, подожди! — хриплым настойчивым шепотом остановил его Харальд. — Мы не знаем, сколько их, а сами мы больны и ослабели. Они без труда пойдут по нашему следу. Мы спрячемся в кустах, позволим им войти на поляну, а потом нападем и застанем их врасплох.

Старри молча смотрел на него.

— Ты понимаешь, что я имею в виду? — спросил Харальд.

Старри кивнул.

— Хорошо. Последи здесь, пока я разбужу остальных.

И юноша принялся быстро переходить от одного норманна к другому. Он будил их и объяснял каждому, что происходит, приказывая укрыться в кустах, затаиться там и быть наготове, чтобы ударить по его сигналу. Понадобилось некоторое время и немало усилий, чтобы заставить больных, измученных и полумертвых людей уразуметь, что от них требуется, но в конце концов каждый встал, выждал, пока у него не прояснится в голове, и затаился в темноте под сенью деревьев.

При этом никто не стал возмущаться, по какому праву Харальд вздумал командовать ими. Да и самому Харальду и в голову не пришло задаться вопросом, почему он взял на себя роль вожака. Он просто поступил так, как счел нужным, и остальные повиновались. В конце концов, он был Харальдом сыном Торгрима. Сыном Ночного Волка.

Норманнам понадобилось меньше минуты, чтобы неверным шагом дойти до линии деревьев и затаиться. Харальд же оставался на открытом месте до тех пор, пока не убедился, что его спутников не видно с поляны. Прислушавшись, он уловил лишь звуки приближающейся погони, после чего нырнул в темноту под деревьями, туда, куда несколькими мгновениями раньше ушел Старри. Чтобы они остались незамеченными и захлопнули мышеловку в нужный момент, Харальду наверняка придется присматривать за берсерком.

Их обняла и надежно укрыла темнота. Харальд чувствовал запах Старри и слышал мягкий шорох его туники, когда у напарника начинали подергиваться руки и ноги.

— Спокойно… спокойно… действуем только по моей команде, — прошептал юноша.

Звуки погони были уже слышны вполне отчетливо, и свет факелов лизал листву деревьев, за которыми укрылись норманны. Харальд в изумлении покачал головой. Он не мог поверить в то, насколько неуклюжими оказались ирландцы, которые подходили к невидимому врагу столь открыто, безо всякой опаски.

«Не будь мы все больными и отравленными, эти идиоты уже давно стали бы покойниками», — подумал он.

Вот чья-то нога наступила на сучок, и тот громко треснул. На мгновение все замерли, ирландцы и норманны. Воцарилась тишина. Лишь над головой раскачивались под ветром ветви деревьев. Погоня вновь двинулась вперед. Свет проник на поляну, на которой спали викинги. Не заметить разбросанные листья и потревоженную землю мог только слепой, и Харальд вынужден был признать, что те, кто преследовал их, несмотря на неосторожность, все-таки знали свое дело.

А Старри Бессмертного уже начала бить крупная дрожь. Листья вокруг него зашуршали, и Харальду оставалось лишь надеяться, что ирландцы примут это за шелест ветра.

— Спокойно, Старри, — едва слышно выдохнул он.

На поляну вышел человек и остановился не далее чем в десяти футах от того места, где затаились Харальд и Старри. В одной руке он держал факел, а в другой меч, хотя ему явно недоставало ловкости в обращении с ним. На нем была кольчуга. Старри тихонько заскулил, и Харальд понял, что не сможет долго удерживать его в бездействии. Он уже догадался, что установка капканов и мышеловок отнюдь не являлась сильной стороной берсерков.

За первым ирландцем последовали и другие, сжимая в руках факелы. Они негромко заговорили, и Харальд смог расслышать несколько слов. Речь шла о собаках, и ему показалось, что один ирландец спрашивает другого, куда же подевались те люди, которых они рассчитывали здесь найти. Они отчетливо видели следы пребывания норманнов.

На поляне появилось еще несколько человек. Всего их насчитывалось шестеро или семеро, и они разошлись в разные стороны, высматривая, очевидно, любые свидетельства того, куда могла уйти их жертва.

«Еще чуточку, еще немного», — подумал Харальд. Он хотел, чтобы преследователи рассредоточились, и желал выяснить, сколько же их всего на самом деле. Еще две секунды, одна…

Но тут в пятнадцати футах от него из-за деревьев с диким криком выскочил Нордвалл Коротышка, встрепанный, с безумными глазами, с боевым топором з руке. Он походил на бешеного тролля из старинной легенды.

— Проклятье! — вырвалось у Харальда. Еще несколько мгновений, и момент был бы самый подходящий, но теперь уже нельзя было переиграть. — Вперед! — выкрикнул он, и голос его превратился в громовой боевой клич.

Он выпрыгнул из-за дерева, но Старри все равно опередил его, размахивая мечом и боевым топором.

Харальд увидел, как Нордвалл с душераздирающим воплем набросился на человека с факелом, стоявшего прямо перед ним, того самого, который первым вышел на поляну, окруженную деревьями. Тот испуганно отступил на шаг, и Нордвалл замахнулся топором, рассчитывая снести ему голову. Но тут берсерк споткнулся о корень, торчащий из земли, а в следующий миг кто-то из преследователей сделал выпад копьем, и оно глубоко вошло Нордваллу под мышку.

Коротышку отбросило в сторону, и ударившая из раны струя крови была хорошо видна даже в неверном свете факела. Его топор, описав широкую дугу, опустился, но удар копьем отшвырнул его в сторону. Лезвие топора бессильно рассекло воздух, и Нордвалл повалился на землю. Копье торчало из него, словно мачта корабля. Он пронзительно закричал, вцепившись в древко и жалко и нелепо перебирая ногами, как будто все еще бежал в атаку на врага.

Харальд больше не мог позволить себе смотреть на Коротышку, поскольку краем глаза уловил какое-то смазанное движение справа от себя. Он развернулся в ту сторону, подняв меч. Прямо в грудь ему устремилось копье. Охотник в кольчуге орудовал им так, словно собирался заколоть дикого кабана. Но Харальд не был берсерком, боевая ярость не ослепила его, и ловким поворотом запястья он отвел от себя наконечник копья.

Прием было достаточно несложным, он тысячу раз отрабатывал его на тренировках и сотни раз применял в бою. Отвести своим клинком копье в сторону, шагнуть вперед и, продолжая движение меча, нанести ответный удар. Для него этот прием был столь же естественным, как и ходьба, но сейчас собственное тело отказывалось повиноваться ему. Он вдруг обнаружил, что, отведя в сторону наконечник, его рука словно бы остановилась, а силы инерции оказалось недостаточно, чтобы совершить обратный замах и раскроить череп противнику. Он мог только тупо смотреть на него, когда человек в кольчуге нанес ему сильный удар в лицо.

Харальд отлетел на несколько шагов, смутно отдавая себе отчет в том, что копье вновь устремилось к нему, а у него самого нет ни щита, ни кольчуги. Наконечник был нацелен ему прямо в живот, но он не мог даже пошевелиться и лишь смотрел на него, как вдруг из темноты материализовалась какая-то странная и нелепая фигура и вихрем подлетела к ним. Вот она выскочила на свет, и Харальд отстраненно сообразил, что это Освив и один из стражников, сцепившиеся в тесных объятиях и обменивающиеся в падении кулачными ударами. Они врезались в человека, угрожавшего Харальду копьем, и втроем рухнули на землю.

Харальд, пошатываясь, двинулся к ним. Вот из кучи малы высунулась чья-то рука с ножом. Человек этот был в кольчуге, так что это не мог быть Освив. Харальд ударил по этой руке мечом, пальцы врага разжались, и клинок выпал на землю. Он попытался вонзить свой меч сверху вниз, но понял, что не может двигаться достаточно быстро, чтобы поразить одного ирландца и не задеть при этом Освива. Юноша выпрямился, отступил на шаг и огляделся, выбирая нового противника.

Два факела уже валялись на земле, шипя и потрескивая, но не погасли, и в их неверном свете Харальд увидел, что неравный бой складывается не в их пользу. Норманны застали врагов врасплох, что дало им некоторое преимущество, но ирландцы превосходили их числом. Кроме того, у них были кольчуги и щиты, а самое главное — они не ослабели от усталости и яда.

Нордвалл уже лежал неподвижно, и если он еще и не умер, то конец его был близок. Освив сумел освободиться от хватки своего противника, но явно был ранен, весь перепачкан в крови и прихрамывал, а теперь ему противостояли сразу двое. На земле лежал еще кто-то, но Харальд не видел его лица и потому не мог сказать, норманн это или ирландец. Старри сражался, как безумец, кем и был на самом деле, но без своей обычной безудержной ярости. Создавалось впечатление, будто он дерется подводой — та же самая бесстрашная и отчаянная манера боя, только в замедленном темпе. Причем замедленном настолько, что умелый воин мог достать его мечом.

Харальд заковылял туда, где Освив противостоял двум стражникам в кольчугах. Он поднял меч, но даже это простое движение потребовало от него нешуточных усилий. Юноша задыхался, а перед глазами у него все плыло. В него ткнули копьем, и он отбил его, но слишком медленно, почувствовал, как наконечник задел его предплечье, и вскрикнул от боли.

Освив, пошатываясь, отступал, с трудом отбиваясь от своего противника, вооруженного мечом и щитом. «Плохо дело, ой как плохо», — подумал Харальд. Он отчаянно напрягал разум, пытаясь придумать, какую же команду отдать и что еще предпринять, чтобы не оставаться на этом ограниченном пространстве, не смотреть на то, как их всех методично изрубят на куски.

А потом из-за стены деревьев, огораживающих поляну, на которой они дрались, донесся душераздирающий вопль, какого они еще не слыхали нынче ночью, да и в другие ночи тоже. Крик этот был полон такого неизбывного ужаса, что противники, ирландцы и норманны, замерли на месте.

Крик повторился, сопровождаемый жутким рычанием и треском, с каким ломаются сухие ветки, а потом наступила тишина. И вдруг раздался чей-то голос, громкий и пронзительный. Он выкрикивал ирландские слова, которые Харальд не мог понять. Они услышали, как сквозь заросли папоротников ломится кто-то, человек или зверь, затем прозвучал новый вопль, столь же страшный и отчаянный, как и первый, и вновь воцарилась тишина.

И на том стычка закончилась. Ирландцы дружно побросали свое оружие и факелы и устремились к узкой тропинке, по которой они и попали на эту полянку. Вот последний из них, в кольчуге, которая била его по бедрам, выбежал из круга света, отбрасываемого факелами, и растворился в ночной темноте. Харальд и оставшиеся в живых викинги прислушались, но до них донеслись лишь треск и топот, с которым ударившиеся в панику преследователи ломились через лес. Еще один пронзительный вопль прорезал темноту, но он не заставил охваченных ужасов ирландцев остановиться или хотя бы замедлить бег.

Харальд стоял, глядя на черный лес и выставив перед собой меч. Он был готов встретить любого, кто мог выйти из-за деревьев, но свет факелов безнадежно испортил его ночное зрение. Юноша уже собрался отдать приказ погасить их, но мысль о том, чтобы остаться в полной темноте, повергла его в смятение. Вокруг него одни норманны замерли в тех же позах, держа оружие наготове, а другие упали на землю, раненые и обессиленные.

Топот ног убегающих в панике ирландцев растаял вдали, и вскоре вокруг вновь воцарилась тишина лесной ночи. Харальд не знал, сколько времени он простоял вот так, держа перед собой меч, но тупая боль в руках и ногах подсказала ему, что это длилось довольно долго. Он медленно отступил на шаг, опустился на корточки, а потом сел и привалился спиной к дереву, положив меч на колени. Некоторые викинги уже спали. Он слышал их легкое похрапывание.

«Я стану караулить, подумал он. — Пусть остальные спят». Так поступил бы Торгрим, но, поскольку отца не было рядом, юноша принял эту задачу на себя. Он позволил себе расслабиться, готовясь к долгой ночной страже, и впустил в себя тишину окружающего леса. Он будет бодрствовать и останется начеку, давая остальным возможность отдохнуть и набраться сил. Эта была его последняя сознательная мысль перед тем, как сон сморил его.

Солнце уже час как взошло, когда Харальд очнулся от тяжкого забытья, сидя спиной к дереву и с мечом на коленях. Он быстро огляделся. Все прочие оставались на своих местах, лежали там, где упали, спящие или мертвые. Следовательно, за ночь с ними ничего не случилось.

Он встал медленно и осторожно, на тот случай, если перед глазами у него все опять поплывет, но ощутил лишь легкое головокружение. Его состояние с прошлой ночи значительно улучшилось. Стоя, он вновь огляделся. Хотя у него было такое чувство, что они скрываются на этой поляне уже несколько месяцев, он еще ни разу не видел ее при свете дня. Оглянувшись, юноша понял, что Старри Бессмертного рядом нет.

Харальд шагнул к тропинке, протоптанной через кольцо деревьев. Он двигался медленно и осторожно, не зная, что увидит за пределами их ненадежного укрытия. Отведя в сторону ветки, он заметил в двадцати шагах своего отца и Старри. Сидя на корточках, они о чем-то негромко беседовали. Старри занимался любимым делом, то есть бесцельно теребил висящий у него на шее расщепленный наконечник стрелы, потирая его пальцами.

Двое мужчин подняли на него глаза и улыбнулись, и он тоже улыбнулся им в ответ, испытывая невыразимое облегчение. Харальд шагнул к ним, и они выпрямились и пошли ему навстречу. Торгрим протянул сыну руку, крепко пожал ему ладонь, а другой рукой стиснул ему локоть.

— Старри рассказывал мне о том, как ты возглавил людей прошлой ночью, сынок, — сказал он. — Я горжусь тобой, очень горжусь.

— Спасибо, — ответил Харальд и почувствовал, как жаркий румянец заливает ему лицо.

Он открыл было рот, чтобы спросить у Торгрима, где тот пропадал, но промолчал. На сапогах отца виднелась грязь, а одежда была забрызгана кровью. «Волчьи сны», — понял Харальд. Узнавать что-либо еще ему вдруг расхотелось.

— Нужно похоронить мертвых и уходить отсюда, сказал Торгрим.

Харальд кивнул. В течение следующего часа они старательно рыли могилы достаточной глубины, чтобы достойно похоронить своих павших товарищей. В стычке погибли двое, Нордвалл и викинг из хирда Ингольфа, имени которого так никто и не узнал. Их погребли, положив рядом оружие, поскольку после долгой и мужественной борьбы им, несомненно, вновь понадобятся клинки в Вальгалле, а оставшиеся в живых медленно потащились в сторону реки Бойн.

Теперь, когда солнце уже взошло, хотя и не выглянуло из- за крон деревьев, пробираться по лесу оказалось совсем не сложно. Через двадцать минут они вышли к дороге, которая днем ранее привела их к Таре. Остановившись под прикрытием деревьев, они прислушались, не идет ли за ними погоня, но не уловили ничего и медленно потащились по пыльной дороге в сторону реки и кораблей, шаркая ногами и прихрамывая.

Место высадки было уже близко, хотя еще и скрыто от их глаз, когда из-за деревьев до них донеслись мужские голоса. Они оставили небольшой отряд для охраны кораблей и Бригит, но сейчас там явно собралось намного больше людей. Харальда захлестнула паника. Неужели Морриган отправила из Тары своих людей, чтобы захватить корабли? С ее стороны это было бы вполне разумно. Значит, Бригит теперь пленница?

— Отец… — хриплым шепотом заговорил он, но Торгрим поднял руку, призывая его к молчанию, и повернулся к остальным.

— Спрячьтесь за деревьями, — тоже шепотом распорядился он. — А мы со Старри и Харальдом подберемся поближе и посмотрим, что там происходит. Ирландцы могли захватить корабли.

Его слова заставили норманнов обменяться встревоженными взглядами, но они сошли с дороги и затаились на краю леса. Торгрим же повел Старри и Харальда вперед. Они старались не выходить из-под прикрытия деревьев, готовые раствориться в лесной чаще при первых же признаках опасности. Они двигались тихо, но от места высадки доносился такой шум, что Харальд счел подобные предосторожности излишними.

Пройдя еще пятьдесят ярдов по дороге, они уже начали разбирать отдельные слова, и слова эти были не ирландскими. Люди переговаривались по-норвежски. Они двинулись дальше, поскольку по-прежнему не желали обнаруживать себя, пока не увидят все своими глазами и не поймут, что же все- таки там происходит. Дорога начала расширяться, выводя к причалу на берегу реки, и они скрылись за деревьями, ища такое место, откуда могли бы видеть все, сами оставаясь невидимыми. Последние десять футов они проползли на четвереньках, достигнув зарослей папоротника на опушке леса, где и остановились, глядя на представшую перед ними картину.

На берегу реки расположились человек семьдесят или около того. Норманны. Они были вооружены, но не выстроены в боевые порядки и к выступлению куда-либо явно не готовились. Они разговаривали, пили мед, некоторые обрабатывали точильными камнями длинные клинки своих мечей. Клубы серого дыма поднимались над несколькими углублениями в земле, в которых был разведен костер, а на вертелах над ними жарились поросята, от одного вида которых Харальд испытал острый приступ голода и одновременно тошноты.

А потом он различил голос, который был ему очень хорошо знаком, но который при данных обстоятельствах он никак не рассчитывал услышать. Юноша перевел взгляд направо, на группу людей. Там, в самом ее центре, привлекая всеобщее внимание, с высоко поднятым кубком, с завязанными ленточкой на затылке рыжими волосами, в которых отчетливо пробивалась седина, с торчащей во все стороны бородой, с кожаным поясом, поддерживающим его внушительное брюхо, стоял дед Харальда Орнольф Неугомонный.

Глава тридцать седьмая

Первая добыча досталась язычникам из Южной Бреги…

И увели они с собой множество пленников,

И многих убили, а еще больше угнали в рабство.

Хроники Ольстера[39]

Когда впереди наконец показались высокие бурые стены крепости, отец Финниан ощутил огромное облегчение не только в душе, но и в ногах. Он заверил состоятельного землевладельца, у которого позаимствовал лошадь, что при первой же возможности вернет ему благородное животное. Но вышло так, что обратно он двинулся другим путем, а лошадь подарил бедному крестьянину, у которого остановился на ночлег. Бедолага растерялся и расчувствовался так, словно ему с горшком золота явился сам лепрекон.

«Вот и родилась очередная легенда о возвращении святого Патрика», — подумал Финниан, оставив за спиной убогую хижину крестьянина и направляясь дальше по дороге пешком. Он улыбнулся про себя. «Впрочем, истинно верующим от этого хуже не будет…».

Последние пятнадцать миль он преодолел на своих двоих, что не могло не сказаться на его самочувствии. «В монастыре Тары я размяк и разжирел», — подумал он, но не дал себе обета решительно изменить сложившуюся ситуацию. По собственному опыту он знал, что Господь непременно вмешается, когда обстоятельства его существования станут чересчур уж комфортными.

Он был уже в полумиле от ворот, когда встретил женщину с ребенком, бредущую по дороге ему навстречу. Она были босиком, в поношенной одежде со множеством заплаток. Финниан остановил ее.

— Милочка, — обратился он к женщине, — не знаешь ли ты, владетель у себя? — Он кивнул на крепость.

— Да, отче, я слыхала, что так, — ответила она. — Но сама я его не видела. Говорят, он все еще пребывает в трауре.

Финниан кивнул.

— Очень хорошо, дитя мое. И еще одно. Не сделаешь ли ты мне великое одолжение, забрав у меня вот это? — С этими словами он снял мешок, который висел у него за плечами, и протянул его женщине.

Она заглянула внутрь. Там лежали буханка хлеба, копченое мясо и сыр. А еще, невидимые сверху, на самом дне притаились две серебряные монетки, которые он заработал во время своих странствий.

Глаза у женщины расширились в изумлении:

— Забрать вот это?

— Прошу тебя. Ты избавишь меня от ноши, которая стала для меня слишком тяжела.

— О да. Ох, благодарю вас, отче, — пролепетала она и поклонилась.

Он благословил ее и ребенка, пожелал удачи в пути, а сам двинулся дальше к главным воротам, которые в дневное время были распахнуты настежь. Финниан присоединился к нескончаемому потоку крестьян, подмастерьев и возчиков, направлявшихся в крепость. Внутри царили шум и суета, и Финниан понял, что попал сюда в базарный день.

Окинув взглядом работный люд, он остановил свой выбор на явно состоятельном мужчине, чья одежда не была забрызгана грязью, сшита из грубой ткани или залатана, и который давал какие-то указания слуге.

— Прошу меня простить, добрый господин, — прервал Финниан разглагольствования мужчины.

Тот повернулся и взглянул на Финниана с явным раздражением, но, как только взгляд его упал на монашескую рясу и выбритую тонзуру, раздражение тут же сменилось смущением, к которому примешивалось чувство вины. Подобное преображение Финниану случалось видеть неоднократно.

— Да, брат?

— Отче.

— Да, отче, — послушно повторил мужчина, и Финниан укорил себя за отсутствие смирения и кротости.

— Вы не подскажете мне, где я могу найти Руарка мак Брайна?

Мужчина обернулся и кивнул на дальний конец огромной площади, огражденной стенами крепости Лиамайн, отстоящими друг от друга по меньшей мере на четверть мили.

— Господин Руарк проживает в большом доме вон там, — сказал он. — Но он не принимает просителей. Он все еще в трауре по своей супруге.

— Понятно. Благодарю вас, добрый господин.

Финниан поклонился ему и направился сквозь толпу к большому зданию с деревянным каркасом в дальнем конце крепости.

Руарк мак Брайн и впрямь не принимал просителей, как и предупреждали отца Финниана, и ему пришлось прибегнуть к уговорам, причем гораздо более долгим, нежели он привык, а вдобавок упомянуть имя настоятеля монастыря в Глендалохе, прежде чем его удостоили аудиенции.

Финниана провели в большую комнату размерами футов двадцать на тридцать, с высоким потолком и огромным камином, который летом не топили. Руарк восседал в высоком дубовом кресле в конце комнаты, а по бокам застыли двое мужчин с физиономиями советников и лакеев. Их присутствие заставило Финниана призадуматься. Человеку, окружающему себя льстецами и подхалимами, доверять никак не следовало.

— Отец…? — с вопросительной интонацией произнес Руарк.

— Финниан. Отец Финниан.

— Да, конечно, отец Финниан. И какое же дело привело вас ко мне? Как вам должно быть известно, я пребываю в трауре.

— Да, и прошу великодушно простить меня, — отозвался Финниан.

Говоря по правде, Руарк вовсе не выглядел скорбящим вдовцом. Он был привлекательным мужчиной лет тридцати пяти, и Финниан сомневался, что он был хотя бы на год старше. Выражение его лица было мрачным, но наряд свидетельствовал о том, что он привык придирчиво относиться к выбору одежды, да и манеры выдавали в нем человека занятого и делового.

Финниан уже собрался было продолжить, но Руарк прервал его:

— Вы наверняка думаете: «Вот человек, который никак не выглядит скорбящим». Я прав?

Вопрос этот застал Финниана врасплох, но, прежде чем он смог ответить, Руарк заговорил вновь:

— Я очень любил свою супругу, отче, и скорблю об ее утрате. Но смерть ее уже давно превратилась в неизбежность, так что потрясение не добавило тяжести моему горю. Более того, моя собственная слабость и боль отнюдь не облегчают мой долг перед моими поданными. Поэтому я продолжаю жить дальше, несмотря на свои желания.

— Разумеется, господин Руарк, — согласился Финниан, чье мнение о собеседнике после этих слов резко улучшилось. — Я прибыл сюда по поручению настоятеля монастыря в Глендалохе. По… очень деликатному вопросу.

Это, конечно, было не совсем правдой. Аббат дал Финниану указание во что бы то ни стало заполучить Корону Трех Королевств. Но при этом он ни словом не обмолвился о том, как этого следовало добиться или как потом поступить с нею. Финниан же самостоятельно взял на себя обязательство попытаться помочь осаженной Таре.

— Да, так мне дали понять, — ответил Руарк.

— Положение дел в Таре оставляет желать лучшего, — продолжал Финниан, прекрасно сознавая, что ступает по очень тонкому льду. — После смерти Маэлсехнайлла мак Руанайда дьявол сорвался с цепи.

— Одну минутку, пожалуйста, — прервал его Руарк. Повернувшись к двум советникам, стоявшим по сторонам его кресла, он взмахом руки приказал им удалиться. Те коротко поклонились и быстро вышли из комнаты.

«Вот и еще одно свидетельство в твою пользу», — подумал Финниан. Советники там или нет, но Руарк явно был человеком, привыкшим во всем полагаться только на самого себя и принимать собственные решения.

— Прошу вас, отец Финниан, продолжайте.

— Трон в Таре захватил Фланн мак Конайнг, кузен Маэлсехнайлла. Но я подозреваю, что это вам уже известно.

Руарк ограничился тем, что кивнул в знак согласия.

— Фланн — достойный человек. Но на трон также претендует и дочь Маэлсехнайлла, и я боюсь, что это может привести к весьма плачевному итогу. К кровопролитию. Собственно говоря, уже привело.

— Фланн и впрямь достойный человек, — согласился Руарк, — но в Таре всем заправляет его сестра Морриган. С тех пор как ей удалось бежать от фин галл, она много сделала для укрепления позиций своего брата. И своих собственных заодно.

— Это, безусловно, правда, господин. Что еще больше усложняет положение дел.

— Я слышал, — продолжал Руарк, — что Бригит обратилась к фин галл. Что она ищет помощи против Фланна и что она даже заключила с норманнами какую-то сделку, словно с дьяволом, чтобы вернуть себе трон Тары.

— И это тоже правда, господин Руарк, — подтвердил Финниан. — Подобное решение трудно назвать мудрым, но молодая женщина пребывает в отчаянии и нуждается в поддержке.

Некоторое время Руарк хранил молчание, пристально глядя на Финниана. Другой на его месте наверняка бы заерзал под этим пронизывающим взглядом, но только не Финниан. Он спокойно ждал.

— Очень хорошо, — обронил наконец Руарк. — Думаю, мы друг друга поняли и правильно оцениваем положение дел. Но прошу вас пояснить, какое это имеет отношение ко мне. Или к вам.

— Моя роль в этом деле проста. В ведении настоятеля монастыря Глендалоха, о чем вам наверняка известно, находится Корона Трех Королевств. В свое время он передал ее Маэлсехнайллу мак Руанайду с целью объединения трех королевств и изгнания с нашей земли захватчиков-язычников. Но Маэлсехнайлл погиб прежде, чем успел водрузить ее себе на голову. И теперь господин настоятель поручил корону моему попечению.

«Но правда ли это?» — спросил себя Финниан. Скорее всего, нет. Он надеялся, что аббат представит ему некие доказательства того, что действительно приказал ему изъять корону, какие-нибудь письменные указания или, на худой конец, официальные полномочия. Но, возвращаясь с пустыми руками из Глендалоха, он сообразил, что настоятель не настолько глуп, чтобы совершить нечто подобное. Если Финниан провалит поручение, что вполне могло случиться, никакой связи его с Глендалохом не обнаружится.

Как бы там ни было, Финниан видел, что уже одно упоминание короны привлекло внимание Руарка, хотя, будучи опытным переговорщиком, тот и попытался скрыть этот факт.

— Корона меня не интересует, — сказал он. — Я, конечно, происхожу из рода Уи Дунхада, но верховным королем Лейнстера не являюсь. Поэтому и носить ее не могу.

— Корона может не интересовать вас, зато она весьма интересует фин галл. Год от года они становятся все сильнее, а удавка, которую они накинули на шею Ирландии, затягивается все крепче. Дуб-Линн уже представляет прямую угрозу Лиамайну. — Финниан выпрямился и взглянул прямо в глаза Руарку. — Мы ведем войну за души всех жителей этой страны. И когда ирландцы сражаются с ирландцами, мы выполняем за фин галл их работу — работу дьявола.

— Вы хотите, чтобы я отправил армию в Тару и спас ее от язычников, которых столь недальновидно собрала под свои знамена Бригит? Они с Морриган готовы выцарапать друг другу глаза, а мои люди должны умирать, пытаясь остановить их?

Теперь настала очередь Финниан хранить молчание и пристально смотреть на Руарка, но тот не дрогнул под его взглядом, как несколько минут назад и сам Финниан. Он всего лишь терпеливо ждал, пока священник не заговорит вновь.

— Таре нужен сильный правитель, потому что тот, кто правит Тарой, может владеть и Короной Трех Королевств. Настоятель не вручит корону верховным королям Лейнстера или Миде. Прошу простить меня, но он им не доверяет. Бригит ник Маэлсехнайлл является законной наследницей трона, но ри туата еще не горят желанием поддержать ее.

— Ри туата — самые настоящие шлюхи, готовые продаться любому, кто обладает истинной властью, — заметил Руарк, — и они и пальцем не пошевелят и, уж конечно, не станут рисковать своими драгоценными шеями до тех пор, пока не убедятся воочию, на чьей стороне сила.

— Я не стану возражать против подобной оценки, — сказал Финниан. Большинство людей в разговоре со священником проявили бы осмотрительность, но Финниан уже понимал, что Руарк не принадлежит к этому большинству. — Бригит нужен союзник, — продолжал он. — Она молода. К тому же, будем откровенны, она очень красива, как вам прекрасно известно. А вы — вдовец…

При этих его словах Руарк резко выпрямился в кресле.

— Побойтесь Бога, отче, на что вы намекаете? Еще и месяца не прошло, как я похоронил свою супругу.

Финниан кивнул. Хорошо, очень хорошо… Мысли Руарка первым делом устремились к его покойной супруге, а не к той неограниченной власти, которой, словно морковкой, Финниан размахивал у него перед носом. Он ощутил прилив уверенности, сообразив, что правильно оценил этого человека.

— Ни за что на свете я не позволил бы себе проявить неуважение к памяти вашей покойной супруги, да упокоит Господь ее душу, — сказал Финниан. Он осенил себя крестным знамением, и Руарк последовал его примеру. — Не предлагаю я и немедленно строить далеко идущие планы. Но если Фланн мак Конайнг укрепит свою власть над Тарой или, хуже того, фин галл отберут ее у него, тогда все будущие возможности будут потеряны. Как вы сами только что правильно заметили, долг перед вашими подданными перевешивает ваши собственные обязательства перед самим собой. А ведь ваши люди — это не только Ун Дунхада или население Лиамайна. Вся Ирландия — тоже ваши люди.

Некоторое время оба хранили молчание, и Финниан не сомневался, что Руарк тщательно взвешивает все возможные нюансы, последствия, удары и контрудары. А потом, без всякого предупреждения, Руарк громко хлопнул в ладоши, что заставило Финниан вздрогнуть от неожиданности. Через несколько мгновений в комнату едва ли не бегом вернулись оба советника, ранее изгнанные отсюда за ненадобностью.

— Я хочу, чтобы всем ри туата в округе на расстоянии двух часов езды верхом отправили сообщение о том, что они должны явиться ко мне со своими дружинами и всеми пешими солдатами, которых смогут собрать, — распорядился Руарк с таким видом, словно уже много дней назад принял такое решение. — Завтра мы выступаем в Тару. Те из моих подданных, кто еще не отслужил воинскую повинность в этом году, должны прибыть тоже. Заставьте пекарей и булочников работать всю ночь. Того, что они испекут, будет достаточно. И еще — скажите моим слугам, пусть держат наготове моего коня, доспехи и оружие.

Советники ограничились тем, что пробормотали: «Будет исполнено, господин», после чего поспешно удалились. Руарк взглянул на Финниана.

— Вы поедете с нами? — осведомился он.

— Счел бы за честь, господин.

— Знаете, — небрежно заметил Руарк, — слухами земля полнится. Например, мне говорили — причем, заметьте, я не берусь утверждать этого наверняка, — что некий священник сопровождал Бригит в Дуб-Линн, где она собиралась продать Тару фин галл.

— Слухи бывают всякие. Не исключено, что жители деревень вновь заговорят о возвращении святого Патрика, так что я уже ничему не удивляюсь. Но я не думаю, что Бригит собиралась продать Тару язычникам. Она не сделает этого ни за какие деньги.

Руарк лишь молча кивнул и ничего не сказал.

— Господин, служит ли еще отец Сенан в вашем приходе?

— Служит, — ответил Руарк. — Он уже стар, но еще крепок. Полагаю, вы найдете его в монастыре.

— Я не виделся с ним вот уже много лет. С вашего позволения, я хотел бы засвидетельствовать ему свое почтение.

— Разумеется. Я уверен, братия найдет где разместить вас. А после ужина нам нужно поговорить еще раз. Я хотел бы разузнать как можно больше подробностей о том, как обстоят дела в Таре, прежде чем рисковать жизнью своих людей.

— Да, господин, разумеется. — Финниан встал, коротко поклонился и покинул комнату, торопясь повидаться с отцом Сенаном. Ему нужно было во многом исповедаться, дабы облегчить душу.

Глава тридцать восьмая

Прежде чем открыть дверь, убедись, что за нею не притаились враги.

Старинная норвежская поговорка

Если бы люди Морриган ранили или убили Торгрима или, паче чаяния, самого Харальда, то Орнольф сын Храфна голыми руками сровнял бы Тару с землей. Но поскольку ни один из них серьезно не пострадал, а на всех остальных Орнольфу было решительно наплевать, то он лишь зашелся рокочущим смехом и вволю поиздевался над обоими, пока они рассказывали ему о своих злоключениях.

— Ха! И это говорит мой храбрый и высокомудрый зятек! Которого победила — кто бы мог подумать? — свинья! — провозгласил он. — Словом, останься она в живых, я еще мог бы назвать это честной борьбой, но, клянусь всеми богами, Морриган оказала вам любезность, убив ее первой!

Торгрим мрачно улыбнулся и сделал большой глоток меда, несколько бочонков которого Орнольф прихватил с собой вместе с элем, пивом и даже некоторыми съестными припасами. Торгрим слишком хорошо знал своего тестя и потому предпочел промолчать. Тот факт, что не он руководил экспедицией, что он предупреждал Арнбьерна, что он лично спас горстку людей от уготованной им участи, — все это не имело для Орнольфа решительно никакого значения. Только не тогда, когда можно было вволю посмеяться и поиздеваться над ним.

Собственно говоря, Торгриму не пришлось выступать в свою защиту, потому что Харальд, будучи слишком молодым и наивным для того, чтобы сообразить, насколько все это бессмысленно, пытаясь опровергнуть все колкости деда, выдвинул массу аргументов, которые тот со смехом отбрасывал, словно обглоданные куриные косточки. Но если кто-либо и должен был спорить с Орнольфом, так только Харальд, поскольку на всем белом свете не нашлось бы никого, к кому старик относился бы с большей симпатией и любовью.

Они выпили еще и вгрызлись зубами в жареного поросенка.

— Осторожнее, Торгрим, смотри, как бы и этот не победил тебя, — заметил Орнольф, когда Ночной Волк взялся за кинжал, чтобы отрезать себе кусок мяса.

Поначалу Харальд сомневался, что его желудок благосклонно отнесется к жареной свинине, но вскоре аппетит молодости превозмог все нездоровые ассоциации и воспоминания, и он принялся за поросенка со всем пылом изголодавшегося молодого человека.

Торгриму же не терпелось задать вполне очевидный вопрос: как Орнольф вообще оказался здесь? Но он понимал, что ответа не получит до тех пор, пока тесть сам не услышит все, что хотел услышать. И только когда повествование об их побеге из-под Тары подошло к концу, Торгрим спросил о том, что интересовало его более всего.

— Как я здесь оказался? Решил спасти ваши жалкие шкуры, вот как, — пояснил Орнольф. — Мне было совершенно ясно, что ваша затея закончится провалом, о чем я говорил тебе еще в Дуб-Линне.

— Так почему же ты не отправился в набег вместе с нами? Ты бы мог с самого начала взять на себя главную роль, а не ждать, пока глупость Арнбьерна ввергнет нас всех в такие неприятности.

— Это был рейд Арнбьерна. Если бы я отплыл вместе с вами, то поставил бы себя в подчиненное положение. Ну вот я и решил, что если появлюсь на сцене немного позже, то сохраню независимость.

— Тогда еще один вопрос, — сказал Торгрим. — Я не мог не заметить, что ты приплыл сюда на корабле. Где ты его взял?

— Как это где? Этот самый корабль принадлежал датчанам, которые пытались похитить вашу ирландскую девчонку. Вспомни, ты со своим приятелем берсерком уничтожил их почти поголовно. Я решил, что теперь корабль считается твоей законной добычей, а поскольку ты — все еще мой хирдман, пусть даже и возгордился непомерно своими успехами, это дает мне право использовать корабль по своему усмотрению.

Торгрим кивнул. Логика в рассуждениях Орнольфа, несомненно, присутствовала, хотя и выглядела спорной и сомнительной. Самому же ему даже в голову не пришло считать корабль датчан своей добычей. Но, если это было действительно так — а то, что на нем приплыл Орнольф, лишь укрепляло его в этом праве, — это означало, что отныне он располагает средством вернуться в Вик, не будучи обязанным кому-либо еще. Мысль эта, в свою очередь, породила целую череду идей и возможностей, которые теперь открывались перед ним.

— Я пришел сюда так скоро, как только позволяли приличия, — продолжал Онольф, прерывая размышления Торгрима, — но, честно говоря, и представить себе не мог, что вы лишитесь всей армии уже через полдня после прибытия!

— Ты недооцениваешь способности Арнбьерна Белозубого творить глупости.

— Все может быть. Но, полагаю, часть проблемы находится вон там. — И он кивнул своей бородищей в сторону Бри- гит, которая скромно сидела на бочонке с элем.

Харальд, извинившись, присоединился к ней. Торгрим и Орнольф видели, как он о чем-то оживленно заговорил с девушкой, а она, в свою очередь, сделала вид, будто внимательно слушает его.

— Харальд, — продолжал Орнольф, — думает той же частью своего тела, что и остальные молодые люди, и это — не голова.

— Тут ты прав, никаких сомнений. Но принцесса, судя по всему, ухитрилась околдовать и Арнбьерна. Это ведь она уговорила его отправиться в набег на Тару, а не Харальд. Видел бы ты его, пока мы шли вдоль побережья. Временами мне казалось, что он изнасилует ее прямо на палубе.

При этих его словах Орнольф громко расхохотался. Отсмеявшись, он повернулся к Торгриму и моментально посерьезнел.

— Ну и что мы теперь будем делать? Считая моих людей, тех, кого вы оставили охранять корабли, и тех, кого ты вывел из-под Тары, у нас наберется около девяноста человек.

— Не думаю, что в Таре найдется больше воинов, а если и найдется, то ненамного, — отозвался Торгрим. — Мы можем устроить им хорошую взбучку, если они выйдут за стены и дадут нам бой.

— Ты думаешь, они выйдут нам навстречу?

— Нет. Зачем им это нужно?

Орнольф согласно кивнул. Действительно, зачем? Морриган наголову разбила всю армию викингов, не потеряв при этом ни одного человека. Так к чему ей рисковать сейчас, выходить за стены крепости и давать бой врагу в чистом поле?

Но что бы ни собирался заявить в ответ Орнольф, его реплику заглушил шум перебранки, разразившейся поблизости. Оба мужчины резко обернулись. Бригит уже вскочила и теперь обращалась к Харальду резким и недовольным тоном, подчеркивая каждое слово взмахом руки. Юноша выглядел растерянным. Отчасти причиной тому была ее ирландская скороговорка, но главным образом его смутила ее неожиданная и бурная вспышка ярости. А еще он выглядел изрядно напуганным.

— Ха! — вскричал Орнольф. — Мальчик совершенно не разбирается в женщинах! Ты только взгляни на него! Она устроила ему хорошенькую головомойку, а он даже не представляет, как себя вести. Неужели он забыл, как часто видел свою стервозную бабку в бешенстве, и то, каким образом я утихомиривал ее, будучи настоящим мужчиной?

— Ты утихомиривал ее также, как белка утихомиривает собаку, улепетывая к ближайшему дереву во всю прыть своих волосатых лап.

— Женщинам нравятся мои волосатые ноги. Завидев их, они падают в обморок, — парировал Орнольф, не сводя при этом глаз с молодой пары.

Харальд встал и съежился, словно побитый пес, а потом вместе с Бригит подошел к тому месту, где сидели Торгрим и Орнольф. Или, точнее говоря, это Бригит решительным шагом подошла к ним, а Харальд покорно поплелся за нею.

— Отец, дедушка, — начал было Харальд. — Бригит хочет задать вопрос…

Торгрим улыбнулся. Он ничего не мог с собой поделать. Бригит, кажется, давно уже перешла ту грань, когда еще можно задавать вопросы. Орнольф, тоже будучи не в силах сдержаться, согнулся пополам от смеха.

— Вопрос? — проревел он. — Да она выглядит так, словно у нее он не один вопрос, а добрая дюжина! Она выглядит так, словно ей загнали шило в задницу!

Торгрим не выдержал и коротко рассмеялся. Харальд смешался и покраснел. Бригит, не понимая смысла слов, но догадываясь, что стала мишенью шуточек Орнольфа, разъярилась окончательно.

— Дедушка, прошу тебя, — взмолился Харальд. — От этого зависит жизнь Бригит! Она хочет знать, что вы собираетесь делать дальше.

— Да, кстати, Орнольф, — подхватил Торгрим, — что ты намерен делать дальше?

— Я? Я пришел сюда, чтобы помочь, чем смогу, а не спасать весь этот чертов сброд Арнбьерна или отвоевывать ей трон. Скажи ей, что она совершила большую ошибку, когда выбрала себе этого идиота Белозубого в качестве мальчика на побегушках.

Харальд, запинаясь и с трудом подбирая слова, перевел ей ответ Орнольфа. Бригит слушала его, скрестив руки на груди и презрительно щурясь. Когда же она ответила, то голос ее прозвучал отрывисто, грубо и куда громче, чем требовалось для того, чтобы Харальд, стоявший от нее в двух шагах, расслышал ее слова. Пару раз юноша переспросил, очевидно, что-то уточняя — так, во всяком случае, показалось Торгриму, — и когда Бригит заговорила вновь, медленно и коротко, рублеными фразами, то в тоне ее прозвучала настоящая угроза.

— Э-э… принцесса Бригит говорит, что Арнбьерн оказался круглым дураком, и… она сказала… по-моему… что она сглупила, позволив ему оставить ее здесь. Она… э-э… требует, чтобы мы вновь выступили к Таре, и на этот раз она… Если я правильно понял, она говорит, что сама… возглавит поход. Да.

При этих его словах всю веселость Орнольфа как рукой сняло. Он встал и медленно обернулся к девушке, и лицо его было чернее тучи.

— Говоришь, она требует? — сказал он. — Так-таки требует? Передай этой маленькой ирландской сучке, что она не вправе требовать ничего, даже самой малости! Мы не нанимались к ней в услужение, и если сочтем нужным, то отплывем тотчас, бросив ее здесь одну на съедение волкам! — Он обращался к Харальду, но смотрел при этом на Бригит, вперив в нее толстый, как сосиска, палец.

Но Бригит ничуть не устрашилась. Она уперла сжатые кулачки в бока, подалась к Орнольфу, так что лица их едва не соприкоснулись, и вновь скороговоркой выдала какую-то тираду по-ирландски. Если слова ее и не были оскорблением или площадной бранью, то прозвучали они, во всяком случае, именно так. Харальд, пытаясь уловить смысл, смешался окончательно и с каждой секундой выглядел все растеряннее.

— Она отдает себе отчет в том, — начал Харальд и на всякий случай встал между ними, — что эти люди — твои и что ты можешь повелевать ими по своему усмотрению…

Тут Торгрим перебил его.

— Я уверен, что она — воплощенное благоразумие, как и твой дед, — сказал он, после чего, ухватив Орнольфа под массивный локоть, чуть ли не силой отвел его в сторонку от взбешенной ирландской принцессы.

— Послушай, Орнольф, — сказал он, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их нельзя было подслушать. — Совершенно очевидно, что ни тебя, ни меня, и никого другого, кроме Харальда, не волнует, будет ли маленькая принцесса восседать на троне Тары. Полагаю, в самом скором времени он обнаружит, что она обожает его куда меньше, нежели он думает. — Торгрим решил было рассказать Орнольфу о том, что Бригит носит под сердцем ребенка Харальда, но потом передумал. Это лишь усложнило бы дело. Кроме того, он и сам не до конца в это верил. — Однако же те, кто отплыл с нами, угодили в плен к ирландцам. Некоторые из них — наши соотечественники. И мы должны хотя бы попытаться сделать для них что-либо. Если ты преуспеешь, то они окажутся в долгу перед тобой.

Орнольф нахмурился и ничего не сказал, поэтому Торгрим решил прибегнуть к своему самому вескому аргументу:

— Если Бригит вернет себе трон или мы захватим Тару, пусть даже всего на несколько часов, то добыча нам достанется такая, какой мы еще никогда не видывали в этой всеми богами забытой стране.

При этих его словах Орнольф просветлел, и гнев его угас.

— Разумеется, мы можем воспользоваться маленькой принцессой к своей выгоде, — протянул он, медленно выговаривая слова и явно прикидывая варианты, — и, быть может, даже заставим этого болвана Арнбьерна заплатить нам выкуп. Итак, решено: мы выступаем к Таре и посмотрим, какой ущерб можем ей нанести!

Но энтузиазм Орнольфа, однако, отнюдь не воплотился в немедленные действия. Он уже столько съел и выпил сегодня, что без промедления двинуться к столице маршем они никак не могли. Собственно говоря, по мере того, как день клонился к вечеру, создавалось впечатление, что норманны расположились здесь надолго. На берегу разбили палатки, выкопали новые ямы для костров и прикатили бревна для сидения в разрастающийся лагерь. Над поляной повис дым, к которому примешивались ароматы жареного мяса и крепкой выпивки. Повсюду раздавались смех и лязг оружия, которое складывали в пирамиды, и все это придавало берегу реки вид обживаемого бивуака.

На следующий день пиршество продолжилось. Орнольф созвал к себе вожаков своего с бору по сосенке набранного хирда, чтобы разработать план наступательной кампании. За этим последовали очередные возлияния с обильной закуской, а затем собравшиеся вернулись к составлению планов, и завершилось все громким и немелодичным пением. Наконец полдень плавно перешел в вечер, и если кто и покидал лагерь, то только для того, чтобы облегчиться. Торгрим понял, что Орнольф намеренно тянет с выступлением, отчасти для того, чтобы дать понять Бригит, что викинги подчиняются исключительно ему, а еще, как подозревал Ночной Волк, чтобы позлить ее.

Неизвестно, сработала ли первая часть его плана, но вторая явно осуществилась, и с большим успехом. Весь день она провела в одиночестве, дуясь или срывая раздражение на Харальде, когда тот по глупости пытался утешить ее. Орнольф же наслаждался ситуацией от души, да еще и постарался дать это понять Бригит, старательно изображая человека, который никуда не спешит и в ближайшее время не намерен покидать лагерь.

Следующее утро приветствовало их низко нависшими тучами и пронизывающим холодным ветром, с воем раскачивающим ветви деревьев. Торгрим пробыл в Ирландии достаточно долго, чтобы уразуметь: хорошая погода, радовавшая их своим постоянством последнее время, слишком уж затянулась, и теперь боги вознамерились взять с них двойную плату за незаслуженное удовольствие.

Ночной Волк опустился на колени перед маленьким алтарем, который сложил из речных камешков, водрузив на него потертую статуэтку Тора перед пляшущим огоньком, и попросил у бога защиты для своих людей, в первую очередь для Харальда, а если им суждено умереть, то пусть они погибнут, как подобает настоящим мужчинам. И тут он сообразил, что, обращаясь к Тору, машинально потирает серебряный крестик, который давным-давно подарила ему Морриган.

Он встал. За его спиной оказался Старри Бессмертный. Торгрим не слышал, как он подошел к нему. Берсерк выглядел обеспокоенным. Плохая погода и близость врага, сражение с которым откладывалось, действовали ему на нервы.

— Торгрим? — позвал он. Он трогал расщепленный наконечник стрелы точно так же, как Торгрим только что потирал крестик. — Как, по-твоему, сегодня Орнольф даст команду к выступлению? Такое ожидание ни к чему хорошему не приведет.

— Да, я согласен с тобой, — отозвался Торгрим, хотя его резоны, как он подозревал, существенно отличались от тех, которыми руководствовался Старри.

Берсерк хотел лишь одного — сражаться. А Торгрим хотел еще и победить. И каждая минута, которую они предоставляли своему врагу для того, чтобы послать за помощью, укрепить свою оборону и сотворить неизвестно что со своими пленниками, лишь уменьшала их шансы на победу.

— Я поговорю с Орнольфом, — заверил Торгрим Старри. — Нынче же утром.

Но в конце концов ему не пришлось использовать свое влияние на Орнольфа, дабы убедить того выступить немедленно. Старик отличался изрядной склонностью к показухе, но его чувство времени было безупречным, и он здраво рассудил, что игра слишком уж затянулась. И его беспокоило отнюдь не присутствие Бригит, в чем Торгрим не сомневался. Просто Орнольф не мог не замечать растущего раздражения своих людей, как и того, что они все чаще без нужды обнажали оружие, затачивая его, а потом вновь вкладывали в ножны, их негромкой ругани и разговоров вполголоса. Даже норманны не могли есть и пить до бесконечности. Рано или поздно, но им требовалось иное развлечение.

Утром, на рассвете Орнольф быстрым шагом вышел из шатра. Его массивная туша была обернута ярдами материи, которая заменяла ему тунику, и он застегнул на горле огромную шкуру медведя, которую надевал всегда, собираясь на битву. Он убил медведя собственноручно, еще в молодости — так он. во всяком случае, говорил. Поначалу выходило, что он убил его ножом, но с годами рассказ об этом событии становился все более захватывающим, и медведь погибал то загрызенный им, то задушенный голыми руками.

— Слушайте меня, жалкая свора домохозяек и шлюх. — взревел он, обращаясь к собравшимся. — Будьте готовы выступить уже через час! Мы идем к Таре, чтобы показать этим ирландским ублюдкам, что такое настоящие мужчины! Харальд, иди сюда и застегни пояс своему деду, будь хорошим мальчиком!

Эти слова принесли викингам облегчение, которое ощущалось буквально физически. Воины ели и пили перед маршем и собирали оружие в предвкушении сражения. Выставлять охрану у кораблей они не собирались. Каждый человек был на счету. Да и присматривать за Бригит больше не было нужды, потому что оставить ее здесь тоже не было никакой возможности.

Когда все было готово, они выстроились в некое подобие колонны и зашагали по дороге, которая теперь была уже хорошо знакома Торгриму. Нескольких быстрых на ногу воинов выслали вперед, на случай возможной засады, а остальные неспешно отправились в долгий путь по изрытой колеями пыльной дороге, которая то тянулась по открытой местности, то ныряла в лес.

Они шли так вот уже двадцать минут, когда над ними разверзлись хляби небесные и дождь полил как из ведра. Еще мгновение назад дорога была сухой, во всяком случае, настолько, насколько это вообще возможно в Ирландии, а в следующий миг по ней ручьями текла вода, которую секли струи дождя. Кожаные сапожки вязли в грязи, струи дождя текли за шиворот, а капюшоны и меха моментально промокли, когда люди набросили их на головы в тщетной попытке уберечься от ливня.

Они понуро брели по жидкой грязи сквозь этот всемирный потоп, и вскоре на дороге показались высланные вперед лазутчики, которые доложили, что чуть дальше лес обрывается и с его опушки уже видна крепость.

— Вы видели кого-нибудь? Хоть кого-то? — спросил Тор- грим, выплевывая дождевую воду, попавшую ему в рот.

— Да, и очень многих, — ответил один из лазутчиков.

— Что?

— Мы видели многих, говорю. Под Тарой стоит целая армия. Разве ты не об этом спрашивал? Не о вооруженных людях?

Торгрим не ответил. Да, он сам говорил, что в Таре имеются тяжеловооруженные воины, но он никак не рассчитывал, что лазутчики увидят их. Он готов был биться об заклад, что они пережидают непогоду за стенами, в тепле и уюте своих домов.

— Показывай, — распорядился Торгрим и вместе с Орнольфом и лазутчиком поспешил дальше. Остальные викинги последовали за ними.

Вскоре они подобрались к тому месту, где дорога выходила из леса и тянулась по открытой местности, которая постепенно поднималась, превращаясь в большой пологий холм, где высились стены Тары. Несколько дней назад Торгрим впервые увидел их, стоя рядом с Арнбьерном. Правда, сквозь пелену дождя, под нависшими тучами они выглядели несколько иначе. Он смахнул дождевую влагу с ресниц.

— Вон там! — громко пояснил лазутчик, стараясь перекричать шум ливня, и показал не на стены крепости, а в противоположном направлении, на другую сторону поля.

Там они и обнаружились, как он и предупреждал, шатры и палатки всевозможных размеров. На ветру трепетали флажки и стяги. Со своего места Торгрим видел, как по лагерю бродят люди и лошади.

— Это — армия Морриган? — поинтересовался Орнольф.

— Нет, — ответил Ночной Волк. Армии Морриган совершенно незачем было выходить в открытое поле, когда в их полном распоряжении находилась превосходная крепость.

— А кто же тогда? — не унимался Орнольф.

— Понятия не имею, — ответил Торгрим чистую правду.

Собственно говоря, глядя на лагерь, в котором разместилось множество воинов, он вдруг понял, что знает только одно. Что они с Орнольфом опоздали.

Глава тридцать девятая

Острова Британии были разорены язычниками.

Хроники Ольстера, 794 г. н. э.

Бригит ник Маэлсехнайлл не могла поверить в то, что люди могут быть настолько глупыми. Она хорошо знала норманнов, а Харальда — еще и очень близко, и посему не питала особых надежд и иллюзий. Она не рассчитывала встретить философов и мудрецов среди рослых грязных ублюдков, которые превратили маленький городок Дуб-Линн в смердящую и пораженную развратом крепость. Но она ожидала большего.

Нет, не от Харальда, разумеется. Она понимала Харальда и играла на его чувствах лучше, чем на лире, а ведь на лире она играла превосходно. Харальд не действовал, а реагировал. Еда, прелюбодейство, сражение — вот что приводило его в движение. Это да еще его непоколебимая любовь к ней. Стоило ей пожелать, как Харальд стремглав бросался к ней, высунув язык от усердия. У нее никогда не было собаки более выдрессированной, чем Харальд.

Остальные ничем не отличались от него в том, что побуждало их к действию, но, в отличие от Харальда, она не могла управлять ими. Быть может, если бы они говорили на ее языке, как Харальд, что само по себе было удивления достойно, она могла бы попытаться сыграть и на их чувствах. Но они не владели ирландским, и Бригит оставалось лишь надеться, что они не совершат какой-либо непоправимой глупости, чтобы потом не обманываться в своих ожиданиях.

Она смотрела на далекий лагерь, разбитый на пропитанном влагой поле, на скопище шатров и палаток, в сторону которых тыкали пальцами Торгрим, Орнольф и остальные, переговариваясь на своем варварском наречии. «Они привыкли скрещивать мечи с другими язычниками, — подумала она, — а не состязаться в хитроумии с ирландцами». Несмотря на всю свою ненависть к Морриган, она вынуждена была признать, что эта сучка обладала несомненными талантами в искусстве обмана, манипулировании и применении трав.

Или магии. Черной магии. Бригит ничуть не удивилась бы, если бы узнала, что Морриган призвала на помощь дьявольские силы, что она спустила их с цепи на этого придурка Арнбьерна и разгромила его армию. С помощью свиней, как теперь выяснилось.

«За исключением Торгрима, — напомнила она себе. — Торгрима она победить не смогла». О чем Бригит крайне сожалела. Было в Торгриме нечто пугающее, нечто такое, чего она не понимала. Она не имела на него никакого влияния. Казалось, он едва замечал ее. Что бы ей ни пришлось сделать, чтобы вернуть себе трон, она понимала, что присутствие Торгрима лишь усложнит ей задачу.

Вода ручьями стекала по ее волосам и лицу, пока она смотрела на грязно-зеленые поля, на долгий покатый склон, на вершине которого высились стены Тары. До них было совсем недалеко, но Бригит казалось, что с таким же успехом они могли находиться и на луне. При одном взгляде на них она ощутила тоскливое томление в груди, отчаянную тоску и такой всплеск решимости, который не мог заглушить даже проливной дождь.

Тара… Она по праву принадлежала ей. И она будет ей принадлежать, чего бы ей это ни стоило.

Язычники все еще о чем-то переговаривались, кивая то в одну сторону, то в другую, то на крепость, то на скопление шатров, палаток и флажков. Бригит видела лошадей и людей, бродящих по лагерю, но не понимала, что это означает. «Для чего Морриган вывела воинов в поле, — думала она, — когда они могли оставаться в полной безопасности за стенами?»

Когда ей наконец надоело прислушиваться к разговорам норманнов, которые, по ее глубокому убеждению, хрюкали, как свиньи, Бригит повернулась к Харальду.

— Что здесь происходит? — требовательно осведомилась она. — О чем они… вы… говорите?

Харальд указал на дальний конец поля.

— Вон там… находится Тара, — на своем ломаном ирландском сообщил он.

«Я и без тебя знаю, что это и есть чертова Тара!» — подумала Бригит и стиснула зубы, чтобы сдержать язвительную реплику, уже готовую сорваться с ее губ, и заставляя себя промолчать. Харальд простер руку в другом направлении, показывая на скопление шатров и палаток.

— А вон там… лагерь вооруженных людей. — Он умолк, явно подбирая ирландские слова. — Мы… не знаем… сколько их. Наверное, большая армия. Много.

— Разве это — не воины Морриган? — осведомилась Бригит. — Не вооруженные пехотинцы и всадники из Тары?

Харальд отрицательно покачал головой.

— Морриган и ее люди… они в Таре.

Бригит кивнула. Она получила ответ на свой вопрос о том, для чего Морриган отправила своих воинов за стены Тары. Она не делала этого. Это была не ее армия.

Но чья? Бригит принялась мысленно перебирать возможности. То были ирландцы, в этом она не сомневалась. Она достаточно повидала ирландских и норманнских лагерей, чтобы заметить разницу. Если они не сидят за стенами Тары, выходит, это не друзья Морриган. А если они являются врагами Морриган, значит, они могут стать ее друзьями или, в крайнем случае, потенциальными союзниками.

Она смахнула дождевую влагу с лица и вновь принялась вглядываться вдаль. До лагеря было не меньше мили, посему подробностей она рассмотреть не могла. На промозглом ветру трепетали флажки, и она не сомневалась, что стоит ей взглянуть на них поближе, как она тут же поймет, кому они принадлежат. В окрестностях не нашлось бы ни одного ри туата или младшего короля, чьи цвета она могла не узнать.

— Мы должны подойти поближе, — заявила она Ха- ральду.

— Что?

— Ближе. Мы должны подойти поближе. Чтобы посмотреть, кто это. Сколько их. И чего они хотят.

Похоже, ее предложение привело Харальда в смятение, но он повернулся к Торгриму и Орнольфу и что-то быстро сказал им. Двое мужчин постарше вновь посмотрели на далекий лагерь, после чего перевели взгляды на Бригит. Орнольф заговорил. Харальд стал переводить.

— Орнольф… пошлет своего человека. Посмотреть, чья это армия.

Бригит отрицательно покачала головой. «Какие же они идиоты», — подумала она.

— Вы все равно не поймете, кто это. Друг или враг. Мы пойдем вдвоем, ты и я. Вернемся и расскажем Орнольфу.

Харальд кивнул, подтверждая тем самым, что все понял. Отвернувшись, он передал ее слова Торгриму и Орнольфу, и те, в свою очередь, принялись оживленно переговариваться на своем тарабарском наречии. Харальд же вновь повернулся к Бригит.

— Орнольф сказал: хорошо, мы пойдем. Ты и я.

— Вот и отлично, — заявила Бригит, хотя в глубине души испытывала досаду оттого, что их нисколько не волнует ее безопасность.

Она была уверена, что старому пьянице Орнольфу не было решительно никакого дела до того, останется она жить или умрет, а вот Торгрим мог бы и возразить против того, что она подвергает себя опасности или, по крайней мере, настоять на том, чтобы она взяла стража поопытнее Харальда. Но вместо этого оба, казалось, были готовы позволить ей подвергнуться неизвестной угрозе, не сделав ни малейшей попытки остановить ее. Они вообще перестали обращать на нее какое-либо внимание.

«Ну и отлично, — подумала она, — вы еще пожалеете об этом».

Харальд шел первым. Они вернулись назад на несколько ярдов по дороге, после чего нырнули в лес и стали обходить открытое место под сенью деревьев. Ветки орошали их водой, но полог из листьев наверху все-таки обеспечивал кое-какую защиту от безостановочного ливня, делая прогулку чуточку приятнее. Харальд двигался по лесу легко и бесшумно, словно лисица или волк. Казалось, его ноги сами выбирали наиболее безопасный путь, и он буквально скользил по земле, не задевая ни ветвей, ни листьев. Бригит же, напротив, ощущала себя раненым медведем, ломящимся сквозь чашу, несмотря на всю помощь, которую настойчиво предложил ей заботливый юноша.

Им понадобилось двадцать минут, чтобы обойти открытое пространство. Время от времени они оказывались настолько близко к опушке, что видели Тару, лагерь и нескольких людей Орнольфа, намеренно обнаруживших себя. Но в основном их путь пролегал по лесной чащобе, зарослям папоротника и теснинам. Время от времени Бригит говорила себе, что Харальд сбился с дороги, но в следующий миг деревья редели и оказывалось, что он по-прежнему идет вдоль края поля с такой уверенностью, словно путь их был отмечен зарубками и указателями.

Нагибаться, проходя под нависшими ветками, стараться не упасть, споткнувшись, и тащить на себе насквозь промокшую одежду было очень утомительно, и Бригит уже собиралась предложить сделать передышку, когда Харальд вдруг замер на месте и тихонько зашипел, прижав палец к губам. Знаком велев ей следовать за собой, он повернулся, низко пригнулся и двинулся вперед, с величайшей осторожностью раздвигая подлесок.

Бригит последовала его примеру и догнала юношу, отводя в сторону тонкие ветки молодых деревьев на краю леса. И вот они замерли на опушке, а у самых их ног начиналось открытое пространство. Ближайшая сторона ирландского лагеря, палатки, флажки и вооруженные люди оказались от них не далее чем в пятидесяти футах. Бригит вдруг ощутила себя голой, но тут же сообразила, что они по-прежнему надежно укрыты листвой, и даже если кто-то и взглянул бы в их сторону, то ничего не увидел бы за сплошной стеной проливного дождя.

«Кроме того, это же мои соотечественники. Ирландцы. Они не убьют меня и не продадут в рабство», — напомнила она себе. Не успела мысль эта оформиться у нее в голове, как она поняла, что обманывает себя. Ирландцы относились друг к другу ничуть не менее жестоко, чем викинги к ним самим.

Они стояли молча, глядя из своего укрытия на представшую перед ними картину. Взгляд Бригит метнулся к флажкам, намокшим и свисавшим с шестов, которые были воткнуты в землю подле самого большого из шатров. Самые яркие из них выглядели серо-коричневыми, но она понимала, что этого не может быть. Никто не стал бы выбирать для своего флага подобные оттенки.

По полю пронесся порыв ветра. Он встряхнул деревья, опрокинув очередную порцию воды прямо на голову Бригит, приподнял и расправил обвисший флажок. Бригит ахнула от потрясения, вызванного одновременно и струей холодной воды, попавшей ей за шиворот, и видом флажка. Он был вовсе не серым, а золотистым, и ливень попросту приглушил яркий блеск намокшей ткани. На золотом поле раскинул крылья красный орел. Ей был хорошо знаком этот флаг, хотя она давно не видела его и потому не узнала сразу.

— Ты… знаешь его? — негромко поинтересовался Харальд, кивая на лагерь вдали.

— Я думаю, — ответила Бригит, глядя на флажок и пытаясь представить его сухим и трепещущим в ярком солнечном свете. И вдруг она вспомнила.

Руарк мак Брайн из Лиамайна! Его супруга заболела, и потому он не присутствовал на ее свадьбе. Ее второй свадьбе. Но она помнила его по первой. Он был на десять или пятнадцать лет старше ее, хорошо сложен и излучал властность, но не подавлял. Она вспомнила чувство вины, которое охватило ее, когда она поймала себя на том, что восхищается им в тот самый день, когда выходит замуж за другого.

«Он же принадлежит семейству Уи Дунхада из Лейнстера, — подумала она. — Что же понадобилось Лейнстеру от Бреги?» Но вопрос был глупым, и она сама понимала это. В Таре, столице Бреги, находилась Корона Трех Королевств, и Руарку мак Брайну она была нужна ничуть не меньше, чем любому другому благородному вельможе в Бреге, Лейнстере или Миде.

Впрочем, захватив корону силой оружия, Руарк отнюдь не обрел бы власть над королевствами. Наделить ею мог только настоятель монастыря в Глендалохе. Но даже если Руарк мак Брайн и не мог сам носить корону, то наверняка положил глаз на трон Тары, потому что никогда не отказался бы заполучить под свою руку и Брегу вместе с Лейнстером.

«Хотя, быть может, он ищет союза с законным наследником трона Тары и Короны Трех Королевств…» — подумала Бригит. Она помнила, что ее отец никогда не считал Руарка мак Брайна опьяненным властью и оттого готовым сражаться с кем угодно, если это поможет ему расширить границы своих владений. Тогда почему он здесь? Если Руарк готов был признать власть Фланна и Морриган, то ему следует наслаждаться уютом и комфортом за стенами Тары, а не ютиться в вооруженном лагере за ее пределами.

— Тебе знаком… этот флаг? — спросил Харальд, и Бригит поняла, что чересчур углубилась в свои мысли, заблудившись в лабиринте борьбы ирландских кланов за власть.

— О… да. Да, думаю, что знаком, — отозвалась она и в тот же миг приняла решение. Выпрямившись, она шагнула на открытое место и услышала, как за ее спиной резко выдохнул Харальд. — Пойдем и поговорим с ними, — бросила она через плечо, не сделав даже попытки понизить голос.

Прежде чем Харальд успел возразить или задержать ее, на что он был вполне способен, она смело вышла из-под навеса деревьев и зашагала прямиком к лагерю. За спиной раздался шорох шагов Харальда и его отчаянный шепот: «Стой! Подожди!», но она даже не оглянулась и не замедлила шаг.

Поначалу никто в лагере Руарка мак Брайна не заметил ее появления. Люди, которых видела Бригит, стояли, понурившись, с несчастным видом под дождем, глядя на Тару или окрестные поля, туда, где виднелся отряд Орнольфа. Они с Харальдом были уже не более чем в двадцати шагах от них, когда один из стражников наконец повернулся и бросил взгляд в ее сторону. Она увидела, как он вздрогнул и нацелился в нее копьем, а потом крикнул, не оглядываясь, после чего еще один стражник бросился куда-то со всех ног. Харальд продолжал что-то шептать, тон его голоса становился все более исступленным и отчаянным, но она даже не пыталась разобрать смысл его слов, произносимых на ломаном ирландском, да еще и с сильным акцентом.

В десяти футах от зловеще блестящего острия копья Бригит остановилась и распрямила плечи, стараясь выглядеть настолько по-королевски, насколько это было возможно в ее насквозь промокшем и грязном платье.

— Это лагерь Руарка мак Брайна? — требовательно осведомилась она.

Часовой склонил голову к плечу, рассматривая на нее, а потом перевел взгляд на Харальда за ее спиной, но властный тон и независимый вид Бригит оказали желаемое действие.

— Да, госпожа… да, — подтвердил он, но потом, вспомнив о своих обязанностях, добавил: — А вы кто будете? И что вам здесь надо?

Бригит великолепным образом пропустила его вопрос мимо ушей.

— Прошу вас, передайте своему хозяину Руарку, что принцесса Бригит ник Маэлсехнайлл желает переговорить с ним.

Часовой, на которого ее слова явно произвели нужное впечатление, уже готов был повиноваться, но, прежде чем он успел хотя бы развернуться, подошел второй стражник, тот, который бегал куда-то.

— Господин Руарк говорит… — начал было он, но первый часовой прервал его:

— Здесь принцесса Бригит ник Маэлсехнайлл, — провозгласил он, явно гордясь тем, что может сообщить столь сногсшибательную новость.

— Вот как, — отозвался второй стражник. — Что ж, ваше высочество, не соблаговолите ли проследовать за мной?

Бригит зашагала вслед за ним, надеясь, что у Харальда достанет здравого смысла остаться на месте, но в то же время понимая, что этого не будет. Они шли сквозь ряды палаток, мимо полотнищ, натянутых на колья, под которыми трещали и плевались искрами походные костры, направляясь к золотистому флагу с алым орлом и большому шатру, разбитому за ним. Казалось, шатер светился изнутри, в нем горели свечи, разгонявшие дневной сумрак, и он сулил тепло и возможность укрыться от дождя, которые вдруг показались Бригит невыносимо желанными. Она ускорила шаг и услышала, что Харальд последовал ее примеру.

У входа в шатер стражник остановился, приподнял полог и окликнул:

— Господин? К вам принцесса Бригит ник Маэлсехнайлл.

— Входите, входите же! — услышала Бригит смутно знакомый голос.

Она вошла внутрь, радуясь сухости и теплу, а также пламени множества свечей, расставленных внутри.

Руарк мак Брайн стоял в центре шатра, в кольчуге, надетой поверх туники, и Бригит сразу же поняла, что отнюдь не визит вежливости привел его в Тару.

— Боже милостивый! — только и сказал он, увидев ее, после чего кивнул слуге, и молодой человек поспешил к ней, чтобы набросить ей на плечи одеяло.

— Благодарю вас, господин Руарк, — сказала Бригит, сопроводив свои слова коротким кивком.

Он выглядел старше, чем она помнила. Виски его уже посеребрила седина, что отнюдь не портило его. На лице его прибавилось морщин, но следы озабоченности и усталости не заставили его выглядеть менее привлекательно.

Бригит отвела взгляд от Руарка, сообразив, что в шатре, чуть в стороне, находится кто-то еще. Этот человек, одетый в темное, стоял, не двигаясь и не раскрывая рта, так что поначалу она даже не заметила его. Но теперь она взглянула в его сторону, и у нее перехватило дыхание.

— Отец Финниан?

— Да, моя дорогая. — Священник шагнул к ней. Одно его присутствие наполнило ее ощущением спокойствия и надежды. — Ты даже не представляешь, как я рад видеть тебя здесь, — сказал он, протягивая ей обе руки, которые она с благодарностью приняла.

Позади нее кто-то шумно переступил с ноги на ногу и откашлялся, и Бригит с удивлением поняла, что Харальд еще здесь. Она повернулась к нему. Он застыл на пороге, глядя по сторонам широко раскрытыми глазами, и на лице его отражалась растерянность, пока он пытался понять, что именно происходит на его глазах.

— Харальд? — обратилась к нему Бригит. Она выговаривала улова медленно и отчетливо, чтобы он понял ее. Тон голоса ее был мягким, намного мягче, чем на протяжении вот уже долгого времени, но в ее словах прозвучала непреклонная решимость. — Благодарю тебя за то, что доставил меня сюда, — сказала она. — А теперь ты можешь идти.

Глава сороковая

Снилось мне,

Хильд — владычица

Волн побоища воину

На ржаное жнивье затылка

Алый колпак надела.

Сага о Гисли

Когда в щели закрытого ставнями окна стали пробиваться первые робкие лучи рассвета, служанка Морриган, сообразительная и умная девушка по имени Мугайн, разбудила свою госпожу. Еще не стряхнув с себя сонную одурь, Морриган поняла: что-то случилось. Она имела привычку просыпаться с утра пораньше, но не настолько рано, и, как правило, будить ее не приходилось.

— В чем дело? — спросила она. Мугайн принесла с собой свечу, которая заключила в желтый круг света ее саму, Морриган и кровать.

— Мужчины поднялись на стену, — сообщила Мугайн. — Что-то происходит, госпожа. Вот только что именно, я не знаю.

Морриган нахмурилась.

— Тебя прислал кто-то?

— Нет, госпожа. Ваш брат и еще несколько мужчин, предводители, были на стене, поскольку, очевидно, за стенами что- то творится, но они ничего об этом не сказали. Я подумала, что вы должны знать, госпожа.

Морриган кивнула и опустила ноги на пол.

— Умница, ты поступила правильно, что разбудила меня, — произнесла она. Именно поэтому она и держала Мугайн подле себя. Подобно Доннелу и Патрику, она была полезной и понимала, на чем держится власть в Таре. — Принеси мою одежду.

Мугайн поставила свечу и исчезла в полумраке комнаты, но тут же вернулась с накидкой для Морриган, которую и набросила ей на плечи. Взяв свечу, она первой двинулась по темному коридору королевского дворца, в который они переселились неделю назад. В конце коридора уже Морриган распахнула тяжелую дубовую дверь и вышла наружу.

Оказывается, утро было не таким уж ранним, как она полагала, хотя и пасмурным из-за тяжелых туч, ползущих по небу. Скоро наверняка пойдет дождь, в чем она не сомневалась, и тогда им придется сполна заплатить за хорошую погоду, стоявшую на протяжении всей прошлой недели. Небо выглядело так, словно вот-вот было готово обрушить им на головы божественное возмездие, и ее охватили дурные предчувствия, пока она быстро шла по двору к главным воротам Тары. Рядом с ними к стене была приставлена лестница.

В сером утреннем свете она отчетливо видела силуэт своего брата Фланна и еще нескольких воинов, стоящих на вершине главных оборонительных редутов крепости. Происходило нечто непонятное, и Фланн не послал за нею. Эта мысль вселила в нее тревогу. Фланн все еще злился на нее за тот фокус, который они проделали с норманнами, даже несмотря на то, что все прошло именно так, как Морриган и ожидала. Даже лучше. Они согнали всех ублюдков в стадо, словно овец, и привели в главный зал, превратившийся отныне в тюрьму. Морриган боялась даже думать о том, как им потом придется избавляться от вони в нем.

Ее план действительно сработал как нельзя лучше, за единственным исключением — Торгрим сбежал. Утром вернулись Патрик и Доннел и поведали ей о ночной охоте и о том, как собаки случайно напали на след медведя или волка в небольшой рощице. Но Морриган знала Торгрима и слышала байки, которые рассказывали за его спиной. Братья не сумели скрыть своего удивления, когда она осенила себя крестным знамением и, испуганно глядя на них широко раскрытыми глазами, прошептала: «Святая Дева Мария, спаси и сохрани нас…»

А вот Фланн был совсем не в восторге от ее проделки. По его мнению, победа была бесчестной. Она досталась им не в равной борьбе, а с помощью обмана. И оттого, что все вышло просто замечательно, Фланн злился еще сильнее. Так, во всяком случае, казалось Морриган.

«Ох уж эти мужчины! — подумала Морриган, пересекая открытый участок внутреннего двора. — Мужчины со своей честью и сражениями». Для них все было легко и просто. Они завоевывали победу или погибали, в последнем случае обретая надежду на то, что попадут в рай. Им и в голову не приходило, что они оставляют женщин на поругание, что детей угонят и продадут в рабство. Мужчины носятся со своей проклятой честью как с писаной торбой.

Подойдя к подножию лестницы, Морриган поднялась по ней и ступила на земляную стену. Отсюда она взглянула в ту же сторону, что и остальные, и сразу поняла, что именно привлекло их внимание. Неправильной формы серые пятна и искорки света могли бы показаться загадочными для многих, но только не для Морриган, и она сразу же распознала в них то, чем они были на самом деле — палатками и кострами, на которых готовили пишу. Лагерь. И хотя с такого расстояния, да еще в сумеречном свете, она не могла рассмотреть его во всех подробностях, но почему-то не сомневалась, что это — военный лагерь. Незваные гости явились сюда ночью и в темноте разбили его.

Морриган двинулась дальше по стене и остановилась рядом с Фланном.

— Брат, кто это? — спросила она.

Фланн покосился на нее, после чего перевел взгляд на вновь прибывших и ничего не ответил. Но она знала, что он обязательно заговорит. Она уступит ему эту маленькую победу, давая понять, что он вправе ответить ей, когда сочтет нужным. В конце концов он не выдержал:

— Мы еще сами точно не знаем. Они пришли в темноте, и мы увидели их лишь с наступлением рассвета. Они появились с севера, и потому я не думаю, что это викинги.

Несколько минут оба молчали, глядя вдаль, на поле, которое проступало все отчетливее по мере того, как утро набирало силу. И тут заговорил один из мужчин, стоявших рядом с Фланном:

— Вон там, господин. — Он показывал куда-то между стеной и далеким лагерем. В рассветных сумерках они разглядели смутный силуэт бегущего человека.

— Я отправил лазутчика разузнать, кто это, — пояснил Фланн.

Через пять минут лазутчик вбежал в ворота и поднялся по лестнице на стену. Он тяжело дышал, и Фланн дал ему возможность прийти в себя. Когда же его дыхание успокоилось, он сказал:

— Это — военный лагерь, господин Фланн. Там собралось, думаю, по меньшей мере, двести пятьдесят или даже триста человек. У них есть лошади. Все хорошо вооружены.

Мужчины и Морриган переваривали услышанное. Морриган не терпелось задать вполне очевидный вопрос, но она прикусила язык. Наконец его задал ее брат:

— Ты узнал, кто они?

— Нет. Не смог. Но думаю, что разглядел их флаг. Он коричневый или золотистый, и на нем изображена птица с распростертыми крыльями. Орел, скорее всего.

— Руарк мак Брайн, — сказал Фланн.

«Ах ты, шлюхин сын, — подумала Морриган. — Чего ж тебе не сидится дома, и зачем ты лезешь в чужие дела?»

Часом позже появились всадники, пять человек на конях, едущих неспешным шагом по открытому месту между лагерем и главными воротами Тары. Двое держали в руках пики с флажками, и, когда они подъехали ближе, Морриган, по-прежнему стоявшая рядом с Фланном на гребне стены, отчетливо разглядела золотое поле и алого орла. Родовые цвета Руарка мак Брайна из Лиамайна, отпрыска и наследника Уи Дунхада из Лейнстера.

— Это наверняка едет делегация на переговоры, — обронил Фланн, не обращаясь ни к кому конкретно. — Пожалуй, мне стоит пойти и узнать, что им нужно.

Обойдя Морриган, он направился к лестнице, и она последовала за ним. Но Фланн вдруг остановился и оглянулся на нее. Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза, и мысли обоих читались у них на лицах. Фланн все еще был зол, и Морриган со своими хитростями и уловками выводила его из себя.

Однако сейчас он шел не на честный бой. Его ждали переговоры, и оба знали, что на этом поле Морриган — куда более искусный и ловкий боец. Они смотрели друг на друга, брат и сестра, затеяв молчаливую дуэль между собой. А затем Фланн отвернулся, признавая свое поражение, и направился к лестнице. Морриган не отставала от него ни на шаг.

В обычных обстоятельствах они приняли бы делегацию в главном зале, самом впечатляющем из всех помещений Тары, но сейчас он был битком набит разъяренными норманнами, посему прием пришлось перенести в одно из просторных вспомогательных помещений королевского дворца. В него спешно притащили трон, чтобы Фланн мог сесть в него подобающим образом, а перед ним расставили кресла поменьше. Морриган встала чуть сбоку и позади Фланна, положив руку на резную спинку большого дубового трона.

Руарк мак Брайн не счел нужным пожаловать собственной персоной. Мужчина, которого он прислал во главе делегации вместо себя, был старше Руарка, лет около пятидесяти, и выглядел опытным придворным. Поклонившись, он сказал:

— Господин Фланн, меня зовут Брендан мак Айдан. Господин Руарк мак Брайн передает вам свои наилучшие пожелания и…

— В самом деле? — перебил его Фланн. — Передает свои наилучшие пожелания? В таком случае, он избрал для этого чрезвычайно странный способ, явившись без приглашения во главе целой армии и разбив лагерь на расстоянии полета стрелы от моих стен.

«Отличная работа, брат», — подумала Морриган. Фланн перехватил инициативу, надеясь смутить пожилого царедворца, хотя тот, по правде говоря, ничуть не выглядел сбитым с толку.

— Господин Руарк сожалеет об этом, — продолжал Брендан, — но он опасался, что его щцал бы неласковый прием, если бы он объявил о своем намерении заранее.

— Еще неизвестно, какой прием будет ждать его сейчас. Все будет зависеть от резонов, которыми он руководствовался, придя под стены Тары. — Фланн указал на кресла перед собой, и делегация расселась в них.

— Да, — сказал Брендан, усаживаясь вместе с остальными. — От его резонов, разумеется. А они заключаются в следующем. Настоятель монастыря в Глендалохе передал господину Руарку, что желал бы видеть на троне Тары законного наследника.

— Настоятель Глендалоха? — переспросил Фланн. — А ему-то какое до этого дело?

— Всем известно, что Корона Трех Королевств была отправлена в Тару. И Господь повелел настоятелю проследить, чтобы ею воспользовались надлежащим образом.

«К Руарку ездила Бригит, чтобы повидаться с ним, — поняла Морриган. — Иначе с чего бы вдруг он решил вмешаться не в свое дело? Настоятель Глендалоха, надо же. Не исключено, что она вообще не была у язычников». Но тут Морриган пришла в голову другая мысль: «Финниан! А какую роль сыграл во всем этом деле он?»

— Господь может повелевать настоятелем, как ему вздумается, — говорил меж тем Фланн, — но над Тарой аббат не властен. Как и Уи Дунхада из Лейнстера.

Брендан склонил в голову в знак согласия.

— Господин Руарк отдает себе отчет в том, что это дело выходит за рамки его полномочий… — начал было он, но Морриган решила воспользоваться представившимся шансом и вмешалась в разговор.

— За этим стоит отец Финниан? — резко бросила она.

Столь неожиданный вопрос явно застал Брендана врасплох, и на лице его мелькнула тень удивления, чего ей оказалось достаточно, чтобы понять: она права.

— Полагаю, что не имею чести быть знакомым с отцом Финнианом, — отозвался Брендан, но его ложь запоздала, и Морриган продолжила, обращаясь к брату с таким видом, словно Брендан не открывал рот или как будто его вообще здесь не было:

— Если за всем этим и впрямь стоит Финниан, это значит, что его поддерживает Бригит, — заявила она. — Одному Богу известно, что они наобещали Руарку, но они, очевидно, заручились его помощью в том, чтобы свергнуть тебя, законного правителя Тары, с твоего трона.

— Это правда? — пожелал узнать Фланн, обращаясь к Брендану.

Посол прочистил горло и выпрямился в кресле.

— Мне поручено всего лишь передать вам, что господин Руарк прибыл сюда, дабы исполнить волю настоятеля Глендалоха и посадить на трон законного наследника Тары. Это необходимо ради установления мира в Трех Королевствах и для защиты наших людей от вторжения язычников. Вот почему это дело его заинтересовало.

— Настоятель Глендалоха? — уточнила Морриган, выходя из-за трона Фланна. — Вы слишком часто ссылаетесь на него, господин. И у вас наверняка имеется письменное поручение от него, где ясно изложены его пожелания господину Руарку и господину Фланну. Можем мы взглянуть на него?

Она протянула руку, прекрасно сознавая, что ничего подобного у него нет. Будь в его распоряжении такое письмо, он уже давно предъявил бы его. Впервые с начала встречи на лице Брендана отобразилась неуверенность.

— Настоятель не прислал нам письмо, — пояснил он, и тону его недоставало уверенности в собственной правоте. — Его пожелания были переданы нам в устной форме, их доставил его посланник прямо из Глендалоха.

«Финниан», — подумала Морриган.

— Вот, кстати, — заговорил Фланн, подхватывая разговор на лету, — неужели Руарк ожидает, что мы откроем ворота и примем его с распростертыми объятиями? А сами отойдем в сторонку и будем смиренно наблюдать за тем, как Лейнстер решает, кто должен править Брегой?

Брендан встал, совершенно правильно рассудив, что переговоры зашли в тупик. Остальные члены делегации последовали его примеру.

— Господин Руарк вовсе не жаждет кровопролития, как и настоятель. Но мы советуем вам и впрямь открыть ворота, чтобы дать возможность нам и всем заинтересованным сторонам прийти ко взаимовыгодному соглашению.

Фланн тоже вскочил, вложив в это движение всю свою злость, и, когда он заговорил, голос его громко разнесся по залу, а гнев ощущался буквально физически:

— Никакого соглашения не будет, пока этот алчный негодяй вместе со своей армией топчет землю Тары. Передайте своему господину Руарку, что его угрозы нам не страшны. Он может отправить своих людей на штурм Тары, но ему будет оказан самый холодный прием. Клянусь Богом, если он желает кровопролития, то он его получит!

С этими словами Фланн повернулся к Брендану спиной и быстро вышел из комнаты, так что слуга едва успел распахнуть перед ним дверь, чтобы ему не пришлось замедлять шаг. Брендан же не сводил глаз с Морриган. Вслед уходящему Фланну он даже не посмотрел.

— Итак? — осведомился он, прекрасно понимая, что слово Фланна было отнюдь не последним в этом споре.

— Вы слышали, что сказал господин Фланн, Брендан мак Ай лян Можете передать его слова своему хозяину. И да смилуется над нами Господь.

Брендан не стал спорить. Он уже понял, что дальнейшие увещевания ни к чему не приведут. Он поклонился, члены делегации последовали его примеру, и все вместе они направились к двери, через которую и попали сюда.

Морриган же осталась на месте и еще долго смотрела невидящим взором на дверь после того, как мужчины ушли. Все действо было разыграно именно так, как она и предполагала. Фланн выступил просто отлично, продемонстрировав силу и бесстрашие, что стало посланием, которое Брендану предстояло передать Руарку. Но оно отнюдь не изменило сути происходящего.

Если Руарк решит взять Тару силой, то, несомненно, добьется своего. Ворота и стены долго не продержатся. Если уж на то пошло, то людей в крепости можно уморить голодом примерно за неделю, если Руарк предпочтет обложить ее осадой, а не рисковать жизнью своих воинов. Что же касается ри туата, то они наверняка предпочтут не вмешиваться. Они не встанут на чью-либо сторону, а если и встанут, то этой стороной, скорее всего, окажется Руарк, потому что его позиция выглядит сильнее.

«Нам нужна армия, мы должны нанести Руарку болезненную рану», — подумала она, прекрасно понимая при этом, что противник имеет тройное численное превосходство над защитниками Тары. Стоит им только выйти из ворот крепости, как их всех уничтожат.

А потом вдруг ей в голову пришла одна идея. Она принялась обдумывать ее, вертела и рассматривала так и эдак, а потом стала бережно дуть на нее, словно на капризную искорку, пока та не разгорелась в жаркое пламя. «Да, — подумала она. — В этом есть смысл». Если осуществить задуманное не удастся, они ничего не потеряют, а если все пройдет как по маслу, то половина самых насущных проблем решится одним махом. По губам Морриган скользнула слабая улыбка. Самое трудное, как всегда, будет заключаться в том, чтобы убедить Фланна в целесообразности того, что ей самой представлялось необходимым.

Глава сорок первая

Пусть мечи сверкают!

Мы порою летней

Подвигов немало

Совершим, о воины!

Сага об Эгиле

Арнбьерн Белозубый стоял на возвышении в главном зале, на том самом месте, которое, по его разумению, предназначалось для короля Тары и его свиты. Зал оказался именно таким, каким он его и представлял, когда воображал себя на этом самом месте, возвышающемся над прочими, в королевском кресле в центре стола. Но сейчас, разумеется, здесь не было ни стола, ни кресел, вообще ничего не было, одна только пустая комната, в которой они не пировали, а сидели взаперти в роли жалких пленников.

Сто пятьдесят человек разбились на кучки сообразно прежним привязанностям и сидели или лежали прямо на полу. В зале было темно, тусклый свет пробивался лишь в щели закрытых ставнями окон, отчего даже выбеленные стены выглядели серыми и неухоженными. А верхняя часть помещения, тяжелые дубовые балки, потолок и соломенная крыша вообще терялись в темноте.

Впрочем, без пира не обошлось, конечно, и Арнбьерн позволил себе поверить, что ирландцы устроили его с открытой душой, в знак благодарности за то, что он пообещал не грабить их город. И вот теперь он и его люди оказались здесь, запертые в огромном зале как пленники, то есть в самом унизительном состоянии, и все его прежние мечты о том, как он будет править Тарой и уложит в постель Бригит, казались теперь жестокой насмешкой судьбы. Их ловко одурачили, отобрав у них оружие, свободу и самую сущность, то, что делало их мужчинами.

У всех, кроме Торгрима. Торгрима Ночного Волка.

Торгрим, Торгрим… Арнбьерн вспоминал его очень часто, вольно или невольно. Он не видел никакой случайности в том, что Торгрим, его сын и этот безумец Старри, которого Торгрим считал своим другом, стали единственными, кому удалось бежать. Во всем, что с ними случилось, был виноват Торгрим. Это он предал их.

Арнбьерн укрепился в своем мнении после того, как действие яда миновало и он обнаружил, что Торгрима нет среди пленников. Это ведь Харальд сын Торгрима привел к нему лживую сучку Бригит, которая все уши прожужжала ему своими сказками о том, какие неслыханные богатства он может взять в Таре; сам же Харальд был слишком глуп для того, чтобы измыслить столь коварный план. Он явно действовал по указке Торгрима.

«Будь он проклят! Пусть он сдохнет, а его разлагающийся труп склюют вороны и стервятники!» — думал Арнбьерн, когда чувство безысходности овладевало им. Он нанес оскорбление Болли, поставив Торгрима на его место, но поступил так только затем, чтобы иметь возможность пойти с ним в бой и сунуть ему меч под ребра при первом же удобном случае. Так он рассчитывал одним ударом убить двух зайцев: использовать Торгрима для захвата Тары, а потом избавиться от своих обязательств перед ним. Кто же знал, чем все это обернется!

Впрочем, не все были согласны с Арнбьерном в том, какую роль сыграл в этом грязном деле Торгрим. Целых полтора дня Хроллейф, проглотивший просто неимоверное количество жареной свинины, был слишком слаб, чтобы говорить, а когда он немного оправился и обнаружил, что попал в плен к ирландцам, то пришел в такую ярость, что добиться от него вразумительных речей не представлялось возможным. Собственно говоря, во всех бедах он винил именно Арнбьерна.

Ингольф тоже был полон скептицизма.

— Ну и зачем это Торгриму? Что он от этого выигрывает? — поинтересовался он, когда Арнбьерн поделился с ним своими подозрениями.

— Он действует заодно с этой ирландской сучкой, что тут непонятного? — пояснил Арнбьерн.

— С которой из них? С той, что мы привезли из Дуб-Линна, или с той, что отравила нас?

— С обеими! Не знаю. Просто мне совершенно ясно, что все случившееся с нами — его рук дело. Он давно знаком с той, которая отравила нас. И почему получилось так, что сбежать сумел только он сам со своим сыном и этим Старри?

— Может, боги были благосклонны к нему? — предположил Ингольф. — Или он просто оказался умнее нас? Не знаю, но не вижу, какой смысл ему затевать всю эту историю. Если выяснится, что Торгрим дружен с ирландцами и они оказали ему честь, тогда я, быть может, и поверю тебе. Хотя откуда нам знать, может, ирландцы убили его вместе с сыном, а трупы их скормили собакам?

Слова Ингольфа отнюдь не рассеяли подозрения Арнбьерна насчет Торгрима, зато убедили в том, что и сам Ингольф каким-то образом замешан в заговоре и что он, подобно Торгриму, должен умереть при первом же удобном случае. Этими соображениями Арнбьерн поделился с Болли сыном Торвальда, единственным, кому он по-прежнему доверял безоговорочно. А уж Болли постарался довести до сведения остальных пленников его уверенность в том, что Торгрим предал их, что он продал людей Арнбьерна ради личной выгоды.

Викинги, выслушав его, склонялись к тому, чтобы поверить ему. И впрямь, им представлялось куда более вероятным, что их предал один из их числа, чем то, что их одурачила какая-то ирландка. К тому же, если верно последнее, это означало, что они совсем не так умны, как ирландцы, а допустить такую мысль было решительно невозможно.

Несмотря на прозрение Арнбьерна относительно обстоятельств их пленения, пока они оставались запертыми в главном зале, с этим ничего нельзя было поделать. Поэтому Арнбьерн, уединившись с Болли на возвышении, принялся строить планы.

— Мы сбежим из этой тюрьмы, Болли, — заговорщическим шепотом сообщил Арнбьерн своему сподвижнику. — Или обманем этих ирландцев, или…

Закончить свою мысль ему не удалось. В замке маленькой боковой дверцы, через которую им подавали еду и питье, повернулся ключ, хотя не прошло еще и часа с тех пор, как им принесли на завтрак черствый хлеб и жидкое пиво. Значит, дело было в другом. Головы викингов повернулись на звук, а кое- кто даже встал и уставился на дверь. К добру или худу, но это было хоть какое-то развлечение в невыносимой монотонной скуке прошедших дней.

Арнбьерн тоже обернулся к двери вместе со всеми. Она распахнулась и на пороге появились два хорошо вооруженных стражника с копьями наперевес, готовые нанизать на них любого, кто осмелится напасть. Но никто из норманнов не пошевелился, и тогда стражники разошлись в стороны, уступая дорогу Морриган. Она с любопытством окинула взглядом главный зал, словно оценивая состояние находившихся в нем людей, подобно пастуху, заботящемуся о своем стаде. Наконец взгляд ее остановился на возвышении, где стоял Арнбьерн.

— Арнбьерн, — окликнула она его своим чистым и звонким голосом.

И вновь Арнбьерн не мог не отметить, насколько она красива. Длинные темные волосы водопадом ниспадали ей на плечи, а стройное и крепкое тело угадывалось даже сквозь бесформенную ткань темно-оранжевой сорочки-лейны под грубошерстной накидкой.

— Арнбьерн, ты не составишь мне компанию? Мне надо поговорить с тобой.

Уголки губ Арнбьерна приподнялись в самодовольной улыбке. Ему показалось, что Морриган наконец-то уразумела, какую опасность навлекла на Тару, пытаясь обмануть его и заключив благородного ярла с его людьми в стенах крепости. И теперь она пытается выбраться из ловушки, в которую угодила.

— Очень хорошо, — сказал он, пытаясь сделать вид, будто она отрывает его от важных дел.

Спрыгнув с возвышения, он неспешным шагом направился к ней. Выражение лица Морриган оставалось непроницаемым, а вот на лицах стражников явственно читалось раздражение, вызванное его поведением.

«Это же хорошо, — подумал он. — Они должны понять, что я не стану спешить и повиноваться им». Но стоило ему оказаться на расстоянии вытянутой руки от двери, как один из стражников сграбастал его за тунику и буквально швырнул в проем, а другой с грохотом захлопнул тяжелую дубовую дверь и запер ее за ним. Арнбьерн оказался в наружном коридоре главного зала, в окружении четырех стражников, державших копья наготове. А прямо перед ним стояла Морриган. Она была ниже Арнбьерна по меньшей мере на целую голову, но благодаря осанке и уверенному виду вовсе не казалась коротышкой.

— Господин Арнбьерн, позволь мне для начала принести свои извинения за то, что мы сделали, — начала Морриган, и ее слова лишь укрепили уверенность Арнбьерна в том, что он разгадал ее страхи. — Это был действительно недружественный поступок с нашей стороны, но прошу тебя постараться понять и наше положение. На нас готовилось напасть войско норманнов. Мы были не в состоянии противостоять вам. Всем известно, как ваши люди обошлись с другими городами и монастырями в нашей стране.

Арнбьерн кивнул, любезно принимая извинения.

— Разумеется, я все понимаю, — изрек он. — Это ведь Торгрим придумал всю эту затею и заставил тебя принять в ней участие, не правда ли?

— Торгрим?

— Торгрим сын Ульфа. Тот, которого называют Ночным Волком. Я знаю, что это его рук дело, что он стал предателем. Это всем известно. — Арнбьерн заметил, как на лице Морриган появилось понимание, решил, что его выпад достиг цели, и это только укрепило его оценку ситуации.

— Да, — подтвердила Морриган. — Именно так. Торгрим сам пришел к нам с этим планом. Чтобы опорочить и устранить тебя.

— Разумеется. Но он не настолько умен, как думает. Он сейчас здесь, с тобой, в Таре?

— Нет-нет. Ничего подобного, — рассеянно отозвалась Морриган и покачала головой. — Такой человек способен предать кого угодно. Мне следовало бы знать об этом. Я должна была поговорить с тобой и тогда встретила бы честного человека. Торгрим покинул нас и присоединился к нашим врагам. Они разбили лагерь за стенами. Ты нужен нам, Арнбьерн. Ты и твои воины нужны нам, чтобы стать нашими союзниками в битве, чтобы наголову разбить Торгрима с его людьми, и тогда сокровища Тары станут нашими.

Арнбьерн кивнул, хотя, говоря по правде, перспективы перед ним вырисовывались не слишком радужные.

— Чтобы наголову разбить Торгрима, говоришь?

— Да, — подтвердила Морриган, и голос ее окреп и зазвенел с новой силой. — У Торгрима примерно семьдесят человек, но мои воины опасаются атаковать их. А вот если ты присоединишься к нам, то на нашей стороне будет численное превосходство. Мои люди готовы сражаться, если ты поведешь их в бой, и тогда победа наверняка останется за нами.

Ее слова показались Арнбьерну вполне разумными, но оставалась еще одна нерешенная проблема.

— У нас нет оружия, — заметил он. — Оно… мы лишились его, когда… — сбивчиво начал он и умолк. Оба прекрасно знали, что стало с оружием норманнов, но Арнбьерн не рискнул озвучить свою мысль вслух.

— Мы сохранили ваше оружие, — успокоила его Морриган. — Мы вернем его вам. С благодарностью и извинениями.

— Ты вернешь нам оружие? Вот так просто возьмешь и вернешь? — У Арнбьерна зародились смутные подозрения. — Ты уже один раз обманула нас, и мне не хотелось бы, чтобы это повторилось.

— Мы сделали то, что должны были сделать, — отрезала Морриган. — Я уже говорила тебе, что меня волнует лишь безопасность Тары и ее жителей, и ради этого я готова на все. Если это означает вступить в вооруженную борьбу с фин галл, значит, я пойду на это. Я ведь не предлагаю вернуть вам оружие и свободу просто так. Сражайся вместе с нами против Торгрима, и они станут твоими.

Арнбьерн кивнул. Изложенное подобным образом, предложение Морриган выглядело вполне разумным. Если бы она собиралась обмануть его, то наверняка посулила бы золотые горы. Но она только что совершенно ясно дала ему понять, что ее предложение останется в силе только в том случае, если они объединятся в борьбе против Торгрима и его нового отряда. И поэтому сделка выглядела куда менее подозрительной. И, если уж говорить откровенно, весьма заманчивой для Арнбьерна.

— Я должен обсудить твое предложение со своими товарищами, — заявил он.

— У нас мало времени. Торгрим и его армия стоят у ворот. Я дам тебе полчаса, после чего приду за ответом. И ты должен будешь дать мне его.

После чего Арнбьерна вернули в главный зал столь же бесцеремонно, как и выдернули оттуда. Отряхнувшись, он потребовал к себе Болли, Ингольфа и Хроллейфа. Они собрались на возвышении, и Арнбьерн обрисовал им сложившееся положение дел и передал предложение Морриган.

— Лживая сука! — взорвался Хроллейф. — Мы что же, должны снова поверить ей? Неужели нам мало того, что она уже один раз одурачила нас?

— Она объяснила, почему поступила так, а не иначе, — возразил Арнбьерн, — и я, например, вполне удовлетворен ее словами. Как я и подозревал, вся эта история — дело рук Торгрима. Она хочет отомстить ему не меньше нас. И она предлагает нам возможность сделать это.

— Мне все равно непонятно, при чем здесь Торгрим, — заявил Ингольф. — Она рассказала тебе о той роли, которую он сыграл?

— Ей вовсе не нужно было этого делать, — отозвался Арнбьерн. — Она сказала мне, что Торгрим принимал активное участие в этом деле, что я уже знал и сам и о чем говорил тебе, и это — все, что нам нужно знать.

Он надеялся, что Ингольф не станет расспрашивать его дальше, потому что, пытаясь объяснить, какова роль Торгрима в этой истории, Арнбьерн вдруг сообразил, что не имеет ни малейшего представления, в чем она заключается. Ему было известно лишь, что Торгрим сделал нечто такое, результатом чего стало их пленение.

— Словом, все сводится к одному, — подвел итог Болли. — Мы или будем сидеть здесь, как свиньи, ожидая, когда нас поведут на бойню, или примем предложение Морриган и получаем шанс вернуть себе свободу. Если она даст нам в руки оружие, мы не сможем проиграть. Даже если мы погибнем, такая смерть все равно лучше, чем умереть пленником или рабом.

Собравшиеся согласно закивали, выслушав столь веские доводы. Если их выпустят из этой тюрьмы, то они могут погибнуть в схватке, а такая смерть всяко предпочтительнее, чем гниение заживо за запертыми дверьми.

Морриган вернулась через двадцать минут. Еще десять минут спустя норманны вышли строем из главного зала, впервые обретя некоторую свободу после той ночи, когда они отведали ирландской свинины.

Когда они вышли из зала на просторный внутренний двор крепости, оказалось, что идет дождь. Темное и сумрачное небо разразилось настоящим ливнем. По утоптанной земле растекались широкие лужи, пузырившиеся под ударами дождевых струй. Но проливной дождь нисколько не обеспокоил Арнбьерна и его людей. После отравления и заточения они были грязными и вонючими, и свежая дождевая вода, ниспосланная им богами, да еще в утро, которое не казалось слишком уж холодным, была похожа скорее на благословение, нежели на пытку.

Они толпой двинулись по двору, окруженные несколькими десятками стражников с опущенными копьями.

— А я-то думал, что мы стали союзниками, — проворчал Хроллейф.

— Морриган проявляет осторожность, только и всего, — возразил Арнбьерн. — Взгляни на это с ее стороны. Мы же легко можем опрокинуть всех вооруженных пехотинцев в Таре, даже без оружия, и на это у нас имеются веские причины. Разумеется, подобных мер предосторожности недостаточно, но она должна принять их.

Хроллейф снова недовольно фыркнул, но промолчал.

Наконец они подошли к большим дубовым воротам в пятнадцать футов высотой, главному пути, по которому можно было попасть в Тару или выйти из нее. Их тоже охраняли стражники, а чуть поодаль высилась целая гора мечей, копий, кольчуг и боевых топоров. Все то оружие, которое отобрали у них, когда взяли в плен после пиршества.

— Добро пожаловать, господин Арнбьерн!

Арнбьерн вскинул голову, прикрыв глаза ладонью от проливного дождя. На стене над воротами, немного в стороне, стояла Морриган в накидке, наброшенной на плечи, и капюшоне, накинутом на голову. Рядом с ней, в кольчуге и шлеме, с мечом на боку, возвышался тот самый мужчина, которого она представила как своего брата Фланна. Арнбьерн мельком подумал, а действительно ли он приходится ей братом.

— Морриган! — отозвался Арнбьерн. — А ты держишь слово.

— Разумеется, держу! — крикнула она в ответ. — Ты сам видишь, что ваше оружие уже здесь. Пусть твои люди возьмут каждый свое. А потом мы выступим вместе, фин галл и ирландцы, и дадим бой нашим врагам.

Арнбьерн повернулся, чтобы отдать приказ, но викинги уже устремились к куче оружия и принялись надевать кольчуги, подпоясываться перевязями с мечами и поправлять на головах шлемы. Позади них выстраивались в боевой порядок пехотинцы Тары, и шеренги их выглядели куда стройнее, чем разрозненные ряды норманнов. Они были готовы к выступлению, и через несколько минут то же самое можно было сказать и о людях Арнбьерна.

— Мы откроем ворота, — донесся сверху голос Морриган, и Арнбьерн вновь запрокинул голову. — Но враги совсем близко, и мы не хотим держать их распахнутыми слишком долго. Мой брат велит передать тебе, что твои люди, фин галл, выступят первыми, а пехотинцы Тары последуют за вами. — Она показала рукой куда-то за стену, но куда именно, Арнбьерн со своего места увидеть не мог. — Мы видим наших врагов, они еще в лагере и пока что не заняли поле. У вас будет достаточно времени, чтобы построиться, а потом вы сотрете их с лица земли.

Арнбьерн вытащил меч из ножен и пафосным жестом воздел его над головой.

— Мы готовы сражаться, мы готовы убивать или умирать, если будет на то воля Одина, отца всех богов! — прокричал он.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! — крикнула в ответ Морриган, к явному неудовольствию Арнбьерна.

Но, прежде чем он успел хотя бы придумать ответ, тяжелый засов вынули из петель и высокие дубовые ворота величественно распахнулись, открывая вид на поля и далекий лес, столь памятные Арнбьерну. Он повернулся, подняв меч еще выше над головой.

— Викинги, за мной! К победе или смерти!

Он двинулся вперед, все убыстряя шаг, и норманнское войско хлынуло вслед за ним. Он видел улыбки на их лицах, которые всего несколько часов назад были искажены яростью. Они были свободны, сжимали в руках оружие, и больше им нечего было желать.

Они миновали ворота и выплеснулись на утоптанную площадку, все сто пятьдесят человек под командованием Арнбьерна. Он отступил в сторону и мечом показал им на место, где они должны были выстроиться в боевые порядки, чуть севернее открытых ворот. Позади них, футах в пятидесяти или шестидесяти, показалась голова колонны ирландцев из Тары. Арнбьерн улыбнулся про себя. Эти ирландцы, с копьями, в кольчугах и шлемах, отнюдь не спешили, подобно викингам, вступить в бой. Они не рвались вперед, в отличие от него самого и его людей, а двигались медленной, но уверенной поступью.

«Я пошлю их в бой первыми», — подумал Арнбьерн. К чему напрасно жертвовать своими людьми, самыми умелыми и могучими воинами? Он прикажет пехотинцам Тары возглавить атаку, чтобы принять на себя первый удар, а потом уже в разрозненные ряды врага вклинятся его викинги и довершат разгром.

Он обернулся, ожидая, пока пехотинцы пройдут ворота, чтобы направить их туда, где они были нужны ему. Ирландцы все еще находились на территории крепости, в десяти футах от ворот, когда он услышал, как Фланн прокричал что-то, и, к удивлению Арнбьерна, колонна вдруг остановилась.

— Выходите сюда, трусливые ублюдки! — заорал Арнбьерн, но он даже не успел закончить фразу, как ворота с величественным грохотом захлопнулись и до него донесся скрежет засова, задвигаемого в петли.

Глава сорок вторая

Вам сулю прилюдно

Лихо смеха Хати,

Тунды смуты тарчей

Толстых, да бесчестье.

Сага о союзниках

Приглушенные голоса собеседников терялись в непрерывном стуке дождя по крыше шатра, и расслышать их реплики было нелегко. Но отец Финниан был благодарен уже за то, что ему не приходится шлепать по грязи какого-нибудь жалкого подобия дороги или мерзнуть, скорчившись от холода, в очередной бедняцкой лачуге с дырявой крышей. Шатер Руарка мак Брайна был просторнее, уютнее и обставлен гораздо лучше, чем дома многих бедных крестьян, с которыми ему приходилось делить кров и стол во время своих странствий.

— Мое единственное и главное желание — принести мир и стабильность в Брегу, — говорила тем временем Бригит. — Мой отец добивался Короны Трех Королевств, но я не горю желанием носить ее. Пока мы не установим мир в своем собственном государстве, вряд ли можно надеяться объединить все три королевства под одной рукой и изгнать фин галл.

Руарк, сидевший за небольшим столиком напротив Бригит, кивнул в знак согласия. Они втроем, Руарк, Бригит и Финниан, были единственными обитателями шатра. Слуг отослали прочь.

Снаружи, по бокам от входа, стояли двое часовых, и временами, когда ветер начинал особенно сильно трепать полог, их было видно изнутри.

«Господь благословил нас», — думал Финниан. Правда, это он сам устроил так, что Руарк мак Брайн вместе со своим войском оказался здесь, но зато Господь послал им Бригит в тот самый момент, когда она была им нужнее всего. Финниан брел впотьмах на ошупь, не будучи даже уверен в том, что поступает правильно. И вот, словно овен Авраама в чаще[40], появилась Бригит. Такого облегчения, как в тот момент, он не испытывал еще никогда.

— Пока на троне восседает Фланн, Брега не будет знать мира, — сказал Руарк. — Ри туата не придут к нему на помощь, а вскоре и вовсе начнут враждовать друг с другом. При — чем Фланн совершенно ясно дал понять Брендану мак Айдану, что не освободит трон по доброй воле.

— Когда я взойду на трон и укреплюсь на нем, то и ри туата объединятся вокруг меня, — заявила Бригит. — И вот тогда я смогу начать крепить союз с Уи Дунхада из Лейн- стера.

В тоне ее прозвучало нечто такое, что заставило Финниана отвлечься от своих раздумий. Он взглянул на нее. Но она смотрела не на него. Она смотрела на Руарка мак Брайна, а тот, в свою очередь, не сводил глаз с нее, и взгляд его показался Финниану необычайно глубоким и выразительным. В их разговоре проступили глубинные мотивы, выходившие далеко за рамки обсуждения простого вопроса, кто будет править и чем.

Он уже спросил себя, а не лучше ли ему выйти из шатра под каким-либо благовидным предлогом, когда вдруг чей-то голос, громкий и напряженный, положил конец переговорам:

— Господин Руарк! В Таре происходит что-то непонятное!

Руарк вскочил и выбежал из шатра прежде, чем Финниан и Бригит успели хотя бы осмыслить эти слова. Оба тоже быстро поднялись, но Финниан остановил Бригит, положив ей руку на сгиб локтя.

— Одну минуту, — сказал он, схватил накидку, лежавшую на походной кровати Руарка, и набросил ей на плечи, заодно накинув и капюшон на голову. — Я уверен, что господин Руарк не станет возражать, — добавил он, и оба, пригнувшись, вышли из шатра под проливной дождь и в хаос, в который, казалось, погрузился лагерь.

Повсюду метались люди, на бегу надевая шлемы и разбирая мечи, копья и щиты. Они услышали чей-то крик: «К оружию! К оружию!», и его подхватили в разных концах лагеря, в то время как воины поспешно вооружались и выстраивались в боевой порядок.

Руарка они обнаружили за линией палаток. Он смотрел вдаль, на длинную полоску открытой местности между лагерем и крепостью. Руарк стоял в окружении нескольких своих военачальников, среди которых был и Брендан мак Айдан, и они о чем-то негромко переговаривались, оживленно жестикулируя и не обращая внимания на суету за их спинами.

— Принцесса Бригит, отец Финниан, прошу вас, присоединяйтесь к нам, — окликнул их Руарк и сделал приглашающий жест. — Смотрите вон туда. — Он указал рукой на Тару. — Видите, из ворот вышли люди и остановились перед ними?

Финниан, прищурившись, пытался разглядеть хоть что-либо за пеленой дождя. Наконец он увидел их. Воины. Их было довольно много, во всяком случае, более сотни. Расстояние и погода не позволяли рассмотреть их во всех деталях, но, похоже, они были в шлемах и кольчугах, по крайней мере большинство, и доспехи их тускло блестели под дождем и пасмурным небом. Финниан заметил и яркие брызги цвета, которые, как он догадался, были раскрашенными щитами.

— Это люди из Тары? — поинтересовался он.

— Думаю, что да, — ответил Руарк, — хотя и не представляю, для чего им понадобилось оставлять крепость, где они были в безопасности, и выходить в поле. На месте Фланна я бы точно не стал этого делать, и потому был уверен, что и он не пойдет на это. Вот почему мы оказались не готовы к такому развитию событий.

Быть может, несколькими минутами ранее они действительно были не готовы, зато теперь воины выстроились в боевые порядки по обеим сторонам от Руарка и его военачальников. Пехотинцы Руарка не были сборищем обычных крестья г, отбывающих воинскую повинность перед своим господином, они были профессионалами, и это ощущалось во всем.

— И что вы намерены предпринять, господин Руарк, — сказала Бригит, — если мне будет позволено задать подобный вопрос?

— Пока еще не знаю, — отозвался Руарк. Он цедил слова медленно и размеренно, явно обдумывая на ходу всевозможные варианты. — Как только мы построимся, то выйдем вперед, на открытое место, где у нас будет пространство для боя и маневра. Но я не стану атаковать их. Я дам им возможность самим сделать первый шаг, чтобы понять, что они задумали. Кому-то может показаться, будто они допустили грубый промах, но я слишком хорошо знаю Фланна. Там происходит нечто непонятное, и потому я не стану спешить с выводами.

Финниан почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Он-то надеялся, что им удастся избежать кровопролития. И он, и Руарк были уверены, что простой демонстрации силы будет достаточно, чтобы убедить Фланна и Морриган пойти на переговоры и заключить мир. Но теперь все выглядело так, будто они готовы были сражаться, и в таком случае крови прольется немало. А это, в свою очередь, означало, что взывать к голосу разума уже бесполезно. Стоит только скреститься клинкам, и последний шанс на мирное урегулирование будет потерян навсегда.

— Они выстраивают стену щитов, — сказал Брендан мак Айдан.

Финниан видел, как вдалеке взад и вперед забегали люди, и буквально на глазах бесформенная толпа превратилась в ровную шеренгу со щитами, поднятыми на уровень груди, тусклые пятна цвета которых были хорошо различимы даже на фоне бурых стен Тары.

— В шеренгу становись! — крикнул Руарк громко, но спокойно.

В его голосе не было ни волнения, ни тревоги; таким тоном он мог окликнуть своего грума во дворе замка и приказать подвести к нему коня. Но за их спинами пехотинцы быстро выстраивались в боевые порядки, готовясь отразить любой выпад неприятеля. Сердце у Финниана разрывалось от гордости и боли. Ирландцы собирались воевать с ирландцами. Это было неправильно, и потому нечего было удивляться, что норманны с такой легкостью обосновались в его стране. От собственного бессилия его затошнило.

Отвернувшись от людей, выстроившихся перед воротами Тары, он окинул беглым взглядом поле и с удивлением заметил одинокую фигуру мужчины, идущего по открытой местности. Похоже, его больше никто не замечал, а если и замечали, то не удостаивали внимания. Один-единственный человек. Он не столько шел, сколько брел, спотыкаясь, и явно не отдавал себе отчета в том, что происходит вокруг.

И тут Финниан сообразил, кто это. Это был тот самый молодой норманн, который сопроводил Бригит ник Маэлсехнайлл в лагерь Руарка.

«Хотел бы я знать, что у него на уме», — подумал Финниан.

Арнбьерн почувствовал, что паника вот-вот захлестнет его, подобно приливной волне, и попытался взять себя в руки. Его обуял не страх перед врагом, возможным ранением или даже смертью, нет, он испугался того, что Морриган вновь одурачила его. Он знал, что не вынесет повторного унижения.

— Во имя Тора, что все это значит? — проревел Хроллейф Отважный, когда огромные ворота захлопнулись за ними.

Тот же самый вопрос пронзительным криком отдавался в ушах Арнбьерна. Гул голосов растерянных викингов стал громче, заглушив даже шум дождя, капли которого барабанили по шлему Арнбьерна, и эхо разрозненных мыслей, отдававшееся у него в висках. Он хотел крикнуть им, чтобы они заткнулись, но не осмеливался, боясь, что они не послушаются.

— Вон там, смотрите! — подал голос Ингольф и указал вдаль, на противоположный конец поля у подножия пологого склона.

Вдалеке виднелся лагерь, расположенный примерно в миле от них, лагерь, который, очевидно, и имела в виду Морриган, когда показывала на него со стены. Скорее всего, это и были те враги, с которыми снюхался Торгрим. И тут вдруг на Арнбьерна снизошло озарение, внезапное и болезненное, словно коварный удар, нанесенный исподтишка.

«Ах ты, лживая сука», — подумал он, а потом, повысив голос, чтобы его можно было расслышать за шумом дождя, обратился к своим людям:

— Вот что задумали ирландцы. Они знают: мы сделаем, что угодно, лишь бы отомстить Торгриму и прочим предателям, и потому оставили нас одних, чтобы мы сражались вместо них! — Звук собственного голоса и слова понравились ему самому, и он вдохновенно продолжал: — Что ж, прекрасно. Если они не хотят сражаться, как подобает настоящим мужчинам, то предлагаю убить всех тех, кто расположился там с Торгримом, а потом вернуться и прикончить заодно этих жалких, лживых ублюдков за стенами Тары!

Он ожидал, что ответом ему будет дружный и одобрительный рев, но взамен получил лишь недоуменные взгляды. Арн- бьерн растерялся окончательно, хотя и не удивился, когда первым заговорил Хроллейф, который сначала многозначительно откашлялся, а потом и презрительно сплюнул в сторону далекого лагеря.

— Торгрим? — проревел он, поскольку, похоже, разговаривать иначе просто не умел. — Да, кроме тебя, никому нет никакого дела до Торгрима! Откуда ты знаешь, что он вообще находится там? Кто тебе сказал об этом?

Арнбьерн предпочел промолчать, поскольку сообразил, что, ответив, лишь выставит себя круглым дураком. К несчастью, угадать правду было совсем несложно, что Хроллейф и сделал.

— Клянусь загноившимся глазом Одина! — взревел он. — Это ведь была та ирландская сука, Морриган, верно? Порази меня молот Тора, неужто ты веришь всему, что она говорит? Честное слово, сдается мне, если бы она сказала тебе, что испражняется серебряными слитками, ты поспешил бы подставить руки ковшиком ей под задницу!

Арнбьерн почувствовал, как жаркий румянец заливает ему лицо, и беспомощно огляделся, словно в поисках подходящего ответа, но ничего не придумал. К счастью, его спас Ин- гольф.

— Смотрите! — воскликнул он. — Они вооружаются и выстраиваются в боевые порядки!

И все викинги обратили свои взгляды на далекий лагерь, где люди засуетились, словно муравьи в разворошенном муравейнике. В их действиях были заметны спешка и беспорядок, как если бы их застали врасплох, в чем, строго говоря, не было ничего удивительного. Кем бы они ни были, но если они пришли сюда сражаться, то, скорее всего, не предполагали, что люди в Таре отважатся покинуть крепость и встретиться с ними в чистом поле. Арнбьерн, во всяком случае, ни за что не сделал бы подобной глупости, будь у него выбор.

— Судя по всему, они хорошо вооружены и многочисленны, — продолжал Ингольф. — К чему нам драться с ними? У нас есть оружие и свобода. Наши корабли, наверное, до сих пор ждут нас там, где мы оставили их. Вот что я скажу: пусть ирландцы убивают ирландцев, а мы возвращаемся в Дуб-Линн.

Викинги встретили его слова одобрительными возгласами и согласно закивали в ответ. Арнбьерн поджал губы. Как ему ни хотелось, но он не осмеливался приказать им атаковать врага на дальнем краю поля. Он был почти уверен, что его попросту проигнорируют, а еще одного унижения он не переживет.

Торгрим!

— Мы не можем просто повернуться к ним спиной и уйти, — возразил Хроллейф, чем заронил в душу Арнбьерну искорку надежды, которая, впрочем, тут же угасла, когда здоровяк добавил: — Если они атакуют нас, а мы окажемся не готовы отразить их нападение, они убьют нас всех. Мы должнывыстроить стену щитов и отступить организованно, не сводя глаз с врага и прикрываясь щитами.

И это предложение было встречено с энтузиазмом. Отдавать приказы не было нужды. Норманны прекрасно знали, как надо выстраивать стену щитов, что они и проделали, быстро и аккуратно. Арнбьерн видел, какой эффект произвели ихдействия на врага в далеком лагере. Люди, доселе бесцельно метавшиеся среди палаток, моментально составили внушительную шеренгу воинов в кольчугах и шлемах, протянувшуюся от одного края лагеря до другого. По сравнению с ними, их количеством, вооружением и дисциплиной, викинги выглядели жалко и убого.

— Отлично! — прокричал Хроллейф. — Будьте готовы отступить. Медленно и осторожно, сохраняя строй. Мы достойно встретим этих ублюдков, если они пойдут в наступление, но если они останутся на месте, мы вернемся к кораблям.

Взгляды норманнов были прикованы к тяжеловооруженной пехоте вдали, викинги ждали, что вот сейчас там сделают первый шаг, пойдут вперед, врубятся в стену их щитов, и их противостояние превратится в кровавую мясорубку.

Этого ждали все, кроме Арнбьерна. Вдруг какое-то смутное движение привлекло его внимание, и он обернулся, глядя на поле чуть поодаль от стены щитов. Там виднелась одинокая фигура мужчины, неспешно идущего куда-то, словно отправившегося на прогулку, вот только он не столько шел, сколько брел, спотыкаясь, под проливным дождем.

«Во имя Локи, кто бы это мог быть?» — изумился про себя Арнбьерн. Человек выглядел пьяным. Да и разве стал бы трезвый шататься по открытому месту между двумя армиями, готовыми наброситься друг на друга — чего он, похоже, решительно не замечал.

Но было в его облике, мощной фигуре и в том, как он двигался, нечто знакомое. Арнбьерн прищурился, вглядываясь в него сквозь пелену дождя. А потом его словно громом поразило. «Харальд? — подумал он. — Харальд сын Торгрима?»

Оба вернулись к прежним ролям с такой легкостью, словно надели хорошо разношенную обувь. Орнольф громогласно распоряжался и сыпал бранью и насмешками, а Торгрим осуществлял действительное руководство, принимая решения, которые должен был принимать Орнольф, не желавший отвлекаться на подобную ерунду. Впрочем, этот негласный уговор никого не вводил в заблуждение. В конце концов, они всего лишь распределили обязанности самым прагматическим образом, в соответствии со своими наклонностями и сильными сторонами.

Торгрим не хотел, чтобы их присутствие обнаружили. Он понимал, что неожиданность — самое мощное оружие, и, подобно многим бесценным вещам, однажды утраченное, возвращению оно не подлежало. И поэтому по его команде только он сам, Орнольф и еще несколько викингов выступили из-за линии деревьев на опушку, откуда дорога убегала через поля и взбиралась по склону холма к стенам Тары, гордо высившимся на его вершине. Вряд ли из крепости или из лагеря на другом конце поля кто-то смог бы разглядеть небольшую группу людей, но тем не менее они старались не отходить далеко от опушки, укрываясь в густых зарослях папоротника, почти невидимые на фоне деревьев.

Он рассчитывал, что прочие викинги будут держаться поодаль, но скорее он остановил бы прилив голыми руками. Поэтому, подобно все тому же приливу, норманны неумолимо продвигались вперед, все ближе подбираясь к опушке. Однако они понимали, чего хотел от них Торгрим, и потому прятались под деревьями, не обнаруживая себя, но выбирая такое место, откуда могли бы наблюдать за происходящим. Поскольку их поведение не грозило разрушить элемент внезапности, Торгрим и не пытался отогнать их назад.

— Взгляните вон туда, — сказал он, показывая на крепость.

Вдали угадывалось какое-то движение, которое, как ему показалось, означало, что высокие дубовые ворота распахнулись настежь. Мгновением позже оттуда вышел отряд, соблюдая некое подобие боевого порядка, но не так строго, чтобы их можно было принять за регулярные войска.

— И что ты о них думаешь? — осведомился Орнольф.

— Прежде чем думать, я хотел бы рассмотреть их получше, но с такого расстояния я почти ничего не вижу, — отозвался Торгрим.

— Ха! С приближением почтенного возраста твои глаза утратили былую зоркость, Торгрим Ночной Волк! — заявил Орнольф.

Торгрим улыбнулся. Он знал, что Орнольф, будучи старше его почти на двадцать лет, в лучшем случае мог отличить крепость от холма, на котором она располагалась. Однако, вместо того чтобы указать Орнольфу на его собственные недостатки, он повернулся к Старри, укрывшемуся вместе с ними в зарослях папоротника.

— А ты что скажешь, Старри?

Все органы чувств берсерка — слух, зрение, осязание и обоняние — казалось, обрели сверхъестественную остроту. Он шагнул вперед и приложил руку козырьком ко лбу, прикрывая глаза от дождя жестом, каким кто-либо, кому не довелось жить в Ирландии, защищал бы глаза от солнца.

— Вооруженные люди, — обронил наконец Старри. — Их там наверняка больше сотни. Но при этом я не думаю, что это ирландцы. Судя по их оружию, щитам и тому, как они ведут себя, я бы сказал, что они больше похожи на норманнов. — Развернувшись, он уставился в противоположную сторону. — Но кем бы они ни были, они приковали к себе все внимание людей из лагеря. Ты только взгляни на них, они суетятся, как цыплята в курятнике, в который пробирается лиса!

Происходящее там казалось Старри очень забавным, хотя Торгрим смог разглядеть в далеком лагере лишь намек на волнение, а у ворот Тары он смутно различал столпившихся там людей. Некоторое время оба хранили молчание, глядя на две далекие армии и ожидая дальнейшего развития событий. На первый взгляд, дело зашло в тупик, оба войска пристально следили друг за другом, не спеша при этом сделать первый шаг. Но равновесие было хрупким, сродни чувству, которое испытывает человек, ступая на тонкий лед и зная, что в любую минуту может провалиться в ледяную воду.

«Кто они такие? — спросил себя Торгрим, глядя на людей, только что вышедших из Тары. — Если они не ирландцы, то кто же?» Если они и впрямь были норманнами, то самый логичный ответ заключался в том, что это люди Арнбьерна. Но он не мог представить себе, чтобы Морриган, которая приложила массу усилий к тому, чтобы отравить их и взять в плен, вдруг ни с того ни с сего вернула им оружие и свободу.

«Быть может, это как-то связано с воинским лагерем?» — подумал он. Мог ли Арнбьерн заключить соглашение с Морриган, согласно которому получил свободу для себя и своих людей в обмен на сражение с новой армией? Такое предположение имело смысл. Торгрим вполне мог представить себе, что Арнбьерн пошел бы и на сделку с дьяволом, лишь бы освободиться из ирландского плена. В обмен на свободу он готов был пообещать, что угодно.

— И что теперь? — полюбопытствовал Орнольф, кивая в сторону Тары.

— А теперь они строят стену щитов, — ответил Старри.

Торгрим увидел, как отряд воинов у ворот крепости пришел в движение, но ему пришлось поверить на слово Старри в том, что они выстраиваются в боевой порядок. Такие подробности он не мог рассмотреть при всем желании.

— Только ирландцы способны превратить столь простую вещь, как битва, черт знает во что! — рыкнул Орнольф. Клянусь задницей Тора, хотел бы я знать, что они задумали и что теперь будем делать мы?

— Мы будем знать больше после того, как вернутся Ха- ральд и Бригит, — отозвался Торгрим. — Но, похоже, это их война, которая нас никоим образом не касается.

Мысли Торгрима сейчас занимали совсем иные соображения. Первое заключалось в том, что их шансы ограбить Тару резко уменьшились с появлением на сцене не одной, а сразу двух армий. А вторым было осознание того факта, что Орнольф приплыл сюда на корабле, отобранном им у датчан. У Торгрима появился свой корабль, и это означало, что отныне он располагал средством самостоятельно вернуться в Вик, не связывая себя обязательствами перед очередным ублюдком вроде Арнбьерна.

— Ну, и где же мальчик? — пожелал узнать Орнольф. — Что-то долго его нет. Надеюсь, он не устроит брачные игры в лесу со своей принцессой, подобно диким кабанам. Знаешь ли, он — мой внук, и если они вынашивают такие планы, то нам придется долгонько ждать их возвращения.

Голос Орнольфа очень походил на дождь — такой же нудный и почти лишенный всякого смысла. Так что спустя некоторое время Торгрим перестал обращать на него внимание, как и на дождь, Он обвел взглядом раскисшее под ливнем поле, от крепости до лагеря, пытаясь угадать, каким будет следующий ход воинов в них. Но, так или иначе, их это уже не касалось. Как только вернется Харальд, они отправятся в обратный путь к реке. К его кораблю.

И вот тогда Торгрим заметил, что к ним направляется какой- то человек. Он был еще далеко, но явно шел в их сторону. Причем двигался он очень медленно, без какой-либо определенной цели, и не столько шел, сколько брел, пошатываясь, словно пьяный. От них его отделяло изрядное расстояние, да и за стеной дождя его было плохо видно, но в его фигуре и манерах было что-то до боли знакомое.

— Старри, — сказал Торгрим.

— Да. Это он.

— Харальд?

— Харальд Крепкая Рука. Твой сын. Да, это он. И он один.

Торгрим кивнул. Один… Это о многом говорило. А потом в голову ему пришла другая мысль:

— Он ранен?

Старри приставил ладонь козырьком ко лбу и несколько мгновений молча всматривался вдаль.

— Трудно сказать, — наконец ответил он. — То ли да, то ли нет. Но он бредет один, не таясь, меж двух армий, и его это, похоже, нисколько не волнует.

— Я иду за ним, — заявил Торгрим.

— Я пойду с тобой, — сообщил ему Старри.

— Нет, — отрезал Торгрим. — Здесь царит хрупкое равновесие. Если мы подтолкнем одну чашу весов, оно рухнет.

— Двое не подтолкнут его. Больше — запросто, но только не двое.

Торгрим задумался над его словами. Два человека могли склонить чашу весов в одну из сторон, а могли и не склонить. Но Старри хорошо иметь рядом, когда он владеет собой. Более того, а вдруг Харальда придется нести? Торгрим вовсе не был уверен, что справится с этой задачей в одиночку.

— Ладно, идем, — проворчал он, и они вдвоем вышли из кустов, ступили в траву, которая доходила им до середины лодыжек, и зашагали сквозь дождь по зеленому полю Ирландии.

Харальд шел, потому что ноги, казалось, сами несли его, хотя и без его участия. Каждый шаг, похоже, приближал его к тому месту, откуда он отправился в путь, но он не был в этом уверен, и это его нисколько не волновало. Его вообще больше ничто не волновало. Он даже не знал, где ему хотелось бы очутиться.

А теперь ты можешь идти… Именно так она ему и заявила. А теперь ты можешь идти… Ее слова снова и снова звучали у него в ушах, как неумолчный колокольный перезвон. Вот он стоит в палатке, и впервые за несколько часов на него не льется дождь. Отблески пламени свечей падают на ее матовую влажную кожу. Одежда облепила ее тело, которое по-прежнему остается гибким и сильным, хотя промокшее насквозь платье, туго обтягивающее живот, явственно выдает ее положение, делая его намного заметнее, чем когда-либо раньше. На лице ее написано высокомерие, которое она иногда на себя напускает. И от этого она кажется еще красивее.

А теперь ты можешь идти… Словно он был самым обычным слугой, мальчишкой на побегушках, которого можно отпустить взмахом руки. И он повиновался. Он слышал ее голос.

— Ты носишь нашего ребенка! — крикнул он куда-то в дождь, но слова его прозвучали протяжным стоном, а не призывом или упреком.

Харальд понятия не имел, в чьей палатке они оказались, но, судя по всему, Бригит это было прекрасно известно. Ее слова оглушили его, как удар дубинкой по голове. Если бы это было не так, если бы он мог думать, то вытащил бы из ножен свой меч и убил бы там всех, за исключением Бригит. Зарубил бы их всех, а Бригит вернул бы туда, где ей было самое место. Он бы убил их всех или погиб бы сам.

Но он так опешил и растерялся после того, как она небрежным взмахом руки отпустила его, что покорился ей. Он уже прошел половину обратного пути, когда вдруг сообразил, как должен был поступить.

— Как ты могла так обойтись со мной? — вскричал он.

Его разум отказывался осознавать всю глубину подобного предательства. Он вспомнил о том, как, уходя в море на корабле, когда земля терялась из виду, смотрел на волны и думал о том, как глубока бездна под ним. Мысли об этом вызывали у него беспокойство и едва ли не панику. И вот сейчас он испытывал нечто похожее, и, хотя под ногами у него была не палуба корабля, ему казалось, будто он тонет, все глубже проваливаясь во мрак.

Он был почти уверен, что плачет, но в такой сильный дождь утверждать подобное со всей определенностью было бы опрометчиво, чему он только радовался. Струи воды текли по его лицу, попадая в глаза, которые все равно почти ничего не видели, и потому он не сразу заметил двух мужчин, идущих ему навстречу. А заметив, резко остановился и принялся смаргивать капли дождя с ресниц. Он потянулся за мечом, но тут же понял, что не имеет ни силы, ни желания защищаться, и вновь уронил руку вдоль тела.

Они подошли ближе, и Харальд сообразил, что в них угадывается что-то до боли знакомое. Он смахнул капли дождя с глаз и пригляделся к ним внимательнее. А потом он узнал их.

«Отец? Старри? Ну конечно…», — подумал он. Ведь он возвращался к ним, к своим людям, неосознанно и машинально.

Вид двух мужчин, идущих ему навстречу, вселил в него надежду и покой, словно он шагнул из-под проливного дождя в жарко натопленную сухую комнату. Рядом с отцом он всегда чувствовал себя именно так.

«Он был прав… — На Харальда снизошло озарение — И насчет Бригит, и насчет всего остального». И с этой мыслью все теплые чувства исчезли, теперь он испытывал унижение и отчаяние. Он, Харальд сын Торгрима, Харальд Крепкая Рука, был так уверен в себе. Он научился говорить по-ирландски. Он настаивал, что не желает возвращаться в Вик, что в Ирландии его ждет новая жизнь. Он восстал против своего отца и даже поднял на него руку. Он уже видел себя на троне Тары.

А ведь Торгрим был прав с самого начала. Этого Харальд вынести уже не мог.

«Нет, нет, нет», — подумал он. Отец не станет насмехаться над ним или поминать прошлое, но от этого ему будет не легче. Ему станет лишь еще хуже, собственно говоря. А вот дед посмеется над ним вволю. Харальд уже буквально слышал его смех.

Нет, он этого не вынесет. Он сделает то, что должен был сделать с самого начала. Он уведет Бригит с собой или погибнет. Разумеется, второй вариант казался куда вероятнее, но это уже не имело никакого значения. Харальд не мог вернуться к своим соотечественникам после того, как выставил себя полным идиотом.

Отец и Старри были уже так близко, что он различал их вполне отчетливо. Отец махал ему рукой, и даже сквозь шум дождя Харальд расслышал, как он окликает его по имени. Юноша почувствовал, как ослабевает его решимость, но стиснул зубы и заставил себя вновь вспомнить стыд и боль, которые испытывал всего мгновение назад.

Рука его потянулась к поясу, и пальцы нащупали знакомую рукоять меча. Он вытащил клинок из ножен, чувствуя, как тот привычно лег ему в руку.

«А ведь я так и не дал тебе имени», — подумал он, окидывая взглядом длинное обоюдоострое лезвие. В общем-то, он не раз предпринимал подобные попытки, но в голову ему не приходило ничего стоящего.

«Вестник Возмездия, вдруг подумал он. — Да, вот подходящее имя. Вестник Возмездия». Он взглянул на меч.

Все то время, что нам осталось быть вместе, я буду называть тебя Вестником Возмездия, — сказал Харальд. — Не думаю, что это продлится долго, во всяком случае, на этой земле. — С этими словами он повернулся лицом в сторону лагеря, из которого ушел совсем недавно.

Он увидел солдат, выстроившихся в неровную ломаную шеренгу, не в стену щитов, а нечто подобное. Он зашагал к ним, решительно и целеустремленно, ускоряя шаг. Размеренная ходьба сменилась легкой трусцой, а потом он перешел на бег, держа Вестник Возмездия над головой. В груди у него зародился боевой клич, а потом и сорвался с губ, переходя в дикий и первобытный кровожадный вой. Харальд ринулся в битву, совсем один, а над полем, опережая его, катилось громкое эхо.

Глава сорок третья

Грозен натиск викингов.

Пламя жгло жилища.

В городских воротах

Яростно я дрался.

Сага об Эгиле

Торгрим и Старри замерли, как вкопанные, потрясенные совершенно неожиданным поступком Харальда.

— Клянусь молотом Тора, что он задумал? — воскликнул Торгрим.

Несколько мгновений они наблюдали за тем, как юноша ускорял шаг, потом воздел над головой меч и испустил боевой клич.

— Что, во имя богов… — растерянно повторил Торгрим. Он оглянулся на Старри, но тот не сводил глаз с Харальда, машинально потирая расщепленный наконечник стрелы, болтавшийся у него на шее, и широко улыбаясь при этом.

— Он несет битву врагу, — сказал наконец Старри. Никто из нас, жалких старух, стоящих вокруг, не способен на это, кроме него.

— Врагу? — переспросил Торгрим, кивая на лагерь. Мы даже не знаем, кто они такие. Кроме того, он просто не сможет драться с ними и победить их в одиночку. Ну, и что мы теперь будем делать?

Старри перевел взгляд с Харальда на Торгрима и посмотрел ему прямо в глаза. В глазах самого берсерка уже плясали сумасшедшие искорки, столь хорошо знакомые Торгриму, которые появлялись всегда, когда назревала хорошая драка и Старри готов был принять в ней участие.

— Торгрим Ночной Волк задает мне такой вопрос? — сказал он. — Что мы будем делать? Мы поможем ему!

С этими словами Старри отпустил наконечник копья, выхватил из ножен свой короткий меч, сорвал с пояса боевой топор и прыгнул вперед, взяв с места в карьер, словно испуганный олень, в мгновение ока перейдя на бег. И не просто бег. Он мчался, размахивая оружием и завывая, подобно сумасшедшему берсерку, которым и был на самом деле.

Торгрим вдруг ощутил себя ужасно одиноким. Его сын и друг бежали со всех ног навстречу битве, которая даже еще не началась, его люди остались за линией деревьев, а сам он стоял на открытом месте под проливным дождем. На какую-то долю секунды он застыл, нерешительно глядя то вперед, то назад. А потом, взвыв от отвращения и злости на себя, он выхватил из ножен меч и повернулся лицом к лесу у себя за спиной.

— К оружию! К оружию! Ко мне! За мной! выкрикнул он так громко, насколько позволял ему зычный голос. Ко мне!

Викинги высыпали из-за деревьев подобно прибою, разбивающемуся о прибрежные камни. Только что лес стоял неподвижный и замерший, а в следующий миг из-за деревьев с дикими воплями выскочили норманны, размахивающие оружием, яростные и неукротимые, и несокрушимой волной помчались вперед. Торгрим выждал несколько секунд, дабы убедиться, что в атаку пошли все, что они с разбегу проскочат открытое пространство и что ему нет более нужды подгонять их. Убедившись, что они идут вперед и вступят в бой так быстро, насколько это вообще в человеческих силах, он развернулся, поднял Железный Зуб над головой и побежал вслед за Харальдом и Старри на врага, которого даже не знал.

Руарк мак Брайн увидел их первым. Остальные, Брендан мак Айдан, его военачальники и Бригит — все они смотрели в сторону Тары, когда Руарк заметил движение справа от них.

— Вот они, — обронил он. — Жалкое дурачье.

С такого расстояния — почти в целую милю — он не мог разглядеть всех деталей, но орду людей, бросившихся в беспорядочную и неорганизованную атаку, нельзя было принять за что-либо другое. Они выскочили из-под деревьев, где вполне успешно скрывались до сих пор, и Руарк даже не подозревал об их присутствии. Но они не сумели воспользоваться своим преимуществом. Даже от норманнов он ожидал более организованного выступления, стены щитов или строя, который они называли «свиньей», но здесь и сейчас они просто толпой понеслись в атаку, совершая настоящее самоубийство.

— Это — повод для беспокойства? — поинтересовалась Бригит. В голосе ее не чувствовалось особой тревоги.

— Не думаю, — отозвался Руарк. — Это было разумно с их стороны — укрыть правое крыло своей армии за деревьями. Его вполне можно было бы применить с большей пользой. Им следовало бы подобраться к нам поближе по лесу, как это сделал тот юный норманн, который привел вас сюда. Мы ведь даже не подозревали о вашем появлении. Если бы они действовали именно так, да еще и выбрали нужное время для нападения, то могли бы смять и опрокинуть наш правый фланг. Сейчас же они только устанут, пробежав через все поле, а мы не просто предупреждены заранее — мы преспокойно можем вздремнуть, прежде чем они доберутся сюда.

Его военачальники одобрительно загудели.

— Наши приятели вон там, — вмешался в разговор Брендан, показывая на Тару и подхватывая нить рассуждений своего повелителя, — тоже пойдут в атаку, надеясь зажать нас в тиски между двумя армиями.

— Но ведь вы и впрямь окажетесь между ними, не так ли? — спросил Финниан. — В конце концов, у них две армии, а у вас одна.

— Мы разделимся на левое и правое крыло. У нас достаточно людей, а они, в конце концов, всего лишь язычники, — заметил Руарк, — на первый взгляд, по крайней мере. Мы выдвинемся вперед на несколько сотен ярдов и встретим их в поле. Сражаться в тесноте лагеря нет никакой необходимости.

Он сказал это исключительно ради Бригит и отца Финниа- на. Ему не было нужды растолковывать ход своих мыслей Брендану мак Айдану и другим военачальникам. Они были весьма опытными и сражались вместе уже достаточно долго, чтобы не ждать от него столь простых распоряжений. И действительно, Руарк еще объяснял сложившееся положение, когда Брендан и остальные отвесили быстрые поклоны в его сторону и поспешили к своим людям, чтобы выстроить их в боевые порядки.

«Так кто же вы такие?» — спросил себя Руарк. Люди, выскочившие из-за деревьев — это, несомненно, те фин галл, которые сопровождали Бригит из Дуб-Линна. Во всяком случае, так она уверяла. Но кто же тогда те, которые вышли из ворот Тары? На первый взгляд, они действовали заодно с людьми Бригит, в противном случае они наверняка отступили бы перед лицом его армии. Или Морриган обзавелась своим собственным войском, состоящим из фин галл? Или Бригит ведет двойную игру?

Руарк тряхнул головой.

— Отец Финниан, — сказал он, — почему в Ирландии все так чертовски сложно и запутанно?

Стену щитов строили для того, чтобы держать оборону на месте или наступать всей шеренгой. Но она не годилась для отступления, и потому викинги под командованием Арнбьерна прошли не более двадцати ярдов, когда примерно в миле от них из леса выскочили другие люди, как раз с того направления, в каком отступало войско Арнбьерна. А он даже не замечал их до тех пор, пока Хроллейф Отважный не взревел:

— А это еще кто? Клянусь богами, такое впечатление, что они свалились прямо с неба!

Арнбьерн повернулся и увидел сотню или около того людей, выбежавших из-под прикрытия деревьев вслед за Харальдом сыном Торгрима, который теперь мчался туда, откуда пришел. Нахмурившись, Арнбьерн покачал головой и попытался понять, что бы все это значило. Кто эти люди? И где был Торгрим, с ними или в том далеком лагере? Или его вообще не было поблизости?

Хроллейф снова заорал:

— Боги не слишком высокого мнения о нашем отступлении, да и я, если на то пошло, полностью согласен с ними!

— Посмотри вон туда, Арнбьерн, — сказал Ингольф.

Арнбьерн отвел взгляд от нового войска и взглянул туда, куда указывал своим мечом Ингольф. Всего минутой ранее пехотинцы в лагере держали свободный строй, не обращая ни малейшего внимания на отступление Арнбьерна. Зато теперь они проявили к ним явный интерес. С высоты холма викинги видели, как пехотинцы разделились на два отряда. Один должен был отразить нападение воинов из леса, а второй готовился к наступлению на стену щитов Арнбьерна.

— Они думают, что те приятели, которые выбежали из леса, — часть наших сил, — сказал Арнбьерн.

— Разумеется. А что еще они могли подумать, ты, чертов идиот? — взревел Хроллейф.

— Ладно, Хроллейф, раз ты у нас такой умник, то скажи нам, кто эти люди? — заявил Болли сын Торвальда, вставая рядом с Арнбьерном и показывая на воинов, бегущих из леса,

— Не знаю! Клянусь задницей Тора, откуда мне знать? Ингольф, а ты что скажешь?

Но Ингольф в ответ лишь покачал головой.

— Не знаю и знать не хочу. Какая нам разница? Пехотинцы вон там, внизу, готовятся атаковать. Мы можем развернуться и, как трусливые девчонки, удрать обратно к своим кораблям или можем пойти в наступление, как подобает настоящим мужчинам. Что вы выбираете?

Остальные были явно согласны с Хроллейфом в том, что хватит им пятиться, а тут еще их боевой дух укрепился при виде вопящих норманнов на их левом фланге, находящихся теперь на расстоянии полумили и отчаянно бегущих прямо на врага. По шеренге прокатился воодушевленный рев, с каждым мгновением становясь все громче, мечи взметнулись в воздух или заколотили по щитам, приветственные крики сменились боевым кличем, и шеренга без приказа прекратила отступать и перешла в атаку, вниз по покатому склону холма, прямо на врага, уже устремившегося в бой.

Нога Торгрима угодила в какую-то ямку, скрытую в траве. Он споткнулся, пробежал еще несколько шагов, но сумел удержать равновесие и не упасть, после чего помчался дальше. И все-таки он выдохся, понял Ночной Волк. В груди у него жгло как огнем, ноги отчаянно болели, дыхание сбилось. На самом деле он действительно хотел споткнуться и упасть в мягкую зеленую траву, а потом лежать без движения, подставив лицо прохладному дождю. Он хотел остановиться. Просто остановиться.

Шатаясь из стороны в сторону, он таки пробежал еще несколько шагов, а потом встал, потому что совершенно выбился из сил. Старая рана в боку пульсировала болью, но она уже слишком хорошо зажила, чтобы открыться вновь без помощи извне. Он согнулся чуть ли не пополам, упершись руками в колени и хватая воздух широко раскрытым ртом. Спустя несколько мгновений Торгрим поднял голову. Харальд и Старри удалялись от него с той самой минуты, как он бросился за ними в погоню. Он-то воображал, что догонит их, прикажет остановиться и вернуться к остальным. Потому что иначе они погибнут ни за грош, если будут и дальше мчаться вдвоем прямо на вражеский строй.

Но очень скоро он понял, что не сможет ни догнать их, ни даже пересечь все поле без остановки. Было время, лет десять назад или чуть больше, когда он не только не отстал бы от них ни на шаг, но еще и опередил бы, однако те деньки безвозвратно канули в прошлое. Поэтому он стал кричать, чтобы они остановились, но к тому времени настолько запыхался, что уже не мог перекрыть голосом шум дождя. А потом он окончательно выдохся и остановился.

Тяжело дыша, Торгрим выпрямился и обернулся, чтобы узнать, как там викинги Орнольфа. Поначалу у него была фора в четверть мили, но теперь их разделяли всего каких-то два десятка ярдов. А позади них, тоже безнадежно отстав, ковылял Орнольф Неугомонный.

«Что ж, по крайней мере, не я буду последним», — подумал Торгрим. Выпрямившись во весь рост, он подождал, пока викинги не окажутся совсем рядом, и тогда вскинул вверх обе руки, останавливая их. Он не мог помешать Харальду и Старри в их погоне за смертью, но зато мог не позволить остальным бестолково погибнуть в кровавой мясорубке только из-за недостатка дисциплины. И тогда, быть может, они еще успеют настигнуть Харальда и Старри вовремя.

— Строимся «свиньей»! — выкрикнул он, и слова его прозвучали как надсадный хрип, а не как властное распоряжение, к чему он стремился. — Я пойду первым, за мной становись!

Он окинул их взглядом, своих людей, которых даже не успел узнать толком, пока не нашел того, кого искал. Это был настоящий гигант, медведь, а не человек, ростом в шесть футов с лишком, широкоплечий и крепкий, как дуб. Меч в его руках казался игрушечным, а щит походил на мелкую тарелку.

— Эй ты, как тебя зовут?

— Годи.

— Годи, ко мне. Остальные, быстро строимся!

Строй «свиньей», или «стрелой Одина», предназначался для того, чтобы проламывать стену щитов. Два воина становились впереди, образуя острие, за ними шли уже трое, потом четверо, затем пятеро и такдалее, создавая нечто вроде огромного наконечника стрелы, способного проломить стену из перекрывающихся щитов и превратить организованное сражение в массовое побоище, в чем традиционно были сильны викинги.

— Торгрим, возьми мой щит.

Один из норманнов — Ночной Волк даже не знал его имени — шагнул вперед, протягивая ему раскрашенный в красный и белый цвета деревянный диск.

— Спасибо, — отозвался Торгрим. Он оставил свой щит позади, потому что, отправляясь за Харальдом, никак не рассчитывал, что придется сражаться, а потом в пылу преследования и вовсе забыл о нем.

«У Харальда нет щита, — мелькнуло у него в голове, — и у Старри тоже». Впрочем, Старри никогда и не носил его, поскольку не нуждался в том, что могло помешать ему погибнуть славной смертью на поле брани. Но Торгриму не хотелось думать о том, что Харальд врубится в стену щитов, не имея никакого прикрытия.

— Вперед, за мной! — прокричал он, вновь обретя голос. — Вперед, и прикончим этих жалких шлюхиных сынов! Смерть им!

Ответом ему был восторженный рев, громкий и единодушный, потому что его люди прониклись боевым духом. Они не задумались над тем, что даже не знают, кто на сей раз выступает в роли врага и почему нужно сражаться с ним насмерть.

Отвернувшись, Торгрим вновь зашагал по полю. К нему вернулись дыхание и прежняя целеустремленность, потому что сам-то он знал, за что сражается. Враги оказались ближе, чем он предполагал, что тоже вселяло надежду. Харальд и Старри по-прежнему виднелись впереди, на полпути между ними и вражескими шеренгами.

«Быть может, они не станут валять дурака, — подумал Торгрим. — Быть может, они остановятся прежде, чем их изрубят на куски». Разумеется он понимал: глупо и бессмысленно рассчитывать на то, что Старри поведет себя разумно. Ему оставалось лишь надеяться, что Харальду хватит здравого смысла не лезть очертя голову в пекло. И он побежал, топча мягкими сапожками траву, чувствуя, как щит колотит его по боку, побежал, чтобы вступить в битву прежде, чем пострадает его сын, его мальчик, от чьих чувств он столь безжалостно и небрежно отмахнулся.

Ничто, понял Харальд, так не прочищает мозги и не обостряет разум до предела, как забег на милю под проливным дождем, где на финише тебя поджидает враг, стократно превосходящий тебя числом.

На последних пятидесяти ярдах, которые им со Старри еще предстояло преодолеть, он почувствовал, что начинает задыхаться. Еще во время бега он смотрел, как враги превращают неровную и рыхлую шеренгу в настоящую линию щитов, и мысль о том, что его со Старри сочли реальной угрозой, для отражения которой нужны столь радикальные меры, доставила ему удовольствие. Но по мере того, как физическая усталость гасила ярость, гнавшую его вперед, Харальд, глядя на внушительную и мощную стену щитов перед собой, начал понимать, что они со Старри вовсе не являются такой уж страшной угрозой и что им повезет, если они успеют прихватить с собой хотя бы нескольких человек перед тем, как их изрубят на куски.

— Старри! Старри, подожди! — закричал Харальд, и Старри остановился в нескольких футах впереди.

Он обернулся, и Харальд, увидев в его глазах уже знакомые огоньки боевого безумия, понял, что не сможет долго удерживать берсерка.

— Давай хоть немного переведем дух, — взмолился он.

Все и так было против них, поэтому им не было никакого резона ввязываться в бой, даже не отдышавшись, хотя он и заметил, что Старри дышит совсем не так тяжело, как он. До врага оставалось не более семидесяти футов, и Старри начал негромко подвывать, кружась на одном месте, словно сорванный листок, угодивший в водоворот.

— Одну минуту, Старри, одну минуточку, — прохрипел Харальд, хватая воздух широко раскрытым ртом и выплевывая дождевую воду.

Он выпрямился, и тут какой-то звук за спиной привлек его внимание. Он обернулся. В двухстах футах позади отец и еще один здоровяк, Годи, со всех ног бежали к ним во главе строя викингов.

«Так вот почему они выстраивали стену щитов», — подумал Харальд, приходя в замешательство оттого, что ошибся.

К счастью, он не сказал Старри, что полагает, будто приготовления во вражеском лагере начались из-за них.

Старри Бессмертный тоже увидел викингов, и на его лице отразилась паника при мысли о том, что он упустит возможность атаковать стену щитов в гордом одиночестве.

— Давай же, Харальд, пошевеливайся, иначе они догонят нас! — крикнул он и, не в силах более сдерживаться, повернулся и устремился к шеренге солдат впереди.

Харальд сделал шаг вперед, потом еще один и еще, вновь постепенно переходя на бег. Он принял решение атаковать строй солдат, пусть и в затуманенном сознании, и теперь просто не мог остановиться, чтобы подождать остальных. Это озна — чало бы признать, что все его предыдущие действия были ошибкой, а он был к этому не готов. Пусть даже это и правда.

Старри находился уже в тридцати футах впереди и быстро сближался с шеренгой воинов. Харальд воздел Вестник Возмездия над головой и машинально согнул в локте левую руку, чтобы поудобнее перехватить шит, когда на него обрушилось неприятное осознание: «У меня же нет щита…».

Это значило, что необходимо сменить тактику, и он взглянул на Старри, чтобы понять, как тот собирается решать эту проблему, поскольку у Старри сейчас тоже не было щита, как, впрочем, и всегда. Берсерк что было сил мчался прямо на шеренгу воинов, и Харальд видел, что ирландцы приготовились встретить его, слегка озадаченные атакой этого сумасшедшего, который несся на них, пусть и не с голыми руками. Из-за стены щитов вперед выдвинулись копья, и наконечники их зловеще блеснули, готовые пронзить Старри, когда тот бросится на воинов.

Старри был всего в десяти футах от линии щитов, как вдруг он упал. Харальд остановился и затаил дыхание, уверенный в том, что берсерк споткнулся и что сейчас его пронзит десяток копий. Но Старри не спотыкался. Он буквально нырнул вперед, на землю, ударился о нее плечом, перекатился и вновь вскочил, выпрямившись всего в нескольких дюймах от шеренги солдат и оставив за спиной копья, которые оказались выставлены слишком далеко, чтобы причинить ему вред.

По инерции пролетев последние дюймы, отделявшие его от шеренги, он врезался в деревянные щиты плечом. Воины, державшие их, были обучены сдерживать натиск, не отступая ни на шаг, но маневр Старри ошеломил их и застал врасплох. Харальд видел бесконечное удивление и шок на их лицах, когда берсерк внезапно оказался совсем рядом и пробил дыру в стене щитов, размахивая мечом и топором с такой маниакальной яростью, что воины, оказавшиеся в пределах досягаемости его оружия, не придумали ничего лучше, как поднять щиты, укрываясь за ними.

Харальд увидел, как один из щитов раскололся от удара боевого топора Старри, увидел, как короткий меч нырнул в образовавшееся отверстие, откуда ударил фонтан крови. Воин опрокинулся на спину, а Старри высвободил топор и атаковал следующего. Харальд же, к своему негодованию, вдруг осознал, что застыл на месте. Разинув рот, он во все глаза смотрел на происходящее, словно маленький мальчик, который впервые в жизни видит драку. Он воздел над головой Вестник Возмездия и, разгоняясь, чтобы набрать утраченную скорость, устремился вперед, желая ввязаться в схватку раньше, чем к нему на помощь подоспеет отец. Ему отчаянно хотелось, чтобы все узнали правду, которая заключалась в том, что он ничуть не меньше Старри Бессмертного рвется в свой последний бой.

Он был уже в пятнадцати футах от врага и целился в край пролома, который проделал в стене щитов Старри, когда воины заметили его. Мгновением раньше их взгляды были прикованы к Старри, но в последний момент они выставили перед собой копья, наконечники которых влажно блеснули в тусклом свете дня. Харальд хотел было повторить фокус Старри с падением, но тут же усомнился, что сумеет провернуть его, а валяться под ногами воинов после того, как они заколют его, словно дикого кабана, ему не хотелось.

Харальд не смог бы перекатиться под копьями, зато он умел мгновенно останавливаться. Этот трюк он практиковал довольно часто и считал его весьма эффективным; упереться пятками в землю и всем телом откинуться назад, чтобы противостоять силе инерции, и тогда в мгновение ока его стремительный бег сменялся полной неподвижностью. До ближайших копий ему оставалось всего несколько футов, и он уже различал лица воинов, которые держали их, уверенные в том, что он сейчас с разбегу налетит на них. Но в следующий миг он резко затормозил, причем так близко от копий, что ближайшее едва не касалось острием его кольчуги. И когда изумленный воин попытался ткнуть его копьем, Харальд описал своим мечом широкую дугу, отбивая древки копий в сторону, и прыгнул вперед мимо наконечников, прямо на воинов, стоявших в шеренге.

Те уже и без того были потрясены атакой Старри, а теперь еще и Харальд шокировал их снова. Юноша выбросил вперед левую руку, ухватился за верхний край щита ближайшего воина и резко рванул его на себя, потянув следом и того, кто его держал. Справа от Харальда кто-то попытался вонзить меч ему в живот, но он успел развернуть в ту сторону щит, подставляя его под удар. Он резко опустил Вестник Возмездия в просвет между двумя щитами и почувствовал, как клинок заскрежетал о сталь, пока он отпихивал другие копья в сторону.

Воин, щит которого Харальд рванул к себе, потянул его обратно, пытаясь отобрать его у Харальда. Он взмахнул мечом, собираясь снести Харальду голову с плеч, но, прежде чем он успел опустить клинок, юноша нанес ему страшный удар кулаком в лицо. Нос солдата оказался сломан в нескольких местах, шлем едва удержался на голове, а сам он покачнулся и отлетел назад на несколько шагов. Харальд успел сорвать щит с руки воина, пока тот падал, а потом поднял его, подставляя обратной стороной под удар копья, которое вынырнуло откуда-то из толпы воинов, нацеленное ему прямо в сердце.

Щит принял удар на себя, и Харальд отвел его в сторону, а потом резко развернул к себе, продевая руку в кожаный ремень и хватаясь за железное крепление с обратной стороны металлической выпуклости в центре щита, одновременно взмахивая Вестником Возмездия и отражая очередной удар.

«Вот и славно, теперь у меня есть щит», — подумал он. Теперь он готов был вступить в бой по-настоящему. С правой стороны от него Старри выплескивал на ирландцев всю свою ярость берсерка. Собственно говоря, Харальд видел не его самого, а блеск оружия да окровавленных пехотинцев, неподвижно лежащих на траве или расползающихся в стороны. Оттуда доносился неумолчный крик: это вопили и воины, и Старри, временами заглушая лязг оружия, треск ломающегося дерева и отвратительный хруст, о природе которого Харальд предпочитал не задумываться.

Харальд Крепкая Рука вновь врезался в стену щитов, но на сей раз она не поддалась, и он взмахнул Вестником Возмездия, нанес удар и парировал чей-то выпад. Судя по всему, он выбрал для боя не самое лучшее место. Чтобы достойно сражаться с теми, кто выстроил стену щитов, требовалась другая стена, а не один человек, сколь бы хорошо он ни владел мечом. Даже Старри вскоре задавят численным превосходством, тем более что эти пехотинцы хорошо знали свое дело. Харальд уже видел, как они медленно окружали его справа и слева, растягивая стену щитов, и вскоре он будет отражать атаки с трех сторон сразу и долго не продержится.

«Назад, назад, отступай!» — стучал у него в висках назойливый призыв, но он усилием воли отогнал эту поддую мысль от себя. Отступление и позор были совсем не тем, чему его учили, норманны так не поступают, и потому он парировал очередной удар и сам сделал выпад. Уловив движение слева — кто-то приближался к нему со стороны щитов, — он развернул собственный щит, чтобы отразить удар вражеского клинка. Но зато теперь он оказался совершенно беззащитен спереди. К нему, словно змея в броске, устремилось чье-то копье, и он лишь каким-то чудом успел отбить его мечом.

Харальд вновь прикрылся щитом, но теперь его атаковали справа. Среагировать он уже не успел, пропустив чудовищной силы удар в висок. Он пошатнулся, земля закружилась в бешеном танце, а фигуры воинов впереди вдруг начали расплываться. Он тряхнул головой, пытаясь вернуть четкость зрения, но не преуспел. И вдруг ему показалось, будто сквозь мельтешение струй дождя и пятен приглушенных цветов он видит отца и здоровяка по имени Годи, которые врезались в шеренгу ирландских солдат по обеим сторонам от него.

Глава сорок четвертая

Я ношу запястье

На руке и славлю

Конунга могучего

За подарок щедрый.

Сага об Эгиле

Тот краткий миг, когда Торгрим остановился и выстроил своих людей клином, оказался решающим. Это позволило ему восстановить дыхание и вновь пойти в атаку. Впрочем, его хватило ненадолго. Бег в доспехах никогда не был легкой прогулкой, да и кольчужная рубашка, которую он позаимствовал у одного из воинов Орнольфа, оказалась довольно-таки тяжелой, так что вскоре он понял, что снова задыхается. Но самое плохое заключалось в том, что ему нельзя было отставать от Годи, для чего приходилось делать два шага там, где Годи хватало одного.

На руку ему сыграл тот факт, что воинам, построенным «свиньей», или клином, вовсе не обязательно было вступать в бой на бегу. Лучшего эффекта удавалось достичь, если врезаться в стену щитов, двигаясь быстрым шагом. Таким образом, призывая Годи и остальных норманнов не спешить, Тор- грим действовал не только в собственных интересах.

До шеренги ирландцев оставалось не более тридцати шагов, и он уже видел, как Харальд дерется не на жизнь, а на смерть, причем держится очень достойно. Но сражаться в одиночку против целой стены щитов в течение долгого времени не сможет никто, даже самый умелый воин.

Еще минутку, Харальд, продержись еще немного…

Справа от того места, где бился Харальд, творился настоящий хаос. Казалось, две стаи волков сцепились там. Торгрим понял, что самой гуще схватки оказался Старри Бессмертный. Он немного изменил угол движения клина так, чтобы они с Годи врезались в стену щитов чуть левее Харальда. До ирландцев оставалось всего пятнадцать футов, он уже ясно различал лица пехотинцев за щитами, а в ушах у него стоял неумолчный треск, лязг и крики сражающихся. От этих звуков кровь быстрее побежала по жилам Торгрима, он ощутил прилив сил, а в груди его зародился и сорвался с губ боевой клич, словно какое-то живое существо стремилось выбраться наружу.

Он увидел сосредоточенность на лицах врагов, увидел и страх, а в следующий миг они с Годи обрушились на стену щитов, подобно приливной волне. Затем он не столько увидел, сколько ощутил, как за его спиной норманны захлестнули вражескую шеренгу, словно океанские валы, растекаясь по всей ее длине.

Сила удара была такова, что пехотинцы дрогнули и отступили на шаг. Оружие викингов взлетало и опускалось, разя поверх щитов или вонзаясь в щели, оставшиеся между перекрывающими друг друга деревянными дисками. Справа от Торгрима один из норманнов запоздал отразить удар копьем. Оно вонзилось ему под подбородок, и совместная сила выпада и инерции его бега была такова, что наконечник пробил ему череп на затылке и выглянул наружу в фонтане крови и осколков кости. Викинг беспомощно взмахнул руками, но не издал ни звука, потому что умер еще до того, как мозг подал ему команду крикнуть. Он рухнул на землю с копьем, торчащим из затылка, обезоружив ирландца.

Железный Зуб обладал прекрасным балансом: длинное прямое обоюдоострое лезвие с рукоятью, обтянутой кожей с металлическими вставками, и с тяжелым навершием для уравновешивания веса клинка. И Торгрим сполна воспользовался всеми его преимуществами, не рубя им, как боевым топором, а вонзая его поверх щитов и между ними, выбирая цель и нанося удары с ловкостью, отточенной долгими тренировками на соломенных чучелах.

Стена щитов дрогнула. Ирландцы отступили на пол шага, и Торгрим понял, что они уступают давлению. Откуда-то слева донесся душераздирающий крик кого-то из ирландцев: это был вопль ужаса, так могла бы кричать женщина. Он увидел, как воин повернулся и побежал, бросив своих товарищей и избавляясь на бегу от оружия. Впрочем, он не промчался и десяти футов, как один из военачальников вонзил меч ему в живот. А стена в том месте, откуда он бросился в паническое бегство, вновь сомкнулась — то было дисциплинированное движение опытных и хорошо обученных воинов.

— Тесните их! Тесните! — прокричал Торгрим.

Рядом с ним Годи сражался, словно обезумевший великан, орудуя щитом, как тараном, и напирая на ирландцев всей мощью своего огромного тела. Его меч беспощадно разил всякого, кто оказывался в пределах досягаемости его длинных рук. Торгрим мельком увидел Харальда. Мальчик где-то заработал рваную рану на лице, и она кровоточила, хотя и не сказать, что слишком обильно. Судя по тому, с каким пылом он дрался, Торгрим понял, что сын даже не заметил ее.

Справа возникла какая-то суета, и Торгрим бросил взгляд в ту сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как Орнольф Неугомонный расталкивает своих людей, пробираясь в первые ряды, чтобы обрушиться на стену щитов и воинов за ними. Наконец он добрался до врага, с трудом преодолев почти целую милю открытого пространства, но сейчас в нем взыграла кровь. Подобно Торгриму, он забыл о возрасте и усталости и ударил щитом в шеренгу ирландцев, орудуя своим боевым топором с прежней легкостью, чему Торгрим уже сотни раз становился свидетелем во множестве схваток в дюжине чужих стран за двадцать лет странствий.

И вновь стена щитов подалась назад, совсем немного. Ирландцы отступили на полшага, но это было начало, первый признак слабости, и Торгрим понял, что скоро они сломаются. Но, нанося очередной удар Железным Зубом, он вдруг заметил то, чего не ожидал, — к слабому месту в стене щитов бежали новые воины, чтобы укрепить его.

«Подкрепления… эти ублюдки придержали в резерве свежие силы», — подумал Торгрим. Теперь он уже нисколько не сомневался, что они сражаются не с крестьянами, набранными с бору по сосенке, а с обученными солдатами, хорошо знающими свое дело.

«А вот за что мы с ними деремся?» — закралась ему в голову крамольная мысль, и он понял, что у него нет ответа на этот вопрос.

И вдруг громко и призывно затрубил рог, прорезав шум схватки и стук дождя. Он протрубил вновь, к нему присоединился еще один, а потом еще и еще, но что это означало, поняли только ирландцы. Стена щитов качнулась и попятилась. Это было даже не отступление, а организованный выход из боя с целью разорвать контакт. Щиты поднялись на уровень груди, оружие солдаты держали наготове, готовые нанести смертельный удар, но не делая этого. Шум сражения разом стих вдоль всей линии соприкосновения, когда ирландцы отошли на несколько шагов, не признавая поражения, но и не продолжая схватку. Норманны, не понимая, что происходит, отступили тоже, уронив усталые руки с зажатыми в них мечами и топорами.

Справа от Торгрима что-то происходило; он увидел, как четверо викингов вытаскивают отчаянно сопротивляющегося Старри Бессмертного из толпы ирландцев. Глаза у берсерка были широко распахнуты, в уголках губ пузырилась пена, и он был весь, с ног до головы, перепачкан кровью, как если бы сам разрисовал себя ею.

Торгрим поспешил к тому месту, где четверо норманнов с величайшим трудом прижимали Старри к земле, а тот брыкался и извивался всем телом, пытаясь вырваться.

— Старри, Старри! — выкрикнул ему в лицо Торгрим, опускаясь на колени рядом с берсерком.

Старри перевел на него безумный взгляд. Торгрим положил руку ему на плечо и почувствовал, как тот обмяк и расслабился.

— Отпустите его, — приказал Торгрим викингам, и те повиновались, после чего вскочили и поспешно отошли в сторону, желая убраться подальше.

— В чем дело? Что происходит? — спросил Старри.

— Не знаю, — ответил Торгрим.

Рога по-прежнему трубили, но все оставались на своих местах. Вдоль всей линии соприкосновения викинги и ирландцы стояли в нескольких шагах друг от друга, ожидая, что будет дальше.

— Мы уже умерли? — осведомился Старри.

— Более или менее, — отозвался Торгрим.

Он встал, а Старри сел и огляделся. Справа началось какое- то движение, стена щитов дрогнула и раскрылась. А потом, к изумлению Торгрима, в образовавшейся бреши показалась белая лошадь, на которой в отороченном золотой бахромой платье восседала принцесса Бригит. Она держала в руках меч, причем, как ни странно, умело: не так неловко, как держали оружие другие женщины, родившиеся не в Норвегии. Бригит несла меч так, как будто привыкла к тяжести оружия, и с высоты седла пристально вглядывалась в лица мужчин, которые умолкли и выжидательно смотрели на нее.

— Харальд! — крикнула она, заметив наконец в рядах норманнов Харальда сына Торгрима. — Харальд!

Харальд выступил вперед, и по лицу его было видно, что юношу обуревают смешанные чувства — гнев, смятение, неуверенность. Бригит произнесла несколько слов по-ирландски. Харальд кивнул, что-то бросил в ответ, после чего властным голосом, разнесшимся по всему полю, произнес:

— Принцесса Бригит ник Маэлсехнайлл попросила меня перевести ее слова. Это ее вы видите перед собой.

Он кивнул Бригит, и та заговорила на своем диковинном наречии. Харальд внимательно слушал ее и время от времени кивал.

— Она говорит, что мы, викинги, пришли сюда вместе с ней затем, чтобы помочь ей вернуть трон Тары. Что нам было обещано золото и серебро за наши труды… — Он сделал паузу, поскольку Бригит что-то добавила. — Она говорит, что это условие остается неизменным. Что мы не должны сражаться с ней. Нам нужно присоединиться к ней и этим воинам, чтобы разбить армию Тары, и тогда золото и серебро станет нашим.

«Если Бригит ожидала радостных воплей и бурного восторга по поводу предложенного союза, то она наверняка разочарована», — решил Торгрим. Норманны не издали ни звука, просто стояли молча и смотрели на нее. Надполем повисла мертвая тишина, отчего шум дождя казался особенно громким.

— Ночной Волк, — заявил Старри, вставая, — не думаю, что это Вальгалла. — Дождь смыл с него кровь, но не равномерно, а пятнами, отчего он выглядел еще ужаснее, чем раньше. — Клянусь всеми богами, — продолжал он, оглядываясь, — Вальгалла должна выглядеть получше этого проклятого места.

Бригит вновь заговорила, громко и властно. Харальд перевел:

— Что скажете?

С дальнего конца шеренги долетел чей-то голос, и Торгрим узнал Хроллейфа Отважного.

— Я скажу, что с нас довольно лжи этих ирландцев! — прокричал он. Викинги разошлись в стороны, и в образовавшуюся брешь тяжело ступил Хроллейф, указывая на Бригит. — И, что еще хуже, с нас довольно лживых ирландских женщин!

Его слова вызвали ропот одобрения, прокатившийся по рядам норманнов. Торгрим покосился на Харальда и понял, что мальчик подбирает слова, не зная, как перевести то, что сказал Хроллейф.

Но тут шум дождя заглушил еще чей-то голос, при звуках которого лицо Торгрима залила краска гнева. Арнбьерн Белозубый протолкался в середину шеренги вслед за Хроллейфом, словно торопясь оказаться в центре внимания и внести свою лепту, чтобы о нем не забыли.

— Ты не имеешь права говорить от лица всех викингов, Хроллейф! — крикнул он.

Торгрим лишь покачал головой. Зрелище было жалким. Если Арнбьерн и пользовался когда-либо авторитетом и властью, то теперь он явно растерял их напрочь. Сейчас он больше походил на сварливую домохозяйку, чем на ярла, командующего воинами.

— Как и ты, Арнбьерн! — проревел в ответ Хроллейф. — Я бы не пошел с тобой и в отхожее место, если бы мне приспичило сблевать!

Вперед выступил Ингольф.

— Давайте поговорим об этом на совете. Все предводители должны обсудить это предложение! — крикнул он, и ответом ему стал одобрительный гул, потому что он первым высказал хоть какую-то разумную мысль.

Харальд встретился взглядом с Торгримом, и Ночной Волк прочел в глазах сына просьбу о помощи. Торгрим кивнул, и Харальд перевел слова Ингольфа Бригит. Бригит ответила, и теперь уже Харальд заговорил громким голосом:

— Принцесса считает это предложение мудрым, но она просит вас поспешить, поскольку вскоре мы должны атаковать. Каждая минута нашего промедления позволяет обороне Тары укрепиться.

Вожаки, отделившись от цепи норманнов, отошли на дюжину ярдов в сторону: Арнбьерн и Болли сын Торвальда, Хроллейф, Ингольф и Орнольф. Торгрим сунул Железный Зуб в ножны и тоже направился к группе предводителей, но потом остановился и повернулся.

— Харальд! — окликнул он сына. — Идем со мной!

Харальд поспешил к нему, но на лице его читались удивление и тревога.

— Зачем, отец? Я ведь не ярл и даже не воин хирда.

— Да, — согласился Торгрим. — Зато ты — единственный, кто имеет хотя бы малейшее представление о том, что здесь происходит.

Сидя в седле своей гнедой кобылы, Руарк мак Брайн смотрел, как Бригит уверенно развернула свою лошадь и шагом направила ее к тому месту, где ее поджидал он сам, а также Брендан мак Айдан и другие военачальники. Это была ее идея, и поначалу он отнесся к ней с изрядным скептицизмом, но теперь начал думать, что она была права. Как только заревел рог, призывающий выйти из боя, и ирландские пехотинцы шагнули назад, норманны сразу же прекратили сражение. И вот теперь их можно было убедить перейти на другую сторону. Или отправить обратно. Или заставить сделать еще что-нибудь. Он, похоже, окончательно запутался.

— Они обсуждают наше предложение, господин Руарк, — сообщила Бригит.

С высоты седла Руарк видел, как небольшая группа норманнов собралась, чтобы посовещаться в отдалении. Он решил, что это — их вожаки, хотя у этих варваров предводителя было не отличить от помощника конюха.

— Очень хорошо. Будем надеяться, что они примут правильное решение.

Руарк мак Брайн не имел ничего против сражения; собственно говоря, он всегда был готов к доброй драке. Но он терпеть не мог бессмысленного насилия, ему была невыносима мысль о том, что его люди гибнут напрасно, а ведь именно это и происходило несколько минут назад. Он никак не мог взять в толк, почему люди, пришедшие с Бригит из Дуб-Линна, которых одурачил и едва не убил Фланн мак Конайнг, набросились на него.

Бригит без раздумий приписала подобное поведение животной тупости. Хотя при иных обстоятельствах столь простой ответ едва ли устроил бы его, но, как он ни ломал голову, другого объяснения найти не мог.

— Ну, и как вам показался их настрой? Они присоединятся к нам? — поинтересовался Руарк.

— Не знаю, — ответила Бригит.

Ее намокшие от дождя локоны распрямились, обрамляя побледневшее личико, которое еще совсем недавно было румяным, и теперь она была похожа на утопленницу. Но зато дождь начал стихать.

— Не знаю, — повторила Бригит, глядя не на Руарка, а на предводителей викингов, устроивших совет вдалеке. — Они ведь животные, сущие животные, которые руководствуются лишь собственными инстинктами, страстями да примитивными потребностями. Страстью к наживе, золоту, серебру, женщинам. Если в их головах способна зародиться хоть одна здравая мысль, то они поймут, что все это можно получить, лишь взяв Тару, а не сражаясь с вами.

— А если мы возьмем Тару? — спросил Руарк. — Что тогда? Мы соберем все золото и серебро и отдадим им?

Бригит стремительно обернулась к нему, словно до глубины души пораженная его словами.

— Господи боже мой, нет конечно, — сказала она, и в голосе ее прозвучала такая твердость, какой он никак не ожидал от столь молодой и прелестной девушки. — Их ни в коем случае нельзя оставлять в живых. Мы пошлем их первыми атаковать людей Фланна, а тех, кто уцелеет, убьем, как шелудивых собак, которыми они и являются на самом деле.

— Действительно, — протянул Руарк и взглянул на совещающихся вожаков.

Они размахивали руками и, судя по всему, что-то весьма оживленно обсуждали. Но предложение Бригит вызвало у него внутренний протест. Заключить союз с этими людьми, а потом убить их, как скот на бойне? Он вовсе не был уверен, что согласится с этим.

— Господин Руарк, — заговорила Бригит, словно подслушав его мысли. — Они не ирландцы и даже не христиане. Они приходят на нашу землю, берут все, что им понравится, грабят наши церкви, насилуют и уводят в рабство наших женщин. Они пытаются уничтожить и попрать истинную веру. И они не остановятся. Если бы в ваших владениях завелась стая волков и начала убивать ваших овец, вы открыли бы на нее охоту и уничтожили бы всех, воспользовавшись всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами. Что ж, господин, они и есть стая волков, пришедшая на вашу землю.

Руарк кивнул. Каждое сказанное ею слово было правдой, и угроза, исходящая от норманнов, была реальной, а сейчас она нависла и над ним самим. Она была права. Их ни в коем случае нельзя было оставлять в живых.

Но, прежде чем он успел ответить, предводители закончили совещаться. Очевидно, они приняли решение и направились к шеренгам. Впереди вышагивал какой-то старик, огромный мужчина с густой бородищей и длинными волосами, которые развевались по ветру при ходьбе.

— Этого старого ублюдка зовут Орнольф. — обронила Бригит, и голос ее сочился невыразимым презрением.

— Он у них главный? Предводитель этих людей?

— Я не знаю, насколько велика его власть над ними, — ответила Бригит, — но он — пьяница и дурак, чего вполне достаточно, чтобы командовать остальными.

Стена щитов раздалась, и тот, которого звали Орнольфом, шагнул в образовавшийся проем, а остальные потянулись за ним, словно перелетные гуси. Они остановились в десяти футах от того местах, где их ожидали Руарк, Бригит и прочие, глядя на них сверху вниз с высоты седел. К Орнольфу подошел и остановился с ним рядом молодой человек, совсем еще юноша. Он был намного моложе остальных, и Руарк узнал в нем мальчишку, который привел Бригит к нему в лагерь.

Орнольф заговорил голосом, как нельзя лучше подходящим его мощной фигуре. Молодой человек переводил его речь на ломаный, но вполне сносный ирландский.

— Меня зовут Орнольф сын Храфна. Я — ярл из Эуст-Агдера, что в Вике.

— Вы приняли решение? — обратился к нему Руарк с вопросом прежде, чем тот продолжил перечислять свои титулы.

Мальчишка перевел, выслушал ответ Орнольфа и сказал:

— Приняли. Мы присоединимся к вам. Мы будем сражаться за то, чтобы овладеть этим городом, который вы называете Тарой. В обмен на добычу, которая там найдется.

Руарк кивнул.

— Я уважаю ваше решение и приветствую вашу дружбу, — провозгласил он, и мальчишка перевел его слова. — Мы выстроимся в боевые порядки и перейдем в наступление. У нас есть таран, и мы воспользуемся им, чтобы выбить ворота. Мои и ваши люди прикроют щитами от стрел тех, кто будет орудовать тараном. Потом, после того как ворота рухнут, ваши люди войдут внутрь и завяжут бой с врагом, а мы последуем за вами и поддержим вас.

Он подождал, пока запинающийся мальчишка не закончит перевод. Когда тот справился, старик по имени Орнольф запрокинул голову и разразился громким хохотом. Успокоившись, он утер с глаз слезы и сказал что-то юноше, который вновь начал переводить:

— Орнольф говорит… он говорит, что сражение нужно ирландцам… и что ирландцы и норманны войдут внутрь вместе…

У Руарка возникло стойкое убеждение, что мальчишка изрядно смягчил слова старика, но это не имело никакого значения.

— Очень хорошо, — согласился он. — Мы войдем внутрь вместе. Пусть ваши люди построятся вон там. — Он указал на правое крыло своей шеренги.

Юноша перевел. Орнольф прокричал приказ, его примеру последовали остальные вожаки, и норманны стали выстраиваться в боевой порядок, причем на удивление грамотно и быстро. Руарк развернул свою кобылу и заговорил, обращаясь к Брендану мак Айдану и прочим, стоя спиной к шеренге.

— Передайте приказ своим подчиненным, — сказал он, — как только главные ворота падут, мы войдем в город, ирландцы и норманны, и вступим в бой с войском Фланна. Оно немногочисленное, и разбить его будет нетрудно. После чего мы немедленно нападем на норманнов и убьем их на месте. Они опасны, им нельзя доверять, и мы должны уничтожить их. Без всякой жалости.

Военачальники закивали головами. Они понимали все. Эти люди давно служили под началом Руарка мак Брайна, многие — уже несколько лет. Они знали, что он говорит правду и никогда не ошибается, и потому собирались беспрекословно выполнить его распоряжение.

Десять минут спустя боевой порядок был выстроен окончательно. Руарк мак Брайн выкрикнул команду, эхо которой разнеслось над промокшей насквозь равниной, и с ответным ревом они покатились вперед, ирландцы и норманны, шеренгой в триста с лишним человек, неумолимо поднимаясь вверх по склону к Таре.

Глава сорок пятая

Они пророют ход под молельней Господней;

И множество церквей будет сожжено…

Ирландское пророчество, приписываемое Беку мак Де

Все происходящее было хорошо видно со стен Тары. Оттуда наблюдали за тем, что творится на поле, хотя и не понимали, что все это означает.

Морриган, Фланн мак Конайнг и еще несколько приближенных смотрели, как на их глазах разыгрывается кровавая драма, словно они были древними римлянами, наблюдающими за битвами гладиаторов в Колизее, устроенными ради забавы. Но сейчас, однако, ставки были куда выше.

Они наблюдали, как выстроились люди Руарка мак Брайна, когда Арнбьерн со своим войском вывалился из ворот Тары. На мгновение им показалось, что Арнбьерн вознамерился отступить, но потом, откуда ни возьмись, на дальнем конце поля появилась еще одна орда викингов и атаковала левый фланг Руарка. Воодушевленные столь неожиданной подмогой, люди Арнбьерна немедленно перешли в наступление на его правый фланг.

Морриган молча стояла рядом с братом. Но в душе она переживала бурный восторг, фактически экстаз оттого, что ее план сработал именно так, как она и предполагала. Собственно говоря, намного лучше, чем она надеялась. Она всего лишь рассчитывала, что Арнбьерн нанесет некоторый урон Руарку мак Брайну, прежде чем тот уничтожит норманнов всех до единого. О существовании этой второй армии она даже не подозревала. А теперь выходило так, что будет уничтожено как раз войско самого Руарка, после чего норманны окажутся изрядно потрепанными. И это было очень хорошо, поскольку норманнов, в отличие оттого же Руарка, захват трона Тары не интересовал совершенно.

Как только викинги Арнбьерна прекратили свое трусливое отступление и устремились в атаку, схватка быстро распространилась по всей линии соприкосновения, превратившись в кровавое побоище, которое Морриган имела возможность наблюдать с безопасного расстояния, да еще и с высоты. А потом вдруг заревели рога, хриплый голос которых был отлично слышен со стен Тары, и сражение прекратилось.

Она не понимала, что все это значит, а когда спросила брата, то Фланн признался, что тоже не имеет ни малейшего представления о том, что творится на дальнем конце поля. Обе шеренги, норманны и ирландцы, отступили друг от друга на несколько шагов. Долгое время им казалось, что там вообще ничего не происходит. А потом викинги вновь пришли в движение, но вместо того, чтобы возобновить атаку на ирландцев, они встали в один строй вместе с ними. Лицом к Таре. Все до единого, и отсюда щиты их казались бесконечным рядом ярких цветных пятен, обращенных к Таре. А потом они пошли в атаку.

— Они заключили мир, — негромко и обреченно сказал Фланн. — Они заключили мир и объединились, чтобы напасть на Тару.

Еще несколько минут они молча смотрели, как длинная шеренга в едином строю надвигается на столицу, постепенно ускоряя шаг.

— Даже не представляю, что мог сказать этим варварам Руарк мак Брайн, — наконец заявил Фланн. — А о том, что он пообещал им после того, как они возьмут Тару, мне не хочется даже и думать.

— И что ты теперь будешь делать, брат? — спросила Морриган.

— Мы можем сделать немногое. Мы отправим людей на стены, чтобы они защищали их с копьями и луками в руках. Но я не сомневаюсь, что у воинов Руарка есть таран, которым они и выбьют ворота. Им не понадобится для этого много времени. А потом, когда они войдут внутрь, мы вступим с ними в бой.

— Нет! — вскричала Морриган, напуганная тем, что он предлагал. — Нет! — повторила она. — Должен быть еще какой-то выход. — В голове у нее беспорядочно метались разрозненные мысли. — Дай мне подумать!

— Сестра, — сказал Фланн, и в голосе его уже не звучали те резкие нотки, которые слышались в нем все последние дни. Голос его был мягким, почти нежным. — Ты очень умная девочка, и тебе многого удалось добиться. Ты почти спасла нас. Но время хитростей и уловок миновало. Сейчас пришла пора встать и сражаться, как подобает мужчинам.

Он повернулся и направился к лестнице.

— Нет, брат, подожди! — выкрикнула она, и Фланн остановился и обернулся. Подбежав к нему вплотную, она привстала на цыпочки и негромко зашептала: — Тебе нет нужды поступать так. Есть потайной выход, и ты знаешь о нем. Мы можем оседлать лошадей, взять Доннела и Патрика и ускакать. Мы окажемся за много миль отсюда, прежде чем они вышибут ворота.

Вместо ответа Фланн лишь слабо улыбнулся, а потом сделал то, чего не делал уже давно. Он привлек ее к себе и обнял, мягко и бережно, поцеловав в макушку, как бывало в детстве, когда ей случалось оцарапать коленку, а он был единственным, кто утешал ее.

— Ступай с Богом, сестренка, — сказал он, — и молись за меня, потому что я подверг свою душу большой опасности. — С этими словами он развернулся и поспешил к лестнице, и его приближенные последовали за ним.

Морриган же осталась стоять на стене, глядя ему вслед. Она видела, как он широким шагом пересек двор крепости, отдавая приказания и сопровождая их скупыми жестами. Воины начали выстраиваться в две шеренги лицом к воротам, которые непременно рухнут. Они образовали стену против неукротимой волны, грозившей вскоре захлестнуть их всех. Она знала, что сейчас Фланн занимался тем, что умел делать лучше всего, поскольку полагал, что именно для этого его и создал Господь. Он вел людей на битву. Не отправлял их на смерть, а именно вел за собой.

Она теперь стала смотреть, как поднимается по склону строй врагов, эта невероятно длинная цепь людей, которые с каждым шагом виднелись все отчетливее, со щитами, уже не сливавшимися в сплошную линию, и шлемами, тускло сверкавшими под дождем. А потом она оглянулась на брата. Он о чем-то разговаривал со своими приближенными, ободряющим жестом похлопывая их по плечам и пожимая руки.

«Грош цена всем моим хитроумным уловкам», — подумала Морриган. Это ведь она во всем виновата, от начала и до конца. С тех пор, как она впервые задумала посадить на трон род Фланна мак Конайнга, все остальное, так или иначе, стало результатом ее планов, интриг и проклятой гордыни. А теперь она собственными руками погубила Фланна, родного брата, единственного человека на всем белом свете, которого любила по-настоящему. Она погубила его наверняка, точно так же, как если бы сама всадила ему кинжал прямо в сердце.

С этими мыслями пришли слезы. Она почувствовала, как они наворачиваются ей на глаза и текут по холодным и мокрым щекам. Пробежав по стене, она быстро спустилась по лестнице, поскальзываясь на ступеньках. За ее грехи погибнет брат, а язычники изнасилуют Тару и обрушат свою жестокую месть на ее обитателей.

Она не задумывалась о том, что станется с ней самой. Ей не было до этого решительно никакого дела, и, говоря по правде, она бы с радостью приняла самые жестокие муки, если бы они стерли с ее души боль раскаяния от того, что она совершила. Она вытерпела бы любые испытания, если бы они прекратили муки, терзавшие ее сейчас.

Ничего не видя перед собой, она слепо брела, спотыкаясь, по огромному двору, мимо строя воинов, готовящихся к тому моменту, когда ворота Тары рухнут, выбитые тараном, мимо тех, кто устраивался на стенах с луками и копьями в руках. Она брела по глубоким, по щиколотку, лужам и по грязи, в которой тонули ее туфельки и которая хватала ее за ноги, словно пытаясь остановить и утащить под землю, в царство вечных мук.

Она прошла мимо королевского дворца с его вновь отстроенным крылом, свежей и чистой обмазкой и новенькой соломенной крышей, четко обозначавшей границу между ним и старым зданием. Она распорядилась, чтобы новая пристройка была больше и величественнее старой, и та превратилась в памятник ее гордыне и жадности.

Наконец она подошла к строгому зданию церкви, убежищу, тому самому месту, которое она любила больше всего в Таре, и распахнула двери. Внутри царил полумрак, поскольку снаружи лил дождь, а здесь не горели свечи. В молитвенном доме царила беспорядочная беготня и суета, монахи метались по всему помещению с отчаянием, грозившим перерасти в панику. В северном приделе церкви зияла разверстая могила: с нее сняли тяжелую каменную плиту, отмечавшую место последнего упокоения блаженного Каммиана, пятого настоятеля Тары, и положили на деревянные бруски.

Об этом знали лишь монахи да немногие посвященные, но блаженного Каммиана, пятого настоятеля Тары, никогда не существовало. Его могила представляла собой тайник, и сейчас монахи складывали в него золотые и серебряные чаши и кадильницы, блюда, кубки, реликварии, библии и молитвенники с украшенными золотом и драгоценными камнями обложками, ковши для вина, дароносицы, золотые цепи и жезлы, словом, все сокровища монастыря в Таре. Все это они прятали в яму в полу, в которой якобы покоился безобидный аббат, умерший полторы сотни лет назад.

Морриган не обратила никакого внимания на эту суету. Происходящее перестало занимать ее, и мысли о том, чтобы защитить Тару или спрятать ее сокровища, даже не приходили ей в голову. Она не ощущала ничего, кроме несмываемого и расползающегося пятна, которое тяжким бременем легло ей надушу. Опустившись на колени перед алтарем, она почувствовала, как слезы ручьем текут по щекам. Осенив себя крестным знамением, она начала молиться и вдруг, осознав всю тщету этого жеста, легла на пол лицом вниз, прямо на охапки тростника, раскидав руки в стороны. И уже в таком смиренном положении она вновь начала молиться о своем брате, о людях Тары, о своих врагах и лишь в последнюю очередь — о своей поруганной и загубленной душе.

Она молилась так, как не молилась давно, как в те далекие уже времена, когда была совсем еще маленькой девочкой, или как много лет назад, когда ее впервые похитили норманны. До того, как ее жизнь превратилась в сплошную боль и унижения, после чего она отказалась от молитв и позволила ненависти, сомнениям и амбициям занять их место.

Вскоре Морриган так погрузилась в свои молитвы, что перестала замечать происходящее вокруг, и вернулась в реальность, только когда в ее внутренний монолог вторгся посторонний звук, тяжелый, ритмичный и настойчивый настолько, что она не могла более не обращать на него внимания. Она не знала, сколько прошло времени. Монахи ушли, и плита на могиле блаженного Каммиана вернулась на свое место. Она склонила голову к плечу и прислушалась. Буммм… буммм… бумм… Она не узнавала этот звук, поскольку никогда не слышала его раньше. Он походил на стук в дверь, стук гигантской руки в гигантскую дверь.

«Да, — подумала она, сообразив наконец, что он означает. — Именно так». Это был звук тарана, которым выбивали ворота Тары.

«Как же нам повезло, что не все ирландцы такие», — думал Торгрим, глядя на то, как пехотинцы раскачивают таран. Собственно говоря, тот не представлял собой ничего особенного, самый обычный мощный ствол дерева с комлем, обитым железом, и поперечными перекладинами, прикрепленными снизу через равные промежутки, — они служили рукоятями для людей, орудовавших тараном. Но на него произвела неизгладимое впечатление та легкость, с которой ирландцы подтащили таран к воротам и взялись за рукояти, в то время как другие воины подняли над ними щиты, прикрывая их от ливня стрел и копий. Они не ждали распоряжений или приказов. Они просто знали, что нужно делать, и делали это.

«Если бы все ирландские войска был и. бы столь же дисциплинированными, как эта армия, и если бы они не сражались друг с другом, нас бы изгнали из этой страны через неделю», — подумал Торгрим.

Впрочем, это была не совсем правда, что сознавал и он сам. Викинги представляли собой мощную военную силу, которую за определенную плату один ирландский король мог использовать против другого, что и происходило в данный момент. Викинги со своими набегами осуществляли перераспределение богатств, что было на руку многим ирландцам. Норманны торговали ирландскими товарами со многими странами мира, привозя взамен чужеземные изделия, чего никогда не добились бы привязанные к суше местные жители. Ирландцы могли оплакивать разграбленные норманнами храмы своего бога Христа, но Торгрим знал наверняка, что и местные жители опустошали церкви своих соперников ничуть не реже викингов.

Да, несмотря на всю ненависть ирландцев к фин галл и дуб галл, норманны оказались им полезны во многих отношениях.

«Пожалуй, мы действительно пришли сюда, чтобы остаться, — подумал Торгрим. — Но только не я».

Эти мысли приходили ему в голову, пока он наблюдал за тем, как ирландцы, взявшись за рукояти тарана, под ритмичные выкрики обрушили его окованный железом комель на огромные дубовые ворота Тары. Те содрогнулись и подались немного, но устояли, и пехотинцы отвели таран назад и вновь ударили им в ворота. По обеим сторонам от них другие пехотинцы держали над ними щиты, чтобы защитить от случайного копья, которые время от времени метали сверху защитники крепости, но с этого направления опасность им почти не грозила.

В двадцати футах позади тарана стояли норманнские лучники, сжимая в руках луки с наложенными на тетиву стрелами, готовые метким выстрелом снять любого защитника Тары, осмелившегося показаться на стенах. После того, как трое или четверо ирландцев с криками упали во двор крепости, пронзенные стрелами викингов, защитники крепости убедились в смертельной меткости норманнских лучников, и число воинов, собравшихся наверху, чтобы помешать выбить ворота тараном, резко уменьшилось. Позади лучников рыхлым клином расположились норманны и ирландцы, ожидая, когда большие ворота треснут и разойдутся, чтобы ворваться в образовавшуюся брешь.

Таран вновь ударил в ворота, и те подались еще немного. Очередной удар, и между створками появилась щель, а из того места, куда он пришелся, полетели щепки. Люди, державшиеся за рукояти, раскачивали таран вновь и вновь, и с каждым ударом щель становилась шире, а ворота буквально содрогались и стонали.

Норманны вокруг Торгрима выдвинулись вперед, словно зачарованные треском ломающегося дерева. Он видел, как они поудобнее перехватывают оружие, поводят плечами и разминают затекшие руки. Старри вновь пустился в свой жутковатый перепляс, и это означало, что он больше не в силах сдерживаться.

Таран снова врезался в ворота, но на этот раз звук удара получился совсем другим. Торгрим успел поднять голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как огромные ворота приоткрылись.

Между створками появилась брешь шириной в несколько футов после того, как засов, удерживающий их на месте, треснул от безостановочных ударов. Люди, застывшие вокруг в ожидании, закричали. Таран был отброшен в сторону за ненадобностью, и пехотинцы в передних рядах налегли на ворота, открывая их еще шире. Вскоре створки разошлись настолько, что между ними могли пройти двенадцать человек в ряд.

Штурмующие двинулись вперед, каждому хотелось побыстрее оказаться внутри и добраться до врагов. И вдруг из бреши в воротах полыхнуло жаркое пламя. Спереди донеслись пронзительные крики и раздались команды на ирландском, которые Торгрим понять не мог. Он улыбнулся и подумал: «Очень умно… Эти ирландцы могут проявлять находчивость и изобретательность, если захотят».

Похоже, сразу же за воротами защитники Тары сложили какие-то горючие материалы. Торгрим решил, что они использовали солому, политую каким-то маслом, поскольку ничто иное в такой дождливый день гореть не могло. Они дождались, когда ворота распахнулись и норманны хлынули внутрь, после чего подожгли солому. Там, где стены из дуба и глины не смогли задержать противника надолго, они устроили стену огня. Впрочем, и эта уловка лишь отсрочила неизбежное.

Те, кто был в первых рядах, ирландские пехотинцы и викинги, устремились вперед, держа щиты поднятыми над головой, чтобы уберечься от пламени, как от любого другого оружия. Они принялись пинками расшвыривать горящий завал, но в это время изнутри сквозь столбы пламени на них обрушился град стрел и копий, выпущенных защитниками крепости, теми, кого еще укрывал от глаз нападающих огонь.

Торгрим стал проталкиваться вперед. Харальд не отставал от него ни на шаг. Ночному Волку, как и всем остальным, не терпелось ввязаться в схватку, но он был достаточно опытен, чтобы понимать: ни к чему лезть толпой в относительно узкий проем. Он положил руку на плечо Харальду, сдерживая юношу.

— Не забывай, зачем мы здесь! — крикнул он, возвысив голос, чтобы перекрыть шум схватки, и Харальд понимающе кивнул.

Торгрим взглянул направо, где несколько мгновений назад находился Старри, но берсерка там уже не оказалось, в чем не было ничего удивительного. Ночной Волк перевел взгляд вперед и успел увидеть, как Старри взобрался на плечи стоящего впереди воина и, оттолкнувшись, прыгнул на кого-то невидимого за толпой сражающихся.

В воротах тем временем шеренга пехотинцев пыталась затоптать пламя и щитами проделать брешь в стене огня. Вот двое из них отлетели назад, словно поддетые рогами невидимого быка, но тут же еще двое шагнули вперед, занимая их место.

Огонь, стрелы и копья собрали обильную жатву, но Торгриму, как и всем остальным, было совершенно ясно, что защитники крепости смогут лишь задержать нападающих на минуту — другую, не больше. «Хотел бы я знать, какие еще сюрпризы они нам приготовили? — подумал Торгрим. — Морриган, что еще ты задумала? Ничего, скоро узнаем…».

В стене обжигающего пламени уже появилась брешь. Передние ряды сумели раскидать горящую солому и проложить проход сквозь огонь, и теперь по нему устремились ирландцы и норманны. За стеной пламени Торгрим увидел два ряда воинов, держащих перед собой щиты, а перед ними стояли лучники и копейщики, собирающие смертельную жатву с тех, кто прорывался сквозь огонь. Но брешь в пламени становилась все шире по мере того, как в нее устремлялись все новые бойцы, и лучники отбросили в сторону луки и потянули из ножен мечи, готовясь вступить в кровавую рукопашную схватку, которая должна была вот-вот начаться.

Ирландцы, составлявшие армию Бригит, вразнобой атаковали первую линию защитников. Те отступили на шаг, но строй их не распался, и они не дрогнули. Вдоль всей линии соприкосновения вздымались и опускались мечи, раздавались крики и лязг скрещивающихся клинков, глухие удары лезвий о дерево и слабое звяканье кольчужных колец, разлетающихся в разные стороны.

А вот норманны намеренно держались позади. Те самые люди, которые при иных обстоятельствах непременно полезли бы в самую гущу кровавой сечи, теперь оставались поодаль и отнюдь не горели желанием принять в ней участие. Поскольку, как было справедливо подмечено уже не раз, это была не их война.

Торгрим и Харальд прошли в ворота, миновав кучки догорающей соломы и клубы удушливого дыма, и перед ними предстало огромное внутреннее пространство крепости с ее многочисленными постройками — округлыми и глинобитными или высокими и каркасными, обрамленными тяжелыми балками. Зрелище было впечатляющее.

— Отец, смотри, вон там! — воскликнул Харальд и показал куда-то своим мечом.

Торгрим взглянул туда и увидел, что в нескольких сотнях ярдов от них высится здание с черными балками, с выбеленными оштукатуренными стенами. Высокое и горделивое, оно было не самым большим, но стояло в стороне от остальных, что, несомненно, придавало ему значимости. Оно было увенчано высоким шпилем с деревянным крестом, увеличенной копией того крошечного серебряного распятия, что висело у Торгрима на шее вместе с серебряным молотом Тора.

— Сюда! Норманны, ко мне! — прокричал Торгрим, воздев Железный Зуб над головой. Он взмахнул им, указывая на церковь.

Остальные — Орнольф, Хроллейф, Ингольф и даже Арнбьерн — откликнулись на его зов, переговариваясь на языке, который, как прекрасно знал Ночной Волк, оставался непонятным ирландцам в той же мере, как и самим викингам — ирландское наречие.

— Сюда! Сюда!

Норманны, те, кто пришел с Арнбьерном, и те, кто пришел с Орнольфом, начали выходить из боя, присоединяясь к Тор- гриму и другим вожакам. Люди, которых Торгрим отрядил за Старри, вытащили его из самой гущи схватки, отчаянно визжащего и сопротивляющегося, и поволокли к остальным. Вскоре они уже оставили за спиной ирландцев, которые сражались на два фронта, оспаривая друг у друга трон Тары, в то время как люди из Дуб-Линна, пришельцы из-за моря, побежали по грязи, разбрызгивая лужи, в сторону церкви и богатств, которые поджидали их там.

Дело в том, что на совете ярлов, состоявшемся на раскисшем от дождя поле, Харальд убедил их, что нельзя верить ни единому слову ирландцев, которые предадут их при первой же возможности. Этот совет нашел благодарный отклик в умах слушателей. Если им нужны сокровища Тары, предложил Харальд, то им лучше войти в крепость и взять их самим, потому что никто их добровольно не отдаст, что бы им ни обещали.

И все присутствующие на совете согласились с ним. Но как, спросили они, можно взять добычу и уйти с нею, когда в воротах будет стоять ирландская армия? Однако у Харальда и на это был готов ответ. В крепости есть потайной выход, сообщил он викингам. Выход наружу, за пределы Тары. И он знает, где тот находится.

Глава сорок шестая

…Владыка

Льдины Луны ладьи

Мне окровавил плечи,

О Гна огня океана.

Сага о Гасли

Они быстро шагали по двору. В тот единственный раз, когда Торгрим оглянулся на ирландцев, все еще сражающихся у ворот, ему показалось, будто они даже не заметили, что норманны бросили их, а если и заметили, то были слишком заняты, чтобы что-либо предпринять по этому поводу. В любом случае, викингов это уже не касалось. Сейчас они думали лишь о том, чтобы разграбить церковь и уйти, предоставив ирландцам самим сражаться за власть над своей страной.

Первым до двери добрался Хроллейф. Он налег на нее массивным плечом и застонал, когда тяжелая дубовая створка отбросила его прочь.

— Эй, а ну-ка, давайте ко мне, навались! — выкрикнул он, и несколько человек с готовностью пришли ему на помощь, штурмуя неподатливую дверь.

И тут подал голос Ингольф:

— Вы уверены, что она заперта?

Хроллейф ухватился за железную защелку и приподнял ее. Дверь легко приоткрылась. Хроллейф недовольно фыркнул, пробурчав себе под нос нечто нечленораздельное, и шагнул внутрь. Остальные последовали за ним.

Внутреннее убранство церкви было едва различимо в тусклом дневном свете, сочившемся сквозь высокие узкие окна. Свечи в церкви не горели, и нигде не было видно ни души. Норманны медленно разошлись по сторонам. Никто из них не проронил ни звука. Торжественная тишина храма, казалось, заразила их своим величием, и возможное присутствие духов, духов бога Христа, о чьей силе они могли лишь догадываться, вынудило их вести себя осторожно и даже напугало, что было не под силу никакому человеческому существу.

— Очень хорошо, — громче, чем было необходимо, заговорил наконец Орнольф, и Торгрим заметил, как некоторые викинги вздрогнули от неожиданности. — У нас мало времени, ведь мы не хотим с боем прорываться отсюда. Годи, встань возле дверей и посматривай на драку подле ворот. Дай нам знать, если они пойдут сюда.

Годи согласно кивнул и вернулся к дверям, которые по- прежнему оставались приоткрытыми, и осторожно выглянул в узкую щель.

— Где-то здесь должно быть спрятано золото и серебро, — сказал Ингольф, — так всегда бывает в этих церквях. Давайте-ка отыщем его, и побыстрее.

Громкие голоса и резкие слова команд разрушили чары, сотворенные торжественной тишиной, и викинги рассыпались по церкви, принялись переворачивать стулья и маленькие столики, расшвыривать вязанки тростника на полу в поисках тайников. Они уже подходили к алтарю, когда один из людей Ингольфа приглушенно вскрикнул, как-то не по-мужски, отчего остальные застыли и подняли головы.

А норманн показывал на алтарь, и по смущенному выражению его лица Торгрим догадался, что тот уже сам убедился: угроза оказалась не так велика, как ему показалось вначале.

— Там кто-то есть, — сказал воин.

Торгрим протиснулся вперед и быстро подошел к алтарю. На полу ничком лежала женщина, разбросав руки в стороны, и Торгрим, едва увидев ее, решил, что она мертва. Кроме того, подойдя ближе, он уверился, что знает ее.

— Морриган? — негромко позвал он.

Собственно, ответа он не ожидал, но, к его удивлению, она перевернулась на спину и села, глядя на него снизу вверх. Лицо ее было мокрым от слез, глаза покраснели, и она смотрела на него с таким выражением, какого он никогда у нее не видел: в отсутствующем взгляде читались смятение и ужас.

Орнольф, подойдя, остановился рядом с Торгримом.

— А ведь я тебя знаю! — воскликнул он. — Ты — та самая рабыня, Морриган!

— Мы все знаем ее, — напомнил ему Торгрим. — И всем нам стало от этого только хуже.

Но Морриган по-прежнему смотрела на них, словно перепуганная птичка, не говоря ни слова.

— Что ж, наконец-то нам повезло, — провозгласил Орнольф. — Этой рабыне наверняка известно о том, где церковники спрятали свои сокровища. Иди-ка сюда, Морриган, и расскажи нам, где они.

Однако Морриган все так же смотрела на них, а потом, помолчав еще несколько секунд, медленно покачала головой.

Но вот, расталкивая викингов, в первые ряды пролез Арнбьерн. В руке он сжимал кинжал, лицо его раскраснелось, а губы беззвучно шевелились.

— Я заставлю эту суку говорить, клянусь всеми богами, заставлю, — прошипел он, надвигаясь на Морриган, однако Торгрим взял его за плечо и остановил.

— Нет, — сказал он и усилил хватку, когда Арнбьерн попытался стряхнуть его руку. — Этим ты ничего не добьешься, она не скажет тебе ни слова.

Торгрим провел достаточно времени в обществе Морриган, чтобы понимать, из какого теста она слеплена, и решил, что знает, как развязать ей язык.

— Слушай меня внимательно, Морриган, — начал он, — нам надоело воевать с вами, ирландцами. Мы собираемся забрать из этой церкви всю добычу, которую тут найдем, и уйти отсюда, но у нас мало времени. Если ты не поможешь нам отыскать золото и серебро, мы разнесем эту церковь на кусочки, а напоследок, перед тем как уйти, подожжем ее.

Он взглянул ей прямо в глаза, но она не отвела взгляда. Оба застыли в молчании. Прошло полминуты, и тогда Торгрим громко сказал, по-прежнему глядя на Морриган, но обращаясь к остальным:

— Очень хорошо, она не намерена говорить. Ломайте все вокруг.

Несколько викингов прошли мимо Торгрима и Морриган, когда она наконец заговорила:

— Нет. Подождите.

Все остановились, и в церкви воцарилась гулкая тишина. И тогда Морриган показала на место последнего упокоения блаженного Каммиана, пятого настоятеля Тары.

Рабочих рук было вдосталь, мотивы — очевидны, и викингам не понадобилось много времени на то, чтобы отодвинуть плиту в сторону и опустошить тайник, устроенный в полу церкви. Вид груды золота и серебра привел их в хорошее расположение духа. Они даже уступили мольбам Морриган и стали вынимать мощи из реликвариев, прежде чем бросить последние в узлы, связанные из напрестольных покрывал, а также отдирать украшенные драгоценностями обложки от библий и швырять их туда же, оставляя богато иллюстрированные книги нетронутыми.

Минуло каких-то пять минут, а тайник в полу был уже пуст, и Годи пока что не подал тревожного сигнала от дверей. До них по-прежнему доносились крики и шум битвы, но и они понемногу стихали по мере того, как ее участники уставали или падали на землю, обессилев от полученных ран.

— Пошли отсюда, — скомандовал Орнольф. — Харальд, показывай дорогу.

Взвалив узлы из покрывал на плечи, викинги направились к алтарю и маленькой дверце за ним. Морриган осталась стоять у разверстой могилы, и у ее ног грудой лежали святые мощи и порванные манускрипты. Арнбьерн схватил ее за руку и потащил за собой.

Торгрим остановился и обернулся к нему.

— Что ты делаешь?

— Она идет со мной. После всего, что она натворила, вина за гибель моих людей лежит на ней, и она пойдет со мной и сполна заплатит мне за все.

— Нет, — сказал Торгрим. — Она оказала нам добрую услугу. В Дуб-Линне. Она спасла жизнь Харальду. И пощадила тебя. Оставь ее в покое.

— Мне плевать, что она сделала для тебя. Меня волнует лишь то, как она обошлась со мной. И моими людьми.

— Она защищала свой дом и свой народ, — возразил Торгрим. — Кто на ее месте не поступил бы так же? Или ты готов убить ее только за то, что она перехитрила нас?

Двое мужчин уставились друг на друга, и ненависть, ощущаемая физически, повисла между ними. Никто из них не проронил ни слова. Но Торгрим чувствовал, что время уходит, как вода сквозь пальцы, и с каждым мгновением их шансы на благополучное бегство уменьшаются.

— Оставь ее в покое, — решительно повторил он. — Только посмей ее тронуть и, клянусь Одином, ты заплатишь мне за это.

Он увидел, как Арнбьерн ослабил хватку. Ночной Волк уже повернулся, чтобы последовать за остальными, когда уловил за спиной какое-то движение, но, прежде чем он успел развернуться, тонкий клинок острого, как бритва, кинжала пробил его кольчугу и глубоко вошел в тело, наткнулся на лопатку, соскользнул и застрял в мышцах под левой рукой.

Он резко развернулся, но Арнбьерн не выпустил из рук кинжал, и тот выскользнул из раны. Торгрим ощутил, как его бок под туникой заливает теплая кровь. Мгновением позже пришла боль, молнией пронзившая ему плечо, шею и спину. Он пошатнулся, его повело в сторону, но он не сводил глаз с кинжала, с которого капала кровь и который по-прежнему сжимал в руке Арнбьерн.

С обеих сторон к Арнбьерну ринулись Харальд и Орнольф, занося мечи для удара, и ярл в ужасе бросил взгляд сначала на одного, а потом на другого.

— Нет! — рявкнул Торгрим, сам удивляясь силе, прозвучавшей в его голосе.

Это должно было случиться, к такой развязке дело шло давно, и он не мог позволить, чтобы Арнбьерна просто изрубили на куски. Его правая рука все еще повиновалась ему, ни у него, ни у Арнбьерна не было щитов, так что левая ему не понадобится. Честный бой.

— Мы сами решим с Арнбьерном наш спор, — сказал Торгрим, поднимая Железный Зуб и чувствуя, как его вновь пронзает острая боль. Он вдруг понял, что, быть может, только что сделал самую большую и последнюю ошибку в своей жизни. — Пусть никто не вмешивается.

Арнбьерн вытер кинжал о штаны, сунул его в ножны и обнажил меч. Они атаковали друг друга одновременно, и клинки скрестились с лязгом, прозвучавшим неестественно громко в тишине церкви. Викинги столпились вокруг сражающихся, образовав нечто вроде амфитеатра. Торгрим повернулся боком к Арнбьерну, отведя раненое плечо назад, сделал выпади промахнулся. Арнбьерн же широко замахнулся своим мечом, целя в Железный Зуб, но Торгрим отвел свой клинок в сторону, и меч Арнбьерна провалился в пустоту.

Ночной Волк снова атаковал, и Арнбьерн попятился. По спине Торгрима, теплая и влажная, текла кровь. Такой боли, которая терзала его плечо, он не испытывал уже очень давно.

Арнбьерн вновь взмахнул своим мечом, но на этот раз Торгрим запоздал, и Арнбьерн попал по Железному Зубу и отбил его в сторону. Шагнув вперед, он сделал стремительный выпад, и Торгриму, не имевшему щита, не осталось ничего иного, кроме как подставить затянутую в кольчугу левую руку, чтобы парировать удар. Но рука уже не повиновалась ему, и, когда она встретилась с мечом Арнбьерна и отвела его вбок, боль лишь усилилась. Арнбьерн шагнул еще ближе. Он не мог рубить мечом, поскольку стоял слишком близко к Торгриму, и тогда, сжимая рукоять своего клинка, он нанес ею сильнейший удар по раненому плечу своего противника.

Торгрим закричал от дикой боли, чего с ним никогда не случалось ранее. Он ударил Арнбьерна кулаком в висок, и тот пошатнулся и отступил, но удар был слишком слабым, это Торгрим понимал и сам, поскольку видел, что Арнбьерн попятился скорее от неожиданности, чем от потрясения или боли.

В церкви царила мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием обоих мужчин, и тут вдруг по нефу эхом раскатился голос Годи.

— Они перестали драться! — крикнул он. — Я вижу, как некоторые уже показывают в нашу сторону!

Арнбьерн возобновил атаку, подгоняемый гневом и жаждой крови, которые Торгрим ясно видел в его глазах. Самому же Ночному Волку, который слабел с каждой каплей крови, вытекающей из его раны, ничего не оставалось, кроме как отступать да стараться, чтобы меч Арнбьерна не пробил его защиту. Торгрим превратился в дырявый бочонок, силы покидали его, и он понимал, что вскоре умрет. Он уже надеялся только на то, чтобы отразить очередную атаку Арнбьерна, и даже это не могло продолжаться долго.

— Они идут сюда! — крикнул Годи, и Торгрим смутно осознал, что по рядам викингов прокатился негромкий ропот.

А потом он наткнулся за опрокинутый стул и упал на спину. В его падении было нечто неизбежное и даже успокаивающее, как если бы он освободился от гнета схватки, и теперь он будет падать и падать, все глубже проваливаясь в забытье.

И тут он ударился спиной об пол, отчего боль стала невыносимой, и он едва не закричал вновь, но сцепил зубы и сдержал уже готовый сорваться с губ стон. Арнбьерн остановился над ним, занося меч для удара, и вдруг его горло словно бы лопнуло, взорвавшись фонтаном крови. Глаза его изумленно расширились, голова откинулась назад, и он издал какой-то странный хлюпающий звук, после чего рухнул лицом вперед рядом с Торгримом. Рука его легла Торгриму на грудь, словно обнимая его.

А на месте Арнбьерна возникла Морриган, сжимавшая в руках окровавленный меч.

— Вот так, — сказал она. — Никто из мужчин не вмешался в ваш ритуал варварской мести. А теперь забирайте свою добычу и уходите. Быть может, вам удастся продать ее Люциферу за чашку воды, но и в этом я не уверена.

И они ушли. Торгрима, которого с одной стороны поддерживал Харальд, а с другой Старри, волоком потащили прочь, и все норманны последовали за ними, оставив опустевшую церковь между собой и преследователями, которые, по словам Годи, с опаской приближались к ним. Викинги пересекли открытое пространство и подошли к двери, которую хорошо помнил Харальд, той самой двери, через которую много месяцев назад его провела Бригит, когда помогла ему избежать смерти от рук своего отца. На этот раз ее не охраняли стражники. Все мужчины, способные носить оружие, ушли сражаться.

Если ирландцы и заметили их, то викинги об этом не узнали. Не было ни криков, ни погони. Они отворили дверь, вышли наружу и направились к лесу у подножия холма, на котором стояла Тара. Ирландцы их не преследовали. Жажда битвы, которую они испытывали сегодня утром, была уже давно утолена.

Морриган сидела посреди разгромленной церкви. Неф, подобно ее жизни, был изуродован, везде валялись обломки, безмолвные свидетели разрушений, причиненных викингами до того, как они нашли ее простертой на полу. Они ушли через заднюю дверь, а вскоре в церковь вошли люди Руарка мак Брайна, которые тоже не отличались хорошими манерами, не имея даже малейшего повода для оправдания, поскольку явились сюда не в поисках добычи. Они просто искали нечто такое, что можно было бы сломать или разрушить, то, что им не принадлежало.

Все это время Морриган просидела на краешке чудом не опрокинутого тяжелого дубового кресла, в котором обычно располагался священник, если не стоял у алтаря. Она не сводила глаз с распятия, лежавшего на полу. Оно было сделано из дерева, а не из серебра или золота, поэтому грабители и не позарились на него. Морриган пристально всматривалась в резной лик Спасителя, страдающего на кресте, и ощущала свое единение с ним, понимая, что не физическая боль, не боль от гвоздей, вбитых в руки и ноги, доставляет ему наибольшие мучения. Она бы, пожалуй, заплакала, но слезы давно высохли.

Спустя некоторое время люди Руарка ушли, но Морриган так и осталась сидеть неподвижно. Она не представляла, что ей делать дальше, разве что остаться здесь, пока она не умрет от голода и жажды. Как это было бы хорошо! Но не станет ли это самоубийством? А какая, собственно, разница? И осталась ли какая-нибудь надежда для ее запятнанной и разодранной в клочья души?

Она вдруг услышала, как негромко и мягко отворилась дверь. Не распахнулась настежь, рывком, а приоткрылась самую чуточку, и она скорее ощутила, чем услышала, как кто-то идет к ней.

— Морриган?

Впервые с того момента, как норманны вынесли Торгрима через заднюю дверь, Морриган оторвала взгляд от распятия.

— Отец Финниан, — проговорила она.

Это была всего лишь простая констатация факта. Она ничуть не удивилась, увидев его, потому что на удивление у нее попросту не оставалось сил.

Финниан прошел вглубь церкви, глядя на обломки и мусор, оставшиеся после промчавшихся здесь орд, и остановился в нескольких шагах от Морриган.

— Твой брат Фланн мертв, — сообщил он ей с состраданием в голосе. Морриган в ответ лишь понуро кивнула. Она уже и сама знала об этом в глубине души.

— Руарк мак Брайн захватил Тару, — продолжал Финниан. — Он возведет на трон Бригит. Но тебе не причинят вреда, я позаботился об этом.

Морриган несколько мгновений смотрела на него, после чего отвела взгляд.

— Это не имеет значения, — сказал она.

Финниан подошел еще ближе, теперь их разделяло всего лишь несколько дюймов. Протянув руку, он бережно погладил ее по щеке и приподнял ей лицо, так что теперь она смотрела на него. В его глазах она разглядела симпатию и нежность, которых не видела вот уже много лет, да и тогда эти чувства светились лишь в глазах брата, когда оба были детьми, до того, как Фланн поступил на службу к Маэлсехнайллу мак Руанайду, до того, как он научился убивать людей.

— Тебе пришлось много выстрадать, Морриган, — сказал Финниан. — Я знаю.

— И теперь мне предстоит вынести новые страдания?

— Этого я знать не могу. Я могу лишь отпустить тебе твои грехи. Все остальное — не в моей власти.

Морриган вновь перевела взгляд на вырезанного из дерева Христа на кресте. Искреннее покаяние, исповедь, отпущение грехов — она верила в это, как в восход солнца, но теперь полагала, что они утрачены для нее навсегда. Особенно после всего того, что случилось по ее вине.

— Я вижу раскаяние в твоих глазах, дитя мое, — сказал Финниан. — Позволь мне выслушать твою исповедь, и я отпущу тебе твои грехи. А потом ты поможешь мне избавиться от еще большего зла, и мы отвезем тебя в другое место. И я буду молиться о том, чтобы оно оказалось лучше нынешнего.

Эпилог

Заносчивая небритая орда

Начала свой путь по гаваням;

Птичьи клювы с бородатыми головками

Высовывались из церквей Улада.

Хроники Ольстера

Лежа на юте корабля, Торгрим проклинал окружающий мир; Лиффи, скопление домов и лавок, земляные стены наружных бастионов, пологие зеленые холмы, убегающие вдаль от кромки

прибоя, уродливый Дуб-Линн, прижавшийся к берегам серой реки, и дым, низко стелющийся над соломенными крышами. Палуба была его палубой, корабль был его собственным, и он разбогател за счет добычи, которую они взяли в Таре. Но все это не могло подсластить горечи, которую он испытал, вновь оказавшись здесь, медленно поднимаясь по реке к Дуб-Линну, этому проклятому городу, от которого боги никак не позволяли ему избавиться.

После сражения под Тарой минула неделя. Викинги едва ли не волоком дотащили Торгрима до опушки леса, где задержались ровно настолько, чтобы соорудить для него носилки, после чего отнесли к кораблю, который стоял на якоре на реке Бойн. Они все время оставались настороже и даже выставили арьергард[41], ожидая, что ирландцы, разъяренные и жаждущие мести, словно стая ворон, вырвутся из крепости и обрушатся на них, но этого не случилось, так что единственной помехой для норманнов на марше к реке стала их собственная слабость и полученные раны.

С Торгрима сняли кольчужную рубашку, и он, несмотря на дикую боль, не издал ни звука. Заодно с него срезали и пропитанную засохшей кровью тунику. Сейчас им очень пригодилась бы Морриган со своими снадобьями, но и среди викингов нашлись люди, весьма сведущие в искусстве врачевания полученных в бою ран, которые и занялись Торгримом. Рана оказалась глубокой, но кинжал Арнбьерна был тонким и острым, и потому не разорвал мышечную ткань. Они смыли засохшую кровь, нанесли на рану целебную мазь и забинтовали ее чистыми тряпицами. Харальд принялся суетиться вокруг отца и не отходил от него ни на шаг, пока Торгрим, с трудом подавляя раздражение, не приказал ему угомониться.

На следующее утро они подняли якорь, но ветер сначала был слишком слаб, а затем и вовсе переменился на встречный, что, вкупе с сильными течениями, превратило возвращение в форт в долгое и утомительное предприятие. Они провели в море целых шесть дней, прежде чем достигли Дуб-Линна, а потом еще восемь часов устье Лиффи оставалось для них недосягаемым, пока их длинные весла боролись с отливом. С носов кораблей убрали резные фигуры, чтобы не напугать береговых духов и дать знать наблюдателям крепости на берегу, что они пришли не с дурными намерениями.

Викинги вытащили корабли на берег, а Торгрима вновь переложили на носилки. Харальд и Старри взялись за ручки спереди, Годи с Ингольфом встали у него в ногах, Орнольф пристроился рядом, громогласно разглагольствуя сам с собой, и они понесли его, раскачивающегося и проклинающего весь белый свет, по мощеной досками дороге к дому Альмаиты.

Кузнечный горн стоял холодный, в доме царила тишина, непрерывного стука молота и шипения кузнечных мехов больше не было слышно, но Альмаита оказалась на месте и ахнула от удивления при виде Торгрима и его состояния. Она немедленно распорядилась занести его внутрь и уложить на постель в большой комнате, а сама тотчас же принялась разводить огонь под железным котелком и доставать свои снадобья: сушеную крапиву, одуванчик и прочие коренья.

Торгрим не сомневался, что в доме Альмаиты их будет ждать теплый прием. Он был небезразличен ей и знал об этом. Он оказался способен заглянуть ей в самую душу и понять, что она по-настоящему привязалась к нему. Да и с чисто житейской точки зрения она нуждалась в нем, как и в остальных мужчинах: Харальде, Старри, Орнольфе. Она нуждалась в них, потому что, будучи ирландкой, не могла чувствовать себя в безопасности в крепости викингов. Кроме того, Торгриму была известна ее тайна. Он знал о предательстве, в котором она была повинна, как знал и то, что оно стало причиной многих смертей среди норманнов. Он знал об этом и молчал. И за это она будет благодарна ему и станет побаиваться его.

Самое же главное заключалось в том, что столь радушный прием ему был оказан потому, что она любила его. В конечном счете все сводилось именно к этому.

И потому Торгрим откинулся на густой мех и попытался не обращать внимания на сильнейшую боль в плече и суету вокруг себя, на голоса людей, входивших и выходивших из дома, на шум города за его стенами, где стучали молотками, работали и торговали, на крики чаек, дерущихся за объедки, и на мужчин, женщин и детей, живущих своей жизнью. Закрыв глаза, он думал о море и корабле, рассекающем темно-синие воды и оставляющем белопенный след за кормой. Он представил, как стоит у руля, чуть перекладывая его то на левый борт, то на правый, чтобы удержать на прямом, как стрела, и верном курсе.

Путь его лежал на восток. Он уводил прочь от проклятого Дуб-Линна и Ирландии, с ее сражениями, предательством и болью. Он вел обратно к его ферме в Вике, к его детям и дому. Он выздоровеет и возьмет с собой сына и тестя, если те согласятся, конечно, наберет экипаж, и поведет свой корабль на восток, единственно правильным курсом.

Минуло шесть месяцев с той поры, как Руарк мак Брайн отобрал Тару у претендента Фланна и восстановил на престоле род Маэлсехнайлла мак Руанайда. Минуло целых полгода — в течение которых весенние дожди сменились жарким летом, Ирландия зацвела пышным цветом в изобилии и богатстве, овцы и прочий скот нагуляли жир, бурая земля потерялась под пышным ковром пшеницы и ячменя, — прежде чем у отца Финниана появилась возможность побывать на севере.

А когда он наконец отправился в дальний путь, снова пошли дожди, принеся с собой сильные холода и ветры, предвестники наступления осени. Урожай убрали, запасы на долгую зиму заготовили, а он, зябко поеживаясь, стоял перед очагом, в котором горели торфяные брикеты, в келье писца в аббатстве Келлз, в десяти днях пути верхом от Тары.

Аббатство стояло на том же самом месте, что и триста лет назад, и долгие годы прозябало в небрежении и запустении, но вновь расцвело еще на памяти отца Финниана, когда сюда с побережья бежали монахи Колумбанского ордена, подвергшиеся бесчисленным нападениям варваров-язычников. Но даже это не уберегло монахов от гнева норманнов, которые, словно лесной пожар, рассеялись по всей Ирландии, поскольку целью их набегов теперь были не только прибрежные земли.

Финниан протянул руку к едва теплящемуся огню, после чего, испытывая чувство вины, подбросил в него еще один торфяной брикет. Тот затрещал и вспыхнул ярким пламенем, и волна жара лизнула озябшие и онемевшие руки Финниана. Он только что задал дополнительную работу какому-то крестьянину, несчастному бедолаге, которому предстояло провозиться в торфяном болоте лишний час, чтобы вырезать еще один брикет, только потому, что он, Финниан, пожелал поскорее согреться.

Его старый друг отец Айнмир сидел за высоким письменным столом позади него. Айнмир ничуть не возражал против лишнего брикета торфа в очаге, ему даже не пришло в голову, что Финниан проявляет расточительность, потому что, по мнению Финниана, он был самой щедрой душой на свете. Еще одним примером такого великодушия было то, что, сгорая от желания услышать последние новости, которые привез ему Финниан, о чем последний прекрасно знал, его друг готов был ждать, выказывая достойное всяческого восхищения терпение, пока Финниан не согреется.

Ветер с воем набрасывался на каменные стены и окна, отыскивая в них трещины и щели, и по комнате гуляли сквозняки. В камине метался огонь, язычок пламени свечи на столе Айнмира тоже трепетал и раскачивался из стороны в сторону, а мужчины наслаждались дружеским молчанием.

— В этом году в Бреге дьявол сорвался с цепи. Во всяком случае, так говорили мне те немногие странники, что проезжали здесь, — заговорил наконец Айнмир.

— Да, там побывал сам дьявол, друг мой, но и ангелы не оставили нас своим вниманием, о чем я рад сообщить тебе.

Финниан развернулся лицом к Айнмиру, подставляя спину живительному теплу очага. Одна половина лица Айнмира была освещена желтым пламенем свечи, а другая оставалась в тени. Протянув руку, он взял из чернильницы перо, всем своим видом выказывая равнодушие. Правда, получилось это у него неважно.

Распространение сплетен, несомненно, было грехом, а столь страстная жажда новостей не приличествовала духовному липу, но интерес Айнмира к событиям внешнего мира был продиктован не только простым любопытством. Перед ним лежал клочок пергамента, на котором он собирался записать те новости, что поведает ему Финниан.

Немного погодя он перепишет их в толстый сборник анналов, вести который было его святым долгом, также как и его собратьев-монахов. В этих анналах содержалась вся история Ирландии, они представляли собой запись всех мало-мальски важных событий, равно как и способ отмечать прошедшие дни и месяцы, дабы рассчитать очередную дату переходящих праздников.

— До нас дошли слухи, что Бригит ник Маэлсехнайлл вышла замуж, — начал издалека Айнмир.

— Она вышла замуж минувшей весной за Конлайда Уи Кенселайга из Ардсаллаха, но это был несчастливый союз. Со дня бракосочетания не прошло и недели, как в королевском дворце случился пожар. Половина здания сгорела дотла. Бригит сумела выбраться из огня, а вот Конлайду не повезло.

— А почему уцелела она, а не он? — поинтересовался Айнмир.

— Не знаю. Бригит тоже не может сказать ничего вразумительного по этому поводу, похоже, она не помнит, что произошло той ночью. Она полагает, что Конлайд погиб, пытаясь спасти ее.

Перо Айнмира со скрипом побежало по пергаменту.

— Вот тогда дьявол и пожаловал в Тару, — продолжал свой рассказ Финниан. — На троне сидел Фланн, а его сестра Морриган узурпировала власть и не собиралась расставаться с нею. Бригит опасалась за свою жизнь. И потому вынуждена была бежать.

Скрип, скрип, скрип.

— Куда же именно, брат?

— Поначалу в Дуб-Линн, насколько я понимаю, — ответил Финниан. — Как рассказывала мне впоследствии сама Бригит, она думала, что среди ирландцев не будет чувствовать себя в безопасности. Но потом она поняла, что язычники много хуже ее соотечественников, и обратилась к Руарку мак Брайну, коего полагала добрым христианином, и именно он восстановил ее на троне Тары.

— Это правда, что они собираются пожениться?

Финниан улыбнулся.

— Да, это правда. Руарк — храбрый человек. Бригит вот уже дважды побывала замужем, и обоих ее мужей ждала несчастливая судьба.

Скрип, скрип, скрип.

— Значит, можно ожидать появления на свет наследника трона Тары?

— Он уже появился, — сообщил другу Финниан. Айнмир оторвал взгляд от своего клочка пергамента, и на лице его появилось изумленное выражение, что Финниан принял за знак тайного восторга. — Около трех месяцев назад у Бригит родился сын.

— Но как…

— Он — дитя Бригит и Конлайда Уи Кенселайга. Они были женаты всего неделю, но этого оказалось достаточно. Иногда случается так, что и одной брачной ночи хватает. — В отблесках пламени свечи Финниан заметил, как Айнмир, зардевшись, вернулся к своим записям.

— А Фланн? — продолжил расспросы Айнмир немного погодя. — И Морриган?

— Фланн погиб, сражаясь с Руарком мак Брайном, — отозвался Финниан. — Что до Морриган, то, признаюсь, я счел за благо вмешаться, дабы с ней не приключилось ничего худого. Она поступила дурно, но искренне раскаялась и получила прощение в глазах Господа. Кроме того, на ее долю выпало немало страданий.

Айнмир продолжал писать.

— Итак, где же она сейчас? — спросил он.

— Она присоединилась к одному святому ордену. И отныне вся ее жизнь будет посвящена прославлению Господа.

Айнмир записал его слова. «Вот так и рождается история», — подумал Финниан.

— Есть еще кое-что, — медленно проговорил Айнмир, и в голосе его прозвучали неуверенность и некоторое смятение. — Я бы не стал упоминать об этом, но до нас дошли слухи, причем весьма настойчивые.

— Да? Какие же?

— Кое-кто уверяет, что вернулся сам святой Патрик, который навестил бедных крестьян на юге. Ты ничего об этом не слышал? Я спрашиваю об этом только потому, что веду анналы…

Финниан улыбнулся.

— Да, я тоже слышал нечто подобное, — признался он. — Но на твоем месте я не стал бы записывать это в книгу. Кто знает, откуда берутся такие истории?

Спустя примерно год после того, как Руарк мак Брайн восстановил на троне Тары Бригит ник Маэлсехнайлл, широкий и приземистый купеческий корабль покачивался на волнах в Мраморном море. Пожалуй, при наличии некоторого воображения его можно было принять за дальнего родственника драккаров викингов, поскольку он имел один-единственный квадратный парус и обладал гладкой кривизной корпуса[42], но на этом сходство и заканчивалось. Если корабли викингов были узкими и стремительными, то это купеческое судно было широким и медлительным, с глубоко сидящим тяжелым корпусом, а также сплошной палубой, отсутствовавшей на судах норманнов и обеспечивающей здесь сохранность многочисленных грузов в трюме: шелков и амфор с вином и оливковым маслом, мешков с зерном и прочих товаров, которые веками перемещались по Средиземноморью.

Палящие солнечные лучи безжалостно жалили открытую палубу, и словно тяжелая рука великана придавила пассажиров и матросов, которые едва передвигали ноги, если в том возникала крайняя необходимость, чего в данном случае не наблюдалось. При таком легком ветре пройдет по меньшей мере еще час, прежде чем они приблизятся к береговой линии настолько, что можно будет бросить якорь или верповать судно вдоль каменного причала.

На корме судна, на приподнятом квартердеке, где стояли капитан и рулевой, собрались немногочисленные пассажиры, желавшие полюбоваться видами города, ставшего конечным пунктом их долгого путешествия. Они хранили молчание, словно боясь заговорить, как будто их голоса могли спугнуть побережье и заставить его исчезнуть, как сон. После долгих месяцев мучений им казалось невозможным то, что они наконец прибыли туда, куда хотели.

По левому борту от них раскинулся Константинополь, огромный город со множеством башен и монументальных каменных сооружений, церквей, флагов и роскошных особняков, окруженных массивными каменными стенами. Даже с такого расстояния они видели многочисленные толпы на его улицах. Им казалось, будто здесь, с одного взгляда, они увидели намного больше людей, чем за всю свою прошлую жизнь. И каких людей! Белых, смуглых и черных, в развевающихся накидках, платьях и богатых шелках, в тюрбанах, вуалях, шлемах и соломенных шляпках; одни шли сами, других несли в портшезах, третьи выглядывали из окошек раззолоченных экипажей, с трудом пробиравшихся по запруженным улицам.

Все это великолепие предстало их взорам еще с палубы корабля, и они спрашивали себя, а что же будет тогда, когда они ступят на берег, и сами пугались собственных ожиданий. Царь-город не мог сравниться ни с чем из того, что им пришлось повидать за минувший год, хотя они видели то, что и представить себе не могли, побывав во многих странах и посетив города Европы и пристани Средиземноморья.

Морриган потянулась за кошелем, который висел у нее на поясе, скрытый плетеной накидкой, наброшенной на плечи. Она потрогала мешочек из мягкой кожи, оценивая его содержимое, и, удовлетворенная, отвязала тесемку и взяла его в руки. Затем она пересекла палубу, чувствуя, как плавящаяся в швах смола прилипает к подошвам ее туфелек, и приблизилась к капитану, который со скучающим видом стоял рядом с рулевым.

— Господин… — обратилась к нему она.

Они говорили на разных языках, она и этот смуглый толстяк. Однажды он сказал ей, в какой стране родился и вырос, но название это оказалось незнакомым и ни о чем ей не говорило. При этом оба решительно не понимали друг друга, но тем не менее ухитрялись общаться при помощи норманнских, латинских и нескольких галльских слов, которые выучила Морриган. Они отплыли из Барселоны, которая вновь превратилась в цитадель христианского мира после того, как двумя поколениями ранее ее отвоевали у мавров. Они находились совсем еще недалеко от порта, когда капитан передал ей, что проезд может стать бесплатным в обмен на некоторые услуги, а Морриган, в свою очередь, сообщила, что предпочитает оплатить его традиционным способом.

И вот теперь она хотела уладить этот вопрос прежде, чем они встанут на якорь у причала. Капитан с раздражением уставился на нее.

— Да?

Развязав кошель, она извлекла из него три рубина и три изумруда, которые и продемонстрировала ему. Камни были большими и безупречными, и если капитан и хотел обмануть ее, то глаза, от изумления вылезшие на лоб, выдавали его с головой.

— Это все, что у меня есть. За всех нас? — Морриган кивнула на двух своих спутников.

Капитан взял себя в руки, сделал вид, будто обдумывает ее слова, после чего заявил:

— Очень хорошо. — Он протянул свою широкую шершавую ладонь, Морриган уронила в нее камни, и его пальцы сомкнулись над ними.

Она соврала, когда сказала, что у нее есть только шесть камней, но не испытывала ни малейших угрызений совести оттого, что ввела в заблуждение такого типа, как капитан, который вряд ли был добрым христианином. У нее имелись и другие драгоценные камни, равно как и золото, и серебро. Их хватило, чтобы добраться в такую даль, но у нее все равно еще оставалось целое состояние.

Драгоценные камни были извлечены из Короны Трех Королевств, а саму массивную корону из чистого золота взвесили, разрезали и расплавили. Та самая корона, ради обладания которой погибло так много людей и ради которой сама Морриган совершила столько прегрешений против Господа, превратилась в небольшие золотые и серебряные слитки, а также пригоршню камней, лежавших теперь в кожаном кошеле. Об этом знали только она сама, Финниан и Руарк мак Брайн, поскольку только они втроем присутствовали в небольшой кузне при этой операции.

Они отправились в небольшой городок Киль-Вантань, который норманны называли Викинло, где обнаружился корабль, широкий и приземистый кнорр, направлявшийся в страны Галлии. Финниан договорился о том, что их возьмут на борт, и они отправились в путь втроем — Морриган, Патрик и Доннел. Первой остановкой на их пути стал Париж, город великолепных церквей и храмов, павший, подобно Дуб-Линну, жертвой многочисленных набегов викингов. Впрочем, также, как и ирландцы, галлы не чурались честной торговли с норманнами, посему кнорр достиг причалов Сены без всяких происшествий, и уже отсюда Морриган со своими спутниками отправилась в долгий путь по суше в Барселону.

Это стоило денег, но они у них были, кроме того, в дороге им помогали добрые христиане, которые были рады узнать об их миссии и оказать им всяческое содействие. Пилигримов не остановили ни лютые морозы, ни удушливая жара, ни горные перевалы и бесконечные равнины. В пути они навидались такого, чего не могли вообразить себе и в самом страшном сне, и встречали людей самых разных рас и народностей. Им пришлось рисковать жизнью и благодарить Господа за благополучное спасение, но они были тверды в вере и крепки в своей решимости.

И вот теперь с борта приземистого корабля перед ними открылся вид на раскинувшийся на берегу Константинополь. Внизу, в трюме, стоял дорожный сундук Морриган, в потайном отделении которого она спрятала небольшое состояние в слитках, отлитых из короны, а также золотые и серебряные монеты, которые пожертвовали им добрые люди в дороге. Эти деньги предназначались для оплаты ее путешествия, и она сберегла их благодаря собственной умеренности и экономии. Кроме того, она везла с собой множество манускриптов, переписанных и проиллюстрированных ирландскими монахами, представлявших собой великие знания западной цивилизации, которые им удалось сохранить и приумножить и которые теперь возвращались обратно в те страны, где некогда зародились.

Где-то там, в городе, среди множества величественных зданий, выстроенных в честь христианского Бога, затерялся маленький монастырь, цитадель монахов Колумбанского ордена, которым было поручено распространять работы ирландских монастырей и прочие сокровища мировой литературы, сбереженные в этой далекой стране. А теперь Морриган по велению Финниана должна была прибыть к ним, подобно ангелу с небес, и передать им сокровища, необходимые для того, чтобы обеспечить содержание этой крошечной цитадели и самих монахов, а также выполнение их миссии. Да, та самая Морриган ник Конайнг, светлая кожа которой стала бронзовой от загара, а грехи которой смыло покаяние, готовилась начать новую жизнь, словно бы выбеленную и отмытую дочиста солнцем этого древнего мира.

Глоссарий

Айре — старинная денежная единица Исландии, равная примерно 1/100 кроны.

Асгард — в скандинавской мифологии небесный город, обитель богов-асов. Асы — существа порядка, ведя войну с ванами существами природы, построили укрепленный Асгард. Позже асы сдружились с ванами, обменялись представителями и с тех пор живут в мире друг с другом. Кроме богов и богинь, в Асгарде живут девы-воительницы — валькирии. Другая группа богов, ваны, жили в Ванахейме. Один из трех корней Древа Мира — Иггдрасиля — тянется в сторону Асгарда.

Ахтерштевень — на парусном судне то же, что и старнпост, кормовая часть судна.

Бак — передняя часть верхней палубы.

Банка — здесь: сиденье(скамья)гребца.

Берсерк (или берсеркер) — в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в агрессивное состояние, в сражении отличались неистовством, большой силой, быстрой реакцией и нечувствительностью к боли.

Брас — снасть бегучего такелажа, закрепляемая за нок рея (или спинакер-гика на яхте) и служащая для разворота паруса в горизонтальном направлении.

Вальгалла (в переводе с древнеисландского «Дворец павших») — в германо-скандинавской мифологии небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов. По легенде, Вальгалла представляет собой гигантский зал с крышей из позолоченных щитов, которые подпираются копьями. У этого зала 540 дверей, и через каждую выйдут 800 воинов по зову бога Хеймдалля во время последней битвы — Рагнарока. Воины, обитающие в Вальгалле, зовутся эйнхерии. Каждый день с утра они облачаются в доспехи и сражаются насмерть, а после воскресают и садятся за общий стол пировать.

Валькирия (др. исл. «выбирающая убитых») — в скандинавской мифологии дочь славного воина или конунга, которая реет на крылатом коне над полем битвы и подбирает павших воинов. Погибшие отправляются в небесный чертог — Вальгаллу. С гривы ее коня (облака) капает оплодотворяющая роса, а от ее меча исходит свет.

Верповать — переводить судно с одного места на другое посредством верпа, т. е. небольшого вспомогательного якоря.

Вик — область Норвегии к югу от нынешнего Осло, от названия которой и произошло слово «викинг».

Дербфине — патриархальный ирландский клан, имеющий на протяжении четырех поколений одного общего предка, с выборной системой наследования (гэльск.).

Доска наружной обшивки — одна из деревянных досок, образующих корпус корабля. Викинги использовали способ строительства, который называется «обшивка внакрой», когда верхняя доска перекрывала нижнюю.

Драккар — деревянный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко загнутыми носом и кормой. Самый большой из военных кораблей норманнов, имевший в длину до 160 футов и способный перевозить до 300 человек.

Дуб галл — викинги датского происхождения. Дословно это выражение переводится как «черные чужеземцы» и появилось потому, что викинги носили кольчуги, которые приобретали черный цвет из-за масла, которым их смазывали (гэльск.).

Дуб-Линн — скандинавское поселение, основанное в 841 году в устье реки Лиффи в Ирландии. Дуб-Линн по-гэльски означает «черный пруд». На этом месте в настоящем время расположен г. Дублин.

Квартердек — приподнятая часть верхней палубы в кормовой части судна.

Клотик — наделка закругленной формы с выступающими краями на топе мачты или флагштока. Клотик изготавливается из дерева или металла. Внутри клотика устанавливают ролики фалов для подъема сигнальных флагов, фонаря и др. Кроме того, клотик прикрывает торец мачты от влаги.

Кнорр — один из типов деревянных кораблей викингов. Для постройки кнорров использовались сосна и ясень, реже дуб. В движение кнорр приводился веслами или прямым рейковым парусом и управлялся кормовым весельным рулем. Во многом кнорры были схожи с драккарами, однако, в отличие от них, были не военными, а скорее грузовыми и торговыми судами и использовались для перевозки большего количества припасов и снаряжения, а также лошадей. Поэтому кнорры были более широкими и вместительными, но развивали меньшую скорость.

Круглый форт — здесь: ирландское поселение (реже — усадьба), состоящее из нескольких домов и обнесенное земляной стеной с частоколом поверху. Укрепление имело круглую форму диаметром 20–60 метров и иногда строилось на срезанной вершине холма. Оно состояло из кольцевой стены (вала земляной, каменной или смешанной конструкции), иногда с плетнем. При наличии более легких грунтов вал обводился рвом. Валы могли образовывать два и три обвода. Жилье и хозяйственные сооружения размещались внутри.

Куррах — тип традиционных ирландских и шотландских средних и больших лодок с деревянным каркасом, обтянутым кожей или шкурой животных (обычно бычьей). Они были разными по размеру, и самые большие снабжались парусом и могли перевозить несколько тонн груза.

Лепрекон — персонаж ирландского фольклора, волшебник, исполняющий желания, традиционно изображаемый в виде небольшого коренастого человечка.

Локи — сын йотуна Фарбаути и существа женского рода, называемого Лайвейей, также упоминается как бог хитрости и обмана в германо-скандинавской мифологии. Происходит из рода йотунов, но асы разрешили ему жить с ними в Асгарде за его необыкновенный ум и хитрость.

Локоть (эль) — старинная мера длины, равная примерно 113 см.

Мазанка — разновидность сельского дома. Стены мазанки состоят из каркаса (тонких веток дерева или даже хвороста) или сырцового саманного кирпича и обмазываются глиной, откуда и название. Стены мазанки известкуются изнутри и снаружи белятся. Технология возведения мазанок была освоена людьми по меньшей мере 6000 лет назад и распространена по всему миру в странах с теплым или умеренным климатом.

Медовый зал — в Скандинавии эпохи викингов и у германских народов медовый или бражный зал изначально представлял собой длинное строение с единым пространством. Начиная с V века и до периода раннего Средневековья бражные залы использовались в качестве резиденции правителей и их придворных. Само название происходит от алкогольного напитка «мед», имевшего широкое употребление на пирах и религиозных церемониях.

Мидель-шпангоут (в судостроении) — сечение корпуса корабля или иного плавсредства вертикальной поперечной плоскостью, расположенное на половине длины между перпендикулярами теоретического чертежа судна. В этой плоскости обычно установлен реальный шпангоут.

Один — верховный бог в германо-скандинавской мифологии. Мудрец и шаман, знаток рун и саг, царь-жрец, князь- конунг и волхв, но в то же время бог войны и победы, покровитель военной аристократии, хозяин Вальгаллы и повелитель валькирий.

Планширь — горизонтальный деревянный брус в верхней части фальшборта.

Платье-брэт — платье-накидка прямоугольной формы, надеваемое поверх нижней сорочки.

Построение «свиньей» (стрелой Одина, клином) — боевой порядок викингов, в котором они выстраивались клином, предназначенным для атаки стены щитов или иных оборонительных порядков.

Рагнарок — в скандинавской мифологии битва в конце мира, которая начнется, когда Хеймдалль (бог, охраняющий мост Бифрёст, единственный вход в Асгард, также соединяющий его с подземным миром) протрубит в свой рог. Эта битва завершит пророчество, определяющее судьбу скандинавских богов и их гибель: в последней битве боги сойдутся с силами зла, своими извечными врагами, чудовищами и великанами (йотунами), а люди будут сражаться против людей и мертвецов.

Рей (рея) — длинный горизонтально расположенный брус, на котором крепился парус. Когда корабль викингов шел на веслах, рей опускали продольно почти до самой палубы и привязывали к нему парус. Брасопить рей — поворачивать рей посредством брасов (оттяжек) в горизонтальном направлении для того, чтобы изменять угол между реями и диаметральной плоскостью корабля, смотря по ветру и надобности.

Ри туата — «короли племен» или «младшие короли», низшая ступень королевской власти в Ирландии. Между V и XII веками в Ирландии насчитывалось около 150 таких королей (гэльск.).

Скальд — древнескандинавский поэт-певец. Скальды жили преимущественно при дворах и дружинах конунгов и творили в период с IX по XIV в.

Слинг — такелажный трос, стропа.

Сорочка-лейна — здесь: длинное одеяние свободного покроя, которое мужчины и женщины поддевали под верхнюю одежду. Могла быть с рукавами или без них, с вырезом у шеи. Украшалась вышивкой.

Стена щитов — оборонительный прием, когда первый ряд воинов выставляет перед собой щиты так, что они перекрывают друг друга, образуя неприступный кордон.

Танист — наиболее вероятный преемник королевского сана (гэльск.).

Тор — в скандинавской мифологии один из асов, бог грома и бури, защищающий богов и людей от великанов и чудовищ.

Требушет — средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов.

Фал — снасть (канат, трос), с помощью которого поднимают парус или рей.

Фелаг — форма совместного финансового предприятия в средневековой Скандинавии эпохи викингов. Дословно «фелаг» означает «складывать имущество вместе».

Фин галл — викинги норвежского происхождения. В дословном переводе означает «белые чужеземцы» (гэльск.).

Форт — здесь: корабельная крепость. Представляет собой небольшой укрепленный порт для защиты гавани и кораблей, служащий центром торговли и организации набегов викингов.

Форштевень — деревянная или стальная балка в носу корабля, на которой закреплена наружная обшивка носовой оконечности корпуса и которая в нижней части переходит в киль.

Фрейя — в германо-скандинавской мифологии богиня любви и войны, жительница Асгарда.

Хель — скандинавская богиня смерти; а также подземное царство, где обитают души людей, умерших своей смертью.

Хирд — элитная боевая дружина в Скандинавии эпохи викингов, которая могла сражаться группами от всего состава до пар воинов. Хирд подчинялся конунгу, ярлу или херсиру. В отличие от остальных воинских групп викингов, которые легко собирались и так же легко расходились, хирд оставался более-менее постоянным воинским соединением, составлявшим основу армии викингов.

Хирдман — член хирда, боевой дружины в Скандинавии эпохи викингов. Как правило, дружинники-хирдманы полностью повиновались вождю, представляя собой подобие семьи.

Ют — надстройка в корме, идущая с борта до борта и обычно до самой кормовой оконечности судна; кормовая палуба.

Ярл — высший титул в иерархии в средневековой Скандинавии, а также само сословие знати. Первоначально означал племенного вождя, позже стал титулом верховного правителя страны. После появления национальных государств ярлы стали доверенными лицами конунга и осуществляли его власть на местах.

Примечания

1

Значение слов, отражающих средневековые реалии, а также морские термины см. в Глоссарии в конце книги. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Олаф I Белый (ум. в 871 или 873 г.) — король Дублина (ок. 853–871 гг.), брат и соправитель королей Ивара и Асла. Норвежский или норвежско-гэльский военно-политический лидер Ирландии и Шотландии второй половины IX века. (Примеч. пер.)

3

Здесь и далее «Сага о Гисли» цитируется в переводе О.А.Смирницкой. (Примеч. пер.)

4

«Сага о Гисли» — исландская родовая сага, существовавшая в устном бытовании с X века и записанная в XIII веке. В «Саге о Гисли» рассказывается об исторических событиях, которые произошли на западе Исландии в середине X века. (Примеч. пер.)

5

«Сага об Эгиле» — исландская сага XIII века, авторство которой иногда приписывается Снорри Стурлусону. Сага рассказывает о жизни скальда Эгиля сына Лысого Грима.

6

Автор допускает анахронизм. В первой половине I тыс. н. э. Тара представляла собой комплекс культовых сооружений и была важнейшим цен — тром духовной жизни Ирландии, но к IX веку потеряла свое значение и была полностью разрушена.

7

Фланн мак Конайнг (умер в 868 г.) — верховный король Бреги.

8

Маэлсехнайлл мак Маэл Руанайд (умер в 862 г.) — верховный король Миде (843/845—862) и правитель всей Ирландии (846–862).

9

«Ангелюс» — колокол, призывающий к чтению молитвы Богородице (читается трижды: утром, в полдень и вечером). (Примеч. пер.)

10

Перевод О.А.Смирницкой. (Примеч. пер.)

11

«Видение Гюльви» — одна из частей «Младшей Эдды», произведения средневекового исландского писателя Снорри Стурлусона, написанного в 1222–1225 годах и задуманного как учебник скальдической поэзии. (Примеч. пер.)

12

«Сага об Одде Стреле» — одна из исландских «саг о древних временах», созданная предположительно в XIII веке. (Примеч. пер.)

13

Аббат — настоятель католического мужского монастыря. (Примеч, пер.)

14

Здесь и далее сага цитируется в переводе А.И. Корсуна. (Примеч. пер.)

15

Здесь и далее сага цитируется по переводу А. В. Циммерлинга, С. Ю. Агишева. (Примеч. пер.)

16

Перевод А. Корсуна. (Примеч. пер.)

17

«Речи Фафнира» — одна из песен «Старшей Эдды», поэтического сборника древнеисландских песен о богах и героях скандинавской мифологии и истории, сохранившегося в древнеисландской рукописи второй половины XIII века. (Примеч. пер.)

18

Перевод А.И.Корсуна. (Примеч. пер.)

19

«Старшая Эдда», «Песни о богах». (Примеч. пер.)

20

Консумация — первое осуществление брачных отношений (половой акт). Отсутствие фактических брачных отношений в Европе традиционно учитывалось Церковью как уважительная причина для развода. (Примеч. пер.)

21

Притвор (нартекс) — в раннехристианских храмах входное помещение, представлявшее собой крытую галерею или открытый портик, как правило, примыкавший к западной стороне храма. (Примеч. пер.)

22

Хедебю — важнейший торговый центр датских викингов, расположенный на пересечении торговых путей из бассейна Балтийского в бассейн Северного моря и из Каролингской империи в Данию. Ныне это самый север земли Шлезвиг-Гольштейн в Германии. (Примеч. пер.)

23

Виса — восьмистишие, жанр скальдической поэзии у викингов. (При- меч. пер.)

24

Йотуны в германо-скандинавской мифологии — великаны, дети Имира. Йотуны жили в Йотунхейме, отличались силой и ростом и были противниками асов и людей. (Примеч. пер.)

25

Перевод А.И.Корсуна. (Примеч. пер.)

26

«Поездка Скирнира» — одна из песен о богах «Старшей Эдцы». (Примеч. пер.)

27

Согласно Книге Иисуса Навина, его армия шесть дней не могла взять Иерихон. На седьмой день она семь раз обошла вокруг стен города в сопровождении священнослужителей, дующих в трубы. Стены города пали, и он был взят. (Примеч. пер.)

28

Один из трех дошедших до нас имрамов — ирландских сказаний, повествующих о морском путешествии героя в потусторонний мир. Написанные в эру распространения христианства, имрамы сохраняют многие черты традиционной кельтской мифологии. (Примеч. пер.)

29

Доска наружной обшивки — одна из деревянных досок, образующих корпус корабля. Викинги использовали способ строительства, который называется «обшивка внакрой», когда верхняя доска перекрывает нижнюю. (Примеч. пер.)

30

Перевод А.И. Корсуна. (Примеч. пер.)

31

«Старшая Эдда». (Примеч. пер.)

32

Стоун — мера веса (6,93 кг). (Примем, пер.)

33

Святой Берхан (Берхан мак Муйредайх), епископ из Клойн Соста, пророк в королевстве Уи Фалиги(VIII век), один из величайших прорицателей Ирландии. (Примеч. пер.)

34

Бек мак Де — легендарный ирландский пророк и поэт. (Примеч. пер.)

35

Остров Ламбей — небольшой остров недалеко от берега в Ирландском море. Это самый крупный остров у восточного побережья Ирландии, а также самая крайняя восточная точка страны. Административно относится к графству Дублин. (Примеч. пер.)

36

Перевод А.И. Корсуна. (Примеч. пер.)

37

«Перебранка Локи» — одна из частей сборника древнеисландских песен о богах и героях, который называется «Старшая Эдда». (Примеч. пер.)

38

Цикута (вех ядовитый, кошачья петрушка, омег, омежник, вяха) — ядовитое растение, вид рода Вех семейства Зонтичные, распространено в Европе. Одно из самых ядовитых растений. (Примеч. пер.)

39

«Хроники Ольстера» — свод средневековых ирландских хроник, охватывающих период с 431 по 1540 годы. Анналы написаны частично на ирландском языке с дополнениями на латыни. (Примеч. пер.)

40

Первая Книга Моисеева: Бытие, 22:13. Господь искушает Авраама и повелевает ему убить сына своего. И Авраам повиновался, но когда он уже занес руку с ножом над сыном своим Исааком, то воззвал к нему ангел Господень и остановил его. «…И возвел Авраам очи свои и увидел: и вот, позади овен, запутавшийся в чаще рогами своими. Авраам пошел, взял овна и принес его во всесожжение вместо сына своего…» (Примеч. пер.)

41

Арьергард войска прикрытия (охранения), выделяемые при отступлении в период военных действий. (Примеч. пер.)

42

Гладкая кривизна корпуса — ее иногда еще называют седловатостью палубы, и она обеспечивает меньшее заливание палубы водой, вследствие чего мореходные качества судна повышаются. (Примеч. пер.)

Content

Джеймс Л. Нельсон
Викинги. Ирландская сага

Благодарности

Пролог Сага о Торгриме сыне Ульфа

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Эпилог

Глоссарий

Примечания