Кортни Маум

Мне так хорошо здесь без тебя

Роман

Courtney Maum

I am having so much fun here without you

© Courtney Maum, 2014

Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Река, бегущая сквозь нас,

грязна и глубока.

Кэролайн Райт

Глава 1

Нередко мы сами омрачаем важнейшие моменты жизни, втайне и вопреки здравому смыслу желая, чтобы нас подвели. Так было и тогда, в конце сентября две тысячи второго года. Я впервые стоял на своей персональной выставке среди толпы людей, пришедших в галерею ради моих работ, и совсем не испытывал радости. Напротив, меня переполняла грусть. Разочарование. Если бы десять лет назад вы сказали мне, что в основу моей репутации в искусстве ляжет серия живописных полотен в стиле реализма, изображающих интерьеры, увиденные через замочную скважину… О, я бы ткнул вас носом в свои коллажи из пил, коряг и оплавленных пластиковых стаканов, в инсталляции из игрушечных солдатиков, помещенных внутрь пузырей упаковочной пленки, я бы подкрутил басы стереосистемы, из которой несся электронный джаз, и заявил вам, что никогда не стану творить на потребу публике.

И вот они вокруг меня, тринадцать произведений нарративной живописи. Все они изображают комнаты, служившие пристанищем мне или близким мне женщинам. Все они выполнены мельчайшими мазками в палитре, которая будет смотреться уместно на любой стене, в любом контексте, в любом уголке земного шара. Никто не назвал бы мои картины спорными, в них отсутствовала политика, и продавались они, как горячие пирожки.

Я стоял и чувствовал, что и сам продался. Конечно, это глубоко личное убеждение не разделял никто – ни мой галерист Жюльен, бодрым шагом переходящий от картины к картине, чтобы прилепить под очередной красный стикер, ни поток ярко одетых экспатов, пробиравшихся сквозь толпу, чтобы чокнуться со мной пластиковым стаканчиком «шабли». Откуда бы взяться унынию? Я был относительно молод, жил в Париже, давно готовился к этой выставке, и вот наконец настал мой час. И все же с минуты, когда Жюльен шлепнул стикер под «Синим медведем» – картиной, с которой я начал писать эту серию, – я не мог избавиться от ощущения, что совершил необратимое, что нахожусь не на своем месте, причем давно. Хуже того, я лишен якоря, который помог бы мне вернуться на правильный курс. Моя жена-француженка, как положено адвокату, серьезная и рациональная до мозга костей, была мерилом моего творческого упадка. Она жила со мной семь лет, еще со времен нашей учебы в университете, когда я демонстрировал миру скульптуры из мусора и кукольные дома из упаковок от Барби. Анна-Лора де Бурижо не стала бы лгать, что я добился успеха. Та же, что могла солгать, утешить и дать силы двигаться дальше, находилась по ту сторону Ла-Манша с мужчиной более надежным, более независимым, чем я. Так что из средств повышения самооценки мне были доступны только красные стикеры под проданными картинами и рукопожатия с их покупателями.

Я наблюдал за своей сногсшибательной женой, блистающей для всех, кроме меня, и чувствовал, что плыву по течению без руля и без ветрил, почти мечтая пойти ко дну.

После открытия выставки мы сели в наш семейный «Пежо», и Анна врубила передачу. Если моя жена нервничает, ручная коробка – источник непередаваемых ощущений. Когда мы едем вместе, чаще всего веду не я.

Анна потянулась проверить, пристегнута ли наша дочь на заднем сиденье. Я тоже обернулся и спросил:

– Все хорошо, принцесса?

Камилла пригладила буйные воланы розовой юбки, которую она выбрала для папиного праздника, и сообщила, зевая:

– Non.

– Ты ведь не выпил последний йогурт? – задала мне вопрос жена.

В салон ворвался свет уличного фонаря, заливая пыльную приборную панель, гудящее и жужжащее сердце нашего маленького четырехколесного мира. Я заметил, что Анна сделала укладку в парикмахерской. Конечно, у меня хватило ума ничего про это не спрашивать, но я чуял в воздухе легкий клубнично-металлический привкус лака для волос, появлявшийся в нашей жизни пару раз в месяц.

Я посмотрел ей в глаза, красиво подведенные с тщательно выверенной небрежностью, которой славятся француженки. Я заставил себя улыбнуться.

– Нет, – ответил я. – Не выпил.

– Хорошо. – Анна выезжала с парковки. – Сейчас приедем домой, перекусим и ляжем спать.

Париж, ах, вечерний Париж! Как уличный спектакль, ты являешь зрителю сотни сцен и сотни моментов. В этом городе можно быть парочкой на площади Конкорд, делающей снимок щека к щеке под уличным фонарем, держа фотоаппарат на вытянутых руках. Можно быть стариком, который стоит на мосту и рассматривает плавучие дома. Можно быть тем, кому улыбается девушка, идущая через этот мост с телефоном, прижатым к уху. А можно быть мужчиной в дерьмовом творении французского автопрома, ведущим с супругой беседу о питьевом йогурте. Париж – город сотен миллионов огней, и временами их свет меркнет.

Анна включила радио, нашла выпуск новостей. Салон наполнило обволакивающее контральто дикторши: «На открытии саммита в Кэмп-Дэвиде премьер-министр Великобритании Тони Блэр выразил безоговорочную поддержку намерению президента Буша найти и уничтожить оружие массового поражения, которое, вероятно, скрывают в Ираке». И далее визгливый лепет нашего некогда гордого премьера: «Политику бездействия мы считаем безответственной, и это не наш выбор».

– «Бездействие», – повторила Анна. – Теперь это так называется.

– Бред какой-то, – сказал я, пропустив мимо ушей возможную шпильку в свой адрес. – Люди боятся, потому что им приказано бояться. Они не задают вопросов.

Анна включила поворотник.

– Я думаю, это прежде всего реакция замещения. Verschiebung[1]. – Анна гордилась приобретенным в университете арсеналом эффектных терминов на разных языках и теперь вздернула подбородок, довольная собой. – Серьезные вопросы слишком пугают. Ведь страшно же спросить, кто на самом деле во всем виноват. Вот люди и выбирают путь наименьшего сопротивления.

– Думаешь, Франция тоже поддержит?

Взгляд Анны помрачнел:

– Нет. Никогда.

Я посмотрел в окно. Под нами тянулась бесконечная река, отделяя левый берег от правого, богатеев – от просто состоятельных.

– То, что Блэр тоже повелся – очень плохой знак. Чтобы британцы что-то слепо приняли на веру?! Мы же всегда во всем сомневались.

Анна кивнула. Воцарилось молчание. Дикторша перешла к обзору финансовой ситуации в еврозоне в период с января две тысячи второго года, когда произошел переход на единую валюту. Уменьшив громкость, Анна посмотрела в зеркало заднего вида.

– Ну что, Камилла, тебе понравилось?

– Ну да, ничего, – великодушно обронила наша дочь, теребя розовые воланы. – Лучше всего та, которая с велосипедами. Еще та, на которой кухня, ну и та, с синим медведем, которая раньше висела в моей комнате.

Я прикрыл глаза. Женщины. Даже самые юные оперируют словом, как волшебной палочкой, и безобидная похвала из их уст в любую секунду может обернуться кислотой.

«Синий медведь» был самым крупным полотном серии с эстетической точки зрения и самым сложным – с эмоциональной, потому что изначально я замыслил его как подарок для Анны.

Я писал его маслом на холсте размером сто семнадцать на сто сорок сантиметров в домике наших друзей на мысе Кейп-Код. Домишко был ветхий и покосившийся, в нем повсюду гулял сквозняк. Мы думали провести там лето после выпуска. Может быть, зачать там ребенка; если это не ответит на вопрос «что теперь?», то уж точно даст ответ на «что дальше?».

Мы первыми из всех наших друзей решились связать себя узами брака. Пожалуй, было нечто богемное и даже бунтарское в том, чтобы родить первенца, пока мы еще юны, легконоги и возмутительно влюблены друг в друга. То есть раздумывали об этом мы, конечно, гипотетически, во власти успокоительной мантры, на которой погорело столько выходцев из хороших семей: уж с нами-то незапланированная беременность произойти не может.

Теперь вообразите наше удивление, когда через каких-то пять недель после удаления внутриматочной спирали Анна обнаружила задержку и заметные боли в груди. Мы решили, что это удивительно: мы настолько слились друг с другом в своих вкусах и желаниях, что одного лишь обсуждения возможности зачатия было достаточно, чтобы зачатие вдруг оказалось возможным. Нас это даже развеселило. Мы приняли это как дар судьбы.

В первые недели на мысе Кейп-Код я еще ваял скульптуры из принесенного океаном мусора, а моя жена, прирожденный иллюстратор, отдыхала от подготовки к экзамену на прием в европейскую адвокатуру – рисовала комиксы, которые полюбила во время учебы в Бостоне. В названии, «Âne в Америке», была игра слов – французское âne (ослик) звучало почти как ее собственное имя, а повествовал комикс о злоключениях грустного и застенчивого парижского ослика, попавшего в шумный мир американцев с сердцами из сахарной ваты, полными животами слабоалкогольного пива и неисчерпаемым оптимизмом, на который они полагаются в любой ситуации.

Но время шло, я смотрел, как Анна поглаживает растущий живот за чтением взятых в местной библиотеке книг, и отмечал в себе странные изменения. Я, англичанин, всегда презиравший розовые сопли, вдруг стал жутким тюфяком, скатился в сентиментальную пошлость! Примерно как недостаток кислорода в салоне самолета может заставить вас прослезиться над самой примитивной мелодрамой, так действовал на меня и ребенок, который постепенно вырастал под сердцем у Анны из гипотетической возможности в нечто живое и настоящее. И вот я утратил интерес к обкатанным морем стекляшкам, старым канистрам, пористым корягам и прочим сокровищам, из которых творил все лето, и ощутил непреодолимое желание сделать что-нибудь чудесное для нее. Для нее и ребенка.

Идея написать вид комнаты через замочную скважину пришла мне в голову однажды утром, когда я случайно заглянул в спальню и наткнулся на Анну с плюшевым медведем в руках. Медведя оставили нам друзья, владельцы дома, в качестве подарка для будущего младенца. На тот момент они были самыми близкими нашими друзьями, им первым мы сообщили о беременности, но все же их подарок вызывал противоречивые чувства. Анна рассматривала медведя, и в глазах у нее читались вопросы: «Будет ли наш ребенок играть с этой игрушкой? Будет ли он жить?» Я видел, как тревога и радостное волнение сменяют друг друга на лице моей жены, и чувствовал, что не одинок в своих головокружительных метаниях между гордостью и ужасом.

И все же Анна – женщина, а я, с очевидностью, нет, и была большая разница между тем, что уже происходило с ней, и тем, что только должно было произойти с нами как с парой. Именно поэтому мне захотелось написать сцену издалека, глазами стороннего наблюдателя.

На картине я сделал комнату пустой. Лишь потрепанный коврик на полу, кресло-качалка и окно с видом на серое море. В кресле восседал медведь – чуть большего размера, чем на самом деле, и вовсе не коричневый. Я написал его синим цветом – причем не приглушенным пастельно-голубым, который можно было бы принять за игру света, а яркой небесной лазурью. На общем ровном фоне это пульсирующее цветовое пятно так и притягивало взгляд. При одном освещении оно могло вызывать тревогу, при другом – наоборот, успокаивало, однако всегда наводило на мысль о страхе перед неизвестностью.

Когда я подарил картину Анне, она не спросила, почему медведь синий. Она поняла все без слов, и это вдвойне убедило меня, что я люблю ее по-настоящему и всегда буду любить. Какая еще женщина способна молча принять такую откровенность, такое осязаемое выражение счастья и страха?

Осенью картина вместе с нашими пожитками пересекла Атлантику на корабле и некоторое время ожидала на парижском складе хранения, когда родится ребенок и у нас наконец будет дом. Мы повесили ее в детской, проигнорировав мнение некоторых друзей и родственников, что картина не вызывала бы таких сложных чувств и больше подходила бы для комнаты ребенка, если бы медведь не был синим. Сам факт, что не все понимают, убедил нас с женой в том, что мы с ней на одной волне, в каком-то особенном единстве, и это сделало картину чем-то большим, нежели просто шуткой, понятной двоим.

А потом Камилле исполнилось три, она стала лепить на стены собственные рисунки, журнальные вырезки и бумажных птичек, и у нас возникло ощущение, что мы навязали ей нечто важное только для нас самих. Мы убрали картину в подвал, намереваясь в скором времени заменить книжные полки и освободить место под нее в спальне. Но потом я встретил Лизу, прошло много времени, и если «Синий медведь» и всплывал в наших с женой разговорах, тон их был обвиняющим и едким. И «Медведь» оставался в подвале, убранный с глаз долой, не то чтобы в забвении, но скорее в опале.

Месяцы спустя, когда я подбирал картины для выставки, галерист припомнил самую первую работу из серии с замочными скважинами и начал ее расхваливать, предлагая непременно включить ее в экспозицию. Мои опасения, что «Медведь» в нашей семье уже не имеет прежнего значения, подтвердились. Стоило мне передать слова Жюльена Анне, как она согласилась. Раз Жюльен видит «Медведя» неотъемлемой частью выставки, кто она такая, чтобы возражать. «Делай, как он тебе говорит. Продавай».

Пристроив машину на парковке возле дома, мы перешли к доведенным до автоматизма телодвижениям, составляющим костяк нашей домашней жизни. Пока Анна кормила дочь вышеупомянутым йогуртом, я наливал ванну, не забыв бросить в нее шарик персиковой соли. Потом Анна купала Камиллу, а я прибирался на кухне. Потом зашел в детскую укрыть Камиллу одеялом и поцеловать перед сном, Анна осталась почитать ей сказку.

В ванной я быстро умылся и почистил зубы. Я без всяких слов знал, что лучше убраться отсюда прежде, чем зайдет Анна, чтобы дать ей возможность спокойно привести себя в порядок без необходимости видеть отражение моего лица рядом со своим. Лег, дождался, когда стихнут отдаленные звуки напевного чтения. Услышав шаги жены из коридора, я взял с тумбочки роман «Бедняга моя страна» – самый длинный австралийский опус из всех существующих.

Анна прошла в ванную и отгородилась от меня, захлопнув за собой дверь. Через некоторое время она вышла, благоухая розмарином. Ее темные волосы были собраны в высокий пучок на макушке – те самые волосы, которые так кружили мне голову в университете и которых я уже давно не касался. Она пожелала мне спокойной ночи, не встречаясь со мной взглядом, я сказал «спокойной ночи» в ответ.

У нас не было секса уже семь месяцев и шестнадцать дней. Я любил ее, но перестал обращать на нее внимание и завел интрижку на стороне. Анна не спросила, кто эта женщина, давно ли я с ней и что это было – секс, флирт или страсть. Она ничего не хотела знать, она хотела только, чтобы я положил этому конец. Она позволила мне сохранить роль мужа и отца, но вот другом ей я быть перестал. Я пообещал, что прерву отношения с той женщиной, хотя они и без того были закончены. К тому моменту, когда Анна догадалась о существовании любовницы, та бросила меня, чтобы выйти замуж за другого. Я признался, что люблю ее, однако это ничего не изменило.

Я оказался в жутком любовном треугольнике – тоскую по одной женщине рядом с другой, более мне недоступной. Я получил второй шанс в браке, но не имею моральных сил им воспользоваться.

Когда-то я был так влюблен в Анну-Лору, и – удивительное дело – она была влюблена в меня. Иногда я снова вижу ее тем взглядом – мою темноволосую красавицу с глазами цвета моря, женщину, с которой я построил жизнь, мной не заслуженную. В такие моменты я говорю себе: «Заслужи! Стань тем же человеком, каким ты был в квартирке на Род-Айленде, где вместо занятий вы ныряли голышом под одеяло и смеялись над безумным количеством подушек, которое американцы зачем-то держат на постели. Вернись к пикникам с красным „бароло“ в пакете из бурой бумаги, вернись к ее уму, к ее смелости. Верни в ней француженку – неподвластную времени, свободную, утонченную. Верни себе женщину, которая сейчас рядом с тобой притворяется спящей. Протяни к ней руку, валяйся в ногах, верни ее!»

Как ни странно, я знаю, Анна все еще меня любит. Иногда я смотрю на нее через комнату или с лестницы, когда она возвращается домой после работы с пакетом тщательно выбранных продуктов, и меня накрывает волна воспоминаний, причиняя физическую боль. Теряя любовь к Анне, я терял и часть любви к жизни. Я должен вернуть эти чувства и не знаю, чего я жду. И сколько я – мы вообще можем ждать.

Глава 2

В конце сентября мне позвонил Жюльен. Сказал, что у него для меня почта и новости. Я, как обычно, отвел Камиллу в сад, купил в пекарне круассан и съел его, стоя у газетного киоска. Я тянул время перед тем, как взять в руки надушенный конверт.

Когда Лиза сообщила о своем грядущем замужестве, она спросила разрешения мне писать. Все это напоминает мне песню Сержа Генсбура «Je t’aime… moi non plus»[2]. Лиза – маленькая озорница, даже похожа на Джейн Биркин. Короче, то ли я мазохист, то ли просто дурак, но я разрешил. Только на адрес галереи, не домой.

Стараясь представить, какими будут эти письма, я воображал, что они выдадут тоску по мне, раскаяние, желание вернуть все на свои места. Я надеялся, что со временем они станут длинными, пылкими, неприличными, ведь когда она все-таки выйдет замуж, она тоже почувствует на себе тяжесть уз законного брака, убивающую либидо. В своих фантазиях я намеревался отвечать ей, собрался ограничить авантюру с «посланиями в бутылке» галереей, держать свои эпистолярные похождения подальше от дома. «Я скучаю. Мне грустно и пусто. Но наши отношения действительно не могли продолжаться».

Реальность оказалась далека от фантазий. Послания Лизы приводили меня в такое уныние, что я ни разу не ответил. Думал попросить ее перестать писать, но в этом было много ребяческого, вроде игры «палки и камни», и я не сделал и этого. Палки и камни могут сломать кости, но слова также причиняют боль.

Когда после семи лет безупречного поведения в браке вдруг поддаешься влечению, оступаешься и гробишь всю свою жизнь, меньшее, чего ты можешь ожидать от своей подельницы, это ответных чувств. Если, конечно, у нее вообще есть совесть.

Я привык считать, что Лиза хочет увести меня из семьи. Конечно, ее цель именно такова, иначе зачем она со мной. Я был слишком поглощен этой мыслью, чтобы сесть и подумать – а действительно, зачем? Но потом она ответила на этот вопрос сама. Ради секса. Ради новизны. Просто ради удовольствия. И это из уст американской журналистки – женщины, не отягощенной ни ханжеством своих соотечественниц, ни этическим кодексом своей профессии! Нет, адюльтер работает совсем не так! Она должна была испытывать ко мне роковое влечение, должна была хотеть познакомиться с моей дочерью, мечтать стать ее умопомрачительной мачехой – более высокой, ослепительной, экстравагантной версией родной матери. Чего она точно не должна была делать, так это сообщать мне между прочим за легким обедом в суши-баре, что она уходит от меня к какому-то лондонскому дизайнеру столовых приборов, какому-то пижону по имени Дэйв.

– Он называет себя Дэйв? – переспросил я, поперхнувшись. – То есть даже не Дэвид?

– Нет. Дэйв. – Лиза пронзила палочками горку васаби, как сердце. – Он очень милый.

– О, не сомневаюсь, с таким-то именем.

– Да брось. Ты тоже не великий оригинал, Ричард. – Она вздохнула и отодвинула тарелку. – Ты что, правда удивлен?

Вот тут у меня, признаться, отвисла челюсть. Этим я и ответил на вопрос.

– Когда ты вообще успела его подцепить?!

– Ричард, ты женат. У меня масса времени.

Она попросила счет, и мы пошли гулять вдоль Сены под ее щебетание о том, как она писала про этого человека статью для раздела «Стиль жизни» в «Геральд трибюн». Будто бы этот Дэйв изобрел пластиковый гибрид ложки с вилкой для английских ресторанов быстрого питания, хотя на те же лавры претендует некий выскочка из Норвегии по имени Ларс.

– В общем, для него это все большой стресс, – заключила Лиза, возясь с шарфом.

Когда женщина, в постели доводившая вас до слез, сообщает вам, что уходит к гордому изобретателю, скрестившему вилку с ложкой, вы ждете знака, когда начинать смеяться. Ведь это шутка, правда? Вы точно не ждете следующего признания: она не просто к нему уходит, она намерена стать его женой. Эту подробность я узнал, сидя на бетонной скамье над Сеной. Воняло мочой, шершавый бетон усеивало зеленое битое стекло.

– Я думал, ты не признаешь брак. Я думал, ты в него не веришь.

– Удивительно… – сказала она, смахивая на землю стекляшку. – Вот говорят, встретишь того самого человека – сразу поймешь. И это правда. У меня в голове что-то щелкнуло. И сразу стало так спокойно. Нет всей этой драмы, которая была с тобой.

Я поднял на нее изумленные глаза, ожидая увидеть заводной ключ между ее лопаток. Кто эта кукла и что она сделала с моей Лизой?

– Ты не сердишься? – спросила она, прижимая мою ладонь к своей щеке. – Ты ведь понимал, что это у нас не могло продолжаться вечно. Хотя и было хорошо. – Бесстыжим полуоткрытым ртом она поцеловала мою ладонь, поцелуй вышел мокрым. – Очень хорошо.

Она стала целовать мои пальцы. Я отдернул руку.

– Значит, ты серьезно.

Теперь настала ее очередь удивляться:

– Ну конечно! Я переезжаю в Лондон. Через два месяца.

Я смотрел на свои кроссовки, на Сену.

– Я от тебя без ума, – продолжала она, – и ты это прекрасно знаешь. Однако еще немного, и наши отношения могли бы разрушить твою жизнь.

Это говорит дама двадцати девяти лет мне, тридцатичетырехлетнему. Она даже не подозревала о том, как изменила мою жизнь. В собственном доме я был вынужден спать в гостевой спальне, потому что эта женщина наполняла меня такой энергией, таким желанием каждый день и каждый час проводить, слившись с ней в экстазе, что для семьи я превратился в зомби. Целые дни просто выпадали из моей памяти. Я забывал, о чем говорил с дочкой по дороге в сад, я под дулом пистолета не смог бы вспомнить, в какой одежде была моя жена на прошлой неделе – да что там, накануне! Я пил больше обычного, ел меньше обычного, и никогда, ни в одном кошмаре мне не могло присниться, что между нами внезапно все закончится.

Вот, в сущности, и все. С того дня до ее отъезда в Лондон мы виделись четыре раза, и никакого секса не было. Она благополучно и без всяких угрызений совести крутила роман с женатым мужчиной, но стоило самой засобираться замуж, как откуда ни возьмись появилось такое благочестие!.. Она заявила мне, что наигралась в адюльтер и теперь намерена стать верной и преданной женой – с такой подачей, будто шла в поход за Святым Граалем. А потом она меня покинула. Оставила метаться между тоской по ней и ненавистью, оставила с наказом не пытаться ее вернуть, но при этом смиренно попросила разрешения мне писать. Оставила меня на милость матери моего ребенка, требующей, чтобы я прервал отношения, вымораживающие меня изнутри. И тот факт, что конец отношениям положил не я, что это был не мой выбор, делал задачу возвращения к прежней жизни еще сложнее.

Я стряхивал со свитера россыпь крошек от круассана, когда к газетному киоску на видавшем виды скутере подъехал человек в лиловых берцах и ярко-желтом шлеме.

– Ричард! – радостно завопил он, поднимая забрало. – Я тебя издалека узнал!

Ну да, не успел я подумать, что мой боевой дух упал до самого дна, как снизу постучали. Я вытер масляные пальцы о джинсы и протянул ему руку.

– Привет, Патрик. Как жизнь?

– Прекрасно, прекрасно! У меня новая студия в Берси, вот как раз туда еду. Встал на красный, смотрю, ты или не ты! Сто лет тебя не видел!

– Ну да, сто лет, – выдавил я, пожимая плечами. – Сам знаешь, ребенок…

– Да? Здорово! У меня вот тоже. – Он снял шлем. – Слушай, как я рад! Все думал, что же тебя нигде не видно… Наверное, путешествовал много?

– Да нет, не особо. А ты? – Я знал, что любой его ответ вызовет у меня неприязнь. – Я думал, что ты вернулся в Данию.

– Я уезжал на год, но ты же понимаешь, стоит пожить немного в Штатах, и все прочее начинает казаться болотом. Я, кстати, только что из Техаса. Выставлялся в Марфе. Жену с ребенком тоже возил. О, вот! – Он полез в задний карман. – Я же как раз из типографии еду… – Патрик сунул мне рекламный проспект и подождал, пока я его изучу. – В общем, у меня будет мероприятие в Доме-музее Бурделя. Не поверишь, перфоманс…

– Да что ты! – воскликнул я, чувствуя, как внутри все сжимается.

– Ага, довольно такой, ну… – Он поерзал на скутере. – Ты читал «Вопросительное настроение» Пэджетта Пауэлла? В общем, это книга, состоящая из вопросов. Целый роман из вопросов, один за другим. Ну вот, например… «Следует ли подрезать листву дерева? Приятно ли вам вспоминать, как в детстве вы собирали бутылки из-под колы ради денег?»

– Ты что, всю книгу наизусть выучил?

– Нет! – Патрик усмехнулся. – Так, пару вопросов здесь, пару там. В общем, мне устраивают недельный перфоманс в старой студии музея. Каждый день я буду сидеть там с книгой. Любой желающий может сесть со мной, и мы будем говорить о вопросах из этой книги, пока не доберемся до ее конца. Короче, приходи! Будет интересно!

– Ага. Постараюсь.

– Ну ладно, мне пора бежать, но я очень хочу как-нибудь встретиться, поболтать. Расскажешь, как у тебя жизнь!.. Слушай, а давай прямо с детьми, они поиграют вместе!

Я слабо улыбнулся:

– Ты серьезно?

– Если бы к тебе обратились с просьбой «Веди меня туда, где музыка», что бы ты ответил?

Я моргнул. Не дождавшись другой реакции, он пожал плечами:

– Это из перфоманса.

– А-а… – Я выдавил из себя смешок. – Класс…

Патрик выкатил скутер с тротуара на проезжую часть, отталкиваясь своими лиловыми берцами и повторяя, что он на самом деле очень, очень хочет со мной пообщаться. Вот хотя бы кофе выпить. В самое ближайшее время. И с этими словами он отчалил.

Чертов Патрик Мэдсен, такой искренний и великодушный, что невозможно было даже презирать и его самого, и его вопиюще вторичный перфоманс. В Род-Айлендской школе дизайна он специализировался на кинетической анимации. Его курсовой работой на втором году обучения были четыре кабаньи головы, проигрывающие аудиодорожку к фильму «Роу против Уэйда»[3], причем воспроизведение включалось, только когда мимо проходила женщина. В качестве дипломной работы он взял пачку фотографий времен Второй мировой войны, оставшихся ему от деда-немца, нарезал их на полосы, склеил, накрутил на аудиокассету вместо пленки и проиграл на магнитофоне. Звук у фотографий был жуткий – пронзительный скрип, от которого кровь стыла в жилах. За это произведение он выиграл грант и поехал в Осаку изучать робототехнику и инженерное искусство. А теперь вот решил заняться перфомансами. Если прежде я не особенно стеснялся своей выставки всем понятных картин, то теперь со всей остротой ощутил себя продажной скотиной.

Когда я наконец добрался до галереи, Жюльен сидел там comme d’habitude[4] – с приклеенным к уху телефоном за столом с кучей картонных стаканчиков из-под эспрессо. Я перебросил ему бумажный пакетик с круассаном из булочной и стал ждать, когда он закончит разговор.

– Tout à fait, tout à fait[5]. – Он кивнул мне и поднял большие пальцы, благодаря за круассан. – Да, вы правы, желтого там много. А окна у вас хорошие? В естественном освещении он будет уходить больше в шалфейный.

Он кинул мне монетку в десять центов, чтобы я взял себе кофе из автомата. Когда я вернулся со стаканчиком, Жюльен уже отложил мобильник и принялся за круассан.

– И дался же им всем этот желтый, – пожаловался он. – Чуть больше желтого, и у них истерика. Придурки хотят повесить на кухне пятиметровую картину, потому что купили обеденный стол, который… А, не важно! – Он полез в ящик стола. – Вот, держи.

Мне пришло два письма. На первом я сразу опознал безумный почерк своей матушки. Второе было от Лизы Бишоп, жестокой захватчицы английских сердец.

Я хмыкнул и сел читать письмо от родной крови. Мама давно взяла за обыкновение отправлять мне на этот адрес рецепты и газетные вырезки. Открытки она присылала нам домой, на улицу Томб-Иссуар, а всякую странную ерунду именно сюда, в галерею. Навещая родителей на праздниках, я всякий раз думал спросить, почему именно так, но так и не спрашивал – не хотел неосторожным словом разрушить обаятельную иррациональность всей этой затеи.

Как правило, вырезки и рецепты не сопровождались никакими комментариями, разве что иногда она приписывала что-нибудь под заголовком. На этот раз в конверте лежали два бумажных прямоугольника – рецепт супа из винограда с припиской «Мы пробовали!» и заметка из газеты «Сан».

45 МИНУТ ДО ГИБЕЛИ СОГРАЖДАН

Джордж Паско-Уотсон

Британские военнослужащие и туристы рискуют в любой момент погибнуть от биологического оружия. Как накануне выяснило наше издание, в распоряжении Ирака находятся ракеты, которые способны за сорок пять минут доставить на солнечный остров в Средиземном море смерть и разрушение, стоит лишь Саддаму Хусейну отдать приказ. В боеголовках – сибирская язва, иприт, зарин и рицин.

В докладе британской разведки на пятидесяти страницах рассказывается об оружии в арсенале тирана: Хусейн проигнорировал запрет Организации Объединенных Наций и сохранил до двадцати баллистических ракет «Эль-Хусейн» с радиусом поражения до четырехсот миль. Их боеголовки могут содержать как взрывчатые вещества, так и химические или биологические заряды. Ракеты способны достичь территории ряда стран в регионе, и в том числе острова Кипр.

Я передал вырезки Жюльену, обычно разделявшему вкусы моей матушки.

– Ты за этим следишь? – спросил я.

– А что, правда можно сделать суп из винограда?

– Я про конфликт, болван. Что думаешь?

– Думаю, какое счастье, что я француз.

Я отобрал у него вырезки, ища тему для разговора. Жюльен изучал свою чековую книжку.

– Наткнулся сейчас на приятеля, учились с ним вместе, – сообщил я. – Занимается перфомансами.

– М-м… – изрек Жюльен, не отрываясь от чековой книжки.

– Это вообще как, пользуется спросом?

– Что, перфомансы? – Жюльен подписал чек и сунул его в бело-оранжевый конверт с логотипом единственной французской телекоммуникационной компании. – Не-а.

– Ну, его перфомансы будут.

– Слушай, Хэддон, ты чего такой мрачный? Надо было поделиться с тобой круассаном?

– Да нет. – Я вздохнул и отодвинулся от стола. – Думаю, мне нужна встряска.

– Какая? – Жюльен кивнул на лежащую передо мной статью. – Смерть и разрушения? И перфоманс о них?

Я скрестил руки на груди.

– Да, ты правильно понял.

– Может, давай сначала закончим, что начали? – Он потянулся за большим конвертом для документов, лежащим в опасной близости от вазы с цветами. – Я вообще-то хотел сообщить тебе хорошую новость, а ты явился ко мне в таком виде… – Он сделал неопределенный жест в сторону моего лица. – «Синего медведя» купили! За десять тысяч!

Мое сердце покатилось вниз по ребрам и камнем легло где-то в районе желудка, в ушах зазвенело, глазные яблоки заныли, словно в них двинули кулаком. Я-то тешил себя надеждой, что «Медведь» вернется домой – никто не польстится на него, никто не поймет, как не понимали гости, заходившие посмотреть на новорожденную Камиллу.

– Рич? Ты меня слышал? – уточнил Жюльен, суя мне в руки конверт. – «Медведя» купили!

Я вздрогнул от неожиданности:

– Ага. Слышал. Здорово. Чудесно.

– И знаешь, самое любопытное, покупатель – твой земляк. Какой-то тип из Лондона. Немного странный. Выложил мне все подробности, якобы это его подарок на помолвку, все дела. Знаешь, бывают такие: пока им что-нибудь продашь, узнаешь всю подноготную, вплоть до планировки дома, цвета ковролина, количества детей и…

Пока он разглагольствовал, я вскрыл конверт и стал изучать контракт. Картину приобрел некий Дэйв Лэйси из Лондона.

– Он сказал, что это именно для невесты? – переспросил я, поднимая глаза.

– Ну, не знаю, для невесты, для партнера… На помолвку, короче. А что?

У меня сжалось сердце.

– Лиза переехала в Лондон. И выходит там замуж.

Жюльен раздраженно вздохнул:

– Ну, картину-то покупает не Лиза. Написано же, Дэйв.

– В том-то и дело. – Я водил пальцем по марке на конверте с ее письмом. – Так зовут ее жениха. Ты что, приглашал ее на выставку?

– Приглашал на выст… – Жюльен аж задохнулся. – Ричард, ты в своем уме?! Нет, я не приглашал твою любовницу на твою персональную выставку, где у нее были бы все шансы встретиться с твоей женой! Имя – просто совпадение. И вообще, у меня с этим Дэйвом был долгий разговор по душам, и могу тебя заверить: его «невеста» пойдет к алтарю не в платье.

– В Англии не узаконены гомосексуальные браки.

– Он обсуждал со мной расцветку диванных подушек. Говорю тебе, это другой человек. А даже если и тот самый, что с того? Главное, картина продана! Давай порадуемся и будем продолжать жить! Твоя выставка прошла успешно! Ну, собираешься читать корреспонденцию?

Я взглянул на письмо от Лизы и покачал головой.

– Как знаешь, мазохист. Хочется же тебе продолжать то, что уже кончено. Да, у меня еще новость. Я решил взять стажера. – Жюльен достал из-под вороха бумаг голубой конверт и вручил мне. – Как думаешь, кого выбрать? Мне нравится вот эта девица, Беренис. Смотри, она из Тулузы.

– Она поместила в резюме фото? Это вообще допустимо?

– Учитывая ее имя и происхождение, она должна быть легко управляемой, – продолжал Жюльен, пропустив мое замечание мимо ушей. – Девчонки с юго-запада вообще глуповаты, но прилежны. И не такие спесивые, как парижанки. Вряд ли она закатит истерику в ответ на просьбу отправить факс.

Я встал, сжимая письмо в руке.

– Не могу об этом сейчас говорить. Мне надо подумать.

– Ну, думать тебе особо не о чем. Картина была выставлена на продажу, ее купили. Так уж все работает.

– Спасибо, я в курсе.

Жюльен встал из-за стола и расцеловал меня в обе щеки.

– Своди Анну в ресторан. Отпразднуйте! – Он посмотрел мне в глаза и тут же пошел на попятную: – Ну, или подожди до следующей. Все твои работы купят, вот увидишь. И хорошо! Надо жить настоящим.

Он проводил меня до высоких стеклянных дверей, ведущих на улицу. У самого входа на тротуаре присела маленькая замызганная чихуахуа и пыжилась, выжимая из себя дерьмо.

– Если решишь попробовать тот рецепт, расскажи потом, что получилось, – попросил Жюльен. – Обожаю виноград во всех видах.

У меня было излюбленное местечко неподалеку от Люксембургского сада, где я читал письма от Лизы. Здесь, рядом с галереей и далеко от дома, я мог убедить самого себя, что в руках у меня деловая корреспонденция. Письмо от почитательницы моего таланта. Перед церковью Сен-Сюльпис есть маленький пятачок с давно не работающим фонтаном, с одной стороны огороженный цементными столбиками. Когда необходимо проехать спецтранспорту или похоронной процессии (пожалуй, катафалк – это тоже спецтранспорт), столбики убираются под землю, а все остальное время торчат из асфальта. Обычно я садился на столбик и читал письма от любовницы прямо на людях, в окружении мамаш с колясками, уличных попрошаек и монахинь. Так я мог проще относиться к тому, что делаю. Подумаешь, письмо читаю!.. Но Жюльен, конечно, прав: я зачем-то продолжал то, что уже было кончено.

Обычно я шел к пятачку у Сен-Сюльпис с почти детским восторгом предвкушения, однако на этот раз я не испытывал ничего, кроме беспокойства. Встреча с Патриком загасила последние угли моей творческой самооценки, я совершил непоправимую ошибку, продав «Синего медведя», причем скорее всего бывшей любовнице, и теперь меня не покидало ощущение полного коллапса как в творческой, так и в семейной жизни.

Лиза никогда не ревновала меня к Анне-Лоре. Да, она взбалмошная эгоистка, но подобные манипуляции точно не в ее духе. Она не стала бы мелко мстить, покупая картину, которую я писал для беременной жены. И все же… Покупатель из Лондона по имени Дэйв. Невероятное совпадение.

Мы с Лизой еще встречались, когда я заканчивал серию картин для выставки в галерее «Премьер Регард». Ей страшно нравилась эта идея; она вообще приписывала ключу как предмету больше смыслов, чем я. Анна скорее великодушно закрывала глаза на мое двухлетнее погружение в коммерческое искусство – как взрослый терпеливо смотрит на ребенка, разыгрывающего перед ним пьесу собственного сочинения. Лизе же искренне нравились картины с замочными скважинами. Благодаря ей я мог воспринимать эту затею не как потворствование стандартным вкусам, а как попытку разделить со зрителями нечто им родное и знакомое. В ключе Лиза видела не просто кусок металла, который надо вставлять в замок; она видела в нем пропуск туда, куда иначе не откроет путь ни один слесарь, ни один судья. Нередко такой символический жест, как возврат ключа, лишает нас возможности коснуться вещей вполне физических: животов, ягодиц, закрытых век, пальцев ног. Кстати, через полтора месяца после этой вдохновляющей речи Лиза попросила меня вернуть ключ от ее квартиры, потому что она выходит замуж и вообще переезжает. Сидя на холодном бетоне, я подумал: пожалуй, она могла подбить жениха купить ей картину, чтобы поиздеваться надо мной.

Лиза всегда писала на нежно-желтой бумаге с зеленой монограммой. В этом было нечто плутократическое и, в моем представлении, совершенно для нее чужеродное. Даже моя жена, носившая девичью фамилию с пафосным «де», не имела бумаги для писем с монограммой.

Письмо начиналось, как обычно, с даты и обращения «дорогой Ричард».

18 сентября 2002 г.

Дорогой Ричард!

Вот уже семь недель, как я в Лондоне. В голове не укладывается… Я еще даже не все вещи распаковала. Пока занимаюсь спальней и кухней – Дэйв разрешил мне переделать их по своему усмотрению. На кухне будет много белого кафеля, как в том стокгольмском ресторане – я тебе рассказывала, помнишь? Часто думаю о тебе. Как ты там? Когда я уезжала, на тебе лица не было. Нервы, паника… Наверное, ты все еще злишься, что я тебя оставила, но придет день, и ты поймешь: гнев – совершенно бесполезное чувство. На самом деле, то, что ты пытался удержать в наших отношениях, удержать невозможно, оно растаяло бы прямо в руках. Не уподобляйся трагическим экспатам, думающим, что истинный художник живет страданиями! У них у всех редеющие волосы, они все носят темно-синие свитера, и каждого второго зовут Грег.

В колледже наш профессор словесности говорил, что писать – легко и приятно. Я ему тогда не верила (в то время я вообще была большой любительницей Сильвии Плат), а ведь он оказался прав. Когда я начала работать, у меня оставалось так мало времени, чтобы писать для души. Если же мне удавалось улучить для этого минутку, я часто думала: «Ну почему же это так тяжело!» Но стоило мне слегка сменить тон, и все пошло как по маслу. Кстати говоря! В «Индепендент», похоже, собираются ввести колонку о дизайне, которую я им предложила. Ты представляешь?! Они решили взять меня, американку! И платят там на удивление хорошо!

Я стараюсь выделять время, чтобы писать для себя, хотя бы дважды в неделю, а по выходным иду в город с фотоаппаратом. Дэйв такой организованный. Глядя на него, мне тоже хочется упорядочить свою жизнь. Каждое утро он встает, выпивает чашку черного кофе, читает пару статей, а потом запирается в кабинете и работает не поднимая головы до пяти часов. В пять он спускается к чаю, работает еще час или два, а потом отдыхает. Ну что, у тебя уже мурашки? Я же знаю, как ты ненавидишь рутину. А вот он предпочитает организованный творческий процесс. Скучно ли это? Спорный вопрос. Но вот что я скажу тебе, Ричард: стабильность – замешенная на нужном количестве любви, уважении, страсти (и, конечно же, приправленная сексом!) – гораздо лучше, чем ты думаешь. Ради твоего же блага я очень надеюсь, что ты все-таки научишься жить. Возможно, тебе стоило бы на какое-то время отказаться от алкоголя. Попробовать воздержаться от связей на стороне!:) Я счастлива, Ричард. А ты?

Всегда думаю о тебе.

Лиза.

После каждого ее письма у меня голова шла кругом от противоречащих друг другу эмоций: радости, что она мне написала, и разочарования. Я не находил в ее посланиях того, чего желал: признания, что ей меня не хватает, что она совершила ошибку, что хочет вернуться ко мне.

Если бы я получил такое письмо, я мог бы хоть немного отыграться, вернуть себе поруганное достоинство и контроль над ситуацией. Я мог бы ответить твердым отказом. Эти же письма, повествующие о чае и кофе, о белом кафеле ее новой жизни, лишь заставляли меня ревновать и сбивали с толку.

Я должен был потребовать, чтобы она перестала писать мне, но не находил в себе смелости. Каким будет мое завтра без этих редких доказательств, что она вообще существовала? Что было время, когда она тоже любила меня? Прекратить переписку было моим долгом перед Анной, я ведь ей обещал. Однако я не мог. Я нуждался в этом, нуждался в тайном канале к чему-то очень личному. Когда-нибудь, скоро, я велю Лизе прекратить. Но пока мне предстояла большая работа над своим браком. В числе всего прочего я должен был набраться духу и сообщить жене, что «Синий медведь» продан.

Глава 3

На что уж точно нельзя свалить вину за проблемы с моим браком, так это на французскую образовательную систему. Французы делают все возможное, чтобы родители продолжали жить в свое удовольствие. Каждый гражданин может рассчитывать, что его ребенок получит место в детском саду за символическую сумму, а потом пойдет в школу, которая и вовсе бесплатна. Причем кормят там детей сообразно французским вкусам – со всеми наворотами национальной кухни, включая сложные сыры. Занятия идут по меньшей мере до половины пятого (это если вы не взяли никаких факультативов), и в большинстве школ шестидневка, на которую переходят сразу после завершения начальных классов. Да-да, через несколько лет у моей дочери будут занятия по субботам с девяти утра до обеда. Конечно, удрать куда-то на выходные все равно не получится, если ребенка не с кем оставить, но уж точно можно позволить себе какое-нибудь вопиющее излишество в пятницу вечером – например, тяпнуть портвейна.

Иногда я думаю, что ни за что не стал бы жить в этой стране, если бы не женился на французской подданной, но, пожалуй, это неправда. Я два года учился по обмену в парижской Высшей школе изящных искусств, потом еще два – в Род-Айлендской школе дизайна, и хотя жить в Америке было куда веселее, там я бы не смог позволить себе лечение, к примеру, сломанного запястья и уж точно не смог бы накопить астрономические суммы, которые положено выкладывать за высшее образование своих отпрысков. Нам с Анной и так случается поругаться на тему распределения отпускного фонда, при том что мы живем на ее роскошный адвокатский доход и мой куда менее роскошный творческий, а наша дочь посещает практически бесплатный детский сад, где перед дневным сном ее кормят запеченной уткой и сыром реблошон. А что было бы, если бы нам пришлось отстегивать по пятьдесят тысяч в год за колледж, где какой-нибудь имбецил по имени Чак лапал бы Камиллу на бильярдном столе среди разбросанных одноразовых стаканов?

И все же. Все же. Порой мне кажется, что, уехав из Штатов, мы с Анной лишились чего-то важного. Там мы с ней оба были иностранцами в чужой стране, среди аборигенов, чьи нравы и привычки без конца давали нам повод для смеха. Там нас все восхищало. Там мы были беззаботны и преисполнены самомнения. Анна пошла учиться танцевать хип-хоп. Она забивала буфет консервированными улитками, а морозилку – заранее приготовленными основами для пирогов типа «киш» – вдруг понадобится? Если в выходные мы ездили в Бостон, она тащила меня в какие-нибудь многолюдные места и все спрашивала: правда же удивительно, как люди здесь пахнут чистотой и свежестью? «Как манго. Американки всегда пахнут фруктами».

Она была моим лучшим критиком – едва ли не более талантливым, чем иллюстратором. Она обладала встроенным детектором бреда, на который я ориентировался как на барометр, работая над дипломом – поп-культурной инсталляцией в форме матрешек, которыми я описал взлет и падение культурных символов. Например, в одном наборе матрешек на самой большой была картина времен Второй мировой войны, изображающая американских фабричных работниц, на следующей – гараж на две машины, затем пакет молока, затем кукурузный початок, и самая маленькая матрешка представляла собой фигурку Марты Стюарт. В другом наборе самая большая матрешка содержала коллаж из газетных вырезок о протестном движении британских профсоюзов, сделанный в технике декупажа, за ним следовала фотография самолета фирмы «Глостер» и прочие символы британской индустрии, самая же маленькая матрешка имела лицо Маргарет Тэтчер.

Когда мы переехали в Париж, я продолжил развивать темы поп-культуры и политики; вернее, пытался – между сменой памперсов и беготней во «Франпри»[6] за перезрелыми бананами. Иногда просто устаешь держать планку. Это похоже на поддержание беседы с незнакомыми соседями по столу на чьей-нибудь свадьбе. Вы легко находите темы для разговора под аперитив и закуски, но к моменту, когда подают курятину в соусе марсала – студенистом и чуть теплом, – вы уже мучаетесь: «Господи, ну что бы еще придумать!» Сам того не осознавая, я взял тайм-аут. В отношениях с искусством. В отношениях с женой.

К чести Анны, должен заметить, что она никогда не просила меня заняться более понятными обывателю проектами. К этому я вынудил себя сам. Вернее, я чувствовал давление со стороны ее родителей и воспринял это как необходимость. В тот момент Анна еще готовилась к экзаменам, необходимым для разрешения на практику в Европе. Весь наш доход составляли продажи моих картин на коллективных выставках и смехотворная почасовая ставка за мелкую переводческую работу в конторе месье де Бурижо. Конечно, в ближайшем будущем мы должны были начать зарабатывать больше – точнее, зарабатывать из нас двоих собиралась Анна, однако в первые месяцы во Франции нас фактически содержали ее родители. Они даже внесли первый взнос за наш дом.

Сам я происходил из английской глубинки, семья моя всегда имела довольно скромный достаток, и сидеть на шее у тестя с тещей мне было, мягко говоря, не по нраву. Мы с Анной видели себя этакими братьями по оружию, образованными, спокойными и бесстрашными. Мы хотели делать все по-своему. Мы прежде обходились без чьей-либо помощи и не видели причин вдруг начать принимать ее.

Все изменилось, когда мы начали смотреть жилье, стоимость которого была нам в тот момент по карману – неуютные однокомнатные квартирки на последних этажах безликих домов в районах, в которых страшно ходить в одиночку по темноте, а ведь Анна была уже на седьмом месяце беременности. В таком месте мне даже негде было бы хранить свои рабочие принадлежности, не говоря о том, чтобы творить. У Анны начались кошмары, в которых она видела себя не только фигурально прикованной к ребенку, но и буквально – к стенам квартиры, обреченная навсегда стать неработающей мамашей.

И как-то в субботу после обеда в гостях у мадам и месье де Бурижо нам предложили поехать взглянуть на небольшой таунхаус в четырнадцатом округе Парижа – три этажа, ухоженный пятачок земли под сад и незаконченное рабочее пространство на втором этаже, которое вполне могло подойти под студию. Я вошел в эту просторную, залитую светом комнату и внезапно пожелал, чтобы Анна умерила гордыню, перестала отказываться от своей голубой крови и как блудная дочь вернулась под родительское крылышко.

И Анна сдалась. Мы оба сдались. Приняли деньги от де Бурижо и начали новую жизнь. Анна в принципе была более прагматична, чем я, поэтому не испытывала никаких угрызений совести по этому поводу. Она отплатила родителям за щедрость – приложила все усилия, чтобы стать самой лучшей матерью, дочерью и адвокатом. Меня же эта подачка повергла в глубочайший стыд, который рос и рос внутри, заставляя чувствовать себя ущербным во всех отношениях.

Примерно тогда я начал искать возможности продемонстрировать свои работы в Париже. Хотя ряд моих объектов и инсталляций экспонировались на различных групповых выставках в Европе, я никак не мог найти галериста, который согласился бы устроить мне персональную выставку.

Очевидно, мой подход к политическому искусству каким-то образом хромал. Мое творчество не было достаточно громким, достаточно ярким, не пылало розовым неоном. Одни говорили мне, что моим работам не хватает последовательности, другие – что они слишком взаимосвязаны. Мне предлагали вернуться, когда я сделаю себе имя. Разумеется, невозможно сделать себе имя без персональной выставки, и невозможно добиться персональной выставки без имени. Уже в отчаянии, я заставил себя пройтись по трем последним галереям, оставшимся в списке. Одной из них оказалась галерея «Премьер Регард», которой управлял Жюльен Лагранж.

Он пролистал мое портфолио и завис над фотографией, которую я засунул в самый конец – туда, куда большинство его предшественников не добирались, успев прийти к выводу, что в моих работах отсутствует изюминка. Однако Жюльена заинтересовал «Синий медведь» – единственная картина, которая действительно вообще никак не была связана со всем остальным моим творчеством, единственное, что было в нем сентиментального.

– А другие такие же есть? – спросил Жюльен.

– Такие же бездарные? – уточнил я.

Он рассмеялся:

– Нет, дескриптивные. Доступные пониманию. Написанные с того же ракурса.

Я признался, что пробовал писать что-то в том же духе, но не собирался дальше двигаться в таком направлении, потому что это сентиментальная халтура.

– Ну да, ну да, – проговорил он, задумчиво барабаня пальцами по фотографии. – Просто как раз вот это я бы смог продать.

И пояснил, что выставлял недавно некоего британского мариниста Стивена Хаслетта и обзавелся солидной клиентурой среди британских и американских экспатов, которые любят повесить на стену что-нибудь романтичное.

– Авангард не для них. Это люди, которые везут на родину из Прованса скатерти и соль. В общем, если я получу серию картин, подобных вот этой, я смогу устроить выставку.

Я не поверил в успех мероприятия, но общаться с Жюльеном мы продолжили и в скором времени подружились – удивительное дело в стране, где принято считать чужими всех, с кем вы знакомы не с детского сада. Жюльен уговаривал меня заняться серией, а я неизменно отвечал, что я выше этого. Но вот в чем загвоздка: я отказывался писать эти картины, однако и ничего другого не делал. Помимо радостей и удивлений, родительство принесло мне вечный недосып и непрекращающийся творческий кризис. Мне едва удавалось заставить себя выжать краску на палитру, какое уж авангардное искусство в таком состоянии! К тому же я очень хотел поскорее выбраться из-под гнета финансовой поддержки семейства де Бурижо и потому был готов – даже, пожалуй, рвался – принять участие в чем-то коммерчески успешном.

И я принялся за серию. Рабочий процесс был легким и практически медитативным. Стоило только начать, и я уже не мог остановиться. Я так долго принадлежал одной женщине, что с интересом копался в сценах из прошлого, из жизни, которая была до нее. Задним умом я понимаю: я тогда сам ввел себя в состояние ностальгической мерехлюндии, подготовив благодатную почву для грядущих отношений с Лизой.

На самом деле серия сводилась не к одним только сентиментальным приветам в адрес бывших любовниц; я отдавал дань ушедшим временам, когда мне было под тридцать, а не за тридцать. Например, на картине «Школьные дни» я изобразил ряд покрытых известковым налетом писсуаров в туалете заброшенной школы, в которой обосновались сквоттеры. В центре «Кухни Р.» – полная раковина грязной посуды. Хозяйка этой кухни, новозеландская художница, рисовала пальцами, любила массовые ночные покатушки на роликах и на досуге прокалывала желающим уши. Роман с ней я завершил, сохранив в неприкосновенности свою нелюбовь как к роликам, так и к запаху медицинского спирта. На полотне «Собачница» – предбанник загородного дома в Провиденсе, где под вешалкой с брезентовыми дождевиками стоит пустая конура. Разумеется, это история не о конуре, а об американской девчонке по имени Эллиот, последнем моем увлечении до встречи с Анной.

Всего картин было шестнадцать, и они повествовали не только о начале любви, но и о ее угасании. А продажа «Синего медведя» – самый грустный финал из всех.

К возвращению Анны у меня был готов ужин – паста со сливками и черным перцем и зеленый салат с рокфором и красными грушами. Откупоренная бутылка «Шинон» уже дышала на столе. На кухню меня пригнало удвоенное чувство вины: во-первых, я получил очередное письмо от любовницы; во-вторых, мне предстояло сообщить о продаже «Медведя». Поэтому я приготовил два любимых блюда моей жены и даже сбегал в кондитерскую за фисташковыми эклерами.

Когда она появилась, мы с дочкой сидели за обеденным столом и складывали оригами. Камилла уже целый год страстно предавалась этому занятию. Вообще-то, видимо, в силу своего наполовину бретонского происхождения, больше всего она любила складывать из бумаги крабов, но на этот раз по заданию преподавателя надо было делать обезьянок.

Анна вошла в дом с кожаным портфелем в руке и, наклонившись поцеловать Камиллу, провела пальцем по сплющенному носу бумажного примата, над которым наша дочь усердно работала.

– Хорошо получается! Это кто, бабуин?

– Лемур! – возмутилась Камилла, берясь за клеевой карандаш с блестками.

– Ну конечно! – поддакнул я и подмигнул Анне.

Анна оставила мои заигрывания без внимания и принесла из кухни бокалы.

– А это что? – спросила она, сняв туфлю и массируя пятку через розовый чулок.

Передо мной лежало невнятное сооружение из цветной бумаги и липкой ленты.

– Это индуткаленок, – пояснил я. – Такая индюшка, в индюшке утка, в утке цыпленок.

Камилла наморщила нос:

– Жуть.

– Ну? – спросил я, чокаясь с Анной. – Как дела на работе?

Анна со стоном опустилась на стул за спиной у Камиллы.

– У меня нарисовалось новое дело. Группа женщин из Лилля подала коллективный иск против виноторговых компаний. В Америке на этикетках обязательно печатают предупреждение, что алкоголь противопоказан во время беременности из-за возможных дефектов развития плода. У нас ничего такого нет – открывая вино, люди не хотят думать о дурном. Так вот, у этих женщин, которые подают иск, родились дети с дефектами, и теперь они требуют, чтобы на каждой винной этикетке было предупреждение. И соответствующий логотип. Ты посмотри. – Она взяла у Камиллы фломастер и стала водить им по листку. – Вот такой.

Из-под фломастера вышло изображение беременной женщины с бокалом в красном круге с диагональной чертой поперек огромного живота.

– Правда же, вульгарно?!

Я моргнул.

– Так ты будешь защищать этих женщин?

Анна фыркнула, стягивая шарф и вешая его на спинку стула:

– Еще чего. Я буду защищать вино. Каждая этикетка – это наследие, на ней шато, имя винодела, год урожая. И вдруг под всем этим беременное пузо?! Короче, мы выиграем.

С этими словами она с удовольствием отхлебнула из бокала и погладила Камиллу по голове.

– Ну, цыпленок, как дела в саду? Ты ведь не сердишься, что я обозналась с твоим лемуром?

Камилла старательно приделывала зебролемуру длинный хвост, всем своим видом давая понять, что очень даже сердится. Анна сняла крышку с клеевого карандаша и рассеянно понюхала.

– Ладно, художник, хоть ты о своих успехах расскажи.

– Ну, я тут выяснил, что моих соотечественников не сегодня завтра начнут травить ипритом. И еще столкнулся на улице с Патриком Мэдсеном.

Анна просияла:

– Правда? Я его помню!

Я встал и направился на кухню, решив, что новости про золотого датского мальчика можно рассказать и оттуда.

– Короче, он решил заняться плагиатом! – крикнул я через плечо, помешивая соус для пасты. – Устраивает перфоманс, в ходе которого будет сидеть и читать не им написанную книгу. Некий роман из вопросов, к которому сам он не имеет никакого отношения.

Анна пришла за мной в кухню.

– «Вопросительное настроение»? – уточнила она, заглядывая в миску с салатом.

Я прикрыл глаза, борясь с желанием сунуть кулак в булькающую на плите воду.

– Обожаю эту книгу, – проворковала Анна. – Где-то она у меня даже была… Странно, неужели я не заставила тебя ее прочитать? В ней есть одно место, в начале там про картошку…

– У меня еще есть новости, – негромко перебил я. – «Синий медведь» продан.

И тут же пожалел, что ляпнул это именно сейчас.

– Продан? – переспросила Анна.

– Да. – Я не мог поднять на нее глаза, поэтому отвернулся и опрокинул кастрюлю с пастой в дуршлаг. – Какому-то лондонцу. Он был на выставке, но ни я, ни Жюльен его не запомнили. Странно, правда?

– Значит, все-таки продан…

Я заставил себя посмотреть, и мои худшие опасения подтвердились. Анна с отсутствующим взглядом водила пальцем по кромке бокала. Она явно была задета.

– Его купили за десять тысяч евро.

– Из которых ты получишь пять.

Я прикусил губу:

– Да.

– Пожалуй, это хорошая новость, – сказала она с деланой бодростью. – Твоя выставка имела успех.

– Анна, прости. Я не думал, что ее купят.

– Странное предположение.

Анна повесила свой жакет в углу, с необыкновенной тщательностью разгладив на нем все складки. Я подошел и попытался ее обнять, но от моего прикосновения она напряглась.

– Я думал, ты не против. Мы же об этом говорили.

– Да. Говорили. Просто… – Она посмотрела в сторону Камиллы, подбирая слова, и сдалась: – Ладно, все равно дело сделано. У тебя была очень хорошая выставка, Ричард. Я уверена, что скоро и остальные картины купят.

– Спасибо.

– Не за что. – Она отвернулась. – Давай ужинать. Выглядит аппетитно.

Я снова поблагодарил жену за добрые слова, она опять сказала, что не за что, и далее беседа за семейным столом состояла из одних формул вежливости – мы оба были слишком разочарованы, чтобы вести живой разговор.

Мы с Анной женаты больше семи лет, и на моем счету одна измена. Достойно ли это восхищения или презрения – как посмотреть. В конце концов, я слегка приукрашиваю действительность. Да, измена была одна, но длилась она семь месяцев.

Мой отец однажды изменил матери. Они тогда были женаты четыре года. Несколько недель мать жаловалась, что по вечерам часто звонит телефон, а стоит ей ответить, как на том конце провода вешают трубку. Она потребовала у отца объяснений, и тот, по ее словам, покраснел, как вареная свекла. Так она заподозрила, что у него есть другая женщина. И вскоре она узнала, кто это, на вечеринке, которую друг отца устраивал в честь своего назначения в совет директоров престижного университета. Преизрядно набравшись, отец оставил мать у миски с пуншем под предлогом, что «выскочит на крылечко курнуть». Когда же он не вернулся через полчаса, мать пошла разыскивать своего милого Джорджи и обнаружила его в гардеробной взасос целующимся с Маргарет Бэбкок из родительского комитета университета Солсбери.

Мать немедленно уехала с вечеринки к своим родителям и оставалась у них три недели, не отвечая на звонки отца и не открывая писем, которые он оставлял ей в почтовом ящике. На двадцать третий день она прервала свое добровольное изгнание. Просто пришла домой с большой сумкой продуктов и принялась готовить обед. Когда отец вернулся с работы, его ожидало фирменное жаркое и железное требование прекратить связь с мисс Бэбкок, извиниться перед всеми друзьями за свой дурной вкус и поведение, и, кстати, если он еще хоть раз сунет руку в пресловутую чужую корзину, он проклянет тот день, когда получил набор из Х– и Y-хромосомы. Да, и еще: она беременна.

Мать любила отца, отец жить не мог без матери. Мои родители – весьма нелепая парочка, но они были созданы друг для друга, и, зная это, мать отца простила. Боюсь, с Анной такой номер у меня не пройдет. Вряд ли она когда-нибудь простит меня за роман с Лизой. Тот факт, что она отказывается об этом говорить, сделал прощение недостижимым – такая возможность давно похоронена под растущей стеной обиды и недоверия.

И конечно, есть еще вопрос секса. Точнее, его отсутствия. К пятой годовщине свадьбы мы сбавили обороты в постели с трех раз в неделю до трех раз в месяц, но секс по-прежнему был очень хорош – прекрасен. Я первым начал отстраняться от нее в физическом плане. Мне вдруг стало казаться невероятно жестоким и эгоистичным искать плотского наслаждения от женщины, которая столько лет является моим верным боевым товарищем, которая родила нашего ребенка… Да, логика бредовая, но отчего-то я видел в воздержании проявление уважения к ней, а потом и вовсе был отлучен от ее груди страстью к другой женщине.

Долгое время я вел себя как последний идиот. Мы с Анной перестали заниматься любовью со дня, когда я переспал с Лизой. В первые недели, следовавшие за этим событием, я даже радовался тому, что Анна не проявляет инициативы. Я не задавался вопросом, почему она не хочет от меня нежности, куда делось ее обычно взрывное либидо.

Все могло быть иначе, если бы она сразу заставила меня остановиться. В тот вечер я пришел домой, благоухая эфирным маслом флердоранжа, – а я не раз выражал свое неприятие этого запаха, когда в каком-нибудь марокканском заведении официант брызгал ароматизированной водой мне на голову. Лиза же имела обыкновение втирать масло флердоранжа в кончики волос. Если бы Анна прямо тогда сказала бы мне: «Хватит! Прекрати эту связь, пока она еще в зародыше» – я бы скорее всего повиновался. Но она молча выслушала мой лепет про ресторан, куда мы с Жюльеном ходили есть кускус и где в туалете было жутко пахучее мыло, а потом мы повернулись друг к другу спиной и сделали вид, что спим.

Много ли она знала? Или думала, что знает? Когда по долгу службы ей приходилось защищать всяких мерзавцев, она неизменно требовала: «Рассказывайте мне ровно столько, сколько надо». Так же она поступила и со мной. По моему поведению, по моей отстраненности, по затуханию огня в постели она поняла ровно столько, сколько надо: я завел роман на стороне.

Но это же Анна-Лора де Бурижо, адвокат, дочь адвоката, цитадель чувства собственного достоинства. Она не стала плакать и устраивать сцены, не стала озвучивать своих подозрений и осыпать меня едкими упреками. Вместо этого она лишила меня себя – своего расположения, любви и тепла. И тела. Отныне наши физические контакты сводились к случайным касаниям – она могла задеть мою руку, передавая мне пакет из супермаркета, я проводил мыльной губкой по краю бокала, на котором остался след ее губ… На людях мы все еще изображали счастливую пару, но дома, в спальне один был для другого просто наизусть выученным телом.

Своим помутившимся от секса на стороне рассудком я воспринимал молчание Анны как знак неохотного примирения с ситуацией. Она была слишком горда, чтобы выяснять со мной отношения, и это позволяло мне делать вид, что ничего особенного не происходит. В конце концов, Анна принадлежала к самой что ни на есть настоящей французской буржуазии – иногда я тешил себя мыслью, что для нее такое развитие событий на восьмом году брака в порядке вещей.

Долгое время Анна с достоинством игнорировала мои похождения, однако настал день, когда чаша ее терпения переполнилась. Лиза бросила меня, и я утратил способность быстро переключаться между режимами «отца семейства» и «героя-любовника» – что легко удавалось мне, пока я был счастлив и пресыщен. Я начал тосковать, чахнуть и сохнуть. Я врубал музыку в стиле «убейте-меня-чтоб-не-мучился» – типа «Radiohead» или «Pulp», и под этот аккомпанемент разбрызгивал краски на холст, как третьеразрядный адепт Джексона Поллока. Я мог надеть треники с классической сорочкой – и это в Париже, где даже бездомные рассекают в приличных штанах.

И вот однажды в пятницу, месяца три назад, Анна постучалась ко мне в студию. Был ранний вечер. Я пил «Гиннесс». Прямо из банки. Я думал о Лизе. Как она могла? Чем этот пижон лучше меня? Я думал о том, как они трахаются. Вспоминал, сколько раз она отказывала мне во встречах под предлогом, что хочет поработать над книгой. Сколько раз она лгала мне.

Анна вошла и первым делом выключила музыку.

– Я беру Камиллу и еду к родителям, – произнесла она. – Ты остаешься.

Я сидел на полу в синих трениках, заляпанных оранжевой краской, которую полдня брызгал на холст. Анна посмотрела на кисть в моей руке, на мое произведение, на «Гиннесс», на меня, жалким тюфяком скорчившегося на полу. Нас не отвлекал ни один звук: музыка оборвалась, соседи молчали, у птиц давно закончился рабочий день. Самый ужас заключался в том, что мне хотелось обнять ее и разрыдаться, но сделать это было нельзя. Мне хотелось попросить у нее за все прощения и тут же поплакаться – пожалей, у меня разбито сердце. Потому что она ведь моя жена! Мой лучший друг!

– Чтоб тебя, Ричард! Смотри мне в глаза!

Во взгляде Анны сквозило нечто очень близкое к ненависти, полоснув меня по живому, и я начал всхлипывать. Ладно, кого я обманываю. Я успел выпить почти литр «Гиннесса». Я зарыдал, как дитя.

– Не смей! Не имеешь права!

У Анны дрожал подбородок. Я постарался задержать дыхание, чтобы не разреветься сильнее.

– Мы вернемся в воскресенье в десять вечера. К тому моменту вот этот бардак, – она обвела рукой комнату, – должен быть прекращен. – Анна прижала руку к губам, сдерживая плач. – Я не прощаю тебя. Даже не думай, что я тебя прощу. Но ты про все это забудешь и в воскресенье уложишь Камиллу спать, а в понедельник утром сядешь с нами завтракать как примерный отец и спросишь, хорошо ли она погостила у бабушки. И будь любезен прийти к этому моменту в чувство, иначе я за себя не отвечаю. Ты должен быть с нами весь целиком, а вот это все…

Анна выхватила у меня из-под ног банку с пивом и хотела швырнуть ее на холст, но в последний момент передумала. Ее глаза наполнились слезами, с которыми она до этого так успешно боролась.

– Мужа из тебя не вышло. Изволь хотя бы постараться быть менее паршивым отцом.

Лиза расцветила мой мир яркими красками. Я не знал, как мне отпустить ее, не потеряв обретенную вновь радость жизни.

Но я любил Анну-Лору. Я в ней нуждался. Все в нашем доме – от ее верхней одежды на вешалке в прихожей до листков с нарисованными пингвинами, прикрепленных магнитами к дверце холодильника, – все было частью нашей незаконченной истории. Я не мог оборвать эту историю из-за женщины, которой был даже не нужен.

Все выходные я не покидал дома. В окружении родных запахов и предметов я бережно разжигал драгоценное пламя ностальгии, заставлял дать себе слово, что забуду проклятую американку. Или хотя бы смогу убедить жену и дочь, что забыл.

Глава 4

Я больше не люблю ее. Но как же я ее любил. Тот лысый чилиец сформулировал очень точно[7]. Если ненадолго отвлечься от моего нынешнего помутнения рассудка, я с готовностью признаю, что в момент нашей встречи я счел Анну-Лору де Бурижо не просто самой прекрасной девушкой к югу от Колледж-Хилл тем вечером, а вообще самой прекрасной девушкой в мире.

Анна-Лора была безупречна. Она носила нижнее белье настолько тонкое, что допускало только ручную стирку. У нее были всегда ухоженные ногти и блестящие черные волосы, которые она никогда даже не тонировала, считая крашеных женщин вульгарными. Именно такую девушку из хорошей семьи мне хотелось связать и нашептывать на ушко всякие непотребства. И она была француженка. У меня еще не случалось романа с француженкой, и воображение против моей воли рисовало картины, как она шепчет мне всякую чепуху про lapins[8] и cochons[9] и прочий скотный двор, который французы любят вспоминать в постели.

Я встретил Анну в мартини-баре с предсказуемым названием «Оливка» в Провиденсе. Я только поступил в Род-Айлендскую школу дизайна и переживал мимолетную интрижку с поклонницей жевательной резинки. Анна днями и ночами вкалывала помощником юриста в крупной бостонской конторе, а в Провиденс приехала на выходные в гости к кузине Эстер, которая перешла на второй курс университета Браун.

В те дни я был гораздо более уверен как в своей гениальности, так и в неотразимости. В отличие от Парижа в Америке светит солнце, так что я не выглядел бледной немочью. У меня были друзья среди американцев, некоторые настолько богатые, что в их семьях не обходились единственным холодильником. С учебой у меня все складывалось, учителя находили мои работы провокационными, а женщины (ну, и некоторые мужчины) восхищались моим акцентом. У меня в гардеробе было много идеальных сорочек: из хорошей ткани, превосходно сидящих, чуть вытертых на локтях, с чуть потрепанными воротниками – ровно таких, чтобы в их обладателе чувствовалась порода, но без излишнего лоска. Также в моем арсенале была копна светло-каштановых волос, сводящая с ума любую женщину с зачатками материнского инстинкта. У них руки тянулись погладить меня по голове, взъерошить непослушную шевелюру. Таковы были мои козыри, когда я увидел Анну в «Оливке».

Надо сказать, я не слепой и всегда мог отличить, когда женская компания «занята разговором» в ожидании мужского внимания и когда женщины действительно пришли пообщаться друг с другом и не хотят, чтобы им мешали. В данном случае явно имел место второй вариант. Однако шанс встретить такую, как Анна, выпадает раз в десятилетие. Так что манеры манерами, но, когда видишь чудо, не грех действовать нахрапом.

Некоторое время я за ними наблюдал. Кузина отличалась неумеренной жестикуляцией и способностью быстро поглощать эпплтини. В какой-то момент она встала и сделала многозначительный жест «посмотри за моей сумочкой» – как будто иначе подруга сама не догадается или вообще выставит имущество на торги, пока ничего не подозревающая хозяйка пудрит носик. Я понял, что настала пора действовать.

Я с достоинством вплыл между Анной и барной стойкой и предложил угостить ее вторым коктейлем.

– Вообще это будет уже третий, – заметила она.

– О! – заулыбался я, уверенный, что мне дали зеленый свет. – Так что вам заказать?

Она проткнула зубочисткой последнюю оливку в своем бокале и подняла на меня взгляд, без особого энтузиазма оценивая мое щедрое предложение.

– Спасибо, ничего.

– Точно?

Каждая клетка моего серого вещества буквально кричала: «Не вздумай ляпнуть что-нибудь про ее обволакивающий акцент!» – а друг в штанах активно сигнализировал: «Француженка, француженка, француженка!»

– Я здесь с подругой, она скоро вернется, и вам придется угощать и ее, а потом мы будем вынуждены общаться с вами, потому что вы же нас угостили, говорить о какой-нибудь ерунде, а потом придумывать неотложное дело, чтобы сбежать от вас в другой бар через дорогу и там спокойно продолжить прерванный разговор.

О, да она крепкий орешек! Но я не собирался сдаваться легко. В моей голове она уже сжимала меня молочно-белыми французскими бедрами, а я запустил пальцы под ее шелковые стринги, ее дурацкий кулончик-боб «Тиффани» цеплялся за волосы на моей груди, плевать я хотел на ее подругу, эта женщина должна была стать моей.

– «À l’aurore, armés d’une ardente patience, nous entrerons aux splendides Villes».

Вообще-то я не силен в декламации стихов, да и память моя на оные несколько подпорчена. Однако, по счастливому совпадению, совсем недавно я делал мини-диораму: сложил пирамиды из страниц «Пророка» Халиля Джебрана, поставил их в коробку с песком, суперклеем приделал туда же игрушечных американских солдатиков лицом к пирамидам и завершил картину цитатой из Артюра Рембо: «На рассвете, вооружившись пылким терпением, войдем в великолепные города».

О, это ни с чем не сравнимое чувство – момент понимания, что войдешь в женщину, к которой еще даже не прикасался. Я призвал на помощь пять лет углубленного изучения французского и выдал стихотворную цитату как раз к месту – просто великолепно! Но еще прекраснее было выражение лица Анны, эта неотразимая смесь недоумения и вспыхнувшего желания, характерная для женщин определенного типа, когда они вдруг попадают под чары мужчины менее привлекательного, чем они. Между нами пробежала такая искра, что мы лишь чудом не проигнорировали просьбу кузины Эстер и не удрали вдвоем, бросив ее сумку на произвол судьбы.

Вернувшись, Эстер обнаружила, что Анна уже пьет гордо купленный мной мартини. Нас представили друг другу, и Эстер выразила свое неудовольствие моим обществом, с подчеркнутым раздражением роясь в сумочке в поисках кошелька, «который вечно где-то прячется».

– Не волнуйся. – Анна придержала ее за локоть. – Я заплачý.

На мой взгляд, это было элегантно сформулированное предложение отвалить. Эстер покраснела и злобно зыркнула на меня.

– А, ясно, – произнесла она. – Ну что ж, спасибо. До пилатеса хоть дойдешь?

– Конечно.

– Ну ладно. – Эстер застегнула плащ, смахнула пылинку с воротника, всем своим видом показывая Анне, что у той есть последний шанс. – Если что, звони.

Анна улыбнулась:

– Конечно.

И любезная кузина наконец предоставила нас самим себе. В тот вечер Анна меня не поцеловала и ясно дала понять, что ни о каком сексе не может быть и речи – хотя упомянула, что остановилась в гостинице, не желая любоваться на пьяных однокашников Эстер, разгуливающих голышом по общежитию. В этом я увидел изощренную жестокость: она ведь признала, что в ее распоряжении есть нейтральная территория, – но раз уж я сам приписал себе «пылкое терпение», пришлось соответствовать.

Смирившись с тем, что вечер завершится куском пиццы и сеансом рукоблудия, я спросил Анну про ее планы на завтра. И выяснил, что она уезжает. Вернется в Провиденс через три недели, чтобы посмотреть какую-то постановку с участием Эстер. Для моего утомленного виски разума три недели были практически равны бесконечности, и я еще раз поинтересовался возможностью заглянуть к ней в гости. Она отказала. Я предложил вместе позавтракать. Она поразила мое воображение ответом, что предпочитает проводить утро наедине с собой. Не зная, что еще предпринять, я спросил разрешения проводить ее до вокзала. Выяснил, что ее гостиница «Билтмор» расположена от него в каких-то двух кварталах. Быстро произвел и озвучил следующие расчеты: если объехать каждый квартал по три раза, получится целых шесть кварталов, а это в случае пробок и плохой погоды гарантирует от десяти до двенадцати минут, проведенных вместе. Обезоруженная, она согласилась.

На другой день у поезда она поцеловала меня. Призналась, что для нее проводить до вокзала – жест очень интимный, так уж она старомодна. Тут я не мог не согласиться: я тоже чувствовал себя жутко старомодным, провожая на вокзал девушку, с которой даже не переспал. Она заметила, что находит мое чувство юмора чудовищно примитивным и не всегда неуместным. Мы договорились встретиться через три недели. Прощаясь, я поцеловал ей руку – просто чтобы ее позлить. Это было в ноябре. В августе мы поженились.

Если кому-то и удастся продлить головокружительную стадию щенячьего восторга, характерную для первых месяцев ухаживания, на многие годы, на всю жизнь, до самой смерти, не рухнет ли эта любовь под тяжестью шока от собственного долголетия?

Я больше не люблю ее. Но как же я ее любил. В Америке мы были два сапога пара. Белые вороны. Заговорщики. Соучастники. В нашей речи слышался акцент. Наша одежда была сшита по индивидуальной мерке. Анна круглый год носила шпильки, я завел привычку обматывать шею черно-золотой версией американского флага вместо шарфа. Мы пили красное вино и устраивали воскресные обеды с йорк-йоркширским пудингом. Мы практиковали глубокий петтинг в читальном зале библиотеки Рокфеллера. Я подружился с университетской командой по лакроссу, Анна тоже нашла себе тусовку. Несмотря на свою привлекательность, ей было сложнее сходиться с людьми, чем мне, – мое обаяние было более доступно. Мы довольно много времени проводили порознь, но по-своему оставались неразлучны.

Пять месяцев спустя я попросил ее руки – думаю, меня больше интересовал красивый жест, чем сами брачные отношения. Я не хотел тянуть до момента, когда предложение делается сидя на диване перед телевизором во время рекламной паузы в форме: «Ну чего, может, нам пожениться уже?» Я романтик, мне импонирует идея старомодного, спонтанного (но, конечно, очень ожидаемого) предложения руки и сердца, и, уж можете мне поверить, этот трюк я провернул виртуозно.

Я заказал частное объявление в газете «Провиденс Феникс» – весьма своеобразном левацком издании, которое печатали в каком-то ангаре. Объявление гласило: «Анна-Лора, ты выйдешь за меня? Ричард Х.». Дело в том, что Анна всегда просматривала частные объявления – какая бы газета или журнал ни попала ей в руки. Не важно, какое перед ней издание – будь то «Нью-Йоркер», «Нью-Йорк таймс», «Космополитен», «Гламур», «Стар», – она всегда первым делом открывала именно страничку с объявлениями.

Объявление я заказал на 5 апреля девяносто пятого года. Анна любит помучить меня неизвестностью и потому до сих пор не призналась, когда именно она его прочла. Но 21 мая я обнаружил в газете ее фирменного ослика в тиаре с фатой. На тиаре было одно слово: «Да».

Мы поженились на мысе Кейп-Код в том самом доме, где год спустя Анна листала книги о беременности, а я писал «Синего медведя». На свадьбу она надела белое платье, которое покупала для бала дебютанток в Париже, и искрящиеся резиновые балетки-мыльницы. Мы устроили барбекю и напились, а после, валяясь на пляже под пледами, на десерт съели самодельное печенье из воздушного риса. Получился милый маленький праздник. Простой. Дурацкий. Очень в нашем духе. Мы легли спать на рассвете в комнате с выкрашенным в белый цвет дощатым полом. Анна уснула у меня на груди. Я водил пальцем по гладкому золотому ободку, нагретому теплом ее тела, по ее кисти, слушал ее дыхание, пока не заснул с улыбкой на губах. Меня совершенно не пугала абсурдная перспектива провести остаток жизни с этой женщиной. На самом деле любовь не ослепляет, она делает человека оптимистом.

Я не позвал на свадьбу родителей – вернее, не стал особо настаивать, чтобы они приехали. В отношении моего существования Эдна и Джордж Хэддон всегда придерживались политики laissez-faire[10]. Формой выражения любви ко мне для них было полное и безоговорочное принятие моих жизненных решений. Мы договорились устроить неформальное празднование у них дома в Хэмел-Хэмпстед, как только приедем, а пока они хотели от нас лишь звонков, открыток и фотографий.

Что же касается родителей Анны… О том, что Анна вышла за меня замуж втайне от них, я узнал дней через десять после свадьбы. За обедом она вдруг взяла и расплакалась. Я поначалу решил, что она расстроена поведением наших друзей – накануне мы устраивали дома вечеринку, и кто-то курил в туалете, а это для Анны было вопиющим неуважением. К тому же она не любила есть то, что приготовлено не сегодня, а обедали мы вчерашней курятиной. В общем, были причины для огорчения, но оказалось, что все куда серьезнее. Она не сообщила своему семейству – оплоту рафинированной французской буржуазии, – что вышла замуж за мужчину скромного достатка, не планирующего стать ни банкиром, ни консультантом (ни даже директором по маркетингу!), а желающего просто быть счастливым, жить полной жизнью, пить вино и заниматься любовью с их дорогой единственной доченькой.

Я был в бешенстве. В течение нескольких месяцев Анна делала вид, что регулярно ведет с родителями задушевные беседы по телефону, готовя их к своему предстоящему бракосочетанию и вечному союзу сердец с британским простолюдином. Как выяснилось, на том конце провода была Эстер, на чьи плечи легла задача подготовить почву для моего представления чете де Бурижо в качестве серьезного претендента на руку и сердце их дочери, имеющего самые благородные намерения. Как только отец невесты (жены) даст согласие, свадьба будет сыграна (заново) в летней резиденции семьи в Бретани в присутствии всех родственников, друзей, чад и домочадцев.

Меня взбесило не только то, что жена это от меня скрыла, но и чудовищное мещанство всей затеи. Я всегда находил снобизм Анны обворожительным, я с улыбкой наблюдал, как благовоспитанная дочь возмутительно богатых родителей живет двойной жизнью: днем она образцовый помощник юриста в серьезной фирме, вечером – отвязная любительница виски. Однако теперь в полный рост встал вопрос географии. Если мы переезжаем в Париж, как собирались, ее родители станут играть в нашей жизни совсем другую роль. Из далеких, почти мифических персонажей, объекта шуток за коктейлями они превратятся во вполне реальных тещу с тестем – шумных назойливых родственников, которые вечно звонят, приходят в гости по воскресеньям и имеют влияние на мою жену.

Изначально мне нравилось то, что мы поженились в каком-то сарае, без оглядки на родителей и на прошлое с обеих сторон. Мы полюбили друг друга и вступили в брак, послав весь мир к черту. Но, глядя, как Анна всхлипывает над тарелкой нетронутой курятины, я понял, что так просто отгородиться от мира не выйдет. Я задумался о том, что ждет нас по ту сторону океана.

После нескольких слезных телефонных разговоров мы получили по почте два билета из Бостона в Париж и обратно. Пришло время познакомиться с родителями.

Наш первый официальный визит пришелся на длинные октябрьские выходные. Из аэропорта мы поехали прямиком к родителям в их дом в Ле-Везине – полчаса езды от Парижа. После серии неловких поцелуев в щечку и расшаркиваний – «ну вот, наконец-то и познакомились» – мы вышли в патио, где мадам уже приготовила аперитив. Разговор старательно обходил «слона в саду»: после живого обсуждения мы пришли к выводу, что октябрь в этом году необычайно теплый.

Я быстро понял, чем именно занимались де Бурижо в течение месяца перед нашей встречей: они составляли список достоинств и недостатков Ричарда Хэддона.

ПЛЮСЫ:

– свободно говорит по-французски (почти без акцента, если верить Анне);

– человек культурный, разбирается в искусстве;

– европеец;

– Анна его очень любит;

– вроде бы тоже любит Анну;

– много путешествовал.

МИНУСЫ:

– с его профессией на жизнь не заработаешь;

– выходец из семьи скромного достатка (вероятно, плохие зубы);

– мы его не знаем (и зубы у него наверняка плохие);

– не француз;

– не католик;

– не богат.

С первым блоком вопросов я справился на отлично: тот факт, что мои родители счастливо женаты уже сорок лет, ощутимо улучшил мое реноме – так же как и остаточное знание испанского, поскольку в графе «знание языков» теперь стояла цифра три. Но я вступил на скользкую почву, когда господин Ален де Бурижо поинтересовался, каким же именно искусством я занимаюсь.

– Поп-культурой, пап, – ответила Анна, заправляя прядь волос за ухо. – Он как Мишель Уэльбек, только в изобразительном искусстве.

Услышав это, я чуть не поперхнулся белым бургундским.

– Вообще-то моя сфера – политический поп-арт, – сообщил я, решив, что терять уже нечего. – Я… провоцирую людей на то, чтобы они задумались.

Чета де Бурижо смотрела на меня без всякого выражения, явно ожидая подробностей. Но я не мог назвать ни одну из своих работ, не выставив себя кретином.

– Он сейчас делает дипломный проект, – вмешалась Анна. – Про взлет и падение популярных символов. Как одно движение перетекает в другое, как формируются тренды. Вот например, – Анна накрыла мою ладонь своей, – например, он сделал серию матрешек, в которой прослеживается путь коммерциализации пищевой индустрии начиная с культа Марты Стюарт.

Мадам де Бурижо склонила голову набок:

– Надо же, как интересно. А это вообще кто?

Обед прошел без инцидентов. Когда последний кусочек красной рыбы исчез с расписного фарфора, мадам сказала, что они с Анной, пожалуй, помоют посуду перед десертом. Между прочим, обед, помимо основного блюда, состоял из супа, закусок, сыра и салата, так что грязной посуды было много. Я нутром почуял, что сейчас нас с тестем ожидает разговор по душам.

И действительно, как только женщины начали убирать со стола, месье спросил, не желаю ли я поближе рассмотреть сад. «По части садоводства Инес просто чудесница!» Я принял приглашение и в дверях поймал взгляд Анны. Она тайком показала мне два поднятых больших пальца – жест для нее совсем не характерный. На самом деле, именно таким жестом приветствовал меня Тоби, мой сосед по общаге на Род-Айленде, когда с утра выходил из сортира.

Я не стал тянуть кота за хвост. «Оставь кота в покое, Ричи, и бросайся вперед. Вот так, хороший песик».

– Месье де Бурижо, мне очень жаль, что обстоятельства сложились именно так, – начал я на самом пафосном французском, который обычно приберегаю для старой гвардии. – Мои отношения с родителями не настолько близки, как у вас с Анной, поэтому я повел себя эгоистично. Да, все это довольно внезапно. К тому же мои родители очень не любят перелеты…

Месье выдернул с клумбы сорняк и бросил через забор к соседям.

– Если бы у Анны были такие уж близкие с нами отношения, ей могло бы прийти в голову познакомить нас с женихом заранее. Или хотя бы пригласить на свадьбу. Это было бы очень любезно с ее стороны.

Я заверил его, что мои родители также не были в курсе, но он только отмахнулся и продолжил:

– Вот что, сынок, я пока недостаточно тебя знаю, чтобы понять, нравишься ты мне или нет, главное, ты нравишься Анне. Пока мне этого достаточно. В одном лишь я должен внести ясность: тебе нужна работа.

Оскорбленный в лучших чувствах, я как можно спокойнее объяснил, что не то чтобы сижу весь день, размазывая краску по полу.

– Вообще-то мои произведения продаются. В приличной галерее.

– Конечно-конечно, не сомневаюсь. Просто вы оба молоды. Анна будет прекрасным адвокатом, но ей еще надо поучиться. – Он выдернул еще один сорняк, примирительно продемонстрировав мне проплешину на макушке. – Если вы переедете в Париж, мы поможем вам обустроиться. У меня большие связи, есть друзья, готовые посодействовать. Я хочу Анне счастья. Таково наше с Инес желание. – Он поскреб подбородок, размышляя, продолжать ли эту мысль. – Я сам люблю искусство, Ричард, я уважаю художников. Но пока ты не сделаешь себе имени, я рекомендую подумать о насущном. О регулярном доходе на уважаемой позиции. Полагаю, я прошу не слишком многого от мужа моей дочери. – Он похлопал меня по плечу своей наманикюренной ладошкой. – Ты со мной согласен?

Понимая, что отрицательный ответ повлечет за собой либо немедленный развод и высылку меня в Англию, либо лишение Анны наследства, я, конечно, кивнул. Месье был явно удовлетворен моей реакцией и громогласно крикнул нашим посудомойкам, что к десерту с кофе неплохо бы подать какой-нибудь дижестив.

Мы вернулись в дом, и по изменившейся энергетике женщины поняли, что я принят в семью. Анна улыбнулась с усталой благодарностью, Инес обняла меня и тут же перешла к планированию нашей второй свадьбы, заявив, что первая была так, репетицией самого великого и незабываемого дня нашей жизни.

– В конце концов, – добавила мадам, расставляя блюдечки для торта, – хорошего много не бывает.

В тот день, пожалуй, я впервые почувствовал, что на свете, помимо Анны, есть и другие люди, которых я не должен разочаровать. Теперь таких в моей жизни десятки: моя дочь, мой галерист, хозяин моей любимой пекарни, который всегда страшно огорчается, если не дать ему точную сумму без сдачи. Но до того момента существовали лишь Анна и я. Не так много ожиданий. Не так много возможностей ошибиться. От нас требовалось только любить друг друга и зарабатывать достаточно для того, чтобы иногда позволять себе ужин в ресторане. Все было просто. Была любовь и больше ничего.

Но предугадать, что люди начнут творить друг с другом после свадьбы, невозможно. Люди любят разглагольствовать о стабильности, о спокойствии, о знании, что тебя есть кому прикрыть и поддержать, об удобстве общего бюджета, о налоговых льготах, о счастье родительства. Никто не скажет, что лет через шесть от обыденной просьбы «Купишь полкило фарша из индейки и еще лук-порей?» синее небо сомкнется вокруг шеи, как арестантские колодки, и вы будете стоять в очереди у мясника, сгорая от стыда, и мять бумажку с номером – еще один подкаблучник, которого отправили за белым мясом. Никто не скажет, каково это – когда никакой загадки больше нет, не скажет о прорастающих в душе корнях отвращения, когда вы вдруг понимаете: супруга знает всех людей из вашей телефонной книжки, знает, сколько бокалов вина вы выпили в каждый конкретный вечер, знает, когда у вас запор, она приняла на себя почетную обязанность вытаскивать из душевого слива седеющие волосы с вашей груди. Вы знаете друг друга наизусть, и эта близость из чего-то успокаивающего превратилась в нечто злокачественное. Вы уже не представляете, как вам удавалось проводить по полдня, целуясь взасос. Вы не помните, когда это началось: дашь на дашь, око за око, взаимные счеты, бонусы и штрафы за невыполненные обещания. Никто не предупредит, что чем больше обязанностей будут накладывать на вас карьера, дом и дети, тем больше времени вы станете находить на взаимозачеты. Коллекционирование обид. Бухгалтерию сожалений.

Спустя годы такой жизни никто не предупредит вас, что вы будете находить вход в тело другой женщины, что это позволит вам стряхнуть с сердца весь наросший на нем ил. И вот вы уже совершенно спокойно заходите по пути домой к мяснику, полный жизнерадостности и оптимизма, и вас совсем не раздражает старушка перед вами, которая никак не может выбрать между телятиной и цыпленком. Куда торопиться? Вокруг столько альтернатив, одна привлекательней другой.

Почему это называют «изменой»? Я женился на страстной любовнице, а она превратилась в мою сестру. Я невыносимо хочу вернуть ее прежнюю. Но это невозможно, мы слишком исказили друг друга затаенными обидами, растущей неприязнью. Неполное десятилетие спустя мы переродились. Колодец любви опустел.

Глава 5

К началу октября оставалось все меньше сомнений в том, что Великобритания присоединится к военной операции США в Ираке. Я стоял у любимого газетного киоска, просматривал заголовки, составленные в лучших ковбойских традициях («ОН ПОПАЛСЯ! ВЗЯТЬ ЕГО!»), и соображал, какой бы мне придумать проект на тему Ирака, чтобы при этом не выглядеть законченным конъюнктурщиком. И тут позвонил Жюльен и пригласил поговорить.

Я приехал в галерею и обнаружил Жюльена в подсобке стоящим на голове возле кулера. Кулер утробно булькнул. Я заморгал:

– Ты чего?

Жюльен опустил одну ногу, потом вторую, на несколько секунд замер в этом положении – свернувшись колесом и зажав уши между коленями – и наконец встал.

– Хороший способ борьбы со стрессом, – пояснил он, отряхиваясь от пыли. – С Беренис познакомился?

Я подтвердил, что видел эту дочь Тулузы на ресепшене, однако воздержался от комментариев по поводу ее профессионализма – она не предложила взять у меня пальто и даже не поздоровалась.

– И давно она здесь?

– Совсем недавно. Но, в общем… уже здесь.

Он открыл передо мной дверь, и мы вышли из подсобки.

– Пойдем ко мне.

Рабочий стол Жюльена был захламлен гораздо меньше обычного – то ли хозяин прибрался, чтобы не шокировать новую секретаршу, то ли порядок навела она сама. Надо сказать, что своим видом Беренис изрядно смахивала на птицу. Пока мы с Жюльеном разговаривали, она не утруждала себя никаким полезным занятием, а просто сидела и пялилась на нас через холл совиным взглядом.

– Беренис, душа моя, вас не затруднит сбегать через дорогу за сэндвичами? Пожалуйста, с сыром и ветчиной. И себе тоже прихватите.

Жюльен положил на ее стол несколько банкнот. Беренис некоторое время таращилась на них, а потом без особых церемоний сунула в нагрудный карман жакета и удалилась.

– Так странно, – прошептал Жюльен, глядя ей вслед. – У нее нет сумочки.

Когда за секретаршей закрылась дверь, Жюльен сообщил мне новость дня:

– Короче, этот британец хочет, чтобы медведя доставил ты лично.

– Не понял.

– Картину! Он хочет, чтобы ты сам ему ее привез. Он позвонил с утра, тут была только Беренис, я ему, конечно, потом перезвонил, начал объяснять, что мы не предоставляем таких услуг, а секретарша новенькая и была не в курсе, но… Короче, эти люди очень убедительны.

– Стоп, так ты говорил с ним лично? Это мужчина?

– Ну да, Дэйв. В общем, они берут на себя все расходы и доплачивают тебе еще тысячу евро.

Скрестив руки на груди, я пытался найти в этой затее хоть что-то рациональное. Но не смог:

– Зачем им это надо?

– Как мне объяснил Дэйв, они последователи какого-то эзотерического учения, которое распространяется на коллекционирование предметов искусства. Им важно, чтобы художник передал свое произведение из рук в руки.

Я вскочил и начал ходить туда-сюда.

– Ну, ты же сам видишь, что все это слишком большое совпадение! Кто еще мог бы захотеть, чтобы я приехал в Лондон, кроме нее?! И как я вообще попру туда «Медведя», он ведь огромный!

– Да, признаю, – согласился Жюльен, ковыряя в зубах. – Все это довольно странно и необычно.

– А если это и правда она? Как мне это понимать?

– Ну, так и понимать, она хочет тебя увидеть. И у нее слишком много свободного времени. Что тут скажешь… Так что, ты готов? Дэйв сказал, что если нет, он откажется от покупки.

Я резко выдохнул и посмотрел в пожелтевший от сигаретного дыма потолок.

– И когда мне надо это сделать?

– Я сказал, что ты в скором времени собираешься в Туссен…

– Ты предложил наш отпуск?!

– Ты все равно будешь в Бретани. Ну, метнешься на пароме туда и обратно. Прихватишь жену с дочкой, заодно навестишь родителей.

– Да, блестящая идея, пусть жена наконец познакомится с бывшей любовницей.

– Короче, подумай. Я обещал дать ответ через два дня.

Я сел.

– Полагаешь, это все-таки Лиза?

– Не знаю, – вздохнул Жюльен. – Раньше был уверен, что нет, а теперь… теперь не знаю.

Некоторое время мы молчали. Я сосредоточенно обгрызал ноготь, Жюльен наматывал на палец спираль телефонного шнура. Потом вернулась Беренис и положила перед нами сэндвичи – с эрзац-крабом для Жюльена и с овощами-гриль для меня. На резонный вопрос мы получили неправдоподобный ответ: «А ветчина закончилась».

Я жевал багет с овощной бурдой и предавался конспирологическим измышлениям. Зачем власти США фабрикуют шитые белыми нитками доказательства наличия у Хусейна оружия массового поражения, если их же люди в Ираке ясно заявили, что оружия нет? Как в уважающей себя булочной может в самый разгар дня закончиться ветчина? Что мне делать, если «Медведя» и правда купила Лиза? Разве я смогу доставить картину к ее порогу и не попасть в те же горизонтальные, вертикальные и прочие позиции, из-за которых я и так по уши влип?

– Вот еще что, – проговорил Жюльен с полным ртом. – Нашелся желающий купить картину с велосипедами. Пора бы подумать, что дальше. Есть какие-нибудь идеи?

– Есть одна, но тебе не понравится. – Я поскреб затылок. – Я тут прикидываю, пока гипотетически, не сделать ли что-нибудь про Ирак.

– Политика… – Жюльен сдвинул брови. – Не знаю, Рич. Ты у меня как-то не вяжешься с политическим искусством…

– Это же трагифарс! – воскликнул я. – Как дети малые в войнушку играют! Ты вообще заголовки видел?

– И что, хочешь выставить картины с Джорджем Бушем верхом на палочке?

Я рассмеялся:

– Кстати, неплохая идея. Но нет. Я думал… Я думал, не вернуться ли мне к инсталляциям.

Жюльен поморщился:

– Хочешь сделать инсталляцию про Ирак?

– Хочу сделать что-то актуальное. – Я скрестил руки на груди. – Что-то значимое. Не имеющее ничего общего вот с этим всем. – Я кивнул на свои картины, висящие на стенах.

– Но политика! – запротестовал Жюльен. – Это же совершенно не твое!

– Вообще-то раньше это было очень даже мое.

– Клиенты не поймут. У тебя уже есть клиентская база. Коллекционеры. Просто поклонники. Людям нравятся твои картины. Они пробуждают ностальгию. И гармонируют с портьерами.

Я помрачнел:

– С портьерами? Ты серьезно?

Жюльен, как и я, был явно оскорблен в лучших чувствах. Он ушел в подсобку и вернулся с двумя стаканчиками растворимого кофе и сахаром в пакетиках. От расстройства я высыпал себе в стакан сразу два.

– Слушай, – наконец произнес Жюльен, отставляя кофе. – Ты знаешь, что я в тебя верю. Но даже дэмьены херсты мира сего понимают, что деньги приносит последовательность. Тот же Херст творит в едином ключе: его консервированные акулы и гниющие бычьи головы – все из одной сферы. Власть и провокация – вот его тема. Он не сентиментален. Ты – очень даже. Не может сентиментальный и аполитичный человек вдруг ломануться в политические дебри!

– То есть я не способен на искусство, которое выражает мнение?

– Ты не способен на искусство, которое политически ангажировано! – выпалил Жюльен и залпом опрокинул в себя кофе. – Или, если угодно, ты не сможешь продать свое ангажированное искусство здесь, у меня. Я не за это тебя выбрал, и не из-за этого большая часть твоих картин распродана.

– Но это то, кто я есть! А чепуха с замочными скважинами – просто забава!

– «Чепуха» с замочными скважинами – дареный конь, Ричард! Ты можешь выезжать на нем бесконечно! Написать свои прежние студии, номера в приморских отелях, комнаты родительского дома. Ты сделал себе узнаваемый бренд!

– Сейчас я хочу сделать политическую инсталляцию! – Я сбавил тон. – Мне нужна сопричастность к чему-то важному. Мне нужно уважение.

– Того, что люди охотно покупают твои картины, недостаточно?

Я посмотрел в другой конец зала, где на стене висел «Синий медведь», большой и одинокий. Анна говорила неправду. Она не хотела, чтобы я продавал его. Я знал это и все равно включил его в экспозицию. И его купили.

– Нет, – пробормотал я. – Не знаю. Я просто хочу, чтобы Анне понравилось.

И этим было все сказано. Несмотря на не самый высокий жанр, Анна гордилась «Синим медведем», потому что он был отражением истинных эмоций. Уязвимости. Неприкрытого страха. До эпопеи с замочными скважинами все мои произведения имели в своей основе настоящую идею – может, я и не затрагивал войны, но выражал свое мнение на разные темы, выходящие за рамки рутинных вопросов, которые занимали меня постоянно. Можно ли вообразить нечто более удручающее, чем вид бескостной тушки цыпленка под целлофаном? Будет ли в скором времени Камилла в общении со мной вместо слов красноречиво закатывать глаза? Простит ли меня жена? Истинной причиной моего позерства на тему Ирака было желание, чтобы мои работы, как прежде, вызывали у Анны уважение.

В тот вечер мы собирались в гости к друзьям, недавно переехавшим из Парижа в Версаль. В последнее время такое происходило все чаще: исход богемы, разменявшей четвертый десяток, в пригород – тот самый буржуазный пригород, который она так едко высмеивала десять лет назад. В прошлый раз, когда мы встречались с Синнев и Тьерри, мой приятель в светской беседе оперировал понятием «обшивка». Тьерри – наверняка хороший семьянин, но в свободное время он размышляет о декоративных стенных панелях. Все-таки к тридцати пяти годам у всех начинает ехать крыша.

Мы оставили Камиллу с няней, что делали крайне редко, и настроение от глотка свободы у нас было заметно приподнятое. Оба предвкушали вечер в компании людей, чей рост превышает метр двадцать, к тому же пробок на вечно забитом шоссе А13 в этот раз не было, и атмосфера в салоне «Пежо» достигла значения «теплая» вместо обычного «напряженная».

Анну окутывал аромат духов, которые она приберегала для особых случаев – головокружительная смесь нот бергамота и нероли. Она надела розовую шелковую блузку, широкие брюки из тонкой шерсти и туфли на высоком каблуке. Мне предстояло сообщить ей, что я не только продал «Синего медведя», но и должен теперь лично доставить его в Лондон. Я решил, что сперва надо ее немного подготовить, и начал с комплимента. Я похвалил ее туфли.

– Они старые. – Анна переключилась на пятую передачу.

Я не ожидал, что мы поедем без пробок: времени на сложный разговор у меня почти не оставалось. Я смотрел на пролетающие мимо высотки со спутниковыми тарелками, опасно примостившимися на решетках узких балконов.

– Знаешь, у меня новость. По поводу «Медведя».

– Да? – Анна сбавила скорость, и в ее голосе я почти услышал надежду.

– Я тут на днях встречался с Жюльеном, и… знаешь, это довольно странно… – Я поправил ремень безопасности. – Короче, они… ну, покупатели… хотят, чтобы картину я привез сам. Ну, в Лондон.

На лице у Анны появилось знакомое скептическое выражение – такое она обычно включала, услышав заявление, которое однозначно развалится в суде.

– Жюльен говорит, им это надо по каким-то религиозным убеждениям.

Анна вздохнула:

– Очень странно. Если не сказать абсурдно. А от него вообще когда-нибудь кто-то такое требовал?

– Наверное, нет. – Я смотрел на свои руки. – Я не спрашивал.

– И что ты ответил?

– Ну… они собираются за это доплатить, так что я согласился.

Анна повернулась и посмотрела мне в глаза:

– И сколько?

Я помедлил:

– Тысячу.

Анна расхохоталась.

– Это просто нелепо:

– Плюс все дорожные расходы.

– Ричард, это несерьезно! Ну подумай сам. Ни ты, ни Жюльен этих людей не знаете, и ты собираешься пересечь Ла-Манш, чтобы…

– Я думаю, они уже перевели задаток. Я уверен. Просто… ну, интересно же. Разве нет? Я могу, например, снять фильм про то, как туда ехал.

Анна только фыркнула:

– И когда ты должен везти картину?

– Видишь ли, в этом вся проблема. – Я откашлялся. – Мне придется отлучиться туда из Туссена.

– Прекрасно! – воскликнула Анна. – Эти люди вообще существуют? Или ты их выдумал, чтобы не общаться с моими родителями?

– Жюльен решил, что так будет проще. Там же на пароме рукой подать.

– Ах, Жюльен… Ну конечно.

– Я не знаю, что делать. У меня нет выбора. И я совсем ненадолго! Проеду на пароме, переночую у родителей, отдам картину и сразу вернусь. А хочешь со мной?

– Ну уж нет, спасибо! Шестнадцать часов плыть через Ла-Манш… – Она покачала головой. – А все почему – потому что…

Она не закончила фразу, в этом не было необходимости. Потому что не стоило мне продавать картину.

– В общем, поступай, как знаешь, – сказала в конце концов Анна, перестраиваясь в другой ряд.

Глядя в окно, я погрузился в свои мысли. Что будет, если покупатель и правда Лиза? В какое положение это меня поставит? Мое сердце станет пешкой, зажатой между отчаянием и сладкой иллюзией собственной желанности. Большая часть меня хотела вновь увидеть эту женщину, проверить, так ли сильно мое к ней влечение. И в то же время я понимал: если дверь по лондонскому адресу мне откроет Лиза, это будет непоправимое предательство по отношению к жене. Еще одно непоправимое предательство.

К моменту, когда мы доехали до коммуны Сен-Клу, движение замедлилось настолько, что с увлеченным видом изучать пейзажи за окном стало уже невозможно. Молчание стало гнетущим. Я спросил, как продвигается дело с винными этикетками, она ответила, что предварительные слушания начнутся через месяц.

– Похоже, истицы настроены серьезно. Собирают подписи всех женщин на севере Франции, у которых родились дети с врожденными пороками развития на фоне употребления алкоголя.

– Неужели беременные не в курсе, что им нельзя пить?!

– С вином вопрос особый. Это часть нашей культуры. Мне, например, врач разрешал два бокала в день. Да большинству беременных и не хочется. Ну, не тянет на вино, или становится неприятен вкус. Самое мерзкое во всем этом – они заявляют, будто не знали, вот даже не догадывались, что алкоголь вреден для плода!

– Почему они судятся не с врачами?

– Хороший вопрос. – Анна наградила меня коротким взглядом. – Преимущественно на нем мы и строим защиту. Мы доказываем, что медики прикладывают недостаточно усилий к просвещению будущих матерей. В Штатах гораздо больше истерии вокруг потенциального вреда алкоголя для плода, чем у нас. Впрочем, в Штатах вокруг всего гораздо больше истерии. Этот иск – очень дурной знак. Перекладывать вину за свои поступки на других… Теперь этим занимаются и французы. Близок тот день, когда сюда и «Старбакс» придет.

– Après moi, le déluge.[11]

– Вот-вот. – Анна улыбнулась.

– Вообще-то, никаким «Старбаксом» тут пока не пахнет.

– Погоди, увидишь, скоро явится. А с ним и готовые завтраки в суперогромных пачках. И коляски-трости.

– Во Франции тоже продают коляски-трости.

– Ничего подобного! – У Анны даже глаза вспыхнули. – У нас принято возить детей в нормальных прогулочных колясках!

Между коммуной Сен-Клу и Версалем лежат полторы тысячи акров леса, бывшего некогда охотничьими угодьями французских королей. Лес носит мрачное название La forêt de Fausses-Reposes – «Лес ложных передышек». Злосчастные олени пытались спрятаться здесь за камнями и под деревьями от толп охотников-вельмож на конях, от рева рогов и собачьего лая.

– Можно вопрос? – Я смотрел в окно и думал о бедных оленях, которых неизменно настигала гибель. – По-твоему, мои работы… предсказуемы?

Анна посмотрела на меня:

– С чего ты это взял?

– Ответь честно.

– Без контекста не могу.

– Ты просто боишься сказать правду!

Анна пригладила волосы.

– О чем именно ты спрашиваешь? О замочных скважинах? Или о своей работе в целом? Нет, я не считаю твою работу предсказуемой. А выставка… Эта серия фактически написана по заказу. Она ведь не от сердца.

– Спасибо, – выдохнул я и положил ладонь ей на бедро.

Анна сразу окаменела. Я давно к ней не прикасался.

– Но вот что касается замочных скважин – да, – закончила Анна. – Они предсказуемы.

Я убрал руку.

– А почему ты спрашиваешь? Потому что эти картины покупают?

– Да нет… В смысле здорово, когда твоя работа пользуется спросом. Просто когда я увидел, как быстро они расходятся… – Я умолк, не зная, как продолжить мысль. – В общем, нет. Дело не в этом. Я тут говорил с Жюльеном. Хочу сделать нечто о политике. Точнее, об Ираке. Наверное, инсталляцию. В смешанной технике. Ну вроде… как раньше.

– Хорошо. – Анна поджала губы. – Но… Ирак?!

– Да, возможно, это немного перебор. Просто вот-вот случится что-то очень серьезное.

– Сказать «Ирак» недостаточно. Что именно ты хочешь о нем сказать?

Я понимал, что она права. Анна повернулась ко мне и добавила:

– Я не говорю, что это плохая идея. Будет замечательно, если ты вернешься к таким темам. Но ты так долго писал скважины, что я как-то не ожидала.

Я приободрился. В конце концов, я же хотел ее удивить.

– К тому же твоя выставка имела большой успех. Самое время рискнуть.

– Вот и я так подумал. – Я снова положил руку ей на бедро. – Однако Жюльен говорит, у меня «узнаваемый бренд». Он практически открытым текстом заявил, что в моем исполнении он готов продавать только дерьмо.

Анна пожала плечами:

– Ну так найди другого галериста.

– Боюсь, это будет предательством.

Анна вздрогнула. У меня упало сердце. Сколько раз за последние месяцы неосторожное высказывание слетало с моих губ, и в атмосфере тут же повисало нечто угрожающее. Предательство. Разврат. Адюльтер. У любого слова находилось второе значение, в любой фразе могла скрываться ловушка. Стоило мне заглушить презрительные голоса в голове и завести с женой обычную беседу, как я спотыкался и еще глубже увязал в липкой паутине своих ошибок. Что бы я ни говорил, все выходило невпопад.

Анна включила радио. Я забился в угол. Салон заполнили звуки чужих голосов.

К дому четы Рауль мы подъехали с уже восстановившимся душевным равновесием. На вечеринках мы с Анной – душа компании. Вечеринки – наш конек. Бокал вина в тонких пальцах, изящная расслабленная поза, на пухлых французских губах играет улыбка – моя жена особенно прекрасна, когда ее развлекают.

Хозяйка дома, шведка Синнев Рауль, подвизалась на поприще моды и стиля. Ее последний проект – интернет-магазин, торгующий мужскими носками, который она никак не могла запустить. За коктейлями мы рассматривали образцы и слушали ее стенания о плачевном состоянии творческого предпринимательства во Франции.

– Не могу взять кредит, – жаловалась она. – Вообще нигде. Новые начинания тут никому не интересны.

– Ну, в Швеции то же самое, – заметил ее муж Тьерри, держа в руках полосатый желто-синий носок.

– Там я хотя бы могла договориться напрямую с магазинами, чтобы мою одежду взяли на реализацию. Тут – нет! Сперва извольте зарегистрировать общество с ограниченной ответственностью, получить патент…

– И сделать тысячу ксерокопий, – вставила моя прекрасная дама.

Мы с Синнев расхохотались. Нельзя познать кафкианских масштабов французской бюрократии, пока не устремишься за Святым Граалем натурализации – le titre de séjour[12]. Существуют группы взаимной поддержки для иммигрантов, которые всерьез задумались о суициде после травматического опыта, пережитого в стенах французской префектуры. Я сам однажды четыре часа просидел в душном, как бункер, коридоре муниципалитета, чтобы выяснить, что допустил непростительную оплошность – принес четыре черно-белые копии британского паспорта вместо пяти. Стоящий в коридоре ксерокс принимал только монеты в пять евроцентов, которые в стране в принципе не были в ходу, и, конечно же, мадам не разменяет банкноту в пять евро и уж точно не позволит воспользоваться служебным ксероксом, даже за дополнительную плату, – что за возмутительные предложения! Идите делайте копию, где хотите, записывайтесь заново и приходите, следующее свободное окно через четыре месяца. Vive la France![13]

– Мне нравятся вот эти, – сказал я, рассматривая белые носки в кремовый горошек.

Синнев улыбнулась:

– Если мой проект когда-нибудь взлетит, я намерена привить французским бизнесменам чувство юмора. Вот вы, британцы, знаете толк в носках.

На ужин подали запеченного лосося с отварной свеклой и салат из цикория с лесными орехами и голубым сыром. Пили божоле – к счастью, удачного года, так что оно не отдавало сушеными бананами. Тьерри, занимавшийся маркетингом, веселил нас байками о новом клиенте своей компании – немецком сервисе «экологически чистых» лимузинов, который пытался выйти на французский рынок с парком гибридных автомобилей, работающих на растительном масле.

– Все бы хорошо, да вот беда: прокатишься на таком лимузине и весь вечер благоухаешь как ведро картошки фри.

Анна рассказала, как продвигается дело ее беременных алкоголичек. Бутылка вина прошла по рукам, все прикинули, как будет выглядеть на этикетке значок с пьющей беременной. Когда ужин дошел до сыра, разговор обратился к моим проектам. Тьерри извинился за то, что не смог прийти на выставку.

– Получилось очень здорово, – похвалила Синнев, передавая мне кусок сыра «Конте» и нож. – Но должна заметить: ты, Анна, женщина удивительно великодушная. Я бы так не смогла!

Температура в комнате стремительно накалилась. По крайней мере у меня под пиджаком стало жарко, как в тропиках.

– Они же все про бывших любовниц! – продолжала Синнев, разливая вино. – Ключи и скважины, правильно? Это ведь о местах, где ты раньше жил?

Я не смел поднять глаза на Анну, но чувствовал на себе ее взгляд – так притаившийся аллигатор изучает жертву.

– Не совсем, – проговорил я, ставя на стол тарелку с нарезанным сыром. – Да, я написал комнаты в домах, к которым у меня были ключи, но это не обязательно дома любовниц.

– Это преимущественно дома любовниц, – уточнила Анна, отрезая сырную корку.

– Вот я и говорю, поражаюсь твоему великодушию, – сказала ей Синнев. – Муж рисует постель другой женщины!.. Я бы с ума сошла от ревности!

– Вот уж точно, – вставил Тьерри. – Ты бы с катушек съехала.

– Это все женщины из прошлого, – повторил я.

Синнев расхохоталась:

– Ну конечно! Я же не предполагаю, что ты сейчас…

Она умолкла и покраснела.

Анна залпом осушила бокал, налила в него воды, выпила, налила еще. Остальные замерли, боясь пошевелиться. Наконец, Синнев несмело предложила:

– Может, перейдем в гостиную? У нас еще фрукты и коньяк.

Фрукты и коньяк хороши, чтобы порадовать живот и горло, но раненому сердцу они не помогут. На обратном пути я сел за руль. Анна всю дорогу смотрела в черноту за окном.

Я не рассказывал о Лизе никому, кроме Жюльена. Никто из наших друзей не знал. Я щадил гордость Анны и нашу репутацию счастливой пары, однако было одно «но». Друзья, будучи не в курсе наших семейных драм, запросто могли что-нибудь ляпнуть.

Мы добрались до дома, отпустили няню, Анна заглянула в детскую поцеловать спящую дочь. Я, не раздеваясь, сидел на краю постели и ждал.

Анна вошла в спальню, закрыла дверь, сняла ожерелье и блузку, повернувшись ко мне спиной. В такие моменты, когда мы поздно вечером вдвоем возвращались после вылазки во взрослый мир – где были друзья, вкусная еда, общение, – я мечтал подойти к ней, скользнуть рукой под шелк ее блузки, провести пальцами по спине, по талии, накрыть ладонью грудь. Каждый раз я хотел это сделать, но в последний момент останавливался. Я был убежден, что это ее прерогатива – заявить о готовности к физическому примирению. Я не мог тронуть ее без ее знака – в этом мне виделось неуважение, почти насилие.

Анна переоделась в трикотажную футболку с длинным рукавом и пошла умываться. Потом умылся я. Затем мы лежали в постели, углубившись каждый в свою книгу, а после перешли к ритуалу притворного сна, который в ту ночь длился дольше обычного. Жена была совсем рядом, я чувствовал между нами живой, дышащий мост, магнитное притяжение, которое можно включить одним прикосновением. Но я не смел ее коснуться, а она лежала как каменная. В течение дня мы словами и действиями совершали мелкие шажки к примирению, ночью же, оставшись один на один, не могли наладить контакт – не на кого было положиться, не перед кем притворяться, не за кого спрятаться. И то, что для нас – для меня – стало невозможным физическое общение, делало все наши усилия тщетными. Такими ночами я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение: вокруг холодный океан цвета стали, ни земли на горизонте, ни птиц над головой и ни звука, кроме плеска волн о борт моего утлого суденышка.

Глава 6

Уснуть я так и не смог. Я тайком прокрался в студию и полез в коробку с засохшими акварельными красками – там на дне хранились письма Лизы. Я вынул то, что пришло вторым. Лиза обожала Кьеркегора и писала мне о Регине Ольсен, единственной возлюбленной философа, которую он покинул, посвятив жизнь вере в Бога.

«С другой стороны, через веру, говорит этот чудесный рыцарь, через веру ты получишь ее в силу абсурда. Но это действие я никак не могу совершить. Как только я собираюсь начать, все меняется, и меня вновь сокрушает боль. Я могу плыть по жизни, но я слишком тяжел для подобного мистического парения»[14].

Жена в спальне, письмо любовницы в руке. Вот уж действительно мистическое парение. В своем послании Лиза убеждала меня вернуться к Анне и продолжать семейную жизнь. Искренность ее просьбы забыть наш роман была сомнительна – уже потому, что она нашла время сесть и написать мне.

Если бы не моя депрессия, брак с ней сделал бы меня счастливее всех на свете. Увы, поскольку я тот, кто я есть, я скорее буду счастлив в своем несчастии вдали от нее, чем рядом с ней[15]. То же я думаю и о наших отношениях. Скучая по тебе, я счастливее, чем была бы рядом с тобой. Что стало бы с нами, если бы мы решили пойти дальше? Если бы разорвали все связи, съехались, поженились?

Ты думаешь, что смог бы жить с чувством вины, а я в этом сомневаюсь. Представь, твоя дочка играет в чужой квартире. Нет, я никогда не видела наше будущее таким. Это уничтожило бы все, что между нами было. Мы те, кто мы есть – любовники. Дурацкое слово, от него так и веет бульварным дамским романом, но оно самое точное. Люди ориентированы на цель, они хотят, чтобы их усилия принесли некий результат: карьерный взлет, предложение руки и сердца, проданную картину, которая теперь висит у покупателя на стене. Я наслаждалась тем, что между нами было. И я счастлива, что мы остановились вовремя, не дав привычке все испортить.

Связь на стороне не бывает результатом планирования. Теперь я понимаю, что в момент встречи с Лизой во мне была некая доступность, однако ни о каких интрижках я не задумывался. Мы с Анной даже особо не ссорились. Я не был несчастен. У меня была прекрасная семья. Мне просто недоставало эмоционального контакта. По части эмоций я окостенел.

В тот день произошел один эпизод, которому я тогда не придал значения и лишь позднее увидел его возможную роль в том, что случилось дальше. Просто еще один пример физического пренебрежения, которое на пятом году брака стало нормой жизни. Я только что принял душ и, сидя рядом с ванной в одних штанах, купал дочь. Мы с ней играли в Ноев ковчег с пластмассовыми зверушками. Анна собиралась устроить маленький девичник – прогуляться с Камиллой по городу без меня. То есть я мог вернуться к своим мужским занятиям, как только вымою и наряжу нашу малышку.

Вероятно, это прозвучит двусмысленно, однако я поймал себя на том, что смотрю на попку Камиллы. Просто голая часть тела, ничего такого. Я смотрел и думал о том, когда мы с Анной в последний раз принимали ванну вместе. Разумеется, в отпуске, потому что домашняя ванная давно превратилась в асексуальное вместилище зубных щеток и роликовых дезодорантов. Минули в буквальном смысле годы с тех пор, как мы под ручку ныряли в пенную воду. Физическая связь с женой почти перестала существовать, зато я бесчисленное множество раз вставал на колени перед ванной, чтобы омыть тело нашей дочери. Эти мысли привели меня в такое отчаяние, что, когда Анна заглянула поторопить меня, я чуть не схватил ее мыльными руками и не бросил в воду прямо в одежде.

Вместо этого я толкнул пластмассового тюленя к пластмассовому айсбергу, с которого ныряла кукла-русалка Камиллы. Анна взяла духи, брызнула себе за ушами, потом обернулась и внимательно посмотрела на нас. На секунду в ее глазах отразилась истинная любовь, настоящее тепло и нежность, и я подумал, что вот сейчас она меня обнимет. Но тут русалка совершила особенно безрассудный прыжок, и мыльная вода залила весь пол и частично замшевые сапоги Анны – в общем, момент был испорчен. А потом они ушли, а я остался один, как маленький мальчик в слишком большом доме. Мне так не хватало любви и ласки.

Именно в тот день я и встретил ее. Двенадцатого января две тысячи второго года на фотовыставке «Игровая площадка дьявола» Нан Голдин в Центре Помпиду. Вообще за выходные я планировал посмотреть три выставки – череда праздников и связанный с ними массовый припадок демонстративного потребления привели меня в уныние, так что я хотел очистить разум лицезрением искусства. Одним из ключевых элементов «Игровой площадки дьявола» был зал, где на экране демонстрировались слайды – фотографии, на которых Голдин запечатлела своих друзей в интимной обстановке. Молодые родители голышом играют с ребенком на диване, мужчина в ванной моет волосы бойфренду, красивая пара целуется на постели под настежь раскрытыми окнами. Ровно то, что мне было в тот момент нужно – доказательство существования на свете физической близости.

Лиза вошла в темный зал и села рядом со мной. В этот момент показывали слайд под названием: «Саймон и Джессика целуются в моем душе». Я попытался думать о чем-нибудь невинном – представил, как дочка катается на велосипеде, как Анна дует на горячий шоколад… Но ничто не могло пересилить мою реакцию на женщину в соседнем кресле. Я еще даже не видел ее, а по телу уже пробежал электрический разряд. В полумраке я разглядел, что у соседки длинные волосы, длинные ноги, беспокойные руки и нервные пальцы. И что она одна.

Когда погас последний слайд, я не стал торопиться уходить. Лиза тоже осталась на месте. Я тянул время, сосредоточенно вглядываясь в титры, как будто без них впечатление от показа было бы неполным. Кто занимался светом? Кто главный механик? Что вообще там делал механик?

Я хотел заговорить с ней, но уже много лет не пытался начать общение с незнакомкой – я просто забыл, как это делается. Пока я мучительно думал, что бы такого выдать остроумного, она спасла меня от конфуза и заговорила со мной сама:

– Гораздо легче для восприятия, чем ее работы о СПИДе.

– Это как посмотреть, – ляпнул я от безысходности.

Она встала. Я занервничал еще больше. Но прежде, чем я успел оценить ее внешние данные в свете титров, она предложила:

– Может, пойдем выпьем?

Пойти выпить. Только и всего. Кто запретит двум ценителям искусства обменяться впечатлениями о выставке за бокалом? В конце концов, фотографии весьма провокационные – есть что обсудить. И конечно, лучше обсудить их с кем-то, кто их видел, чем пытаться описать их Анне.

Мы поднялись на шестой этаж, где находится помпезный ресторан «Жорж». Каждый стол там украшает роза на длинном стебле, в зале возвышаются причудливые конструкции, напоминающие яичную скорлупу, и все это в окружении панорамных окон. С нашего места открывался великолепный вид на правый берег.

Лиза заказала «Космо», пожаловавшись, что во Франции с этим коктейлем дела из рук вон плохо.

– Не знаю, что у них тут за предубеждения к красным ягодам. Знал бы ты, на что мне пришлось пойти, чтобы достать клюкву на День благодарения.

– И на что же? – поинтересовался я с улыбкой.

– За одну упаковку пришлось выложить сумму, равную половине моего заработка в час. Бред какой-то! – Она обмакнула палец в коктейль. – Как вообще можно не любить клюкву, это же такая полезная ягода. Или француженки слишком утонченны, чтобы страдать молочницей?

Я фыркнул в свой «Манхэттен». Перспектива свободного дня впереди кружила голову. Я мог выпить и второй коктейль, если захочется. И даже третий.

Я пристально взглянул ей в глаза – эту тактику я подсмотрел у французов в метро – и произнес:

– Ну, Лиза, давай-ка ты расскажешь мне историю своей жизни.

– Знаешь, Ричард, – ответила она, наклоняясь ко мне, – давай-ка ты лучше расскажешь, сильно ли левак испоганит твой брак.

От американки ничего не спрячешь. Впрочем, кольцо-то вот оно, на самом виду. Так же как и ороговевший панцирь семи лет супружеской верности. Я был уязвим и насквозь прозрачен. Я плыл по течению. Но в тот день мы с ней не переспали.

В конце нашего коктейльного марафона Лиза дала мне свой адрес и пригласила зайти к ней на неделе поужинать. Я имел твердое намерение сообщить об отказе под благовидным предлогом, как только доберусь до дома. Однако день шел за днем во всем блеске своей заурядности: я отводил Камиллу в сад, возвращался домой, садился писать эти кошмарные замочные скважины, мне совершенно нечего было обсудить с женой за ужином, и когда оговоренный день настал, я подумал – а что такого? Ну, пойду пообщаюсь. Я взрослый человек. У меня могут быть друзья среди женщин, с которыми я не сплю.

Прежде я никогда не лгал Анне. В этом просто не было необходимости. Всем своим причудам я давал выход в искусстве. Но в тот четверг я, поражаясь самому себе, заявил, что пойду к Жюльену смотреть футбол. А потом мы с ним, вероятно, где-нибудь перекусим. И что-то во мне умерло, когда моя спутница жизни спокойно ответила: «Хорошо вам отдохнуть».

Не знаю, какого развития событий я ожидал, направляясь в квартал Этьен-Марсель с бутылкой красного вина. Ну, то есть я прекрасно знал, что произойдет, но отчаянно врал себе, что просто хочу провести вечер в интересной беседе с красивой женщиной. Я не задумывался, что с каждым шагом приближаюсь к акту супружеской измены.

По адресу Монмартр, семьдесят один, располагался пятиэтажный дом с большой синей дверью и внутренним двориком, в котором под пальмой стояли две скамейки. Лифта не было. Поднявшись на четвертый этаж по винтовой лестнице, я запыхался и несколько минут подождал, прежде чем нажимать на кнопку звонка.

Приветствие вышло сердечно-дружеским – если не считать определенного укрепления у меня ниже пояса. Она поцеловала меня в щеку, поблагодарила за вино, повесила мою куртку.

Квартира была двухуровневая. На первом уровне располагалась кухня, по американскому обыкновению объединенная с гостиной, на втором – спальня с небольшим балконом. На балконе стояли два складных стула и три цветочных горшка с землей. Цветов в них не росло. Впоследствии я как-то спросил Лизу, почему она ничего не сажает в горшки, и она ответила: «Чтобы не мучиться угрызениями совести, когда все засохнет».

Я сел в гостиной, и Лиза вскоре появилась с бутылкой белого совиньона и блюдом устриц. При виде устриц я слегка занервничал. А если передо мной чокнутая красотка, которая будет преследовать меня и угробит мой брак и карьеру, как Долорес в «Преступлениях и проступках» Вуди Аллена? Но когда она поставила блюдо на стол, я сменил приоритеты. В первую очередь следовало волноваться о риске отравления.

– Знаю, выглядит жутко, – улыбнулась Лиза, поймав мой взгляд. – Можешь не есть, если боишься. Я хотела попробовать один рецепт из моего любимого японского ресторана. Ты ведь не еврей?

Обсуждаемое кулинарное произведение представляло собой теплых устриц, начиненных обжаренным луком-шалот и водорослями в сливочном масле – водорослями в сливочном масле! – под шапочкой из сметаны. Было страшновато, но жутко любопытно.

– Выпей для храбрости, – посоветовала Лиза.

Я сделал глоток вина и взялся за устрицу. Эта бурда оказалась такая вкусная, что я сам не заметил, как совершил кошмарную оплошность – слопал четыре штуки из шести. Оставалось надеяться, что хозяйка спишет это на свои кулинарные таланты, а не на мое обжорство и невоспитанность.

После устриц она принесла рукколу с кусочками пармезана на черных тарелках.

– Вообще-то я обычно ем палочками, – призналась она, передавая мне нож и вилку. – Не знаю, как ты к этому отнесешься. Обожаю все японское. В употреблении пищи палочками есть нечто интимное.

Поскольку я не горел желанием употреблять палочками салат, я воздержался от ответа. Только кивнул с таким видом, будто услышал бесспорную истину, и постарался элегантно увести разговор в сторону.

– Ты была в Японии?

– Нет. – Она разрезала кусочек пармезана. – Очень хочу поехать. Только не в Токио, а куда-нибудь в глушь. Например, в Киото. Ты был в Киото?

Я помотал головой, быстренько прожевал и предложил:

– Может, разберемся с идущим далее по списку вопросом, кто откуда?

Она рассмеялась:

– Я из Поукипзи. Это на севере штата Нью-Йорк. Бывал?

К ее изумлению, я ответил, что да, и пояснил, что хоть я и англичанин, но проучился два года в Род-Айлендской школе дизайна и один раз посвятил выходные поездке по всем музеям и галереям на реке Гудзон в компании своей тогдашней девушки. Я не стал уточнять, что тогдашняя девушка является моей нынешней женой.

– А, так вот, значит, чем ты занимаешься? Искусством?

Она отставила тарелку и закинула ногу на ногу. Какие у нее ноги, боже, какие ноги! Она была сложена как балерина: высокая и сухопарая, с маленькой упругой грудью, видимо, не стесненной бюстгальтером.

– Ну, по крайней мере пытаюсь.

– Ты выбрал подходящее место.

В ее нерешительной улыбке читалось: «Я понятия не имею, можно ли причислить твои работы к искусству, или они гроша ломаного не стоят, так что, чем обсуждать это, займусь-ка я лучше переменой блюд». Что она, собственно, и сделала.

Пока она возилась на кухне, я рассматривал комнату. Начал я со стопок англоязычных журналов в камине, явно никогда не используемом по прямому назначению. Левая стопка состояла из одних «Нью-Йоркеров», правая представляла собой весьма эклектичную смесь из старых номеров «Архитектурного дайджеста», нескольких номеров «Элль» и кулинарных приложений к «Мари-Клэр» и немаленького штабеля «Геральд трибюн».

– Дорого выписывать сюда «Нью-Йоркер»? – спросил я, опускаясь на пол перед ее коллекцией.

И тут же сообразил, что, пожалуй, не стоило совать нос в ее журналы. Женщины часто болезненно относятся к таким вторжениям в личное пространство.

Лиза на кухне рассмеялась:

– Мне «Нью-Йоркер» достается даром. Один из плюсов работы в «Трибюн». Нам их присылают в офис, а я потом утаскиваю себе.

О господи, журналистка… Завтра же скандал просочится в прессу, и моя физиономия появится под заголовком: «ЖЕНАТЫЙ МУЖЧИНА ЗАМЕЧЕН НА ГАСТРОНОМИЧЕСКОМ СВИДАНИИ С ПЛОСКОГРУДОЙ АМЕРИКАНКОЙ».

Лиза возникла в дверях с кулинарной книгой и кондитерским венчиком, перемазанным в сливочном сыре.

– Ты не мог бы открыть вино, которое принес? – попросила она кокетливо. – У меня руки… немного заняты.

Я почувствовал, как внутри все оборвалось. Еще не поздно было ретироваться, предпочесть бегство наступлению. Привлекательная женщина попросила меня открыть бутылку вина. Вполне невинная просьба. Загнать штопор в пробку, и более ничего и никуда. Пока.

Я пошел за ней на кухню. Страх и стыд понемногу развеивались от зрелища перекатывающихся полулуний ее изумительно упругих ягодиц. На ней было кремовое платье-халат, самым волнительным образом подчеркивающее грациозную фигуру. Талию перехватывал коричневый кожаный ремень, из-под платья выглядывала маечка из мягкого розового шелка, на ногах были восточные туфли без задника из такой же коричневой кожи, что и ремень. Просто. Очаровательно. Я сообразил, что, возможно, мне следовало разуться в прихожей. Ладно, к черту. Если уж я собрался сделать ошибку, которая перевернет мою жизнь, я уж точно не буду делать ее в носках.

Лиза показала мне, где найти бокалы и, облокотившись на кухонный стол, наблюдала, как я достаю их. Я поставил бокалы, начал возиться со штопором, размышляя, когда мне поцеловать ее. Сейчас? Позже? Никогда? Она как раз откинулась назад и опирается на локти; я бы завалил ее на стол, сдвинул трусики в сторону и взял ее прямо так, на кухне, с незашторенными окнами и включенным светом. О, Лиза… Длинные каштановые волосы, стильная челка, веснушки на щеках. Господи, куда меня несет…

– Разольешь? – спросила она, кивая на вино. – Я сейчас приду.

Я вернулся в гостиную, налил нам вина. Лиза внесла съедобный эквивалент интерьерного декора – блюдо по оформлению идеально вписывалось в обстановку квартиры. На двух квадратных белых тарелках возлежали горки черной пасты под шапкой белого сырного соуса в кольце из листьев базилика и молотого красного перца.

– Кьяроскуро[16], – провозгласила она, довольная собой. – Паста с чернилами каракатицы и рикоттой.

Я начал думать, что она решила сыграть злую шутку с моей пищеварительной системой. Или с либидо. Не собиралась же она предаваться со мной разврату после употребления макарон, пропитанных жидкостью экстренной капитуляции некоего головоногого?

Разговор за едой шел на безопасные темы: фильмы, книги, новый винный бар, открывшийся неподалеку. Наконец я спросил, зачем она приехала во Францию.

– За мужчиной, разумеется, – ответила Лиза, пожимая плечами. – Познакомились в Колумбийском университете. Он читал курс о поэзии. – Она улыбнулась. – Да-да, не стесняйся, можешь выразить свое презрение. Он был дадаист. Я только что закончила факультет журналистики и еще не начала работать. А у Ива – так его звали – была работа в Сорбонне. И я решила поехать за ним. Сейчас я понимаю, что он меня, в общем-то, и не звал, я сама решила, что он бы этого хотел. Я ошиблась. – Уголки ее губ поползли вниз. – На самом деле ему просто нравилось крутить романы со студентками.

– И ты осталась во Франции.

– Ну да. На какое-то время. Устроилась стажером в «Трибюн». Дерьмовая позиция – скреплять бумажки, разносить кофе. И главное, никаких перспектив. Вся хорошая работа доставалась тем, кто перевелся в Париж из «Нью-Йорк таймс». Я была тут совсем одна. В Париже трудно завести друзей. Я решила вернуться в Нью-Йорк. – Она сняла туфлю, размяла ножку, надела туфлю обратно. – Пару лет перебивалась фрилансом, писала статьи в разные издания, а потом наконец получила в «Таймс» ту же позицию, что занимала в «Трибюн». Оператор степлера. Но в Нью-Йорке, конечно, все пошло быстрее. Я предложила колонку для секции о стиле. Она называлась «Возвращение». «Возвращение помазка», «возвращение балеток», в таком духе. Колонка пошла на «ура». Меня повысили. А потом я увидела вакансию в «Трибюн» и подумала: «А вот теперь я буду строить отношения с Парижем на своих условиях». И снова поехала.

– Подозреваю, степлером ты орудуешь профессионально.

Она расхохоталась:

– Ну, это больше не моя обязанность. На мне страничка о культуре и раздел о ночной жизни в воскресном номере. Новые бары, новые клубы, что в моде, что нет… Целевая аудитория – состоятельные экспаты, поэтому то, что для них «в моде», для прогрессивных слоев общества уже почти вчерашний день…

– А профессор?

Лиза фыркнула:

– По сию пору вещает в Сорбонне. Последний дадаист Парижа.

Она умолкла. Я тоже, в панике спрятав взгляд в тарелке. Если даже она планирует подавать сыр, у меня остается в лучшем случае тридцать-сорок минут, чтобы решить – намерен ли я превратить в трагифарс свои клятвы, произнесенные у алтаря.

– Десерта не будет. – Лиза посмотрела мне прямо в глаза. – Кофе?

Ясно, значит, времени еще меньше.

Лиза вышла и вернулась с подносом, на котором стояли две чашки эспрессо, кувшинчик молока и чашка с тростниковым сахаром. Когда она ставила поднос, молоко слегка пролилось. И внезапно я понял. Никто не будет пить никакого кофе.

Ни одна женщина прежде не брала меня так, как это сделала Лиза Бишоп. Она подошла и села мне на колени, просто опустилась на меня и сжала ногами, как шаловливая коала. Она отбросила назад длинные волосы, склонила голову набок и обхватила мое лицо ладонями.

– Ричард, – произнесла она тихо. – Я нахожу тебя очень привлекательным. Это нехорошо.

– Согласен, – ответил я с прыгающим сердцем. – Нехорошо.

К черту. Я уже совершил преступление, прийдя сюда. Значит, надо хотя бы насладиться на полную катушку. Я выбросил из головы все, кроме желания. Я убрал прядь волос с ее шеи, положил ладонь ей на затылок, притянул к себе и стал целовать, медленно. Ее губы имели вкус ванили, язык был мягкий и теплый. Она развела ноги шире и прижалась к моему вставшему члену. Я гладил ее грудь, сжимая соски между большим и указательным пальцами, она терлась о меня через одежду, и от этого я снова почувствовал себя подростком и еще больше завелся. Правой рукой я скользнул под ее платье и не спеша добрался до трусиков – шелковых и свободных. Я сдвинул их в сторону – именно так, как мне смертельно хотелось на кухне – и вложил пальцы внутрь. Она резко втянула воздух и начала самозабвенно целовать мое ухо и шею. Вот тут я пропал окончательно – шея вообще мое слабое место, а уж что с ней творил этот маленький горячий язычок… Лиза ко мне прижималась, я ласкал и целовал ее, и все это было настолько хорошо и правильно, что от потрясенного восторга я перешел прямиком к состоянию «теперь не жалко даже сдохнуть».

Музыки не было – диск, который Лиза ставила, закончился, – и наши поцелуи и ласки звучали необыкновенно ярко. Я должен был взять ее. Немедленно. Я начал расстегивать молнию на брюках, но она остановила меня. Лизнув руку, она обхватила мокрой ладонью мой член и стала гладить, а потом хотела опуститься на колени, чтобы взять его в рот, но я подхватил ее и стал целовать в губы.

– Не могу ждать, – прошептал я.

Она снова села сверху и начала елозить вверх-вниз, доводя меня до исступления касанием голой плоти о плоть. Я положил руку ей на крестец и резким движением вошел в нее. Она вскрикнула. Мы начали двигаться вместе, и это было просто божественно. Я стиснул ее бесстыжие ягодицы левой рукой и вошел глубже. Она втянула воздух и принялась целовать меня, проникая в мой рот языком. Правой рукой я придерживал ее сдвинутые в сторону трусики и касался ее клитора. Опустив взгляд, я видел, как двигается мой член.

– Я больше не могу, сейчас кончу… – выдохнул я, прижимая ее сильнее.

– Я хочу с тобой.

Она приняла меня в себя целиком, делая круговые движения бедрами и накрыв пальцами клитор. Я чувствовал их движения с каждым толчком. Это было больше, чем я мог вынести. Сильно больше.

– Лиза…

Она застонала и прижала меня лицом к своей груди, содрогаясь от завидно долгого оргазма. Еще не выпуская мой член, она склонилась ко мне и нежно поцеловала в шею.

– Эй… – прошептала она.

– Мм? – одурело отозвался я.

Озорной язычок прошелся по моей груди, касаясь соска.

– Давай-ка еще раз, британец. – И она выскользнула из шелковых трусиков.

Лиза делала меня счастливым. Сильным, умелым, желанным, живым. Она вернула мне мое тело – способность ценить свои ноги, рабочие руки, сильную спину, член. С ней секс снова превратился в игру – из чего-то темного и непонятного, каким он стал в супружеской спальне. Отвлечение. Откровение. Замена чего-то иного.

Я не думал, что у нашей встречи будет продолжение. Я предполагал, что все закончится однократной симбиотической связью. Но нет. Я сам понимаю, что лгу. Когда мы оторвались друг от друга, я уже знал, что это повторится еще и еще, что я приложу все усилия к поддержанию новых отношений и к сохранению их в тайне от жены.

И мне это хорошо удавалось. Мало кто задумывается о своих способностях к сокрытию измены, пока она не произойдет, но из меня получился выдающийся неверный муж. Вместо чувства вины я преисполнялся благодарностью за то, что у меня такие чудесные жена и дочь, за то, что нашел способ получать на стороне единственную вещь, недостающую нашему браку.

А затем Лиза покинула меня, и та легкость, что была между нами, повисла в воздухе, как запах пороха после фейерверка. Нужна ли мне именно эта женщина? Или только легкость? Секс без правил. Отсутствие накатанных схем и признанных правил. Великолепие новизны.

Я убрал письма Лизы обратно в ящик, так и не приблизившись к разгадке, имеет ли она отношение к покупке «Синего медведя», однако уверенный: чем бы она сейчас ни занималась, какие бы планы ни строила, она по мне скучает. Она уже провела достаточно времени в пафосном доме своего дизайнера ложек, чтобы понять: любовь не так пьянит, когда она предсказуема, когда дичь уже в силках.

После того как Анна устроила мне скандал в студии, я сотни раз спрашивал себя, хотел бы я изменить прошлое. Если бы я мог все переиграть, пошел бы я пить с Лизой коктейли, принял бы ее приглашение зайти на ужин, позволил бы всему завертеться? Я не знаю, какие последствия будет иметь наша связь для моего будущего, но я не жалею о ней. Я жалею, что Анна узнала, я жалею, что обидел ее, но сожалеть о романе с Лизой значило бы отрицать свои чувства к ней. А они были. Настоящие.

Явиться к жене с повинной недостаточно. Я должен сделать большое усилие и влюбиться в нее заново. Можно ли вернуться к забытой любви или от невнимания она умирает?

Да, умирает. Да, чахнет и засыхает. Даже тарелку нельзя забыть на столе и ожидать, что еда на ней останется свежей и горячей. Что уж говорить о цветах, домашних животных, браке. Глупо было предполагать, что любовь к другой женщине не повлияет на мои отношения с женой. Неужели ущерб невосполним? Или возможно вернуться к прошлому и строить жизнь вокруг темных пятен так, чтобы они остались глубоко в подвале и там загнулись от нехватки солнца? Анна дает мне шанс, а у меня не хватает смелости им воспользоваться.

Пути назад нет.

Глава 7

На следующий день, отведя Камиллу в садик, я взял стопку писем от Лизы и поехал с ними в галерею. Жюльен отчитывал Беренис, речь шла о чем-то принесенном на ланч.

Наконец, он отошел от ее стола и сообщил мне трагическим шепотом:

– У нее в подсобке квашеная капуста! Говорит, это хорошее средство от простуды!

– Ну, вообще-то она права.

– Теперь вся бумага для принтера воняет чем-то непотребным!

Я объявил ему о своем согласии отвезти «Медведя» покупателю – на следующей неделе, во время отпуска с семьей.

– Прекрасно! – Жюльен схватил ежедневник. – Давай обозначим день.

– Вот еще что… – Я достал письма Лизы. – Всю ночь читал и перечитывал. Наверное, ты прав, покупатель не она, но я не хочу ничего знать заранее. Узнаю, когда буду уже там.

– Ну, можно и сейчас, это несложно, – заметил Жюльен и достал конверт. – Вот тут есть адрес, сейчас я тебе покажу, куда отправляется твоя картина…

Я резко накрыл конверт ладонью, чтобы не дать ему закончить. Жюльен вздрогнул:

– Ладно, как знаешь.

– Можно я их у тебя оставлю? – Я кивнул на письма. – Не хочу держать дома.

– Конечно. Между прочим, на твое имя еще есть корреспонденция.

Он вышел в подсобку и принес новые контракты на покупку картин, очередной рецепт от моей матушки и открытку на Хэллоуин от проживающей во Франции американки по имени Шелли Хэмпл – моей большой поклонницы.

– Она, кстати, купила две картины с выставки, – сообщил Жюльен, пока я изучал здоровенную открытку, из которой раздавался жуткий смех.

Есть определенный класс американских женщин: слегка полноватые белые разведенки, которые едут в Париж на поиски себя и, как правило, находят искомое в гораздо более экстравертном варианте. Шелли Хэмпл – одна из таких. Она обожает индийские сари и носит их поверх джинсов с беговыми кроссовками «Рибок», потому что, сами понимаете, в Париже хочется без конца гулять и гулять. И в общем-то, она хорошая женщина. Просто когда в числе покупателей твоих картин появляется человек в кроссовках, как-то надеешься, что при нем будет свита, импрессарио и внедорожник «Кадиллак».

Мы с Жюльеном перерыли хлам в ящиках его стола, откопали рулетку и пошли измерять «Медведя», прикидывая, как везти эту махину в Англию. Жюльен пообещал, что грузчики доставят картину мне утром к порогу, уговаривал меня купить хреновину для транспортировки лыж для моего удобства, но я отмахнулся, забрал контракты и открытку, и мы распрощались. На полпути к дому я сообразил, что прихватил с остальной почтой и письма Лизы, которые хотел оставить в галерее. Если возвращаться, то до рынка я доберусь ближе к полудню, Анна оставила мне список покупок размером с простыню, к обеду что-то жутко нужное непременно закончится, и Анна оторвет мне голову. Вот уж дилемма так дилемма: что важнее – избавиться от письменного подтверждения супружеской неверности или запасти еду для ребенка в дорогу. Я решил не возвращаться.

К тому же перспектива семейной поездки меня очень радовала. Нам всегда было хорошо у моря. Погода располагала – купаться, конечно, холодно, зато можно гулять босиком вдоль линии прибоя и наблюдать, как древний ньюфаундленд родителей Анны выкапывает коряги из песка. Собирать ракушки с Камиллой. Снова быть мужем и отцом.

Камилла очень любила ездить в Бретань к бабушке с дедушкой. От ветра с моря у нас розовели щеки, под шум волн мы спали как младенцы. Она любила старый каменный дом, шаткие лестницы, дряхлую собаку. Все будет хорошо. Мы залечим раны. Главное – туда добраться.

Остаток дня я носился как ураган, собирая, покупая, складывая и записывая на подвернувшихся клочках бумаги всякие необходимые мелочи по очередному звонку Анны. Назавтра, со среды, начинался наш двухнедельный отпуск, но всю первую неделю Анна планировала работать удаленно, готовясь к предварительным слушаниям. Накануне отъезда ей пришлось сидеть в офисе допоздна, и она очень волновалась, что не успеет собраться. Поэтому я начал собирать вещи за нее, а она диктовала мне список.

– Пару кусков мыла, у них вечно одна лаванда… Черные брюки, висят возле… Ой, и слитный купальник положи! Как думаешь, купаться будем?

Честно говоря, в этом разговоре не было никакой необходимости. Я слонялся по дому, и руки мои сами тянулись к вещам, которые стали частью Анны. Вот томик стихов Кэролин Райт, который всегда лежал у нее на прикроватной тумбочке. Вот пресс-папье «Шанель» в форме белой розы. Вот ее духи, «Эрмес Руж», которые она носила только вечером, считая использование парфюма днем недопустимой вульгарностью. Вот фотография Камиллы с лангустом в руках, которая неизменно отправлялась в ее чемодан, даже когда дочка путешествовала с нами. Вот те самые черные брюки, вот ее любимые сорочки. Вот резиновые сапоги, которые она всегда берет с собой в Бретань для прогулок по побережью. Вот жуткая флисовая повязка на голову, которую она всегда надевает на такие прогулки еще со времен нашего знакомства в Провиденсе.

Я сложил вещи Анны на кровати, чтобы она потом лично провела их ревизию, и взялся собирать свою одежду: сорочки, вельветовые штаны и дурацкие носки с узорами, которые всегда нравились теще с тестем.

Утро началось еще более суматошно. У обеих моих женщин был короткий день. Анна вылетела из дома в восемь, на ходу перечисляя, что мне ни в коем случае нельзя забыть. Я отвел Камиллу в сад, чтобы следующие несколько часов она изнывала от нетерпения не у меня под ногами. В десять явились грузчики с «Медведем», и, как только они передали картину, я принялся носить вещи в машину. С женщинами нельзя путешествовать налегке. Я живу с представительницами этого вида не первый год и уже смирился. Поздно вечером Анна улучила момент и запихнула в общую сумку семейства Хэддон коробку с игральными костями для японского покера Яцзи, панамы от солнца, шоколадное печенье и массажер для головы. Вообще-то жена у меня – образчик умеренности и хорошего вкуса, но как только на горизонте начинает маячить поездка к родителям, Анна вдруг превращается в нервную мещанку, ищущую успокоения в барахле.

Последний круг по дому с целью проверить все выключатели и конфорки, и я мог наконец выезжать. Часы едва пробили одиннадцать. Мы договорились, что я забираю Камиллу из сада и к полудню приезжаю за Анной к офису. Выходит, я успею пораньше, буду выглядеть героем, и дорога до Бретани пройдет в приятной атмосфере.

Каким-то чудом все пробки Парижа собрались только в южном направлении, мы с Камиллой доехали до маминой работы с ветерком и даже немного поскучали в ожидании – редчайший случай в истории. Обычно Анна уже стояла на тротуаре, скрестив руки на груди и нетерпеливо постукивая каблучком.

К дому родителей мы подъехали в начале шестого. Как водится, мадам и месье де Бурижо встречали нас, явно стремясь поскорее разобраться с приветствиями и поцелуями, чтобы добраться до главного приза – Камиллы.

Всякий раз, видя на горизонте этот внушительный дом у моря, я забывал, как тесть практически заставил меня корпеть над переводами в подвале семейной адвокатской конторы, чтобы я «зарабатывал на хлеб», как Анна плакала, когда он в очередной раз засиделся в офисе допоздна и отменил ужин в ресторане в честь ее приема в европейскую адвокатуру. Я забывал все это и очень хотел ему понравиться. Хотел, чтобы меня приняли в семью.

– Anne, ma chérie! T’as l’air fatiguée! – воскликнула мать Анны, Инес, целуя ее в обе щеки.

Французский ритуал приветствия включает в себя вышеупомянутые два поцелуя и какое-нибудь замечание о внешнем виде. Сегодня, к примеру, Анна выглядела «устало».

– А ты, Ричард? – Инес заключила меня в надушенные объятия. – Ты как-то похудел. Похудел же он, правда?

Ален предложил помочь нам с чемоданами, отпустив язвительное замечание по поводу их количества.

– А это вы могли бы и у нас повесить, – добавил он, пытаясь распутать хитросплетение веревок, удерживающих «Медведя». – Места хватает.

– Он повезет картину покупателям в четверг, – сказала Анна, пропустив мимо ушей внезапный собственнический комментарий по поводу «Медведя», который отцу никогда не нравился.

– Надо же, тратить на это время в отпуске… – проговорила Инес.

– Очень странное требование, – отметил Ален, возясь с веревками. – Ты позволяешь людям искусства обращаться с тобой как с тряпкой.

«Не только людям искусства», – подумал я и, взяв Камиллу за руку, пошел к дому.

Вынужден отдать должное французскому высшему обществу: они умеют тратить деньги. В Америке богатство служит умножению личных впечатлений. Если вы ребенок богатых родителей, у вас будет машина, будет лошадь, будут летние лагеря, по стоимости равные учебе в колледже. Все будет сделано под заказ, по мерке и с монограммой, чтобы окружающие сразу понимали, сколько вы стоите.

Во Франции принято вкладываться в семью. Деньги не демонстрируют напоказ, а распределяют так, чтобы их счастливые обладатели жили в комфорте и спокойствии. Сравните порядок наследования в этих двух странах. В Америке вы можете завещать свои миллионы кому угодно, хоть любимой болонке – бывали и такие случаи. Во Франции состояние наследуется по крови в равных долях, и обделить никого нельзя, даже если очень хочется. К примеру, если у вас двое детей, то сын-наркоман, который появлялся дома раз в три года якобы в завязке, варил героин в ваших серебряных ложечках и пропадал вместе со всей наличностью, получит столько же, сколько и пай-доченька, которая заботилась о вас в старости. Да, система несовершенна, но хорошо иллюстрирует отношение к богатству.

Французские буржуа не чахнут над яхтами и гаражами с многочисленными авто. Они не строят дома с залами для боулинга, не проводят выходные в загородных клубах, стремясь побольше съесть и выпить. Они скорее вложатся в дом у моря, куда вся семья будет приезжать на отдых – и дом этот скорее всего будет во Франции. Они едят вкусную еду, пьют хорошее вино и годами носят одни и те же кашемировые свитера. Думаю, им так комфортно со своими деньгами, потому что они этих денег не боятся. Как раз те, кто боятся, вбухивают сумасшедшие суммы в дома с семью спальнями и пятнадцатью ваннами. Именно те, кто боятся, рассекают в желтых «Хаммерах» в период высоких цен на бензин. Боясь завтра потерять все, они спешат выставить богатство напоказ – пусть люди знают, что оно было. Французы же во всем ценят скромность и утонченность, они чужды неумеренности. Один из их любимых упреков: «tu t’es laissé aller» – «ты распоясался». И все же лично я всегда предпочту запущенный английский сад прилизанному французскому. И с удовольствием позволяю себе расслабиться.

К дому де Бурижо вела грунтовая дорога, проходящая по западному краю общественного поля для гольфа. Всего там было пять домов: одной стороной они смотрели на хвойную рощицу, другой – на бирюзовое море. Каменный дом казался уютным, несмотря на то что стоял на весьма крутом утесе. Вокруг были два акра дубов, буков и грабов, клочок разнотравья над пропастью прекрасно служил лужайкой перед входом, а дальше скала обрывалась в пропасть. В Америке от обрыва непременно отгородились бы забором, чтобы ребенок, пьяный или лунатик не разбился насмерть. Здесь – нет. Во Франции не принято ставить барьеры за других, тут каждый должен сам уметь вовремя остановиться.

Сразу после прибытия мы всегда шли гулять вдоль моря – еще одна традиция семейства де Бурижо. Считалось, что после дороги надо размять кости, а от соленого воздуха разыгрывается аппетит, а потом очень сладко спится. Однако на этот раз Анна изъявила желание остаться дома и разобрать вещи. Я понимал, что это значит. Она хотела от всех спрятаться и спокойно уткнуться в смартфон – пуповину, связывающую ее с работой.

И мы пошли без нее: я, Камилла, Ален, Инес и их здоровенный пес Балфус. Моцион по тропинке, петляющей вокруг скал, привел меня в приподнятое настроение. Я держал дочку за руку, чувствовал тепло ее пальцев даже сквозь надетые на ней хлопковые перчатки и слушал ее восторженное лопотание про морских коньков и воздушных змеев. Впереди нас шли бабушка с дедушкой – уверенно шагали по песчаной тропе, вдоль и поперек исхоженной ими много сотен, а то и тысяч раз. Ален иногда наклонялся, чтобы снять с брючины репейник или потрепать собаку по загривку. А перед нами было море – огромное, разноцветное. Его красота не могла наскучить. Был прилив, волны накатывали на берег слаженным пенистым каскадом. Я посадил Камиллу себе на плечи, чтобы она смогла рассмотреть каменный маяк на мысе Фреэль.

Наш обычный маршрут представлял собой две мили бодрых подъемов и спусков от прибрежных скал до леса на окраине городка Сен-Бриак, но мы прошли только половину. Решили, что сейчас будет лучше вернуться, выпить по коктейлю, а с утра устроить полноценную прогулку уже с Анной.

Мы раздевались в прихожей, когда нам навстречу вылетела Анна – вернее, отдаленно напоминающая ее химера с всклокоченными волосами, красными глазами и поджатыми губами.

– Господи! – воскликнул я, снимая с Камиллы куртку. – Что случилось?

Анна быстро опустилась на колено перед Камиллой, положила руки ей на плечи.

– Как погуляла, зайка? Хорошо? Беги в комнату, я разложила твои вещи.

Потом она встала, схватила меня за руку и прошипела в ухо:

– А с тобой я сейчас поговорю.

Она чуть ослабила хватку и обернулась к матери:

– Мам, присмотришь пока за Камиллой? У меня тут небольшая проблема по работе.

И она стала подниматься по лестнице.

Я посмотрел на ее родителей и пожал плечами:

– Ей определенно нужен отпуск, совсем ее там замучили.

Ален медленно кивнул:

– Похоже на то.

И я пошел за Анной, прикидывая, что такого могло стрястись у нее в офисе, почему там никто не может решить вопрос без нее, и сколько сейчас займет дорога до Парижа.

Но когда Анна открыла передо мной дверь нашей комнаты, я обмер. На постели валялась почта, которую отдал мне в галерее Жюльен. Журналы, контракты, открытки. И нежно-желтые конверты. Я совсем забыл о письмах Лизы. Я оставил их у себя в сумке.

– Это что такое? – спросила Анна, хватая с одеяла несколько желтых прямоугольничков. – Ты клялся, что все кончено! Ты мне обещал! – Она в слезах опустилась на кровать. – Как ты мог?! Она, оказывается, в Лондоне! И ты все это время… Господи, какая я дура! Лично доставить картину, как же! Ты просто чудовище!

Я смотрел на вещественные доказательства своего преступления, рассыпанные вперемешку с ее рабочими документами. Анна просто раскладывала вещи, создавала уют, готовилась провести отпуск с семьей. Она разобрала за меня мою сумку, как делала всегда – а я… я все испортил.

– Анна, – промямлил я, стоя как дурак. – Все не так, как ты думаешь. Я ни разу ей не ответил.

– Хватит врать! – Она швырнула в меня письмо, потом другое, потом одним махом скинула все на пол. – Хватит! Я их прочла! Все до последнего! Ты ее любил! А я-то думала… я думала, это… Не знаю, я думала, ты просто оступился. А ты… – Она сглотнула. – Все говорят, семь лет, всякое бывает… Надо подождать, пройдет…

Она разрыдалась. А у меня окаменел каждый мускул, так что даже вздохнуть было невозможно.

– А ты продолжал. – Она не поднимала на меня глаз. – Все это время.

Я лишился дара речи. Не мог ни умолять о прощении, ни отрицать. Я просто стоял, придавленный тяжестью ее боли.

– Ты должен уйти. Тебе надо… – Она утерла глаза и жутко, душераздирающе рассмеялась. – Господи, мы только приехали…

– Анна…

– Что «Анна»? Что ты мне можешь сказать, Ричард? За тебя уже все сказано! – Она пнула письма под ногами. – «Ты слишком любил меня». «Ты так страдал, когда я тебя оставила». А она тебя хорошо знала!

– Это не так. – Я вцепился в кованое изножье кровати, чтобы унять дрожь в руках. – Она не… Я не…

Слова не шли.

– Теперь я все поняла. Я-то думала, ты ее просто трахаешь. Но нет! Ты ее… У вас… – Она прикусила губу, по щеке покатилась слеза. – Ты собирался нас бросить.

– Нет, – прошептал я.

– Врешь! – Она закрыла лицо руками. – Ты до сих пор поддерживаешь с ней отношения.

– Нет! Я клянусь!

Анна вскочила и ударила меня в грудь, потом еще раз, а потом замолотила по мне кулаками, тесня назад.

– Прекрати! – кричала она. – Прекрати! Я не верю ни одному твоему слову, я тебе больше не доверяю, видеть тебя больше не хочу!

У меня навернулись слезы, я перехватил ее кулак.

– Я ни разу не написал ей в ответ!

– Уезжай в свой Лондон! Вали! Я не знаю, как мы все это объясним, просто вообще не представляю, только ноги твоей здесь не будет! Уезжай и больше не возвращайся!

Я отвел от себя ее кулак и крикнул:

– Я ей не писал! И не просил ее писать мне! И в Лондон я еду не к ней!

– Врешь! – Она ударила меня свободной рукой. – Я тебе больше не верю!

В дверь вдруг постучали.

– Все в порядке? – робко спросила Инес.

Лицо Анны моментально превратилось в маску.

– Все хорошо, мам, я говорю по телефону. Погуляешь с Камиллой?

– У вас точно все хорошо?

– Да, мам! Погуляй с Камиллой!

Мы стояли друг против друга, в буквальном смысле пышущие жаром, ожидая, когда шаги Инес удалятся по коридору.

– Я не хочу выяснять отношения при родителях.

– Я не поеду в Лондон.

– Здесь ты точно не останешься. – Она отошла от меня и стала собирать бумажную шрапнель. – Катись к ней. Трахайся до потери пульса. Не забыл еще, как это делается?

– Я не поеду, – повторил я.

– Еще как поедешь.

– Там вообще не она. Там покупатель картины. Жюльен подтвердит.

– Ах, ну да, Жюльен, хранитель ваших сердечных тайн! Кстати, неплохой ход – все амурные письма перенаправить в галерею. Ты вообще можешь быть талантливым менеджером, когда дело затрагивает твои яйца!

Она запихнула все письма, одно за другим, в мою сумку вместе с журналами, контрактами и дурацким рецептом от матушки, а потом отошла к окну и стала смотреть на море.

– Анна… – взмолился я.

Она повернулась ко мне:

– Тебе позвонили. Из галереи. Тебе срочно надо в Лондон. Покупатель требует доставить картину завтра. Мы из-за этого поругались – только добрались, и ты уже уезжаешь. А уезжать тебе надо прямо сейчас.

– Сегодня уже и парома нет!

Она расхохоталась.

– А вот на это мне плевать. Садись в машину и катись.

– Анна, так нельзя. Надо поговорить. Я тебе все объясню.

– Нет никакой необходимости мне что-то объяснять. Все ясно как белый день.

– Мы не можем просто взять и разойтись. Мы женаты!

– Надо же, и ведь язык повернулся… Я иду к ним вниз, все объясню. А ты собирайся.

Мадам и месье де Бурижо пришли в ужас от новости, что мне нужно немедленно уезжать. Вряд ли они вообще нам поверили. Камилла хныкала, просилась со мной и выясняла, когда я вернусь. Я сказал, что побуду пару дней у своих мамы с папой, дедушка приболел, так что вернусь на следующей неделе. Анна при этих словах сжала пальцы на салатной миске, которую несла, так что костяшки побелели.

– Нельзя позволять клиентам диктовать такие условия, – заметил Ален. – Надо ставить какие-то рамки.

– Это его галеристу нужны рамки! – вмешалась Инес. – Как можно требовать такое от человека в первый день отпуска?!

– Это очень важная картина, и мы хотим поскорее убрать ее из дома, – объявила Анна и грохнула миску с салатом на стол.

– Я думала, она в галерее висит… – проговорила Инес.

– Без разницы. Камилла, ну как ты сидишь! Положи на колени салфетку. Мам, передай, пожалуйста, вино.

– И ты даже поужинать с нами не успеешь? Ну, это просто бред какой-то…

– Мне действительно пора. Сами понимаете, пробки.

– Ну да, ну да, – протянул Ален, глядя на меня с любопытством.

Он явно задумался, какие могут быть пробки на Ла-Манше.

Я поцеловал всех на прощанье, рассыпался в извинениях и несколько раз с жаром повторил, что вернусь через несколько дней. Анна оскароносно сыграла любящую жену: взяла меня под ручку и пошла провожать на крыльцо. Но едва за нами закрылась дверь, представление было окончено:

– Я не хочу об этом говорить, ничего об этом слышать и даже думать.

– Но нельзя же… Мы должны все обсудить!

– Дай мне прийти в себя, Ричард. Камилла пообщается с тобой по телефону. А потом… – Она покачала головой. – А потом ничего.

Вариант «ничего» меня не устраивал. Ничего – это ничего не понятно: хочет ли Анна пожить отдельно или намерена со мной развестись? Ничего – это даже хуже, чем если бы она просто молча ушла.

Впрочем, в следующую секунду именно это она и сделала. Захлопнула дверь и оставила меня в компании моих собственных ошибок на крыльце перед морем, которое мне предстояло пересечь.

Последний паром в этот день уже ушел, все приличные гостиницы были забиты в связи с праздникам, так что ночевал я в дешевом мотеле на автостраде, ведущей в Сен-Мало.

Первым делом мне хотелось почистить зубы. Чистка зубов была для меня чем-то вроде ритуального омовения, акта перорального поклонения богам. Но, открыв свой несессер, я обнаружил, что забыл пасту. Точнее, она осталась в сумке у Анны.

Это неприятное открытие меня добило. С нечищеными зубами я уж точно не смогу расхлебать заваренную мной кашу. Все было настолько серьезно, что я пошел к ночному портье и убедил шокированного бедолагу выдавить немного пасты из его собственного тюбика на мою щетку.

Когда наступает момент величайшего отчаяния, когда сбываются самые худшие страхи, на какое-то время человека охватывает защитное поле недоверия, ограждая его от суровой действительности. Я сидел на продавленном матрасе, уставившись в брошюрки с рекламой платных телеканалов, и не мог поверить в реальность происходящего. Если бы я оставил письма у Жюльена, как планировал, я не забыл бы их в сумке. Это невозможно, немыслимо, Анна не могла их прочесть. Это разбило бы ей сердце. Это бы ее просто убило. Это разрушило бы всю нашу жизнь.

Но вот оно, доказательство того, что ужасное случилось, – у меня в сумке, скомканные письма. В первый день семейного отпуска я сижу один в клоповнике стоимостью пятьдесят пять евро за ночь и чувствую во рту вкус чужого «Аквафреша». И все же. Все же, несмотря на неопровержимые доказательства, я отказывался верить в возможность того, что мы с Анной больше не будем вместе.

Понимаю, что так не положено, однако в ту ночь я даже смог заснуть. Во сне мы с Анной смотрели соревнования по фигурному катанию. Мы сидели в гостиничном номере, но не в том, в котором я находился на самом деле. Просто какая-то гостиница неизвестно где. Была уже ночь, мы собирались пойти поужинать, но Анна увидела фигурное катание и прилипла к телевизору. Она положила голову мне на плечо и призналась, что всегда мечтала порхать по льду в таком костюме, и чтобы перышки на юбке красиво взлетали, когда кружишься. А я сказал, что в юности занимался фигурным катанием – на самом деле это не так, однако во сне было истинной правдой. Анна провела пальчиком по моей груди и предложила заказать ужин в номер. А потом зазвонил будильник на телефоне, и я проснулся в одиночестве, и все несчастья стали реальными.

Глава 8

Если бы я ехал в Лондон из Парижа, я бы сел на поезд через Евротоннель и спустя два часа был бы на месте. Но из Сен-Мало добираться приходилось на пароме, который шел шесть часов – шесть часов! – до города Пул. От Пула было два часа езды до дома моих родителей в Хэмел-Хэмпстеде. Я еще не решил, хорошо это или плохо, но времени на принятие решения у меня была масса.

Надежно устроив «Пежо» и «Синего медведя» в недрах парома, я поднялся в пассажирский атриум, где среди стеклянных витрин магазинов беспошлинной торговли стояли сине-лиловые кресла. Можно было сидеть и наблюдать, как англичане транжирят деньги на банки с фуа-гра.

Я выбрал малоприглядное место под вентиляцией, уповая, что никто не будет претендовать на два свободных кресла рядом, но мои надежды разбил круглощекий и румяный субъект в фетровой шляпе. Он был одет в оранжевый плащ и защитного цвета штаны с объемистыми карманами, зачем-то расположенными в не самом удобном месте – на уровне щиколоток. От него исходила восторженная энергия человека, отправившегося в экспедицию, и, как только он сделал всемирно понятный жест «тут не занято?», я понял, что он непременно захочет поболтать.

– Ну что, куда направляетесь? – спросил мой сосед, доставая из сумки такую внушительную кипу газет, что можно было заподозрить его в ограблении типографии.

– Ну, очевидно, в Пул…

– «Очевидно, в Пул»! – Он расхохотался и хлопнул меня по плечу. – А потом?

– Потом в Хэмел-Хэмпстед. Я оттуда родом.

– Да вы что! – воскликнул он и чуть не ударил меня еще раз. – А я сам из Грейт-Гаддесдена!

– Серьезно? – Я был искренне удивлен. – В отпуск ездили?

– Нет. Я работаю в «Ксерокс». Делал большую презентацию в Ренне.

– И как прошло?

– Они только что купили модель «Колор Доку Тек»-шестьдесят. Самый скоростной полноцветный лазерный принтер на рынке.

– Серьезно?

– Конечно! – Он раскрыл газету. – Народ как-то с опаской относится к цветным копирам. Приходится ехать, успокаивать, держать за руку. Кстати, я Гарольд Гэдфри, – сообщил он и протянул руку.

Я пожал ее.

– Ричард Хэддон.

– Хэддон, – повторил сосед. – Я немного почитаю, если не возражаете. Хотите газетку? В гостинице их была просто куча. Вам на английском или на французском?

И он продемонстрировал мне весь ассортимент. Я ткнул пальцем в розовые страницы финансового раздела «Фигаро».

– Вот и славно. А то я по-французски не понимаю. Вот это вы видели?

Он потряс передовицей «Сан». Над фотографией Саддама Хусейна стоял кричащий заголовок: «ЕСТЬ ИЛИ НЕТ? СОМНЕНИЯ МНОЖАТСЯ».

Я поморщился.

– Вот-вот. – Он покачал головой. – Дело дрянь. Вы-то сами как считаете? Есть или нет?

– Я предполагаю… что нет.

– Вот и я тоже.

Прояснив этот момент, мы с облегчением уткнулись в свои газеты.

– И все время мысли такие лезут… – произнес Гарольд, шурша страницами. – Что можем сделать лично мы? Мне сорок два года, зачем мне на войну? – Он вздохнул. – Да и не активист я, честно говоря. А вы?

– Не знаю, я вообще художник…

Он отстранился, окинул меня изучающим взглядом и сообщил, что принял меня за писателя.

– Ну что ж… Значит, вам надо сделать что-нибудь про Ирак.

– На самом деле, я об этом подумываю.

– Советую думать быстрее.

Около часа мы читали, потом пошли в паб перекусить. Говорили о работе – о его и о моей – и о всяких радостях и заботах, составляющих нашу жизнь. Гарольд оказался человеком семейным: две дочери, жена, с которой они прожили семнадцать лет, гараж на две машины. По его словам, полный комплект. Он был старше меня почти на десять лет, но выглядел моложаво, как обычно и происходит с людьми, всегда пребывающими в хорошем настроении.

Когда разговор зашел о моей семье, атмосфера заметно изменилась. Я выдал самые базовые сведения, не вдаваясь в подробности: что жена у меня адвокат, живем в Париже, есть дочка. Достал из бумажника фотографию Камиллы на трехколесном велосипеде и в шлеме расцветки под божью коровку.

– О-о, какая лапочка, – проворковал Гарольд. – На маму похожа?

– Э-э, да. – Мне стало стыдно, что фотографию Анны я с собой не ношу. – На мою прекрасную половину.

– А мы с женой малость расслабились. – Гарольд ущипнул себя за складку на боку. – Толстые и счастливые! Будете в наших краях, заходите в гости. Она у меня так готовит – пальчики оближешь!

– Спасибо за приглашение. Я вряд ли задержусь надолго. Так, пара дней, заехать по делам в Лондон да родителей навестить.

– Понятно, понятно… Ну, тогда давайте хоть как-нибудь вместе пообедаем? Или позавтракаем? Нечасто выпадает шанс побеседовать с художником. С моей работой и кругом общения вы для меня растение экзотическое.

Мы вышли из паба, и Гарольд устроился вздремнуть на пустом ряду. Я еще почитал и тоже уснул. В целом поездка прошла лучше, чем я предполагал, и в Пуле я, сам от себя не ожидая, дал Гарольду домашний номер моих родителей.

– Удивительное дело, – отметил я, вырывая листок из ежедневника. – Я не живу с ними с окончания школы, но до сих пор помню номер.

– Как мило, что они остаются в том же доме. – Гарольд вручил мне бумажку с номером своего мобильного. – В наше время стабильность встречается редко.

Я кивнул. Мне так повезло, что я встретил этого благодушного человека-пеликана. Приятно было смотреть, с какой радостью он возвращался домой к жене и детям. Пока мы ждали в транзитной зоне, жена позвонила ему сообщить, что приготовила его любимый пирог с мясом и почками.

В Пуле я первым делом выпил кофе и только потом позвонил родителям. Сообщил о приезде, извинился, что не предупредил раньше. Покупатель требует, ничего не поделаешь. Мама очень расстроилась, что Анна и Камилла не со мной. Я признался, что тоже огорчен.

У меня довольно своеобразные отношения с родителями. Подарив мне жизнь, представители старшего поколения семейства Хэддон постарались минимизировать свое активное в ней участие. Степень независимости, которой меня наделяли в юные годы, легко можно было бы принять за родительскую халатность. Не то чтобы меня не любили. Любили. Просто они постоянно отвлекались на более важные дела.

Отец преподавал историю. Он приходил домой после занятий, садился за стол с миской хлопьев и утыкал нос в «Сайентифик обзервер». Журнал он прислонял к вазе с пластиковыми цветами, которые мама меняла раз в месяц. Ему даже в голову не приходило, что в других домах отец семейства не ест хлопья на ужин.

Мама работала в библиотеке. Она ездила туда на древнем зеленом велосипеде с приделанной к нему самодельной плетеной корзиной. По субботам, когда большинство ее ровесниц левых взглядов занимались домом, кормили грудью младенцев и пекли булочки, мама вела в местном клубе кружок изобразительного искусства. Кружок посещали женщины средних лет и за рисованием акварелей и валянием из шерсти развлекались обменом рецептами и способами выведения пятен от пота с мужниных рубашек. В библиотеке мама неизменно просматривала все новинки в жанре «помоги себе сам» и для каждого занятия подбирала определенную тему, чтобы добавить в работы учениц «изюминку». Если судить по тому, что я прочел однажды в забытом ею на столе блокноте, в семидесятых годах дамы из Хэмпстедской женской художественной лиги черпали вдохновение из тем в духе «Нельзя любить мужа, не полюбив самое себя» и «Оральный секс: а может, поговорим?»

Среди прочих товарищей по путешествию через Ла-Манш я сидел в машине и ждал, когда опустится трап. Родителей я не видел с прошлого Рождества, то есть десять месяцев. Совершенно непростительно. Из меня вышел плохой сын и отец. Как я мог за десять месяцев ни разу не свозить Камиллу к бабушке с дедушкой? Чем занимались мы, ее родители? Впрочем, я знал ответ. Своими сердечными ранами.

Вид родного Хэмел-Хэмпстеда меня потряс. Все окрестные деревни облагородили набережными и современными торговыми центрами, но наш район, Беннетс-Энд, по-прежнему выглядел дыра дырой. Район возводили после Второй мировой, и состоит он преимущественно из унылых типовых двухэтажных домов на одну семью с отдельно стоящим гаражом на одну машину. Тянутся одинаковые улицы, всюду красный кирпич и белые ставни. Всего и отличий: где-то поставлен новый почтовый ящик, где-то неоново-лиловым цветом полыхает клумба с петуниями, где-то стоят садовые скульптуры, где-то валяется перевернутый велосипед. Не живописно и не уютно; и все же это моя родная деревня, и напряжение, сжимавшее мои плечи, начало понемногу отпускать. Я был рад сюда вернуться.

Я припарковал машину на подъездной дорожке и посмотрел на небо – не намечается ли дождь. Придется попросить папу выгнать из гаража его любимую малолитражку «Воксхолл Шеветт», чтобы «Медведь» не промок.

Еще на крыльце до меня донесся аромат маминого жаркого. Красное вино, шерри, консервированные помидоры, мясо, странно-приятный запах подгорелой моркови и чеснока. Мама всегда кошмарно готовила. Она из тех людей, которые не особенно беспокоятся о вкусе пищи: она ест, чтобы жить, а не живет, чтобы есть. Когда мы приезжали сюда с женой, это была проблема, но потом Анна нашла элегантное решение и ввела традицию, которую мы назвали «гостевой уткой в банке». Каждый раз мы привозили с собой гостинец: огромную – в смысле чудовищную – банку утки-конфи; как раз хватало на два семейных ужина. Сейчас я про эту традицию забыл. Впрочем, не важно. Когда паршиво на душе, сойдет и паршивая еда.

Я позвонил, и за дверью тут же раздались торопливые шаги. Приоткрылся и захлопнулся дверной глазок.

– Ричи!

Дверь распахнулась. На пороге стояла мама с всклокоченными темными кудрями. Она обхватила меня руками в кухонных рукавицах, и я тоже обнял ее, чувствуя под ладонями тонкие птичьи кости. Еще когда я был подростком, она едва доставала мне до плеча.

– О, милый, как хорошо, что ты приехал!

– Привет, мам. – Я разомкнул объятия, чтобы ей улыбнуться. – Я вам тут привез кое-что.

– Ой, ну что ты, в самом деле, не стоило!

Я достал из сумки жестяные банки с конфетами и вино в пластиковом пакете магазина беспошлинной торговли.

– Это что, весь твой багаж?

– Еще «Медведь». – Я глянул в окно. – Мне бы его в гараж убрать.

– Джорджи! – крикнула мама. – Выгони «вокси» из гаража! У Ричи с собой картина!

В прихожей нарисовался папа – в пушистом желтом свитере и заношенных коричневых штанах.

– Мой мальчик! – воскликнул он, прижимая меня к груди.

– Ах, как мило, – вздохнула мама, глядя на нас. – Жаль, что Анна с Камиллой не приехали!

Я помрачнел:

– Да, жаль… На самом деле, я и сам тут чудом оказался. По удивительной просьбе очень странного покупателя.

Я закинул чемодан в свою детскую комнату – выкрашенную в бирюзовый цвет коробку с письменным столом у окна. Над узкой детской кроватью по-прежнему висел выцветший плакат с Клинтом Иствудом из фильма «Грязный Гарри» и футбольный календарь «Арсенала» за тысяча девятьсот семьдесят девятый год.

– Мне нравится, как вы тут все переделали! – сказал я маме, молчаливой тенью стоящей у меня за спиной.

В ответ она шутливо стукнула меня рукой в прихватке:

– С чем будешь жаркое? С рисом или с лапшой?

Имелись в виду рис и лапша, которые следовало заливать кипятком – и то и другое на вкус было ужасно. Лапшу, например, она всегда передерживала.

– С лапшой. Лапша – это отлично.

– Только давай им сперва позвоним! – Она нетерпеливо подергала меня за свитер. – Давай, сообщишь, что доехал! Я хочу поздороваться с внучкой!

– Ладно, – согласился я с деланой бодростью. – Я только вещи разложу, и позвоним.

Когда она вышла из комнаты, я закрыл дверь и сел на кровать. Посмотрел на экран мобильного: ни звонков, ни сообщений. Но я человек хитрый, я позвонил на домашний.

– Алло? – с французским прононсом ответил голос, явно принадлежащий моей супруге.

– Анна, это я.

– А, ты доехал…

– Да.

Молчание.

– Слушай, мама очень хочет поговорить с Камиллой, поэтому я и…

– Да, хорошо.

Она позвала Камиллу, трубка легла на стол и вскоре была поднята маленькими ручками.

– Бабушка?

– Нет, зайка, это я.

– Ой, пап, привет! А я поймала песчаных угрей!

– Молодчина! Вы их есть будете?

– Да, мама сейчас их жарит. А ты прямо до бабушкиного дома на пароме доехал?

Я рассмеялся:

– Нет, бабушка живет не у моря. Я на машине ехал.

– А… Ясно.

Я воспользовался паузой в разговоре, чтобы прислушаться к звукам на заднем плане. Я представлял напряженную позу Анны, думал, одна ли она готовит, или Инес хлопочет на кухне вместе с ней.

– Как дела у мамы?

– Она тоже поймала рыбу. А дай мне теперь с бабушкой поговорить.

У меня упало сердце.

– Конечно, милая. Сейчас дам ей трубку.

Я открыл дверь и обнаружил маму в коридоре нервно теребящей руки, с которых она наконец сняла прихватки.

– Это моя маленькая Кам-кам? – спросила она, просияв.

Я снова закрылся в комнате, слушая, как журчит за дверью их беседа. Дочка была в прекрасном настроении. Значит, Анна ей пока ничего не сказала о нашей ссоре. Ссоре… Какая уж это ссора, это всемирный потоп.

После ужина мама мыла посуду, а мы с папой сидели в гостиной на диване – таком старом, что он заслуживал отдельной статьи в семейной энциклопедии.

«Оранжевый диван в цветочек, прибл. 1953 г. Продавленный и обветшавший, этот винтажный оранжево-зеленый диван тем не менее является неизменной усладой для всего семейства Хэддонов – особенно для Джорджа, который любит выкурить на нем сигару по случаю победы „Арсенала“. Свидетельства этой давней традиции – прожженные в обивке дыры – вы видите на северо-западном подлокотнике рядом с журнальным столиком, на котором Эдна Хэддон держит блюдце соленых орешков».

– Шерри? – предложил папа, направляясь к пустой книжной полке, которая служила в доме баром.

– Можно.

– Тебе к нему сыру или что там у вас, французов, полагается?

Я рассмеялся и принял у него маленький бокал:

– Ничего не надо, пап. И так хорошо.

– Ну? – произнес он, устраиваясь в кресле у телевизора. – Какие новости? Анна говорила, твоя последняя выставка имела большой успех.

Моя вежливая жена свято блюла традицию воскресного общения с родителями. Если тесть с тещей не уезжали в Бретань, каждое воскресенье мы обедали у них в пригороде Парижа, и в паузе между основным блюдом и десертом Анна звонила моим и рассказывала, как у нас прошла неделя и что намечается на следующей. В этом плане она на удивление внимательна.

– Да, купили довольно много картин по очень хорошим ценам. А потом я вляпался в эту историю. – Я махнул рукой в сторону гаража за окном, где теперь стояла машина с «Медведем».

– Ясно, – ответил папа, как будто ему действительно что-то было ясно. – И сколько ты у нас побудешь?

Я потянулся к бокалу:

– Не знаю, как пойдет. Вообще я должен привезти «Медведя» покупателю во вторник, но я хочу перенести встречу на пораньше.

– Ты же говорил, что от тебя потребовали приехать раньше.

– Ну да. – Я отпил. – Но пока я сюда ехал, там опять все переиграли.

– Понятно… – задумчиво протянул папа. – Вернее, честно говоря, не очень. А у Анны как дела?

Я поскреб затылок.

– Хорошо. Ну, то есть как всегда: устала, заработалась… У нее новое дело. Группа свежеиспеченных мамаш, не подозревавших, что во время беременности следует воздержаться от вина, требуют лепить на этикетки огромный логотип.

– Они больные?

Я чуть не поперхнулся шерри:

– Что?! Да нет, пап, они не больные, они просто… даже не знаю, как назвать. Недостаточно просвещенные.

Мы допили шерри, слушая звон посуды из кухни.

– Насчет второго-то не думаете?

– Господи… – Я встал и пошел за бутылкой.

– Ну, лично я жалею, что мы в свое время не собрались. Когда мы об этом задумались, тебе было уже семь. Камилле сейчас сколько, пять?

– Пять.

– Вот, сейчас или никогда. У меня с братьями разница в два года – и это считай, что никакой. У Эдны с Абигейл пять лет, и они почти не общаются.

– Если так, то нам уже поздно.

Папа сдвинул брови.

– Возможно.

Я вздохнул и снова сел. Шерри согрело меня – как и жаркое, которое никак не могло улечься внутри. Мне захотелось выложить отцу всю правду, попросить у него совета. В конце концов, он ведь тоже попался на измене. Хотя я и не знаю, как далеко там все зашло, но наверняка достаточно для того, чтобы он имел мнение о необходимых действиях в такой ситуации. Но тут в дверях, вытирая тарелку, появилась мама.

– А на завтра у тебя какие планы, милый? Я бы показала тебе, что нового в Гейдбридже. Парк теперь просто чудесный.

Сославшись на усталость после дороги, я пожелал родителям спокойной ночи и заверил, что с удовольствием съезжу с ними в Гейдбридж в любую погоду. Закрылся в комнате, сел под плакатом с «Грязным Гарри» и схватился за голову. Судя по спазмам в горле и подозрительной влажности в носу, я собирался заплакать.

Довольно странно, что и я, и моя жена в своих семьях были единственными детьми. По крайней мере в кругу моих знакомых такой расклад – определенно аномалия. В случае с Анной это особенно странно. Порядочные буржуа, особенно религиозные, как правило, обзаводятся потомством вплоть до пяти отпрысков в курточках «Барбур». Однако мать Анны постигло вторичное бесплодие, зачать второго ребенка они не смогли. Это была запрещенная тема, видимо, связанная с глубоким чувством вины и стыда, потому что оба мечтали о большой семье. Я спрашивал Анну, почему они не усыновили ребенка. Она ответила, что мать хотела, но отец был против. Он видел в этом нечто позорное – все равно что выставить свои неудачи из спальни на всеобщее обозрение.

Три года назад мы с Анной действительно задумывались о втором, но тут пошла в гору карьера у Анны, потом у меня, мы потеряли время, купаясь в лучах своего успеха и востребованности, да и с Камиллой всегда был забот полон рот. Хотя по части социальной защиты будущих матерей во Франции все очень хорошо, Анна вряд ли была готова отвлечься от работы. Пожалуй, она не могла такого даже представить. А потом я встретил Лизу. Мы потеряли еще больше времени. Отец прав, пять лет – слишком большая разница. К тому же наступление беременности в нашем случае маловероятно. Для этого надо сексом заниматься.

Заснуть я так и не смог. Уже поздно ночью я прокрался в гостиную и вопреки голосу разума достал с полки наш с Анной свадебный альбом. Это была вторая свадьба – на которой настояли де Бурижо. Мы устроили ее через год после первой. И хотя оба торжества прошли на берегу моря, на этом сходство заканчивалось.

Поскольку на первой свадьбе – на мысе Кейп-Код – не было никаких родственников, Анна познакомилась с моими родителями непосредственно на второй. Папе она сразу понравилась, а вот мама явно чувствовала себя в ее обществе неуютно. С Анной такое нередко случается: у нее темные волосы, узкие мальчишеские бедра, из-за чего ноги кажутся еще длиннее, балетная осанка. Многие причисляют ее к высокомерным красоткам, не дав ей шанса по-настоящему раскрыться. Да, она не сразу идет на контакт, она неразговорчива. Я понимаю, отчего ее можно счесть надменной, однако на самом деле она просто застенчива. Ей легко дается поддержание светской беседы, но, столкнувшись с кем-нибудь неловким – вроде моей мамы, Анна совершенно теряется. После свадьбы я спросил ее, о чем они говорили. Она закрыла лицо руками, как маленькая девочка, и простонала: «Господи! О погоде…»

Анна была разочарована тем, как прошла их первая встреча, и не знала, как вести себя дальше. Она у меня вообще уважает традиции, поэтому очень хотела наладить прекрасные отношения со свекровью – ведь так положено хорошей невестке. Она представляла, как мы будем приезжать в дом моих родителей на выходные, и они с моей матерью будут гулять под ручку, хихикая, как девчонки, и мама будет рассказывать ей всякие компрометирующие подробности из моего детства, а она – улыбаться и говорить: «Он совсем не изменился». А потом они вернутся в дом под ручку, как королевы соседних государств, и станут перебрасываться шуточками со своими подданными, которые, как положено, сидят и греются у огня. Потом мы все вместе будем готовить обед. Возможно, даже споем хором.

Дебют с моим отцом у Анны прошел гораздо лучше. Они несколько раз общались по телефону, еще когда я учился в Род-Айлендской школе дизайна. Анна даже отправила им с мамой несколько открыток с мыса Кейп-Код со словами в духе «мечтаю поскорее с вами познакомиться» и «ваша почти-дочь, Анна». В Бретани после официального приема с гостями папа оттащил меня в сторонку и прошептал: «Господи, Ричард, она просто сногсшибательна! – И тихонько присвистнул, глядя на новобрачную, беседующую с его собственной женой на балконе. – Кстати говоря, такой и останется. Такая у них конституция. Не то что у англичан, помилуй нас Бог». Тут Анна подошла к нам. Папа стиснул ее в объятиях и, следуя французской традиции, от души расцеловал в обе щеки. Дважды.

– Я так за вас рад! – провозгласил он.

– Спасибо, я тоже, – ответила Анна слегка приглушенно.

Праздничный ужин прошел очень удачно. Разговоры велись преимущественно на английском, на котором Ален и Инес говорили с небольшим акцентом, особенно милым после щедрых возлияний. Мои родители, конечно, были совершенно очарованы домом и гостеприимными хозяевами. Этот ужин я помню гораздо лучше, чем официальную часть, которая превратилась в бесконечную череду объятий, рукопожатий и лишних бокалов белого вина. Анна была счастлива, что мы наконец собрались все вместе. Я смотрел на старшее поколение и думал: «Однажды мы будем на их месте». Когда-нибудь у нас появится ребенок, потом у ребенка будет свадьба, возможно, в этом самом доме. Я помню, какую нежность тогда почувствовал к родителям – к маме, в ее дурацкой бирюзовой кофточке, и папе, в любимом шелковом галстуке-бабочке, у которого, как мне еще ребенком было известно, сзади в самой середине пряталась маленькая дырочка.

Гости начали разъезжаться ближе к четырем утра, однако папа все еще держался на ногах и, оживленно жестикулируя, вел беседу с Аленом де Бурижо за последним стаканчиком портвейна. Я подошел к ним, чокнулся с Аленом и поблагодарил за великолепный праздник. Папа предложил прогуляться – немножко разогнать хмель перед сном.

– Вы идите, – ответил Ален, улыбаясь. – Мне надо проинспектировать границу – убедиться, что никто не упал.

Папа обнял меня за плечи, и мы направились за дом, к проходящей там грунтовой дорожке. Я, наверное, лет десять не видел его настолько пьяным. Но он был по-хорошему пьян и весел, я радовался, что он со мной и что ему нравится моя жена. Радовался, что у меня теперь такая семья, которой он может гордиться.

– Ах, Ричард! Какая ночь! Какой праздник! Я тебе вот что скажу: она замечательная! – Отец ущипнул меня за подбородок свободной рукой. – Сначала немного холодная, ну, так она же француженка! А какая умная!.. Но ты меня послушай. – Он притянул меня поближе. – Она в тебя страшно влюблена. Это прямо чувствуется. Так мило! И ты послушай. – Он сжал мне плечо. – Слушай. Не забывай про нее.

В саду горели факелы, в голове приятно гудело от выпитого, еще играла музыка, и танцевали прекрасные гости, однако от папиных слов что-то у меня внутри проснулось, как иногда просыпаешься от неприятного, тревожного сна.

– В смысле «не забывай»? – спросил я.

У нас за спиной шуршали колесами по гравию машины гостей, родители Анны кричали им вслед «merci» и «à bientôt»[17].

– Не знаю, Рич. С твоей мамой я наделал ошибок. Бывало, мне хотелось просто взять и уйти, поискать лучшей доли. Только знаешь что? Лучше ничего не найдешь. Если ты ее любишь, если ты ее действительно любишь, то лучше уже не будет. Просто старайся не забывать о своей любви к ней, это очень легко забыть. Хотел бы я сказать тебе, что ты никогда не захочешь другую. Но я же знаю тебя, конечно, захочешь, просто… просто старайся не забывать, ладно?

– Что не забывать, пап? Зачем ты мне это говоришь?

Он споткнулся о садовый разбрызгиватель и схватил мою руку.

– Ричи, просто не забывай: то, что у тебя есть, – это хорошо. Ты можешь думать, что это не важно, но это важно. Все остальное приложится. К тому же она француженка.

– Спасибо, пап, – сказал я, не зная, благодарить его или бежать за аспирином.

И приказал мозгу записать эти комментарии на подкорку, только куда-нибудь подальше и поглубже, чтобы они не портили мне праздник.

Затем папе подурнело. Я гладил его по спине, пока его рвало в соседские кусты.

– Ах ты господи! – проговорил он, вытаскивая из кармана платок. – Давненько со мной такого не случалось! – Он обернулся ко мне с широкой улыбкой. – И что нам теперь делать?

Морщась, я окинул взглядом вонючую кучку, триумфально возвышающуюся во мраке. И начал забрасывать ее сосновыми иголками, поддевая их носком парадного ботинка.

Глава 9

Я помню момент, когда я решил жениться на Анне-Лоре. Для кого-то осознание, что перед ним тот самый человек, нарастает постепенно, но я все понял в один миг – благодаря шоколадному яйцу с игрушкой.

Были выходные, теплые выходные в Провиденсе, наше четвертое свидание, хотя термин «свидание» тут малоприменим – Анна училась в Бостоне и приезжала на всю субботу и воскресенье. Вначале она ночевала у кузины Эстер, но когда я получше научился орудовать метлой и шваброй, оставалась у меня.

Наш роман еще пребывал в той стадии, когда достаточно просто находиться в обществе друг друга, когда каждый жест заразителен и нов. Ее улыбка раскрывалась в бесконечных множествах, в ее волосах сверкали созвездия. Она указывала пальчиком на что-то забавное, и я замирал, млея от ее изящества и остроумия.

Я встречал ее с поезда, и она всегда была так одета… Легкие блузы, свободные брюки, шелковые комбинации. Я вообще не видел ее в незаправленной рубашке – разумеется, за исключением случаев, когда мы занимались любовью. И чтоб я сдох – когда это происходило, от ее благообразного фасада не оставалось следа.

В то воскресенье она предложила доехать на велосипедах до пляжа в Баррингтоне и устроить пикник. Мы встретились в парке Индиа-Пойнт и через двадцать минут докатили до места – красивой узкой полосы гальки у моря. Как обычно, у Анны все было подготовлено: одеяло, полотенца, маленький зонтик на всякий случай и сумка-холодильник с разными вкусностями.

В баночках и пластиковых контейнерах лежали кусочки пряной селедки, маринованные яйца и майонез с паприкой, горошек с васаби, салат с курицей-карри, холодный виноград. Анна имела талант преодолевать пространство и время и соорудила все это в трехчасовом промежутке между утренним пробуждением в моей постели и нашей встречей в парке.

Она достала последний контейнер с желтой студенистой массой и, улыбаясь, выставила его на одеяло.

– Ананасовое желе, – пояснила Анна, слегка смутившись.

Я расхохотался.

– А что, из настоящих ананасов! Ну, то есть они, конечно, из банки, но все равно. Между прочим, отлично идет с куриным салатом.

Мы сидели на чудесном пляже, вокруг нас гадили чайки, а мы обгорали на солнце, объедались и с каждой минутой делались счастливее. С прихваченных мной двух бутылок розового вина нас клонило в сон, мы кормили друг друга виноградом и рассуждали, какую реакцию вызвало бы известное полотно Мане «Завтрак на траве», если бы вместо голой женщины на нем фигурировал мужчина. А потом Анна сказала, что пришло время для настоящего десерта.

Из недр сумки-холодильника она достала нечто, завернутое в полотняную салфетку и перевязанное веревочкой.

– Вот! – Она вручила мне салфетку. – Сюрприз.

Я развернул ткань и обнаружил два шоколадных яйца в бело-оранжевой фольге, в детстве служивших мне наградой и стимулом. Анна засмеялась и схватила то, которое ей больше приглянулось.

– Обожаю их! Если у тебя игрушка лучше, будешь меняться, ясно?

– Где ты их раздобыла? – спросил я, вертя в руках знаменитое яйцо.

«Киндер-сюрпризы» были в ходу в Европе, но в Америке их вытеснили яйца «Кэдбери», внутри у которых был крем – и никакой игрушки.

Анна открыла пластиковую капсулу из своего яйца и запищала от восторга – на ладонь ей выкатился маленький енот в бандитской маске. В моем оказался собираемый из деталек рыцарь со старомодными усами.

– Класс, – заметил я. – У меня тут донкихот-неудачник, у тебя енот-Зорро.

Анна прижала енота к груди.

– Лучше не придумаешь! – воскликнула она с такой счастливой улыбкой, что я опьянел еще сильнее.

Голова кружилась от радости. Я уложил Анну на песок и прошептал:

– Я тебя люблю. – Тогда я признался в этом впервые. – Ты смешная. Ты идеальная.

Я отвел волосы с ее лица и посмотрел ей в глаза. Она завоевала меня своим восторгом по поводу детской пластмассовой игрушки. Тем, с какой заботой она устроила этот пикник, превратила обычный воскресный день в событие, которое заставило меня посмотреть на свою жизнь и понять: я хочу, чтобы эта девушка стала ее частью. Навсегда.

Как так вышло, что я растерял эти чувства – такие полные, всепоглощающие – и отдалился от нее, стал воспринимать ее как должное? Вот так полюбишь женщину, полюбишь то, что делает ее уникальной, но проходит время, и она превращается из возлюбленной в надзирателя, шерифа, мать, финансового партнера, друга. И вы как-то теряете из виду то, что влекло вас друг к другу – как любовников, не как друзей. Забываете череду удивительных совпадений, которые свели вас вместе, и начинаете коллекционировать обиды, как армию игрушечных солдатиков, готовясь защищаться от того, что грядет. Но хорошее, самое прекрасное, все эти «волшебные моменты совместной жизни» – они-то и начинают меркнуть. Их-то мы и забываем.

Проснувшись с утра в родительском доме, я позвонил Жюльену в галерею и разрушил мамины надежды на совместную поездку в Гейдбридж – покупатели согласились принять картину раньше назначенного. Я ехал в Лондон.

Я уверял себя, что покупатель не она. Что нет вообще никаких шансов, что дверь мне откроет Лиза. И все равно выбрал, что надеть, с особым тщанием. Бриться не стал – ей нравилось, когда у меня щетина. Подумав об этом, я в наказание себе за мысли немедленно пошел бриться и второпях весь изрезался.

Адрес покупателя не совпадал с обратным адресом на письмах, хотя почтовый индекс был тот же. Стоя в пробках на шоссе М1, я потратил кучу времени, придумывая, как у нее мог оказаться другой адрес. Может, у нее арендованный офис, или она дала адрес подружки, или… Наконец, я заставил себя спуститься с небес на землю. Это глупо. Это не имеет значения. Покупатель. Не. Она.

Я припарковался вторым рядом перед домом номер пять по улице Уэллс-Райз и поборол желание посигналить. Посмотрелся в зеркало, подтянул носки, потом стянул обратно. Снял соринку с брючины, все еще думая: а вдруг? «Что вдруг, Ричард? Соберись уже, тряпка».

Я вылез из машины и направился к белому таунхаусу – узкому, изящному. Лиза бы такой для себя не выбрала. Ей нравились старые, замшелые дома с историей. Я нажал на кнопку звонка и постарался дышать ровно. Либо она, либо нет.

– Дэ-эйв! – позвал мужской голос. – Дэйв!

Я закрыл глаза. Сердце выскакивало из груди. Залязгали многочисленные замки, и дверь слегка приоткрылась.

– День добрый, – поприветствовал меня маленький человечек. – Вы к кому?

– Я Ричард Хэддон. Художник. «Медведя» привез. – Я кивнул на свою машину.

– Вы все-таки приехали! – воскликнул человечек, всплеснув руками. – О-о, так, давайте придумаем, куда вас переставить. Вы аварийку включили?

У него за спиной появился высокий мужчина и протянул мне руку.

– Я, кстати, Дэйв, – представился маленький человечек. – А это Дэн.

Дэн и Дэйв, Дэйв и Дэн. Если только Лиза Бишоп не является платонической стороной любовного треугольника, ее я сегодня не увижу. В течение десяти минут, пока мы снимали «Медведя» с крыши «Пежо» я уговаривал себя не воспринимать это известие как удар.

Когда мы наконец распутали все веревки и затащили треклятую махину в дом, Дэн и Дэйв предложили мне разуться и пройти в гостиную на чашечку чая.

Интерьер у них был стерильный – как с ольфакторной, так и с эстетической точек зрения. Пахло исключительно лемонграссом, а мебель – то есть вообще вся мебель – была белая. Впрочем, минималистичной обстановку я бы не назвал. Все имеющиеся поверхности занимали разнообразные предметы искусства. Конечно, термин «искусство» весьма субъективен, и, дабы не умалять достоинств собственной работы, мне следовало бы похвалить их вкус. Но не могу. Там был полнейший бардак.

Коллекционеры бывают самые разные. В последнее время появилась новая порода – коллекционеры-декораторы. Им не важно, о чем картина и кто ее написал, лишь бы размер был нужный и цвета подходили к ковру. Другая группа, «крутые», напротив, придают большое значение имени художника и величине ценника. Они думают, что дорогие предметы искусства – магнит для женщин. Хотя магнитом в их случае является скорее размер дома и его расположение в престижном районе Ноттинг-Хилл или Трайбека или где-то еще. Но если приятней думать, что вам делают минет из-за полотна Ротко, милости просим. А еще бывают «одержимцы» – коллекционеры, которые чрезмерно увлечены чем-то одним. Этническим искусством Мексики, африканской скульптурой, эстетикой стимпанка – как правило, предмет их страсти связан с определенной народностью или субкультурой.

Хозяева дома, Дэн и Дэйв, не принадлежали ни к одной из вышеозначенных групп. Их типаж самый худший – «эклектики». Они покупают все, что понравилось, не задумываясь о том, будет ли новое приобретение гармонировать с остальной коллекцией. Например, как смотрится акварель с четырьмя пасущимися овечками рядом с коллажной скульптурой в виде электрогитары с метровым членом.

Я рассматривал бархатный шар для боулинга, заключенный в большой стеклянный колокол, когда появился Дэн с подносом. На подносе было нечто, напоминающее бурую студенистую газировку (замечу, что я здесь очень сдержан в выражениях), и большое блюдо сушеных водорослей.

– Пойдемте! – позвал он, направляясь к центру комнаты, где на расстеленной на полу шкуре белого медведя стоял стеклянный столик.

– Настоящая? – поинтересовался я, трогая шкуру ногой в носке.

– Как можно?! – произнес Дэн с достоинством. – Мы веганы.

– Синтетическое волокно, арамид, – пояснил Дэйв. – Жаропрочное. Оно станет материалом будущего, когда атмосфера раскалится, а у людей не станет кожи. Так вот, эта шкура…

Меня пригласили сесть. Дэйв и Дэн устроились рядом в позе лотоса. Оба были без носков. Я мало могу назвать ситуаций более неловких, чем нахождение в непосредственной близости от босых ног малознакомых людей. Одна из них – необходимость взяться с этими людьми за руки.

– О священный Дан, – начал Дэйв, сжимая мою ладонь сухими пальцами, – олицетворение полноты и единства, благодарим тебя за то, что привел к нам Ричарда Хэддона. Теперь мы сможем замкнуть круг творческой жизни. О великий змеебог, мы кусаем свой хвост и возносим тебе хвалу за то, что можем видеть вещи от зарождения до конца, за то, что ты хранишь целостность этого мира искусства и здоровья.

И, к моему изумлению, Дэн и Дэйв синхронно засунули правую руку себе в рот и сжали зубами. И некоторое время сидели в таком положении.

– Куфайте! – приказал мне Дэйв с полным ртом и свободной рукой сделал знак, что нужно последовать их примеру. – Жмей щимволизирует весьнофть и единфтво, офобенно, когда куфает свой хвофт!

А что мне было терять? Мой брак ни жив ни мертв, планета вот-вот перегреется до состояния, когда у всех ее жителей сгорит кожа… Короче, запястье я прикусил.

Закончив обряд, Дэйв обслюнявленной рукой передал мне стакан бурой жидкости.

– Мы с Дэном язычники-континуисты, – пояснил он. – Мы замыкаем круги. Как и наш змеебог, мы стремимся стать поясом, который не дает этому миру развалиться. Поэтому, если мы приобретаем произведение искусства…

– …мы должны познакомиться с его автором, – закончил Дэн. – Автор должен сам принести нам свое творение, это очень важная часть наших верований.

– Конечно, это не всегда возможно, – добавил Дэйв. – Бывает, что автор уже ушел в мир иной.

Дэн вздохнул:

– Тогда мы приглашаем медиума и вызываем дух творца. Всякий круг должно замкнуть, для нас это имеет большое значение.

– Это касается и нашего рациона. – Дэйв кивнул на поднос. – Мы употребляем в пищу только то, что многоклеточно и способно к фотосинтезу. Такая пища состоит из клеток, которые могут завершить процесс своей самоидентификации только во взаимодействии с другими клетками. Таковы, например, водоросли. И настой чайного гриба.

– А вы всю жизнь были… континуистами? – спросил я, с опаской разглядывая содержимое стакана.

– О нет. – Дэйв покачал головой. – Меня воспитывали в католичестве. И Дэна тоже.

– Да, – подтвердил Дэн, беря партнера за руку. – Мы прошли долгий путь. А вы, Ричард, человек гневливый?

Я сделал маленький глоток из стакана. Как я и ожидал, на вкус это была обыкновенная минералка, в которую кто-то как следует просморкался.

– Не знаю, – ответил я, пожимая плечами. – Случается.

– Сложно поверить в это, глядя на вашу прекрасную картину.

– Я написал ее, когда моя жена была беременна. Тогда все было… иначе.

– Спасибо, что поделились, – поблагодарил Дэн. – Мы понимаем, что это очень личное.

Я улыбнулся. Они улыбнулись. Я отхлебнул еще их сопливого чая. Через некоторое время они перестали держаться за руки.

– У нас с Дэном к вам просьба. Мы просим разрешить иногда выходить с вами на связь.

– Выходить на связь? – Я поставил стакан. – Это как?

– Энергетически, – хором ответили они.

– Мы работаем с энергомедиумом, – продолжил Дэн. – Нам важно, чтобы люди, с которыми мы общаемся, пища, которую мы принимаем, и все окружающие нас предметы оказывали благотворное влияние на наши жизненные циклы. Просто разрешите нашему медиуму иногда выходить с вами на связь. Она никак не побеспокоит вас в физическом плане – в смысле телефонными звонками или письмами. Всего лишь раз в месяц будет заглядывать в вашу ауру. Излучение ауры простирается очень далеко.

– Отсюда? – уточнил я.

– Да, из Лондона. Где вы, значения не имеет.

– Хотя, если вы запланируете отъезд на большое расстояние, было бы неплохо нам сообщить, – добавил Дэн. – Особенно если это будет место с высокой плотностью населения. Вроде Китая.

– То есть я обязан сообщить вам, если соберусь в отпуск?!

Дэйв замотал головой:

– Вы ничего не обязаны. Мы просто спрашиваем, открыты ли вы для прикосновений к вашей ауре. Изредка.

– А я это почувствую?

– У некоторых бывают головные боли. Но это считается хорошим знаком. Свидетельством контакта высшего порядка.

На меня навалились усталость и чувство совершенной опустошенности. Моя картина, в которую я вложил столько эмоций, попала в руки к паре веганов высшего порядка, и я даже не мог позвонить Анне и вместе с ней посмеяться. Я не представлял, как сейчас выйти во внешний мир.

– Желаете ребеночка в подарок?

Я вытаращил глаза, а Дэйв приподнял свой стакан:

– Ну, кусочек чайного гриба, культуру бактерий. Вырастите дома свой собственный.

– Б-большое спасибо, – выдавил я, – мне еще ехать на пароме. Боюсь, э-э, пролить.

Они забормотали, что путешествие по воде для гриба очень нехорошо. Потом мы обнялись, и я вернулся к своим ботинкам. Но прежде, чем надеть, в последний раз посмотрел на «Медведя».

– Извините нас, – сказал Дэн, поймав мой взгляд. – Вы, наверное, хотите попрощаться.

Как ни странно, он был прав. «Медведь» только что был моим, но сейчас я уйду и больше никогда его не увижу. Меня охватила глубокая печаль.

Я прошел через гостиную к сентиментальному сгустку света, цвета и тени, заключающему в себе эмоции, которые я не умел вернуть. Некоторое время я смотрел на картину, надеясь увидеть в ней ответ. Однако получил лишь гнетущее разочарование от его отсутствия.

Я повернулся к хозяевам:

– Спасибо, что приняли меня. Надеюсь, картина будет вас неизменно радовать.

И я зашнуровал ботинки, влез в куртку и вышел в мир, который не удерживал никакой змеебог, и все, в чем я пытался найти опору, разваливалось на ходу.

Глава 10

Родителей дома не было. Горячая кастрюля желтого карри распространяла амбре на весь дом. Я посмотрел на экран мобильника. Ничего. В смысле ничего, что я хотел бы увидеть. Жюльен прислал сообщение: спрашивал, как прошла доставка. Я не был готов ответить вот так сразу.

«Медведя» я лишился. Всего остального, наверное, тоже. Я сидел с пустыми руками в сотнях миль от своей семьи, находящейся под угрозой исчезновения, и должен был приложить все усилия, чтобы не утонуть в трясине безысходности. Если я не вернусь домой – если Анна меня не пустит, – много ли она потеряет? Ну да, некоторые неудобства, конечно, возникнут – придется искать няню и решать прочие логистические вопросы такого плана. Она не утратит чувства родного плеча, потому что я давно перестал выполнять эту функцию. Я сто лет не пытался ее рассмешить.

А уж о сексе и говорить нечего. Раньше в постели у нас все было хорошо, даже после рождения Камиллы. Потом у меня вдруг включились тормоза. Своим отношением я заставлял Анну стыдиться своих желаний, и, как следствие, она стала их подавлять. Я начал видеть в наших действиях что-то неправильное: час назад эти губы просили меня достать из морозилки куриные бедра к ужину, а теперь смыкаются на моем члене.

Я не раз превращал самые горячие начинания черт знает во что. Один раз во время короткой поездки вдвоем в Чинкве-Терре мы поругались на заправке у автомагистрали: Анна обнаружила, что, пока она спала, я выкинул ее диск Андреа Ботичелли в окошко. Ссора перешла в обмен остротами, а потом в нечто гораздо более интересное. Я помню, как она взяла мое лицо в ладони, как я нащупывал крепление ремня безопасности, чтобы убрать его с дороги, жар ее ладоней у меня в штанах, жар дыхания на моей шее, помню, как она перебросила ногу через мои колени, намереваясь оседлать меня. И помню выражение ее лица, когда я поймал ее за запястье, поцеловал ее пальцы и спросил, не взять ли ей кофейку.

Анна была готова заняться со мной любовью на итальянской парковке, но я за нее решил, что она не может этого хотеть, и пошел в мини-маркет с еще не прошедшей эрекцией и мрачными мыслями: мол, как жаль, что у жены нет тяги к сексуальным приключениям.

Наверное, это был не единственный случай. Я предполагал, что знаю ее желания – вернее, их отсутствие, – и раз за разом спонтанности предпочитал инертность, а в своих разочарованиях винил жену. Я решал за нее, я перекладывал ответственность до тех пор, пока сам себя не завел в объятия другой женщины.

Вдыхая вонючие пары маминого карри, я сидел и горевал о животной страсти, которую мы с Анной когда-то испытывали друг к другу. Господи, мы целовались… И даже с языком. Я правда не могу вспомнить, когда в последний раз взасос целовался с моей прекрасной, с моей потерянной женой.

Родители вернулись к шести и, краснея, принялись извиняться – они ездили в Гейдбридж без меня.

– Мама очень обрадовалась, что дождя нет, – пояснил отец. – Ну, как прошло вручение картины?

– Это был полный бред, – ответил я, поднимаясь с дивана. – Они чокнутые. Континуисты какие-то. Замыкают круги. Им важно лично встретить создателей всех вещей в своем доме.

– Надо же, как мило. – Мама поцеловала меня в щеку, скрылась в кухне и крикнула оттуда: – Ты не мешал карри?

– Нет.

– Ну и ладно. Его и не надо мешать.

Я покачал головой. Папа сел в кресло напротив меня.

– У тебя все нормально? – спросил он.

– Не знаю.

Он посерьезнел:

– Пойдем в паб?

– В «Зеленые акры», что ли? Господи… Жуткое место.

– Жуткое. Зато рядом.

– Я устал. Пробки на дороге, покупатели эти просто невыносимые…

– Ну да… – Он стряхнул соринку с брючины. – Ты определился, когда поедешь назад?

– Нет… Хочу остаться у вас ненадолго. Я так редко приезжаю сюда один.

Папа внимательно посмотрел мне в глаза и наклонился поближе:

– Ричи, у тебя все нормально?

– Да. – У меня навернулись слезы. – Нет. Я облажался.

Папа откинулся в кресле, не сводя с меня цепкого взгляда:

– Вот ведь… – Он вздохнул, скрестил руки на груди и некоторое время сидел молча. – Она тебя простит?

Я покачал головой.

– Что, с подружкой?

– Нет! – Я покраснел. – Она эту женщину вообще не знала, я с ней…

– Мальчики, вам крекеров принести? – прокричала мама из кухни.

– Нет, милая, не надо! – отозвался папа.

– Честно говоря, ужасно есть хочу, – промямлил я.

– Впрочем, нет, мы передумали! Давай нам крекеров и сыра! – Папа снова наклонился ко мне: – Поговорим?

– Не знаю. Не могу…

– Я не стану тебя осуждать.

– Я и не думал, что станешь.

– Просто тут какое дело… Она нам очень нравится. Так что вы, ребята, как хотите, а проблемы свои решайте.

– Вряд ли это возможно.

Папа вытащил из-под себя диванную подушку и повертел в руках, теребя кисти.

– Ты так ничего и не понял, – мрачно проговорил он. – Знаешь, я, пожалуй, тоже не хочу об этом говорить. Пойду помогу маме на кухне. – И уже в дверях он обернулся и добавил: – Если уж напортачил, хотя бы постарайся не разочаровать ее еще больше. Она этого не заслуживает.

С дивана мне было видно, как он поцелуем приветствует женщину, с которой разлучился три минуты назад.

Перед ужином я снова позвонил в дом де Бурижо по городскому номеру. Трубку взяла Инес и сообщила, что Анны нет, друг позвал ее встретиться за коктейлем.

– Друг? – переспросил я. – Сейчас же не сезон, разве кто-то приехал?

– Угу, – рассеянно отозвалась Инес. – Пьер.

– А… – Я прокручивал в голове перечень наших бретонских знакомых в поисках этого имени. – А как у вас день прошел?

– У меня? У меня прекрасно, Ричард. А когда ты вернешься? К нам во вторник приезжают Марти, будем готовить паэлью. Ну да, работы на весь день, но они только что из Испании, сам понимаешь, дружеский жест. Извини, мне пора, суфле опадает.

– Погодите, а можно мне Камиллу?

– Она с Аленом на море.

– Ясно. Тогда, может, они мне после ужина позвонят?

– Конечно. – Инес повесила трубку.

Я не мог знать, что там на самом деле происходит: рассказала ли Анна матери о наших катаклизмах, или Инес не горела желанием общаться со мной, потому что у нее была куча дел на кухне и никаких сомнений по поводу того, что рано или поздно я вернусь.

Я вошел в столовую, зная о ситуации в своей семье не больше, чем о родительской, а мама с папой меж тем терпеливо ждали меня, сидя над ужином – неизменным на протяжении десятилетий.

Я взял вилку и воткнул в картофелину.

– Погоди, милый, давай сперва что-нибудь скажем, – проговорила мама. – Мы очень тебе рады.

Я положил вилку. Чем дольше я находился у родителей, тем в большего эгоиста превращался. Мама взяла меня за руку.

– Разве не чудесно, что мы собрались сегодня вместе?

Я ждал продолжения, но мама, похоже, на этом и закончила.

– Ты совершенно права, – с улыбкой согласился папа. – Ну, приступим? – И он подмигнул мне в знак того, что я могу смело браться за картошку.

Я наблюдал, как они ухаживают друг за другом и глазам своим не верил. Вообще я всегда видел в их подчеркнутой внимательности следствие того, что они люди очень простые и всю жизнь прожили на одном месте, практически никуда не выбираясь. Однако теперь я другими глазами смотрел, как мама срезает лишний жир с ломтя баранины для папы, как папа подкладывает ей на тарелку самые симпатичные картофелины со своей, как он без всяких просьб встает и подливает всем воды. Теперь я видел в этом только любовь.

– А сколько лет вы женаты? – спросил я с полным ртом.

Мама рассмеялась:

– Ричард! Посчитай сам. – Она промокнула губы салфеткой. – Ты родился в шестьдесят восьмом, мне тогда было двадцать три, нет, двадцать четыре…

– Почти сорок лет. – Папа накрыл ее ладонь своей.

– Ничего себе! – вырвалось у меня.

Мама, сияя, посмотрела на отца.

– И все это время в этом доме, – продолжил я.

– Да, все время в этом доме.

– Поразительно. – Я поднял стакан с водой и сделал знак, что пью за их здоровье.

– Не ерничай, – сказал папа.

– Я не ерничаю! Я в шоке. И мне завидно. Наверное. Сам не знаю.

– Ты как будто пьян, милый, – проговорила мама. – Ты себя хорошо чувствуешь?

В гостиной зазвонил телефон.

– Я возьму, – быстро сказал я, вскакивая с места. – Это мои девочки.

Я рысью примчался в гостиную и взял трубку с третьего звонка.

– Алло? – выдохнул я, запыхавшись, и услышал голос Анны:

– Oui. C’est moi.

– Я так рад, что ты мне перезвонила! У вас все в порядке?

– Конечно, а что с нами может быть?

– Анна… – Я пытался унять сердцебиение. – Я отвез картину.

– Мне это неинтересно.

– Нет, послушай! Это был такой бред, ты не представляешь! Меня заставили разуться… а потом мы с ними сидели кругом, взявшись за руки. А в конце пришлось пить настой чайного гриба.

На том конце провода молчали.

– Они континуисты. Слышала о такой религии? Они верят в цикличность всего на свете. Поэтому и требовали, чтобы картину привез я, они всегда встречаются с художником лично.

Снова молчание. Наконец Анна произнесла:

– Я просто звоню сказать, что мы с Камиллой поедем с ночевкой на гору Сен-Мишель. У Пьера и Мари там дом.

– Кто такой Пьер?

Анна вздохнула:

– Ты с ними знаком. Короче, я еще не знаю, мы на один день или на два.

– Ты уверена, что я с ними знаком?

– Ричард, я тебе это сообщаю, просто чтобы ты не звонил на домашний номер.

Я осел на раскладной стул.

– Анна… Ты сказала родителям?

– Нет. Ничего.

– Нам надо поговорить. Встретиться и поговорить. Я хочу вернуться в Бретань.

– Нет, это не вариант.

– Я остановлюсь в гостинице.

– Поговорим, когда вернемся из гостей. Камилла! Возьми, папа.

Не успел я вставить слово, как трубка была передана дочке.

– Привет, пап! – Голос у нее был сонный, результат целого дня на свежем морском воздухе.

– Привет, зайка. Как там у вас, весело?

– Да, мы сегодня змеев запускали. На моем была черепашка.

– Надо же, летающая черепашка! А на ужин у вас что?

– Не знаю, курица? – Я практически слышал, как она пожимает плечами, а потом ей что-то крикнули на заднем плане. – Да, курица и суфле. А, и бабушка яблочный пирог сделала.

У меня даже слюнки потекли, так мне захотелось оказаться там, рядом с ними, за столом с тещиной стряпней.

– Мама говорит, вы завтра едете на гору. Расскажи мне потом про этих Пьера и Мари, хорошие они или нет.

– А ты когда вернешься?

– Лучше у мамы спроси.

Вот, я все-таки это сделал. Я дал своей дочери понять, что решение о возвращении папы принимает мама. Да, жестоко. Но я не собирался сидеть и умирать от стыда в изгнании, пока моя жена валяет дурака на живописном острове с каким-то пижоном по имени Пьер.

После ужина мы с родителями устроились перед телевизором. Я сел на диван, мама заварила ромашковый чай и принесла блюдо с разномастным печеньем, разложенным на бумажном полотенце в цветочек.

Папа сидел в кресле и посматривал на меня.

– Если захочешь отвезти Камилле домашнего печенья, скажи мне. – Мама поставила блюдо на журнальный столик. – Сейчас как раз идут благотворительные продажи.

Вскоре она принесла чай. Передавая папе его чашку на блюдечке, она сообщила:

– Я положила тебе меду, любимый.

– Чудесно. – Папа послал ей воздушный поцелуй.

– Слушайте, а вы никогда друг друга не раздражаете?

– Ты сегодня определенно не в духе! – Мама села рядом со мной на диван.

– Нет, серьезно. Никогда?

Мама пожала плечами и потянулась за чаем.

– Меня раньше бесило, как он ест яичницу. Помнишь, милый, ты как-то особенно громко скрежетал ножом по тарелке? Ну, и зубы он чистить не умеет.

Воцарилось молчание.

– И все? – спросил я.

– Ричард, – вмешался отец. – Хватит.

– Всякую ерунду со временем перестаешь замечать. Иначе ведь свихнуться можно.

– Давайте-ка телевизор включим. – Папа взялся за пульт.

– Пап, ладно тебе, считай, что это соцопрос. Неужели тебя вообще ничего не раздражает?

Папа задумался. Посмотрел на маму.

– Иногда она надевает слишком много шарфов.

Мама расхохоталась.

– Нет, правда, она может надеть один поверх другого, – пояснил папа. – И от этого выглядит… как бродяжка, честное слово.

– Он просто не понимает разницы между шарфом и шалью! – Мама все еще смеялась. – А мне нравится думать, что я похожа на индийских женщин, которые…

– Мам…

– Что? У них всегда такой вид, как будто они в любую секунду начнут танцевать. Очень романтично.

– Может, оставишь теперь нас в покое? – спросил папа. – Сейчас новости начнутся.

Мы устроились на своих местах, глядя на светящийся экран. Выходит, мои родители нашли способ примириться с недостатками друг друга, превратив раздражающие привычки в милые странности. В начале отношений мы с Анной поступали так же. Однажды ее окончательно достало мое неумение отыскать собственные вещи, и тогда она купила в китайском супермаркете здоровенную свинью-копилку и потребовала, чтобы я бросал в нее десять центов каждый раз, когда спрашиваю у нее, где мой телефон или носки определенного цвета. А когда ее давнее увлечение актером Венсаном Касселем перешло разумные пределы – мы ходили на все его ультрамаскулинные боевики про «вокруг света за полтора часа», – я утешал себя мыслью, что, когда я постарею и буду иметь плохие десны и желтый цвет лица, она все равно будет любить меня. Главное, к этому времени научиться гонять на скоростном катере и освоить бразильские боевые искусства.

Что случилось с нашим умением относиться друг к другу проще?

Время случилось. Но вот мои родители – сорок лет стажа в счастливом браке. Может, в этом деле, как в беге, надо продержаться до момента, когда произойдет выброс эндорфинов? Мы с Анной прожили восемь лет, до брачного эквивалента эйфории бегуна нам оставалось еще лет десять, не меньше. Как людям удается вытерпеть так долго без измен? Каждую ночь рядышком потеть, храпеть, пускать слюни на подушку и регулярно ласкать человека, ставшего таким же знакомым и неинтересным, как собственная рука или нога?

Лиза говорила мне, что в роли жены я бы ее возненавидел. Все, что привлекало меня в ней – ее спонтанность, ветреность, способность танцевать у всех на виду под любую музыку или вообще без оной, – за все это я бы ее пилил, если бы мы действительно попытались жить вместе.

– Ты же невысокого мнения об институте брака, – напомнил я ей. – Почему ты выходишь за Дэйва?

– Он способен на долгие отношения, – ответила Лиза. – Он не склонен во всем копаться и анализировать. Он просто хочет строить со мной жизнь. От начала до конца.

Я сказал, что тоже этого хочу.

– Нет, – возразила она. – Когда ты счастлив, ты нервничаешь. Ты считаешь, что все хорошее должно обязательно закончиться, и постоянно этого ждешь.

– Но хорошее действительно заканчивается. – Мы с ней сидели на скамейке, жевали сэндвичи, и меня донимал особо настырный голубь. – Вот ты меня бросаешь.

– То, что между нами было, – это не хорошее. Это приятное, это наслаждение, но это измена.

– Ты знала, что я женат, еще до того, как все началось.

– Знала. – Она бросила голубю кусок рыхлого помидора. – И больше я так не поступлю. Ставки слишком высоки. Это… тяжело для нервов.

– Значит, ты предпочтешь скуку.

– Не скуку. Комфорт. Безопасность. Ну, ладно, может, чуточку скуки. Я не хочу постоянного морального истощения. Я хочу быть уверена в своей жизни. И я хочу ребенка.

– Ты хочешь то, что есть у меня. Что у меня было.

– И все еще есть, – заметила она, беря меня под руку.

– Нет. Ты все испортила.

Я схватил оранжевую диванную подушку и прижал к груди. Ни к чему сейчас вспоминать Лизу.

– Наверное, Самире тяжело об этом рассказывать, – раздался у меня над ухом мамин голос.

Я обратил внимание на экран. Политобозреватель Самира Ахмед излагала сводку по текущей ситуации в Ираке.

– Знаете, что я слышал? – Папа оперся локтями на колени. – Я слышал, они вломились в одно такое «хранилище ядерного оружия». Знаете, что там было?

Я покачал головой.

– Воздушные шары! Там надували воздушные шары горячим воздухом! Вот они приперлись туда – солдаты, инспекторы с бумажками, – а там одни воздушные шары!

– Горячий воздух… – повторил я. – Класс!

– Скажи? – Папа снова откинулся на спинку кресла.

– Может, мне это украсть? Я тут, э-э, подумываю вернуться к политическому искусству. Отложу на время живопись.

– Смена деятельности пойдет тебе на пользу, – заметил папа, многозначительно посмотрев на меня. – Особенно сейчас.

Я съежился под его взглядом.

– На самом деле у меня и идеи никакой конкретной нет. Мне еще надо пораскинуть мозгами.

– Выставка горячего воздуха… Звучит интересно, – сказала мама.

– Конечно-конечно, издевайся, – раздраженно бросил я. – Ладно, пойду спать.

– Еще девяти нет!

Папа вскинул ладонь.

– Оставь его в покое.

Я поцеловал их и пошел в свою комнату. За спиной мама громким шепотом спросила отца, все ли со мной в порядке.

Ночью мне приснилась Лиза. Она давала интервью Самире Ахмед.

– Так что, вы получили «Синего медведя» в собственность? – спрашивала Самира.

– Нет, – раздраженно ответила Лиза. – Я хотела. Но он теперь такими вещами не занимается. Его Ирак интересует.

– Понятно… – Самира поправила в руках стопку карточек с вопросами. – И вам стало одиноко?

– Одиноко?! Еще чего! А он всего лишь пытается произвести впечатление на жену.

Самира отбросила волосы за спину.

Я проснулся в три часа ночи в полнейшем замешательстве и в ярости от того, что Лиза и Самира позволили себе так пренебрежительно отзываться о моей работе. Впрочем, вид мокрого пятна слюны на подушке несколько меня отрезвил. Две женщины в моем сне ошибались. Я хотел сделать нечто злободневное, не просто чтобы произвести впечатление на жену. Я хотел снова стать ее достойным – тем, кем она может гордиться. Я хотел, чтобы о моем искусстве стоило говорить. Я хотел, чтобы в случае моей безвременной кончины на моем могильном камне была эпитафия: «Здесь покоится Ричард Хэддон. У него внутри был не просто горячий воздух». И пусть воображаемая Лиза считает меня из-за этого дешевым конъюнктурщиком, мне плевать.

Наутро меня разбудил стук в дверь.

– Милый, – негромко позвала мама, – тебя к телефону.

Я вылез из-под одеяла и поплелся к двери, однако открывать пока не стал, чтобы не щеголять перед мамой заспанным и в трусах.

– Кто звонит? – спросил я, пытаясь разлепить веки.

– Какой-то Гарольд Гэдфри. С парома.

Я потер кулаком глаза.

– А сколько времени?

– Не знаю. Наверное, восемь.

Я накинул кардиган и натянул штаны. Мама ждала в коридоре. Проводив меня к телефону, она жестами показала, что уже поставила чайник. Я откашлялся и взял трубку.

– Алло?

– Ричард! Приветствую! Это Гарольд! Ну, Гарольд Гэдфри с парома. Я подумал, может, вы все-таки захотите принять мое предложение позавтракать?

– Позавтракать? – переспросил я.

– Ой, я опоздал, вы уже поели? У меня тут встреча отменилась, и я внезапно свободен! Вот и подумал…

– Позавтракать.

– Ну да! Без завтрака же никакой работы! Я угощаю!

Я обвел глазами кухню.

– А куда вы хотите пойти?

– На какую-нибудь веранду на Марлоуз? К девяти успеете?

Голова у меня раскалывалась, умоляя о дозе кофеина. Вот, значит, какой стала моя жизнь? Мне назначают утренние свидания мужчины!

– Успею, – чуть слышно ответил я. – Почему бы и нет…

Гарольд ждал меня у жуткого заведения под названием «Милый маффин», известного многочисленными видами глазури, которой предлагалось полить свой маффин самостоятельно. Я нерешительно моргал в лучах отраженного в витрине робкого английского солнца. Мы оба не знали, как приветствовать друг друга, и после некоторого замешательства остановились на рукопожатии. Я выбрал черствого вида яблочный маффин с корицей, Гарольд – сэндвич с тунцом и сыром. И, чтобы у меня не осталось никаких сомнений в том, что это свидание, он заплатил за нас обоих.

– Значит, вам предстоит поездка в Лондон? – спросил он, усаживаясь на веранде и запуская в сэндвич зубы. – И когда же?

Я поразился его памяти. Сам я лишь смутно помнил, что он как-то связан с компанией «Ксерокс» и очень любит жену и детей.

– Встречу перенесли, так что я уже съездил.

И я вкратце рассказал ему о своем знакомстве с континуистами и их намерении держать со мной астральную связь посредством шпиона-телепата.

– Определенно тянет на тему для художественного проекта, – заметил Гарольд. – Телепатия и все дела.

– Боюсь, сейчас шпионить за мной слишком скучно. Я еще у родителей.

– А как же Бретань? Я думал, вы сразу поедете назад к семье.

И снова он меня поразил. Обычно люди не столь внимательны к тому, что другие рассказывают о себе.

– К сожалению, нет. – Я выковырнул из маффина подозрительный кусочек засохшего яблока. – Мне там сейчас… не очень рады.

У Гарольда хватило такта промолчать.

– Я… видите ли… – Я продолжал ковыряться в маффине. – У меня возникли проблемы с женой. Извините.

Это прозвучало так, как будто она сломалась и требуется гарантийный ремонт.

– Хотите поговорить?

Я встретил его взгляд, искренний и открытый.

– Да. То есть я не знаю. Вы меня не одобрите. И вряд ли захотите преломить со мной хлеб.

– И какой хлеб! – Он «чокнулся» сэндвичем с моим маффином. – Простите за фамильярность, но, как я понял, вы позволили себе за кем-то ухаживать?

– Ухаживать? Э-э, ну да.

– Вы продолжаете с ней встречаться? – Гарольд поправил пиджак. – Ну, с другой женщиной.

– Нет. Все кончено.

– Что ж, уже неплохо, – одобрительно сказал он. – А ваша жена хотела бы с вами помириться? Она благосклонна к знакам внимания?

Я приложил все усилия, чтобы не рассмеяться:

– Какого рода знакам внимания?

– Ну, я могу организовать вам воздушный баннер по очень неплохой цене. – Правильно истолковав выражение моего лица, он немедленно пересмотрел характер романтических советов. – Значит, она у вас больше по части цветов и ресторанов?

– Она у меня по части «лучше бы ты этого вообще не делал». И хочет, чтобы я на какое-то время оставил ее в покое.

– Ну, я сомневаюсь, что она действительно этого хочет. Женщины редко хотят, чтобы их оставили в покое. Вы же художник, Ричард! Дайте волю фантазии! Запустите что-нибудь в небо!

Я вообразил огромную стаю воробьев, целое сонмище радостных птиц. А потом игрушечный вертолет на батарейках, который летит через лазурь и тащит за собой ламинированный баннер: «АННА-ЛОРА ДЕ БУРИЖО! Я ХОЧУ СНОВА ЗАВОЕВАТЬ ТЕБЯ!»

Вдруг мне на плечо легла ладонь Гарольда – широкая и слегка влажная.

– К сожалению, у меня презентация в десять. Но я вам вот что скажу: не все еще потеряно. Вы мне нравитесь, Ричард. И я искренне желаю вам всего хорошего.

– Спасибо, – ответил я, стараясь игнорировать поднимающуюся внутри панику: как только он уйдет, мне до конца дня будет вообще нечем себя занять. – Я излил вам душу, и мне стало легче.

– Мне очень жаль бросать вас в тяжких раздумьях, – проговорил он, глянув на часы.

Я улыбнулся:

– Вы заставили меня одеться и выйти из дома в девять утра, чтобы позавтракать с почти незнакомым человеком. Это хорошее начало.

Он сжал руку на моем плече:

– Я считаю, что вам надо бороться. Лично я без жены бы умом тронулся.

Я смотрел ему вслед, слушал его удаляющееся насвистывание и думал: «Хорошо тому, кто может сказать это в сослагательном наклонении».

Глава 11

Я вернулся в пустой дом с острейшим желанием навести чистоту. Избавиться от всего лишнего и наносного. Для начала решил выкинуть барахло из шкафа в своей комнате. Мама никогда не умела отделить вещи, действительно имеющие сентиментальную ценность, от обыкновенного хлама. Так что шкаф в бывшей детской хранил наследие человека, которым я давно не являюсь: пожелтевшие сочинения, неуклюжие фотографии со школьной дискотеки в шестом классе, медали за эстафеты, лопнувший футбольный мяч.

В корзине под горой затхлого тряпья обнаружилась стопка видеокассет с подписями: «футбольный матч», «школьная пьеса». Под ними лежала маленькая видеокамера, которую мама подарила мне после выпускных экзаменов. В детстве я развлекался записью шуточных рекламных роликов с друзьями, но один у себя в комнате я снимал фильмы иного рода – мрачные, завывающие монологи об окружающих предметах, перемежаемые вдохновленными Годаром внезапными жутковатыми врезками с нашим котом.

Самое удивительное, что зарядка для камеры нашлась здесь же, в корзине. Я воткнул шнур в розетку, размышляя, долго ли будет заряжаться прибор, которым не пользовались двадцать лет, и с недоверием посмотрел на лампочку индикатора. Лампочка вспыхнула красным, и я воспрял духом. Если моя старенькая «Сони-Бетамуви» может ожить, как феникс, значит, могу и я.

Пока заряжалась камера, я сунул в магнитофон одну из кассет с неопределенной подписью «школьная пьеса». Старая рухлядь запустилась не сразу, но когда на экране наконец возникло изображение, я узнал своего школьного друга Мэтью в педерастического вида обтягивающих панталонах и бархатном плаще.

Это был мюзикл «На некотором матраце», в котором Мэтью исполнял роль Принца Бесстрашного – безмозглого придурка в поисках невесты. Дела его в этой области шли из рук вон плохо: королева-мать назначала претенденткам заведомо невыполнимые испытания. И вот бедняга в отчаянии метался по сцене, надеясь на хорошие новости от верного сэра Генри. «Друг мой, ты проделал долгий и тяжкий путь! Ответь же, привез ли ты с собой мою нареченную?»

Я промотал вперед до момента, где сам появляюсь на сцене в образе короля Секстимуса Молчаливого. Поскольку этот герой был немым, задача моя сводилась к погоне за разными девицами по королевским покоям. Похоже, что режиссер, миссис Гринблюм, еще тогда ухватила самую суть моего характера.

Я выключил видео, чтобы не тормозить процесс зарядки, и завалился на постель. Вот уж действительно, долгий и тяжкий путь – потому что с пути истинного я катапультировался. У нас с Анной ведь все было хорошо. Мои родители до сих пор были вместе и, как ни удивительно, ее родители тоже. Я перемотал кассету на начало, приняв решение все стереть. Записать ее заново. С чистого листа.

Когда вернулись родители, шел дождь – самая подходящая погода для замысла, который я решил воплотить.

– Я хочу снять про вас фильм, – сообщил я, помогая маме убрать банки консервированных бобов в кладовку.

– О чем фильм-то?

– О долгом и тяжком пути, – ответил я, доставая камеру. – Расскажете, как вы познакомились?

Пришлось заверить их, что я просто хочу попрактиковаться, на случай если надумаю снять что-нибудь всерьез. Сначала я усадил их на оранжевый диван, но свет там был неудачный. Тогда я перевел их в кухню и заставил сесть на стулья спиной друг к другу, так что мама смотрела на холодильник, а папа на плиту.

– Решил взять нас в заложники? – спросила мама.

– Я просто хочу поговорить.

– Я его даже не вижу!

Я включил камеру.

– А зачем тебе его видеть?

– Я не собираюсь сидеть тут и говорить, если я его не вижу. Джордж, ты вообще здесь?

Папа хотел погладить ее по бедру, но вместо этого попал по локтю.

Я занял позицию в дверном проеме и навел на них камеру с мигающим красным огоньком.

– Ну ладно, – произнес я, – поприветствуем моих родителей, Эдну и Джорджа. Расскажите, как вы познакомились.

Взрыв маминого хохота.

– На пляже, – ответил папа. – На ней был красный купальник.

– Слитный, – уточнила мама.

– Я угостил ее мороженым.

– Да, тем чудесным мороженым в рожках, которым торговали с фургончика!

Я показал ее крупным планом. Мама села вполоборота, чтобы видеть папу.

– Мам, сядь на место! – Я снова перешел на общий план. – Ладно. А что потом? Как прошло знакомство с родителями?

Папа поджал губы. Мама рассмеялась:

– Он ведь там сейчас морщится, да, Ричи? Ему не понравился мой отец!

– Мне братья твои не понравились.

– Да брось, они тебя припугнуть хотели, только и всего. А мне сразу понравилась его мать. Такая красивая. И молодая. Она все время носила желтый. Между прочим, очень непростой цвет.

– Значит, родители одобрили ваш выбор?

Мамина улыбка стала шире.

– Издеваешься? – буркнул папа. – Конечно, одобрили.

Я приостановил запись и откинулся на спинку стула. Я еще сам не знал, что именно делаю, но это занятие давало мне чувство опоры под ногами. Я снимал родителей на кухне, в которой съел бессчетное количество мисок хлопьев и вымыл гораздо меньше посуды, чем следовало бы, где мне заклеивали пластырем ссадины, давали печеньки и щеткой выскребали грязь из-под моих ногтей. Бросалась в глаза дисгармония между тем, что зритель видит – двоих на стульях спиной друг к другу, – и тем, что слышит – влюбленных голубков, проживших вместе счастливую жизнь.

– А когда ты ее впервые поцеловал?

– Ричи! – Мама вспыхнула. – Ну хватит!

– Она меня сама поцеловала. – Папа снова попытался ее погладить. – На пороге у… на пороге у Ларсенов, да? Мы вместе пришли к ним на вечеринку, а потом я собирался проводить ее домой.

– Так избито – проводить девушку и поцеловать ее у порога. Я решила не дожидаться.

– Ясно. Пап, а какой у нее любимый цвет?

– Лиловый.

Мама щелкнула языком:

– Да не лиловый, фиолетовый!

– А у папы какой?

– Ну, это легко. Желтый. А любимая зубная паста – «Глим».

Я пропустил мимо ушей эту непрошеную импровизацию и продолжил расспросы:

– Пап, а какой твой подарок маме больше всего понравился?

– О-о, вот это сложно. А ты что скажешь?

– Я скажу… – Мама опять улыбнулась. – На пятидесятилетие. Поездка в Италию. – Она вздохнула. – Впечатления на всю жизнь!

Некоторое время я молчал и просто снимал, как по их лицам пробегают тени воспоминаний, как мама задумчиво смотрит перед собой, словно видя тосканские пейзажи на дверце холодильника. Потом она вынула из рукава бумажный платочек и промокнула глаза.

– А что тебе в ней больше всего нравится?

Услышав вопрос, папа взглянул прямо в камеру:

– Она добрая. Она моя глупышка. Она не закатывает мне скандалов.

– А не нравится?

– Что?

– Что тебе в ней не нравится?

– Угомонись, Ричард.

– Ой, да ладно тебе! У нас вечер признаний.

– Да, милый, говори. – Мама сложила руки на коленях. – Мне очень любопытно.

– Ну… – Папа поерзал на стуле. – Она… то есть ты не очень хорошо водишь машину.

Мама прикусила губу:

– К сожалению, даже не могу поспорить.

– А еще что-нибудь?

– Нет, – отрезал папа. – Это все.

Мама опять развернулась к нему:

– Да ладно, не может быть, чтобы все! Я лично могу назвать целый список! Он любит мурлыкать себе под нос, при этом в репертуаре у него всего одна мелодия. Он никогда не закручивает до конца крышки. Он льет жидкость для мытья посуды не на губку, а прямо на вилки-ложки, ну кто так делает?!

– Ну давай, давай, выкладывай.

– Зато он хорошо танцует. Ты прекрасно танцуешь, Джорджи. А еще он застилает постель по утрам, не многие могут этим похвастаться. А еще он меня не расстраивает. – Она умолкла и поправилась: – Вернее, расстраивает нечасто.

Папа опустил глаза.

– Может, достаточно? – спросила мама, глянув в камеру. – Мне надо ставить мясо на ужин.

– Конечно, – ответил я, не прерывая запись. – Спасибо. Папа, можешь поцеловать невесту.

– Не снимай! – предупредил он, поворачиваясь к маме.

Но я, конечно, снял.

Лиза всегда чистила зубы исключительно «органической» пастой. Любимый цвет? Коралловый. После особо выдающегося оргазма она напевает в душе. Вся она – легкость и розовые пузырьки.

Любимый цвет Анны – кремовый, не белый. Что мне нравится в ней больше всего? Как она улыбается во сне. По крайней мере раньше улыбалась. Я люблю смотреть, как жарким днем она делает ромашковый чай со льдом, подвернув рукава сорочки. Мне нравится, как она готовит пикники. Я обожаю слушать, как она перед сном читает сказки Камилле в соседней комнате. Я люблю видеть, как она преображается в Бретани, как она смотрит на море, придерживая рукой волосы на макушке, чтобы не растрепались от ветра. Мне нравилось, как она целовала меня в машине по дороге домой из гостей – слегка прикусывая мне нижнюю губу. Мне нравится, как она слушает дома классику на полную мощность стереосистемы, мне нравится, что она научила нашу дочь любить музыку – эту и всякую другую – и бесконечно танцевать, танцевать, кружась под нее. Мне нравится, когда она счастлива. Нравилось, когда была.

А Лиза? Кто такая Лиза? Я не видел ее четыре месяца, и она уже начинает казаться мне плодом воображения. Я бы подумал, что ее и не было никогда, если бы не мог в секунду воскресить в памяти текстуру ее кожи, страсть наших прикосновений.

Сейчас я находился в каком-то часе езды от ее нового обиталища. В других обстоятельствах это было бы искушением.

Полгода назад, знай я, что Лиза Бишоп совсем близко, я не смог бы на месте усидеть, не то что спокойно играть в карты с родителями. Но я находился в родительском доме, и единственной женщиной, которая спала здесь, открывала кухонные шкафы и знала, где мама хранит почти не используемый запас молотого кофе, была моя жена. В старших классах я встречался с девушками на их территории. Только Анна спала на моей узкой кровати под плакатом с «Грязным Гарри» и ни разу не предложила его снять.

Лиза понятия не имела, какая у меня любимая зубная паста и что я питаю слабость к клубничному молоку, а также что при наличии свободного времени я готов перегладить все постельное белье, как заведено в доме де Бурижо. Она не видела, как моя мать стоит в кухне босиком и в цветастом халате и отсчитывает витаминки в таблетницу. Она никогда не заклеивала пластырем разбитую коленку моей дочери. Зато она знала, что непосредственно перед оргазмом мне нравится палец в заднем проходе и что я не возражаю, чтобы мне залезли в ухо языком. Она знала, что во время минета мне нравится поглаживание мошонки ладонью и нравится, когда она вслух озвучивает все, что я делаю с ней в постели. Ну и что, собственно? Анна тоже все это знала. Любимые места для секса с Лизой у меня были другие, не те, что с Анной, – но это же была Анна, она сама была другая. Моя жена тоже знала мои маленькие странности – с одной лишь разницей: с Лизой я мог попробовать что-то новое, однако неизменно пресекал все попытки Анны выйти за грань привычного.

Хотел бы я быть человеком более благородным и менее предсказуемым, хотел бы я не путать любовь с физическим влечением. Это свойственно двадцатилетним, растерявшимся, слабым. Лиза ушла из моей жизни, и вот я уже сам не знаю, любил ли ее. Мне жутко думать, что нет. Я очень хочу, чтобы Анна меня простила, но и Лизу в глубине души никак не могу отпустить.

После ужина опять смотрели новости – и, конечно, главной темой был Ирак. Репортаж начала Самира Ахмед:

– Американские слова о «смене режима» в Ираке непонятны как мировому сообществу, так и самим американцам. С нами в прямом эфире из Мичигана инспектор ООН по вопросам вооружения Скотт Риттер. Вы нас слышите, Скотт?

– Да, добрый вечер, Самира.

– Поправьте, если я ошибаюсь: прошло полтора месяца с момента, когда президент Буш объявил пять условий, необходимых для мирного разрешения конфликта между США и Ираком.

– Совершенно верно.

– И, насколько мне известно, тогда впервые прозвучала фраза о «смене режима».

– Не совсем. Выражение «смена режима» в последнее время используется так широко, что может означать что угодно. В апреле Буш еще требовал обязательного ухода Саддама. Но, после того как Конгресс принял резолюцию по Ираку, все изменилось. Теперь Буш допускает, чтобы Саддам остался у власти, если он выполнит пять требований резолюции.

– Вы не находите, что это слишком туманно?

– Да, слова президента оставляют большое пространство для интерпретации. То есть в самой формулировке заложена возможность изменения политики в этом вопросе. Мое личное мнение: наивно полагать, что Хусейн выполнит хотя бы малую часть этих требований.

– А что вы сами вкладываете в понятие «смена режима»?

Эксперт на экране помедлил с ответом.

– То, что вкладывалось в него изначально, – наконец ответил он. – Уход Саддама.

В комнате зазвонил мой телефон.

– Если это Камилла, дай нам с ней поговорить, – попросила мама, не отрываясь от телевизора.

Как только я вошел в комнату, телефон перестал звонить. На экране высветился пропущенный вызов от Жюльена. Я закрыл дверь и набрал его номер.

– Хэддон, где тебя носит?! – рявкнул Жюльен вместо приветствия. – Я уже думал, они тебя убили! Даже жене твоей звонил!

– Черт, вот это ты зря… – Я опустился на кровать. – Она нашла письма.

– О господи, – выдохнул Жюльен. – Ну, ты болван!

– Согласен.

– И что теперь?

– Теперь она со мной не общается. Выгнала из дома. Но я не могу… Короче, с картиной никаких проблем. Только покупатели чокнутые.

– Убедился, что это не Лиза?

– Убедился, – промямлил я, стряхивая с постели крошки от крекера.

– Но ты с ней встретился?

– Нет, Жюльен, – тихо ответил я. – Я не встречался с ней в Лондоне. Я пытаюсь вновь стать приличным человеком – хотя никто моих усилий не замечает.

– И как же Анна обнаружила письма?

– Знаешь, не надо сейчас…

– Ладно. Извини. Я просто хотел убедиться, что покупатели не взяли тебя в заложники.

– В каком-то смысле, взяли. – Я оперся спиной на стену. – Телепатическим путем. Вживили мне жучки в мозг.

Жюльен усмехнулся.

– Вот что, Ричард. Тебе пришло еще одно письмо.

– Да ладно… От нее?

– Похоже, что да.

Я закрыл лицо руками. Пятое. Это уже пятое. У американцев действительно странная манера сообщать о смене режима.

– Знаешь, мне плевать. Читай! Давай, прочти мне.

Звук разрываемой бумаги.

– Слушай, – сказал Жюльен и начал читать:

Дорогой Ричард!

Вчера я шла мимо галереи и увидела одну фотографию. Она навела меня на мысль, что ты мог бы сделать. Или напомнила о тебе. Пожалуй, это одно и то же. Я знаю, ты не особенно интересуешься фотографией, но этот снимок был необыкновенный: старая парусная лодка посреди кукурузного поля, а на ней пугало. Фотография, черно-белая, выглядит вовсе не постановочной – как будто мир сам вырос вокруг лодки. Очень красиво. Жаль, что тебя не было со мной, интересно было бы узнать твое мнение.

В общем, признаюсь: мне тебя не хватает. Мы с Дэйвом назначили дату свадьбы, двадцать первое июля. И все сразу стало таким определенным! Я почувствовала, что скучаю. Ты должен понимать это лучше меня, я ведь никогда не была в браке. Я чувствую, что мы прощаемся навсегда. То есть, конечно, мы уже попрощались, и давно… только что мне делать с недостающей частью? Что мне делать с той частью себя, которая скучает по тебе и видит сны о другой жизни?

– Стоп, – прервал я с закрытыми глазами. – Достаточно.

– Ты уверен? – Жюльен шуршал бумагой. – Тут еще на второй странице…

– Не надо. – Я встал. – Так продолжаться не может. Это неправильно.

– Она колеблется.

– Нет. Она просто эгоистка. Будь добр, выброси письмо. Не надо его хранить.

– Серьезно?

– Да. С меня хватит. Она продолжает устраивать мне проблемы, а ведь мы даже не встречаемся. – Я машинально потянулся к нагрудному карману, хотя давно бросил курить. – Мне надо что-то сделать. Что-то очень крутое.

– Например?

– Одних извинений недостаточно. Нужна смена режима.

– Не знаю, что ты под этим подразумеваешь, но когда я был с Алехандро, я начал есть кинзу.

– Спасибо, это очень ценная для меня информация. Забегу к тебе, когда вернусь.

Нажав на отбой, я тут же понял, что сформулировал последнюю фразу неправильно. Следовало сказать «если».

Родители продолжали смотреть телевизор. Я с мрачным видом сел на диван и включил камеру. Мама повернулась ко мне.

– Милый, я же хотела поговорить с Камиллой!.. Господи, опять ты со своей штукой?

– Это была не Камилла. И да, я опять со штукой.

– Зачем снимать, как мы телик смотрим? – спросил папа. – Кому это интересно?

Я навел на него камеру.

– Прошу ответить на вопрос. Как сделать так, чтобы любовь не угасла?

– Милый, у тебя что-то случилось? – Мама потянулась за пультом.

Я снял ее лицо, потом папино.

– Да.

– Милый, что с тобой?

Мама подошла и села рядом со мной. Я снял ее лицо, ее руку, как она убирает диванную подушку, чтобы обнять меня.

– Может, все-таки выключишь камеру?

Родители внимательно смотрели на меня в мерцающем свете телеэкрана.

– Как мне быть? – сдавленно спросил я. – Что я наделал…

Мама прижалась ко мне лбом. Она не стала задавать вопросов.

– Тебе надо действовать, пока не поздно, – сказал отец. – Хватит тут штаны просиживать.

Мама гладила меня по спине. Я выключил камеру.

Ночью я опять не мог заснуть. Все думал, где и как мы с Анной подводили друг друга и как с этим справлялись. Сперва наши прегрешения были невелики – опоздания в аэропорт, прерванный из-за работы отпуск, не тот поворот, забытый в такси телефон, севшая в сушилке рубашка. Но теперь никакой шоколад, тюльпаны, номер в уютном отеле на выходные – ни один старый добрый способ из брачного арсенала не мог спасти мое положение.

Всю ночь я думал, что бы такого сделать – составить говорящий плей-лист, записать признание на видео? Главное, чтобы она не могла меня остановить. Я даже рассматривал вариант написания стихов, спаси боже. Около трех часов мне пришла в голову идея заставить Лизу дать письменные показания, что я ни разу ей не ответил, – тогда-то я и осознал, что зашел в тупик и пора на боковую.

Сны мои были сумбурные и отрывистые – перед глазами вставали отдельные яркие моменты. Выражение лица Анны, когда мы впервые заглянули в памперс нашей новорожденной дочери, – при виде похожей на смолу черной субстанции у нее в глазах вспыхнул такой ужас, что мы оба рассмеялись. Анна натягивает чулок, сидя на краю постели, а потом встает и окидывает себя быстрым взглядом в зеркало, прежде чем уйти на работу. Анна тыкается носом в мою грудь и говорит, что от меня воняет.

Я проснулся рано утром и резко сел, уставившись на противоположную стену свой маленькой комнаты. Недосып компенсировался четкой уверенностью в том, что мне нужно делать.

Смена режима. Смена режима! Наконец-то у меня родился план. Если я хочу снова завоевать сердце Анны, помимо многочисленных мелких изменений в характере и поведении я должен сделать одну конкретную вещь. Так я дам ей понять, что сожалею о прошлых ошибках и хочу все исправить.

Анна не остановила меня, когда я решил выставить «Медведя» на продажу. Я не остановил себя, когда начал встречаться с Лизой – это Лиза остановила меня. Но я мог исправить предыдущую ошибку и вернуть «Медведя» на место. Он может висеть только в нашем доме.

Продав картину, я забыл об Анне-Лоре дважды. Один раз в объятиях другой женщины и один раз в собственной голове. Я заберу картину. Я докажу, что могу все вернуть: нашу влюбленность друг в друга, слова без подтекста, юность, искренний смех. Я могу, и я это сделаю. Пока Анны не было рядом, я влюблялся в нее. Влюблялся в нее заново.

Глава 12

На часах была половина шестого, я спал всего два часа.

Я принял душ, оценил собственную вменяемость и отправил Жюльену сообщение: «Еду забирать медведя, извини, не стоило его продавать. Все тебе/им возмещу».

Потом я отключил телефон, чтобы не отвлекаться от своей миссии на чтение града разъяренных посланий.

Я оставил спящим родителям записку, состряпал завтрак из того, что нашлось в холодильнике, и в шесть утра выехал из дома. К дому номер пять по улице Уэллс-Райз я прибыл через час. Сидя в машине, задумался, не сообщить ли о себе по телефону, прежде чем жать на дверной звонок. Потом вспомнил, что между нами должна быть космическая связь, и уверенно зашагал к дому.

Все будет хорошо. Если кто и может понять круговорот ошибок и прощений, то это континуисты гомосексуальной ориентации.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Дэйв в белых тайских рыбацких штанах и кардигане на голое тело.

– Надо же, Ричард, какой сюрприз! Дэ-эн! У нас гости!

Дэйв улыбался, не разжимая губ, и не произнес больше ни слова, пока не появился Дэн.

– О, какая неожиданность, – сказал Дэн, нарисовавшись в дверях.

– Будет немного сложно, мы еще не успели сделать утреннюю аштангу, – предупредил меня Дэйв.

– Я ненадолго, – заверил я, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Еще раз извините, дело в том…

– Нет-нет, – перебил меня Дэйв. – Все в порядке. Спонтанность – краеугольный камень творческого процесса. Просто мы более восприимчивы к созидательным энергиям после утренних асан. Но ничего, вы все равно проходите.

Я снял обувь и проследовал за ними в гостиную. «Медведь» висел над тахтой в левой половине комнаты.

– Хорошо смотрится, правда? – заметил Дэн, проследив за направлением моего взгляда.

– Э-э, да… Я, собственно, затем и пришел… – Я сунул руки в карманы. – В общем, мне очень нужно выкупить свою картину обратно.

Дэйв с изумленным видом оглянулся на Дэна.

– Я сейчас все объясню, – быстро заговорил я. – Понимаете, я в принципе не собирался ее продавать, я…

– Погодите… – Дэйв недоуменно помотал головой. – Это сейчас выше моих сил, я должен сделать чатурангу.

Он рухнул на пол, завис в странной позе с упором на ладони и пальцы ног и через некоторое время выпрямился, молитвенно сложив руки.

– Мне нужно выкупить у вас картину, – повторил я, не зная, куда девать собственные конечности. – Я понимаю, что это непрофессионально, и я возмещу вам все расходы. Просто мне вообще не стоило ее продавать. Она дорога мне как память и очень, очень нужна.

– Все это тревожно, – проговорил Дэйв. – Я испытываю беспокойство.

– Ребят… – сказал я. – Джентльмены. Может, все-таки… Знаете, я притащил сюда эту картину из самой Франции, у вас нестандартный взгляд на мир, ну что поделать. Полагаю, именно вы наверняка меня поймете… отнесетесь к моим мотивам с уважением… В общем, картина… она должна вернуться в свой дом. – Я лихорадочно подбирал достаточно «эзотеричную» формулировку. – Туда, где ей назначено быть. Здесь не ее место.

– Нет, вы не правы, – возразил Дэйв, опуская руки. – Мы консультировались с Амирой, энергетика очень позитивная.

Я не сдавался.

– У меня много других картин. В том числе не выставленных в галерее! Я пришлю вам каталог с фотографиями, выбирайте, отдам любую!

Дэн и Дэйв переглянулись.

– Ричард, боюсь, вам придется дать нам возможность немного посовещаться наедине.

– Ладно. – Я покосился на дверь. – Только далеко я не уйду.

Меня усадили на диван и выдали миску теплой воды с лимонным соком – напитком, крайне полезным для тех, у кого внутри слишком много огня.

Лимонная бурда оказала на меня неожиданно успокаивающий эффект. А может, причина заключалась в том, что я впервые за много месяцев знал, что делаю. Я совершил ошибку, продав картину, и теперь намерен ее исправить. Я человек, который превращает плохое в хорошее. Прихлебывая теплую жидкость, я смотрел на свою картину, и внутри у меня росла уверенность. Мы с «Медведем» возвращаемся домой.

Дэн и Дэйв возникли передо мной минут через пятнадцать. Дэйв успел надеть под кардиган футболку, а Дэн держал в руках какую-то явно тяжелую скульптуру, завернутую в потрепанное мексиканское покрывало.

– В общем, мы посовещались и решили. – Дэйв привалил скульптуру к дивану. – Мы уважаем ваши чувства, но вернуть картину не можем. Это противоречило бы всем принципам континуизма.

– Ничто не должно быть обращено вспять, – изрек Дэн, опускаясь на диван.

– Ничто, – эхом повторил Дэйв.

Оба умолкли. Я старался не глядеть на предмет, прислоненный к дивану.

– А если оформить возвращение как дар? – Я все еще не мог поверить в их упрямство. – Как благотворительность? Я готов перечислить любую сумму в фонд, который вы укажете.

– Предложение очень щедрое, Ричард, – заметил Дэн, – но «Медведь» должен остаться здесь. Такова его судьба. По воле случая Дэйв оказался в тот вечер в Париже. Ему были знаки. Если мы отправим картину назад, едва приняв ее у себя, это будет…

– Пораженчество, – закончил за него Дэйв, качая головой.

– Ошибка, – прибавил Дэн.

Я закрыл глаза. Если бы только пробиться через весь этот прихиппованный бред! Ведь есть же у нас что-то общее, в конце концов, мы с ними двуногие прямоходящие!

– Хотите репродукцию? – в отчаянии предложил я. – Или копию! Я могу написать вам копию!

– О нет, – отрезал Дэйв. – Искусство должно быть честным. Верным себе.

– Кстати говоря, мы бы хотели сделать вам подарок. – Дэйв сдернул покрывало с монумента у дивана. – В знак благодарности. Мы бы хотели, чтобы вы увезли ее домой.

Я в ужасе вытаращился на обсуждаемое произведение – некую помесь африканской богини плодородия, лоскутного одеяла и тотемного столба. Это была деревянная женщина с двенадцатью огромными грудями, причем из каждого соска торчала голубая пластиковая соломинка. Голову на длинной шее украшали два глаза из донышек от зеленых пивных бутылок и корона из автомобильных номерных знаков, относящихся к штатам американского Среднего Запада.

– Это Нгендо, – представил Дэн. – Богиня-мать.

– Она поведет вас домой, – добавил Дэйв, кивая.

– Короче. – Я отставил лимонную воду. – Никуда она меня не поведет. И я ее никуда не потащу. Я пришел за картиной. Вот за этой вот. Я заплачу за нее в двойном размере. Ну ладно, в двойном не заплачу, но вы послушайте. Я что хотите за нее сделаю. Я написал ее для жены, я сделал глупость, продав ее, и теперь должен ее вернуть.

Хозяева дома смотрели на меня, поджав накрашенные бальзамом губы и сложив руки на коленях.

– Э-э… – Дэн подбирал слова. – Боюсь, вам не до конца понятен символизм нашего жеста. Нгендо – защитница. Она – могущественная жизненная сила, которую очень хорошо иметь в доме.

– Я не повезу жене вашу гребаную богиню плодородия! – рявкнул я и сбавил тон: – Простите. – Я опустил глаза, борясь с усталостью, беспомощностью и жутким чувством, что ничего у меня не выйдет. – Я написал эту картину, когда жена была беременна нашим первым ребенком. Единственным ребенком. Именно поэтому скульптура богини плодородия была бы… Прошу вас. Умоляю. Верните мне картину.

Они молчали. Дэн взял Дэйва за руку. Они многозначительно переглянулись.

– Спасибо за то, что раскрыли нам душу. Поделились самыми сокровенными, искренними чувствами. Но нам самим пришлось проделать очень большую работу, чтобы одолеть своих внутренних демонов. И мы добились этого, лишь двигаясь вперед в гармонии со своей истинной природой. Поступиться своими принципами из-за вашей ошибки… – Качая головой, он погладил Нгендо по голове.

Я почувствовал, что у меня начинает дрожать подбородок.

– Ну пожалуйста, люди…

Я устало посмотрел на деревянного уродца. Будь Анна сейчас со мной, мы бы с ней помирились от одной абсурдности происходящего. Однако без картины я не мог предъявить ей никаких доказательств: ни серьезности своих намерений, ни того, что я вообще решил все отыграть назад и стать примерным мужем.

– Ой, чуть не забыл! – Дэн вскочил с места.

Он выбежал в кухню и вернулся с маленьким пластиковым пакетиком, наполненным ярко-розовым порошком.

– Вот! Это кумкум, посыплете ей на голову.

– Это сделано из куркумы, – пояснил Дэн. – У вас аллергии нет?

– Я не могу! – запротестовал я. – Я не могу взять эту штуку домой!

– Нет, вы должны.

– Пожалуйста!

Я сам удивился своему голосу – писклявому и хнычущему, он эхом прозвучал у меня в ушах. Но Дэн и Дэйв были непреклонны. После тридцатисекундного молчания я понял, что пора выбросить белый флаг. Даже если я сейчас сорву картину со стены, вынести ее за порог мне все равно не дадут – их двое, и у них явно низкий холестерин и превосходные рефлексы.

Я встал. Посмотрел на картину. Потом на Хреновину. Постучал пальцем по короне из номерных знаков.

– И что, она реально может склеить то, что разбито?

– Конечно! – воскликнул Дэйв, тоже поднимаясь. – Мы вам поможем погрузить ее в машину.

Пока я обувался, они вытащили Нгендо из дома. На лобовом стекле моей машины желтел свежий штрафной талон за неправильную парковку.

– Не расстраивайтесь, Ричард! – Дэйв приобнял меня за плечи. – С ней ваши дела сразу пойдут лучше.

Проклятие. Скверна. Поражение. Ад. Как они могли все мне испортить, ну что они за люди? Картина ведь для них ничего не значит!

Впереди у меня был намечен еще один визит, и уж на этот раз я собирался добиться поставленной цели. На заднем сиденье, закрепленная сразу тремя ремнями, возлежала деревянная женщина более метра высотой, и в такой компании я отправился по адресу Челкот-роуд, 17. Именно с него приходили письма от Лизы.

Это было совсем недалеко – через парк на Принс-Альберт-роуд. В детстве мы вечно донимали продавца в лавочке на углу: «А у вас есть принц Альберт в банке? А ну выпускайте!»[18]

Сердце колотилось, мокрые ладони прилипли к рулю. Это еще не конец. Если сейчас я все сделаю и не сломаюсь – значит, смогу найти выход из этого кошмара. Верну себе способность к прежним чувствам. Напишу письмо Дэну с Дэйвом. Придумаю способ до них достучаться.

Я встал перед домом номер семнадцать и дрожащей рукой вынул из бардачка пачку писем. Тут я тоже не стал утруждать себя предварительным звонком. Номер я все равно удалил, так что не смог бы позвонить, даже если бы захотел.

Я немного посидел, глядя через стекло на дом. На его дом. Таунхаус, нижний этаж выкрашен бирюзовой краской, два верхних – кирпичные. Под одним из окон – подвесной цветочный горшок. Нет, реально цветочный горшок, честное слово, причем с цветами! Я сразу же поймал правильный настрой, схватил письма и пошел. Значит, теперь она цветочки выращивает. Сейчас начало девятого, она еще дрыхнет небось, сибаритка. Ничего, плевать. Раз уж я принял решение, я доведу дело до конца. Как гребаный континуист.

Я сглотнул, борясь с тошнотой, и поднялся на крыльцо. «Это ради Анны, придурок. Ради твоей собственной жизни». Я одернул пиджак, поправил мятую-перемятую рубашку. Заставил себя не думать о взмокших ладонях и подмышках. И нажал на кнопку звонка.

Я стоял и смотрел на дверь, стараясь не замечать кадку с анютиными глазками у крыльца. Я не выносил анютины глазки. Фиолетовый – цвет психопатов, ну кому захочется каждый день видеть перед своим домом вот это неоновое пятно?!

Немного подождав, я позвонил еще раз. Наконец за дверью послышались шаги. Легкие. Девичьи. Ее. Я прикрыл глаза и усилием воли заставил себя остаться на месте. Если бы я мог сейчас провалиться сквозь землю, я бы так и сделал.

Глазок приоткрылся и после некоторой паузы захлопнулся. Она стояла за дверью и не открывала мне. Я снова позвонил. Наконец, дверь распахнулась – и вот она, Лиза. Абсолютно сногсшибательная, хотя, очевидно, только что встала с постели. В белом вафельном халате поверх каких-то розовых рюшечек, с длинными растрепанными волосами и все теми же веснушками. Она смотрелась по-дурацки обворожительно. На ногах у нее были леопардовые домашние тапки с болтающимися помпонами.

Лиза прикрыла рот рукой и покраснела.

– Ричард! – прошептала она. – Ты что здесь делаешь?!

Я стоял перед ней, сжимая ее письма.

– Тебе сюда нельзя! – Она воровато оглянулась. – Почему ты не позвонил?!

– Нельзя? Да ладно! – Я встал на цыпочки и посмотрел ей через плечо. – Почему нельзя? Тебе же можно присылать мне домой свои паршивые письма!

– Я высылала их не домой.

– Ты выходишь замуж! – Я красноречиво помахал перед ее носом стопкой желтых конвертов. – Какого черта вообще мне писать?!

– Не знаю. – Она сделала маленький шажок в мою сторону. – Я беспокоилась за тебя. И хотела продолжать общаться.

– Какое общение, я тебе ни разу не ответил!

Видимо, я чересчур повысил голос, потому что она опять оглянулась.

– Может, где-нибудь посидим? – предложила она, плотнее запахивая халат.

– Нет уж.

Я сунул письма в ее нагрудный карман. Карман оказался менее глубоким, чем я думал, и письма пришлось туда действительно запихивать. Я почувствовал тепло ее тела, близость ее груди.

– Ричард, – проговорила она, касаясь моей руки.

– Даже не думай. – Я отпрянул. – А он в курсе, что ты мне пишешь, Дэйв твой? – Я бросил взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. – Он думает, я твой старый друг?

– Дай мне пару минут, тут есть одно место за углом. Или лучше в парк?

– А, ну да, в парк, гулять, предаваться воспоминаниям и все такое, чтобы ты потом вздохнула: «Ах, я бы так хотела поцеловать тебя, но не могу». Ты мне это предлагаешь? – Я посмотрел на нее с ненавистью. – Я пытался покончить с тобой! Как ты и хотела. И у меня уже начало выходить, но ты нашла способ пролезть обратно в мою жизнь!

– Это же просто письма, – тихо ответила она. – Я не думала, что ты…

– Что я что?! Ты нарочно не даешь себя забыть! Ты хочешь жить тут в миленьком домике с кошмарными анютиными глазками и время от времени закидывать в мою жизнь очередную бомбу! И знаешь что? Я хочу тебя забыть! Ты уже не вызываешь у меня никакой симпатии!

– Но я ведь ничего не сделала!

– Ты написала, что скучаешь!

– Ну… – Она сжала ворот халата. – Я думала, тебе это будет приятно.

– Я поставил под удар свой брак, ты сама меня бросила и теперь, значит, засомневалась в своем решении?!

– Я не говорила, что сомневаюсь! – Она повысила голос. – Только что скучаю. В этом нет ничего предосудительного. И не ври, что ты по мне не скучал.

– О, скучал, еще как. Так скучал, что пустил всю жизнь псу под хвост. Жена со мной не разговаривает. Я живу у родителей. По вечерам… по вечерам я играю с ними в карты! Короче, мне теперь не хватает многого, не только тебя. Так что бери свои письма и исчезни. На этот раз по-настоящему. Друзьями мы с тобой никогда не были и не будем. Не пиши мне, не звони, пропади пропадом. Мне неинтересно, как ты живешь, и я не хочу, чтобы ты знала, как живу я.

Она мялась в дверях, сжимая отвороты запахнутого у горла халата. Лицо у нее было грустное, по своему обыкновению она закусила губку, склонив голову набок.

– Значит, твоя жена все-таки узнала…

От возмущения я чуть дар речи не потерял:

– Пошла ты! Посмотрим, сколько ты будешь хранить верность своему пижону, а потом я невинно похлопаю глазами и сочувственно спрошу: «Ой, а он что, все-таки узнал?»

– Я никогда перед тобой не притворялась! – выпалила она, сверкнув глазами. – Я никогда не делала вид, что хочу увести тебя из семьи! Я ни в чем не виновата, и нечего перекладывать свои проблемы на мою голову!

Я покачал головой.

– Поразительно… А я и правда уже жалею. Жалею, что вообще с тобой связался. Ведь наши отношения с самого начала были ошибкой?

– Я не считаю их ошибкой. – У нее навернулись слезы. – И ты тоже.

– Ты – карусель. Одна краткая минута удовольствия. Никакой ответственности. Вверх и вниз, и вниз, и вниз.

У нее задрожал подбородок.

– Зачем так делать? Мы могли бы поговорить по-хорошему. Ты бы мне все рассказал. Я же всегда была добра к тебе, я никогда не врала.

– А, так ты хотела дать мне бесценный совет, как помириться с женой?

Она поджала губы. На лестнице послышались шаги.

– Это он? – спросил я. – Познакомишь?

Лиза покраснела и схватилась за дверь.

– Что, занервничала? Ты погоди, я тебе еще писать начну. Испорчу тебе жизнь, как ты мне.

– Мне очень жаль, что ты так себя повел. – Она отступила назад в дом. – Но сделанного не воротишь. Я больше никогда не напишу тебе. Живи счастливо, Ричард. Ты меня расстроил.

И, еще раз оглянувшись, она захлопнула дверь перед моим носом. Я смотрел, как она проходит в гостиную и задергивает шторы на окнах, выходящих на улицу. Хотел подслушать, о чем они говорят, но не смог разобрать слова. Тогда я пнул кадку с анютиными глазками. На кирпичную дорожку вылетел ком земли. Я наклонился, взял кадку, перевернул и тряс до тех пор, пока не выпотрошил до дна, рассыпав под крыльцом землю, удобрения и фиолетовые цветочки с корнями.

Расстроил я ее! Ха! Нет уж, я собирался ее разозлить!

Я стоял и любовался делом своих рук, пока меня не начала бить дрожь. Все, я добился чего хотел: если только у нее нет непреодолимого влечения к международной почте, писать она мне больше не будет.

Однако хотел я не только этого. Я хотел разрешения на счастье, заверения, что все теперь будет хорошо. Я хотел ломоты в коленях от стояния на полу у ванны, в которой плещется моя дочка. Я хотел наблюдать за Анной, когда она болтает о чем-то на вечеринке у друзей. Хотел смотреть, как она раздевается перед шкафом, видеть два желобка вдоль позвоночника на ее обнаженной спине. Хотел чувствовать ее тело всей кожей, прижимать ее к груди, вдыхать аромат ее волос, хотел, чтобы ее дыхание щекотало мне шею. Я стоял под дверью бывшей любовницы, и у меня не было ни картины, ни четкого понимания, что делать дальше, зато была непоколебимая уверенность в том, что я хочу вернуть Анну-Лору.

Глава 13

Я ехал назад в Хэмел-Хэмпстед, радуясь тому, что могу вцепиться руками в руль и тем самым унять их дрожь. Все пошло совсем не так, как я планировал. Наша встреча была достаточно краткой, чтобы Лиза продолжала оставаться в моем сознании чем-то вроде галлюцинации, но и этого хватило, чтобы как следует расшатать мои нервы. И все же цели я достиг. После моей выходки она точно не захочет больше со мной общаться.

Однако я так и не вернул картину. А ведь собирался доблестно пересечь Ла-Манш с «Медведем» и поразить Анну не только наглостью жеста, но и осязаемым результатом.

В итоге предъявить мне было нечего. Но и оставаться у родителей я больше не мог. Анна-Лора – женщина интеллектуально развитая. Она адвокат, черт побери. Нельзя давать ей возможность слишком долго размышлять в одиночестве.

Я добрался до места, выскочил из машины и влетел в гостиную. Мама в халате натирала полиролем журнальный столик.

– Бог ты мой, где пожар? – спросила она, подставляя мне щеку для поцелуя.

Папа сидел на кухне и жевал хлопья с молоком. Я сунул руку в пачку и стал грызть всухомятку. Мама пошла за мной и остановилась в дверях, прислонясь к косяку.

– Я еду домой, – сообщил я с полным ртом.

Папа опустил ложку.

– Так вы с Анной поговорили?

Я не ответил и полез в холодильник за апельсиновым соком. Мама почуяла в воздухе напряжение и ушла орудовать тряпкой и полиролем на безопасном расстоянии.

– То есть ты решил просто так взять и вернуться? – уточнил папа.

– Да. Я ее муж.

Папа состроил недоверчивую гримасу:

– Надеюсь, ты хоть придумал, что делать. – Скрестив руки на груди, он внимательно посмотрел на меня и вздохнул: – Не придумал… Эх, Ричи… Лишь бы она смогла тебя простить.

Собираясь на выход, я притормозил у маминого «рукодельного» шкафа – узкого закутка рядом с гостевой спальней, набитого упаковочной бумагой, лентами, блестками и прочей мишурой. Я взял несколько листов синей бумаги, тюбик клея и детские ножницы и засунул все это в сумку. Заодно прихватил кассету с видеозаписью родителей и камеру. Для меня это было все равно что взять с собой их портрет – старенькую карточку с потертыми краями. Отчаянный поиск опоры.

Мама проводила меня до машины и сунула мне целлофановый пакет печенья и сэндвич с индейкой.

– Я положила побольше майонеза. И еще вот это возьми. – Она сняла с плеча чехол для фотоаппарата. – Он, конечно, не идеально подходит, но все-таки твоя камера должна влезть.

Я обнял ее.

– Спасибо.

Папа тоже вышел к машине и многозначительно посмотрел на меня.

– Давай, сынок, – сказал он, обнимая маму за плечи.

Часы показывали десять часов семнадцать минут, и перспективы мои были безрадостны. Я поскорее сел в машину, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

Путь на пароме тянулся бесконечно. В будний день народу на палубе собралось гораздо меньше, чем по дороге туда. Я купил две газеты – одну бульварную и одну приличную, и в обеих между строк читалось: «война, война, война».

Три часа спустя, просветившись последними кретинизмами, совершенными под руководством Буша, я достал награбленное из матушкиного рукоделия и принялся за импровизированный повинный дар – синего медведя-оригами.

Конечно, я хотел, чтобы фигурка напоминала плюшевого мишку, но из занятий с Камиллой научился делать только гризли. Если на пароме по чистой случайности не оказался специалист по оригами, гризли мне и придется обойтись.

Конечно, истинные пуристы от оригами не используют клей, но мы с Камиллой им никогда не гнушались. Пухлые розовые слоны на мобиле в детской, удивленная панда, подаренная мне на день Отца, конические черепашки, рассованные по цветочным горшкам – все это держалось на детском клее с блестками. И, видит бог, мне бы не помешало сейчас нечто, способное склеить мою жизнь.

Спустя шесть часов, два стаканчика чая и один экстра-длинный хот-дог мы прибыли в порт Сен-Мало. В серых туманных сумерках город-крепость производил гнетущее впечатление: каменные дома с крутыми крышами стояли плечом к плечу и смотрели осуждающе, враждебно. Я сразу представил лучников за зубцами стен, людей с мешками навоза, поджидающих меня, блудного мужа на пути домой.

Едва я выехал из порта на серпантин, мое нервное напряжение подскочило до уровня, близкого к дизентерии. В числе прочего я рисковал вовлечь в конфликт все поколения нашей семьи. Если Анна устроит скандал, если разругается со мной в присутствии родителей и Камиллы, назад пути не будет.

Хотя Анна никогда не признавала открыто, по некоторым ее обмолвкам я делал вывод, что ее отец соблюдал распространенную французскую традицию, именуемую cinq à sept[19]. Работа в офисе до пяти, потом сладость короткой встречи с любовницей, а в семь домой к жене, семейству и телячьим отбивным. Кстати, подобной формой внебрачного досуга не брезгуют не только французы, но и француженки – особенно утонченные и безукоризненно элегантные дамы вроде Инес.

Но это еще не значит, что нам с Анной можно устраивать сцены при ее родителях. Это лишь усугубит проблему. Я решил подождать Анну на поле для гольфа недалеко от дома, пусть сама решает, выходить ей или нет. А не выйдет, придется мне, как волку, дуть на стены, пока они не рухнут.

Прежде чем звонить, я сделал круг почета у дома. Старенький «Лендровер» де Бурижо стоял на своем месте. Поскольку на второй машине уехал я, все семейство точно в сборе.

Я проехал улочку до конца, развернулся и встал под соседскими лавровыми деревьями. Тронул пальцами лоб, середину груди, слева и справа от сердца – вроде примерно так полагалось креститься. Взял телефон. Перекрестился еще раз. И набрал сообщение:

«Анна, надо поговорить. Жду на улице».

Я положил телефон на пассажирское сиденье и приготовился ждать.

Но телефон немедленно запищал:

«ЧТО???»

«Я на улице. Стою у соседнего дома. Надо поговорить».

Молчание.

Десять лет назад в такой ситуации я бы привлек к себе внимание, бросая камушки в окно ее спальни.

«Ты серьезно? Ты правда сюда приехал?»

Я не стал пускаться в объяснения и написал: «Да».

Я чувствовал, как она пышет злостью.

«Очень плохо. Выйду через пять минут».

Я выдохнул, глубоко вдохнул, потом зажал одну ноздрю, как учили на курсах подготовки к родам. Дыхательные техники не помогали. Съеденный на пароме хот-дог тоже. В голове, в сердце и в кишках у меня был полный кавардак.

Через несколько минут я услышал шаги по гравию. Сжимаясь от страха, я выполз из машины. И вот она передо мной, в яркой блузке, зауженных брюках и коричневых туфлях, в которых обычно ходит в офис. Красивая, элегантная и очень рассерженная.

– Что ты здесь делаешь? Позвонить не мог?!

Я дождался, когда она подойдет поближе.

– Мог, но ты бы запретила мне приезжать.

– Вот именно! Чтоб тебя, Ричард! Мы там обедать садимся. И что мне теперь делать? Привести тебя с криком «Сюрприз»?!

– Я не мог не приехать. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Я пытался вернуть «Синего медведя».

– Что?!

– Сорвался обратно в Лондон и умолял покупателей продать мне его назад. Просто знай, я хотел, чтобы он остался у нас. Я не должен был его…

– Ты правда за ним поехал?

– Ну да. – Я полез в карман за медведем-оригами из синей бумаги. – Только безрезультатно… Ты не представляешь, что это за люди. У них какая-то там странная религия…

– Так ты его забрал?

Я поник:

– Нет. Но я сделал для тебя вот это.

На раскрытой ладони я протянул ей бумажного медведя. У него был короткий хвост, поникшая мордочка и очень виноватый вид. Некоторое время Анна молча смотрела на него. Потом взяла в руки. Изучила тщательно сложенный и склеенный крошечный нос, круглые ушки. Перевернула… и засунула к себе в карман.

– Зачем ты приехал? Серьезно, ты хоть подумал, как я все это объясню родителям?

– Подумал.

– И?

– Не знаю. Может, мы с тобой уедем на пару дней и все обсудим с глазу на глаз?

– В твоем репертуаре! – Анна со злостью пнула камешек. – Ты эгоист! Ты такой эгоист, даже сейчас! Нет, мы сочиним какую-нибудь отговорку. Тебе надо в Париж, ты ехал мимо, телефон у тебя сел. Не знаю. Но с нами ты не останешься.

– Анна, я скучаю. Богом клянусь, я все сделал, чтобы вернуть картину.

– И что, ты думал, привезешь «Медведя», и я тебя сразу прощу?

В ее устах мой план звучал нелепо. Но я действительно так думал.

– Как меня все это бесит! – выпалила она с совершенной искренностью. – Сейчас нам придется идти в дом, и я по твоей милости буду вынуждена притворяться, что… Уму непостижимо! Ты как ребенок! Господи, а это что за хреновина?!

Она заметила деревянное идолище на заднем сиденье.

– Покупатели всучили мне это за «Синего медведя». Вроде как ответный дар.

– Что это вообще такое?!

– Африканская богиня плодородия.

Анна побагровела.

– Так, слушай меня! – Она скрестила руки на груди. – Даю тебе тайм-аут на три часа. Говорить буду я, твое дело поддакивать. Ты обедаешь с нами, потом катишься в Париж. Нет, даже не начинай! Ты уезжаешь. Так что собирайся, делай счастливую мину перед моими родителями и проваливай. И это в последний раз. Не вздумай еще раз устроить такую выходку. Это нечестно.

Я похолодел.

– Прости, я не думал…

– Вот именно. Ты вообще не думал.

Она развернулась и зашагала к дому. Я оставил машину с Нгендо, где она стояла, и поплелся следом.

Анна распахнула дверь и крикнула:

– Сюрприз!

Голос у нее был просто солнечный. Прямо-таки сноп света сквозь озоновую дыру.

Из-за угла выбежала Камилла со своей любимой деревянной ложкой наперевес.

– Папочка! Ты вернулся! – завопила она, кидаясь в мои объятия.

Стараясь не смотреть на Анну, я прижал дочку к груди, вдыхая цветочный аромат ее волос, прикасаясь щекой к веснушкам, которые выманило наружу солнце.

– Нет, Кам-кам, он не вернулся, он просто заехал по дороге. – Анна погладила ее по спине. – Ему нужно назад в Париж. Работать. Не расстраивайся. Зато мы сейчас вместе пообедаем.

Из кухни, вытирая руки полотенцем, вышла Инес.

– Mais, dis donc! Quelle surprise![20] – воскликнула она. – Анна, ты даже не предупредила!

– Для меня самой это большая неожиданность.

Я поцеловал тещу в обе щеки и вручил ей жестянку чая из шиповника, купленную на пароме.

– О-о, – промурлыкала она. – Мой любимый! Так ты вернулся, значит! Ну, повезло тебе! Я сегодня такой обед приготовила! К Алену должен был заглянуть друг из гольф-клуба. Но он не придет, у него собака заболела.

– О, бедняга.

– Надо заметить, что собака у него несносная… Так, ладно! – Она хлопнула в ладоши. – Ален сейчас вернется, он пьет кофе в клубе. Ты вещи заносить будешь? Хочешь принять душ?

– Нет, мам, он с нами только пообедает, – вмешалась Анна. – Ему надо в Париж. Там проблемы в галерее, целая история. С той картиной, которую он в Лондон возил. Теперь покупатели отказываются платить.

– Они у меня еще и телефон украли, – ввернул я.

Анна зыркнула на меня, сузив глаза и глубоко вздохнув.

– Ну да. Еще и телефон. Он поэтому нам и не позвонил.

– Украли телефон?! Господи, тебя хоть не побили?

– Нет, нет, телефон просто в метро вытащили.

– Какой ужас! – Инес прикрыла рот ладонью. – Галерея ведь тебе все возместит? Надо же, испортить человеку отпуск, а потом…

– Может, на стол накроем? – предложила Анна, кладя руку на плечо Камилле. – Потом поговорим. Давайте я займусь салатом.

Тут мне захотелось встрять:

– Лучше я.

У Анны полыхнули глаза.

– Что ж, хорошо.

Камилла помогала мне сделать заправку, мешая ее деревянной ложкой, Инес нарезала запеченную курицу и расспрашивала про моих родителей, Анна бок о бок со мной наливала воду в графин, откупоривала бутылку белого вина – и я уже надеялся, что привычный ход вещей возьмет свое, мы посидим за одним столом с бокалом вина и вкусной едой, и, может, Анна разрешит мне остаться. Не насовсем, на чуть-чуть. Достаточно, чтобы прогуляться с ней по пляжу. Достаточно, чтобы все объяснить.

Вернулся Ален из гольф-клуба, раскрасневшийся и очень довольный собой.

– Рад тебя видеть, сынок. – Он похлопал меня по спине. – Я и не знал, что ты сегодня приедешь! Ладно, пойду приведу себя в порядок.

Даже когда Анна скрывала ярость под внешним спокойствием, она не могла не думать об уюте – поэтому она вышла в сад, принесла несколько веток сирени и поставила в хрустальную вазу, украсив букет побегами дикого лавра.

Камилла показала мне свои рисунки, разложенные на террасе: морских коньков, дельфинов, огромную рыбу-солнце. По контуру каждого листка она выложила «рамочку» из ракушек. Со щемящим сердцем я взял одну раковину, глянул на нее на просвет и положил на место.

– Я рад, что тебе здесь нравится, – прошептал я.

– Очень нравится! – подтвердила Камилла, держа в руках свой любимый рисунок, фиолетовую морскую звезду.

Обед начался вполне благопристойно. Теща с тестем интересовались здоровьем моих родителей и нахваливали особенно красивые окрестные пляжи. Разговор строился вокруг этого и просьб передать хлеб, вино, воду.

Когда же беседа свернула в сторону моих внезапных неотложных дел в Париже, все стало не так радужно.

– Что-то я не понимаю. – Ален вытер губы полотняной салфеткой. – Тебе пришлось лично везти им картину, и они все еще тебе не заплатили?

– Оплата предполагалась банковским переводом, папа, – сказала Анна, раскладывая курятину.

– Ну и что, подумаешь, банковский перевод, что тут сложного? Зачем из этого делать…

– Пап, тебе грудку или ножку?

Он выбрал ножку. Анна воспользовалась моментом, чтобы сменить тему, и начала рассказывать о своей работе, выдав список обвинений, которые ее беременные алкоголички официально предъявили виноторговым компаниям: угроза жизни и умышленное введение в заблуждение. Некоторое время мы обсуждали прекрасную застольную тему – вызванные алкоголем отклонения у новорожденных, но тут Инес спросила меня о моих дальнейших творческих планах, упомянув об успехе моей выставки.

– Я сам не ожидал, – признался я, на нервной почве неумеренно поглощая багет. – Всегда считал нарративную живопись несколько прозаичной, но, как выяснилось, этот жанр хорошо продается.

– Не вижу ничего дурного в том, чтобы делать то, что продается, для публики и менее однозначные вещи для себя, – заметил Ален.

– Ну да. – Я прочистил горло. – Просто… – И тут я ляпнул что-то про Ирак.

Анна опустила дочкину вилку и быстро схватила миску с картошкой.

– Ричард, тебе положить? Мам, получилось очень вкусно, чудесный соус.

– Это из-за каперсов, в них все дело. И еще немножко лимонного сока.

– И что с Ираком? – спросил Ален, вонзая нож в куриную ножку.

– Пап, давай не сейчас? – взмолилась Анна.

– Так что с Ираком?

Я положил себе на тарелку картошки в компанию к жареной мелкой рыбе.

– Мне, как британцу, очень интересна эта тема. Мы всегда считались рассудительной нацией, и вдруг Блэр очертя голову бросается туда, куда указал Буш, без особых на то оснований.

– Ну, по-моему, этнические чистки сотен и тысяч невинных людей…

– Речь не об этом. – Я бросил короткий взгляд на жену. – Сейчас Хусейна обвиняют во владении ядерным оружием. Которое до сих пор не нашли.

– Давайте сменим тему, – потребовала Анна, косясь на Камиллу, сидящую с открытым ртом.

– Я лишь интересуюсь, что Ричард хочет предложить по этому поводу.

– Да пока ничего конкретного. Просто есть нечто абсурдное в поисках того, что вряд ли существует. Ну и, конечно, символизм бензина.

– Бензин – это необходимость, – отрезал Ален. – Не вижу в нем ничего абсурдного.

– Еще вина? – спросила Инес, демонстрируя опустевшую бутылку.

– Я открою, – быстро сказал я, радуясь передышке. – Белое?

– Ну, раз начали, чего уж метаться, – буркнул Ален, который не любил белое вино.

Ретировавшись в кухню, я оперся на разделочный стол и закрыл глаза. А когда открыл, увидел за окном маленького серого кролика, бегущего по лужайке. Хвост у него был хорошенький до невозможности, настоящий помпон! Я вспомнил хокку одного японского поэта, которое нравилось мне в колледже. Там было что-то про любование цветами во время прогулки по крыше ада.

Я полез за вином в холодильник, и передо мной, как на цветном снимке, предстало время, прошедшее здесь без меня. Вот в большом пластиковом контейнере плавают в собственном соку остатки фруктового салата. Вот половинка авокадо, плотно завернутая в пленку, три бутылки сидра и все ингредиенты для бретонских блинчиков: собственно, тонкие блины из гречневой муки, эмменталь, яйца, помидоры, ветчина, сметана. Я очень любил бретонский ритуал поедания таких блинов – запивать их масляно-яичную сердцевину ледяным сидром, как принято на северо-западе.

Стоя перед таким знакомым холодильником, невозможно было поверить в то, что все закончится совсем плохо. Сколько раз я приносил сумки с продуктами на эту кухню? Выметал песок с этого кафельного пола? Менял лоток короткошерстного британского социопата, который был любимцем Инес до тех пор, пока не отправился за радугу? Нельзя просто взять и вычеркнуть почти десять совместных лет. У нас была общая жизнь! В окружении физических предметов, годами служивших и мне, и Анне, и Камилле, я почувствовал себя уверенней. Хорошо, что я здесь. Хорошо, что меня здесь видят.

Но мои новые надежды рухнули под гнетом изменившейся атмосферы в гостиной. Камилла на полу выстраивала подсвечники в боевой порядок, Анна отставила свой стул от стола и отодвинула от себя тарелку. Инес насупилась, а у Алена покраснели щеки. Похоже, он только что говорил и был вынужден умолкнуть из-за моего появления.

– Все в порядке? – поинтересовался я с деланой бодростью и стал наполнять бокалы.

Когда я стал наливать себе, Анна сузила глаза:

– Знаешь, не стоит тебе пить перед долгой поездкой.

– Сегодня четверг, – проворчал Ален. – Что за глупость ехать в Париж перед самыми выходными. А что касается твоих слов, Анна…

– Ален, – перебила Инес, – хватит!

– Как вам будет угодно. – Ален залпом осушил бокал. – Пойду-ка я обратно на поле, раз уж вы решили сегодня вести себя невыносимо.

Я перевел взгляд с него на Инес. На лице у нее застыло болезненное выражение. И я вдруг понял почему. Инес смотрела на Анну, а у той по щекам катились слезы.

– Chérie… – Инес погладила ее по руке.

– Анна, – тихо позвал я, и прозвучало это умоляюще.

– Милая, ты… – Анна вытерла слезы и повернулась к Камилле. – Милая, иди пока наверх и поиграй там, ладно? Взрослые хотят поговорить.

Каждая нервная клетка в моем теле приготовилась к бегству. Каждая пора взывала: «Анна, не надо!»

Камилла подняла глаза от игры, и на ее личике отразилось смятение. Она увидела, что мама плачет.

– Не волнуйся, зайка. Давай, иди наверх как большая девочка. А я скоро приду и почитаю тебе новую книжку, которую купила бабушка. И можешь по дороге взять печеньку. D’accord?[21]

Она поцеловала Камиллу в лоб. Камилла посмотрела на меня. Анна поцеловала ее еще раз:

– Иди, mon coeur.

Потом мы все ждали, пока Камилла уйдет. Наконец, она скрылась на втором этаже, и в комнате наступила тишина. Никто не смел прикоснуться к еде или вину. Я заглядывал Анне в глаза, моля не предавать меня, не раскрывать нас, но она изучала столешницу, водя пальцем по прожилкам в дереве.

– Он изменил мне, – проговорила она еле слышно.

У меня внутри все превратилось в горячую лаву, и я застыл, парализованный ее признанием. Ноги примерзли к полу, будто на них были космонавтские магнитные ботинки.

Ален с Инес смотрели на меня, предполагая, что я сейчас все объясню, начну оправдываться, но я просто стоял, как оглушенный. Молчание затянулось, Ален начал багроветь.

– Что происходит? – вопросил он, скрестив руки на груди.

Анна подняла на меня лицо и сверкнула глазами:

– Будешь объяснять или мне самой?

Я растерялся. Чего от меня ждут – честности или попытки спасти репутацию? Впрочем, судя по эмоциональному настрою всех троих, спасать мне уже было нечего.

– У Ричарда роман на стороне, – произнесла Анна. – С американкой.

Различимый хоровой вдох. Инес встала с места и подсела к Анне. Попыталась обнять, но Анна оттолкнула ее.

– Ну ладно, – спокойно проговорила Инес, складывая полотняную салфетку в аккуратный квадрат. – Ладно.

– Да чтоб тебя, Ричард! – Ален вскочил. – Qu’est-ce que tu peux être maladroit![22]

Он начал мерить шагами комнату. Мне стало трудно дышать, в носу все горело. Ален назвал меня неуклюжим. Хотя на самом деле maladroit – это хуже, чем неуклюжий. Это недотепа, полный кретин, с которым лучше вообще не связываться. То есть все самые ужасные опасения тестя насчет меня оказались правдой.

– А, ну вас к черту! Пойду налью чего покрепче.

И он удалился, оставив нас втроем. Анна схватила салфетку, которую только что сложила для нее мать, и принялась яростно вытирать щеки. Инес гладила ее по спине. Я пытался выбраться из болота унижения, затопившего мой мозг, но вместо мыслей у меня в голове была лишь вязкая чернота.

Вернулся Ален с бутылкой виски и четырьмя стаканами.

– Ты, может, что-нибудь уже скажешь, придурок? – спросил он, разливая виски по бокалам и немедленно опрокидывая один в себя.

– Ален! – одернула его Инес.

– А мне интересно, что будет дальше? – Он снова зашагал по комнате. – За какой надобностью нас в это втянули? С такими вещами, детки, надо разбираться самостоятельно!

– Пошел ты, – тихо проговорила Анна.

– Что?! – заорал Ален.

– Вы мои родители!

– Вот именно! Как можно ставить родителей в такое положение?! Это ваши личные дела!

– Довольно! – оборвала его Инес. – Сядь на место! – Она строго посмотрела на него и снова повернулась к Анне: – Послушай, милая. Вы оба. Это сложно, не спорю. Уж поверьте, за тридцать пять лет совместной жизни у нас с Аленом тоже всякое случалось.

– Инес, – угрожающе начал Ален. – Даже не думай…

– Да, у твоего отца тоже бывали интрижки, но…

– Черт меня побери! – Ален схватил стакан. – Пошел я отсюда!

– Иди, иди, – проворчала Анна.

– Далеко собрался?! – рявкнула Инес, шарахнув ладонью по столу. – А ну сядь, Ален де Бурижо, не то узнаешь у меня, что такое настоящая проблема!.. Так, слушайте. Это очень грустно, но такое случается. Тогда самое главное – думать о будущем. Уметь прощать. – Она посмотрела на меня. – Честное слово, сейчас вам самое время подумать о прибавлении семейства.

Тут у меня кровь прилила наконец к ногам, и я поспешно ретировался к окну.

– Я понимаю, что вы не это хотите от меня услышать, но вы еще молоды. Это сейчас самое лучшее решение.

– Он закрутил роман на стороне, а мне надо поскорее от него родить?! – возмутилась Анна. – Охренительный совет!

– Какие элегантные выражения, – съязвил Ален, смерив дочь яростным взглядом, и кивнул в мою сторону. – А этот у нас вообще что-нибудь скажет?

Я резко обернулся:

– А что я должен сказать? – Меня трясло. – Что сказать?

– Ну да, – ответил Ален, – ты, пожалуй, лучше молчи.

Я прижался лбом к холодному оконному стеклу.

– Знаешь, Ален, иди-ка и правда прогуляйся, – распорядилась Инес. – Ты делаешь только хуже.

– Да пожалуйста! С нетерпением жду завтрашнего утра. Что теперь будет? Чудесный отпуск, доложу я вам.

– Уходи, – повторила Инес. – Иди в гольф свой поиграй.

Ален елейным голоском пожелал нам приятного времяпрепровождения и вышел, прихватив стакан и бутылку.

– Сядь, – велела мне Инес. – Все у вас будет хорошо.

Когда я сел, она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Анна так и не смотрела на меня. Инес взяла за руку и ее.

– Сейчас я задам вам один вопрос. Отвечайте честно! Я замужем почти сорок лет и подобное я тоже видала. Когда вы в последний раз занимались любовью?

– Мам! – воскликнула Анна, вспыхнув.

– Когда?

– Господи! Не твое дело!

– Вообще-то уже мое. Ты сама меня втянула.

Анна высвободила руку и закрыла лицо. На этом этапе остатки моего достоинства и самоуважения утекли сквозь ковер и впитались в щели старого деревянного пола, забитые накопленным за десятилетия культурным слоем крошек.

– Это как падение с лошади, – продолжала Инес. – Надо заставить себя вновь забраться в седло.

– Я больше не могу этого выносить, – простонала Анна. – В буквальном смысле.

– Спасибо, Инес, – проговорил я, – мы очень ценим ваши советы…

– Ну хоть ты не начинай! – перебила меня теща. – Мы тут с вами втроем, мой болван ушел. – Она снова взяла Анну за руку. – Твой отец, конечно, этого не афишировал, но интрижки у него случались. И в первые два раза я тоже его к себе не подпускала, но…

– Он изменил тебе два раза?! – в ужасе переспросила Анна.

– Ну, про два я знаю точно. А сколько на самом деле… Не суть, я к тому, что я понимаю, каково тебе. Но не допускать мужа до себя – это не выход.

– Ты издеваешься?!

Глаза у Анны сверкали. На секунду я встретился с ней взглядом. Она искренне негодовала, и мне хотелось принять ее сторону.

– Слушайте, – продолжала Инес. – Позволив сторонней связи разрушить вашу физическую близость, вы придали этой связи большее значение, чем она иначе могла бы приобрести.

– Maman, прошу тебя, прекрати! Хватит!

Анна встала, отошла к окну и стала медленно водить пальцем по подоконнику.

Я сглотнул, разрываясь между желанием подойти к ней и уверенностью, что не имею на это права.

– Я говорю это не для того, чтобы тебя позлить, – не унималась Инес. – Я делюсь опытом. Помочь хочу.

– Чем?! Предположением, что я мало даю мужу?! Может, если бы я делала его счастливее, он бы…

– Анна… – еле слышно взмолился я.

– Такого я не говорила. – Инес помрачнела. – Сейчас перед вами самый слабый мостик, но все равно его надо перейти. Иначе вы просто друзья.

– Да неужели… – ответила Анна.

Инес закрыла глаза и оперлась руками на стол.

– Вы должны решить проблему. Как хотите. У вас дочь. У вас всегда все было хорошо! И сам факт, что ты решила с нами поделиться…

– Я уже об этом жалею! – огрызнулась Анна. – А его вообще тут быть не должно! Он взял и… взял и явился без предупреждения! Не знаю, зачем я вам ляпнула, – добавила она, глядя в окно. – Просто напилась.

– Ты не напилась, – тихо сказал я.

Я знал Анну-Лору. Маленькой девочке в ее душе было нужно, чтобы родители знали.

– Хотя это и не мое дело… – Инес начала собирать со стола тарелки. – Я считаю, что ты должен остаться, Ричард. Лучше вам вместе куда-нибудь уехать. На день или два. Ведь вся эта история с галереей – выдумка для отвода глаз?

Я кивнул. Тогда Инес продолжила:

– Мы присмотрим за Камиллой, дадим столько времени, сколько вам понадобится.

Она взглянула на меня с добротой. В ее глазах читалось: «Иди, утешь ее, верни ее себе!» Но я был напуган, слаб, сломлен отчаянием.

– Я поднимусь к Камилле, – негромко проговорила Инес. – Почитаю ей, попробую уложить. Старый дурак пойдет играть в гольф. Мы дадим вам столько времени, сколько нужно. Мы всегда рядом, милая.

Обхватив себя за плечи, Анна смотрела в окно. Щеки у нее снова были мокрые.

Одними губами я прошептал Инес «спасибо» и еле сдержался, чтобы не приложить руку к сердцу. Инес склонила голову набок и посмотрела на меня одновременно с нежностью и жалостью.

– Прошу тебя, Ричард, – промолвила она еле слышно. – Реши эту проблему.

Когда Инес скрылась на втором этаже, я встал и подошел к жене. Посмотрел на изгиб узких плеч под блузкой, тонкие пальцы, сжимающие локти. Положил ей руку на плечо. Она заплакала.

– Chérie, – позвал я.

– Прости. – Резким движением она вытерла слезы о рукав. – Само вырвалось. Хотя все равно плевать они хотели.

– Ну и ладно, сказала и сказала. Все хорошо.

Она повернула ко мне изумленное лицо.

– Ну, то есть не хорошо, конечно, – быстро поправился я, – но я понимаю, зачем ты это сделала. Теперь…

На самом деле я не знал, что будет теперь – теперь, когда теща с тестем в курсе моей измены.

– А мой прекрасный папаша тобой вообще наверняка гордится!

– По-моему, он меня задушить готов.

– Нет! Наверное, сидит сейчас в своем дурацком клубе и приговаривает: «А парень-то молодец!» А моя мать! Как она может такое говорить?! Они роботы! Мама, видимо, считает, что отношения – это математика!

– А ты знала? Про отца?

Она отстранилась, и моя рука упала с ее плеча.

– Может, и догадывалась. Но когда она говорит мне в открытую, так, будто в этом нет ничего особенного…

Глаза ее снова наполнились слезами, и Анна отвернулась к окну.

– Ничего. – Я так хотел обнять ее! – Все хорошо.

– Ничего не хорошо, и ты сам это прекрасно понимаешь! Как будто мало мне… – Она осеклась. – Я сама не знаю, зачем рот раскрыла.

Я смотрел в окно на бирюзовое море. Конечно, я не был рад, что она меня выдала, однако понимал – это не ее вина. Что бы она теперь ни сказала, что бы ни сделала, виноват один я.

Она снова повернулась ко мне:

– Ты все равно должен уехать, Ричард. Теперь все стало еще хуже. Но я разберусь сама. А если здесь будешь и ты, и мой отец…

Я набрался смелости и предложил:

– А если мы вместе уедем?

– Нет. Может, я оставлю им Камиллу и уеду куда-нибудь одна.

– Мне все-таки кажется, если бы мы с тобой провели какое-то время вместе, поговорили…

– …и снова забрались в седло, как предлагает мама? В каком-нибудь романтичном маленьком отеле? С завтраком от заведения?

– Я не об этом. Я хочу… поговорить. Просто обо всем поговорить.

– Я ни с кем не хочу сейчас говорить. – Анна подошла к столу и стала убирать посуду. – Я хочу исчезнуть.

– Мы не справимся, если не будем вместе.

– Вместе?! – переспросила она, смерив меня изумленным взглядом. – Ты ездил в Лондон. Я еще не успела уложить это в голове. В Лондон. Это чересчур.

– Мы можем просто вместе выйти из дома? Прогуляться?

– Прогуляться? Кофейку попить? И это, по-твоему, все исправит? Ты уж извини, что у меня есть чувства и я не могу заставить себя взбодриться. Уж извини, что у меня разбито сердце. Сложно тебе, наверное, со мной.

– Я не хочу покидать тебя, – сказал я, снова подходя к ней.

Ее глаза потемнели, и я угадал ее ответ:

– Ты уже меня покинул.

Глава 14

И я уехал. Уехал в компании третьесортной африканской скульптуры. Ни признания в любви, ни шанса объяснить, чего я хотел добиться, вернув картину. Левый поворот, правый, левый, и нет пути к счастливому финалу. Родители Анны знают о моей измене, и все пессимистические сценарии, которые прокручивались сейчас в моей голове, заканчивались разводом. Вне зависимости от того, как Анна хотела бы поступить со мной сама, знание, что ее обожаемые родители теперь меня не одобряют, может подтолкнуть ее к разрыву отношений.

А если бы я привез картину назад, сложилось бы все по-другому? В глубине души Анна сентиментальна. Что было бы, если бы она вышла ко мне по гравиевой дорожке и увидела «Медведя» на крыше «Пежо»? Она бы побежала ко мне, назвала мерзавцем, поцеловала бы в тоскующие губы? А я бы подхватил ее и закружил в лучах заходящего солнца, и, наверное, с ее ножки упала бы туфелька, и мы бы смеялись, и все бы немедленно стало хорошо, прямо как в кино?

Наверное, нет. А может, и да. Во время четырехчасового пути до Парижа мне нужно было выместить на чем-то злость, и Дэйв с Дэном служили мне мальчиками для битья. Если бы они вернули дурацкую картину, может, я сейчас находился бы не на шоссе А13, а в доме тестя с тещей.

Была и другая проблема, и она поджидала меня в телефоне. С утра я поставил Жюльена в известность о том, что еду за «Медведем», и с тех пор получил от него восемь пропущенных звонков и целый каскад сообщений – сперва обеспокоенных, затем быстро принявших характер воплей капслоком: «НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕЗВОНИ, ПРИДУРОК!»

Наконец я добрался до Парижа. Дом мрачно навис надо мной, как еще один член семьи, которого я подвел. Я включил свет, заглянул под раковину. И ведь вроде бы выносил перед отъездом мусор, но все-таки в нос ударил запах тухлятины.

Когда я переставлял Нгендо из одного угла гостиной в другой, ломая голову, где она будет смотреться «лучше», зазвонил телефон. Скорее всего, меня разыскивал Жюльен, однако могла быть и Анна. Она могла передумать. Могла поехать следом за мной.

Звонил мой отец. Решив, что за сегодня я и так слишком многих заставил поволноваться, я ответил:

– Алло.

– Ричард, это папа.

Папа никогда не учитывал ясновидческие способности современных телекоммуникационных технологий.

– Да, пап, я понял.

– Мы хотели узнать… ты сейчас где?

– Дома. – Я опустился на диван. – В Париже.

– А… – В папином голосе послышалось разочарование. – Ясно.

– У меня ничего не вышло. Я приехал, мы сели обедать, и тут она все выложила родителям. Прямо за столом.

– О господи…

– Ну да. Короче, я в Париже, а она там.

Я выудил из сумки видеокамеру и стал вертеть в руках.

– Я ничем не могу тебе помочь?

– Ничем, пап, спасибо.

– Если позволишь совет, то сейчас главное – дать ей понять, что та, другая, женщина была ошибкой. Что это просто… Хотя не знаю, может, и не сработает. У всех ведь по-разному…

– Ага. Это конец, пап.

– В общем, Рич, если что, ты нам звони. Мама очень расстроена.

– Ты ей сказал?

Молчание.

– Сказал?

Я лег затылком на спинку дивана и уставился в потолок. Выражение «семейное дело» заиграло новыми красками.

– Спасибо, пап. Пойду я спать. У меня был тяжелый день.

– Ты нам звони. Мы о вас думаем.

Я нажал на отбой и еще посидел, глядя в потолок. Справа от люстры по потолку ползла трещинка – маленькая, почти неразличимая. Я раньше и не замечал ее. А она там была.

Я проглотил печеньку из буфета и взялся отсматривать видео, снятое у родителей, но только еще больше расстроился. Легкость их общения друг с другом была для меня ударом под дых. Сейчас, вдали от них, она особенно бросалась в глаза. Легкость и чувство юмора. Вот на чем мы с Анной погорели. В нашей истории однажды наступил роковой момент, когда мы перестали друг друга смешить.

Уснул я, вспоминая Анну-Лору и лето на мысе Кейп-Код, когда мы ждали ребенка, не знали, что с нами будет дальше, и ничуть этим не заботились. Когда для счастья было достаточно просыпаться вместе, совать хлеб в тостер, а босые ноги в песок. Говорить о возможностях, перебирать миллионы, миллиарды песчинок… А теперь? Все под нами гниет и бурлит. Утонуть бы. Утонуть бы к чертовой матери.

Наутро я проснулся от звонка на городской. С закрытыми глазами я нашарил на тумбочке телефон и снял трубку.

– Алло?

– Ричард! Господи, ну наконец-то! Где ты?

– В смысле?

Спросонья мозг у меня обрабатывал информацию по фрагментам. Жюльен. Звонит мне. Домой.

– В смысле где ты шлялся столько времени?! Я телефон оборвал!

– Да? – Я потер лицо.

– «Да?» Ты издеваешься?! Ну ты и сволочь! Нельзя ломиться к людям в дом, потому что вдруг передумал! На меня могут в суд подать! О чем ты вообще думал?!

Я сел на постели.

– Жюльен, во-первых, эти люди особенные. Они не такие, как мы. Я надеялся, что они меня поймут.

Жюльен сердито фыркнул в трубку:

– Ладно, признавайся, что там было!

– Картину мне не отдали.

– Пожалуйста, скажи, что не наделал никаких глупостей! Ты же не полез драться? Ничего у них не сломал?

– Господи, нет, конечно!

– Значит, все хорошо?

– Лучше не придумаешь. Вместо моей картины мне выдали статую африканской богини плодородия. А, ну и еще у меня брак разваливается.

– Что-что выдали?!

– Ее зовут Нгендо. У нее голубые сиськи.

– Я не понял. Ты ее купил? И мне очень жаль, что у вас с Анной…

– Нет, мне ее подарили.

– То есть никаких денег вы друг другу не передавали.

– К сожалению, нет.

– И ты им не угрожал.

– Нет, скорее, наоборот. Меня там поили чаем из младенцев.

– Что? Знаешь, нет, не отвечай. Приедешь в галерею, будем разбираться. Отправлю им какое-нибудь официальное письмо с извинениями. Я просто… я вообще не понимаю, что было у тебя в голове!

– Я хотел вернуть картину. Хотел привезти ее Анне. Думал, это нам поможет.

Жюльен неодобрительно поцокал языком:

– Хотя мой собственный опыт общения с женщинами стремится к нулю, я, очевидно, разбираюсь в них лучше тебя.

– Извини, что так вышло. Мне очень жаль, правда.

– Ты, главное, больше ничего не делай, не спросив меня.

– Ладно. Можно я теперь схожу в туалет по-большому? Ты не против?

Вместо ответа он повесил трубку.

Я вылез из постели и потянулся. В последние дни я столько времени провел за рулем, что мышцы спины превратились в сплошной узел. Я пошел в ванную и стал умываться, и тут снова раздался звонок. С полным ртом пасты «Винтерфреш» я схватил трубку и выпалил:

– Я чищу зубы! Это ничего или надо было тебя спросить?!

Повисло молчание.

– Жюльен?

– Нет. Это Анна.

Я замер.

– Ой, привет! Доброе утро! Я просто только что говорил с Жюльеном, вот и… он очень… Короче, он крепко взъелся на меня за попытку вернуть «Медведя». Потому что я у него не спросил.

– Ричард, у меня проблемы. Я еду в Париж.

О «Винтерфреш», неси меня на мятных руках своей милости! Она возвращается ко мне, мой маленький ослик!

– Я очень рад!

– Говорю, у меня проблемы. По работе. Дело с иском приняло крутой оборот.

Я одернул себя, постарался придать голосу уверенность. Я должен был снова стать тем, к кому она обращается в трудную минуту. Ее конфидантом.

– Что случилось?

Она помедлила с ответом:

– Ну, для начала глава сети «Ашан» в переписке назвал истиц безмозглыми, и его на этом поймали. Он назвал их безмозглыми шлюхами.

– Охренеть…

– В письменной форме. По факсу! В корпоративной переписке с винными департаментами нескольких разных сетей! – Она умолкла, пытаясь успокоиться. – А потом еще выяснилось, что сторону истиц приняла Гигу.

– Кто? Министр здравоохранения?!

– Как выяснилось, она намерена заявить, что непредставление достаточной информации наносит вред потребителям, что она сделает все необходимое для сохранения женского здоровья, ведь наше будущее зависит от женщин, и так далее и тому подобное.

– Охренеть, – повторил я.

– Да. В общем, у нас крупные проблемы. Меня вызвали в Париж.

«Держи свой восторг при себе, Ричард. Она расстроена», – убеждал я себя. А сам сказал:

– Мне очень жаль. Я знаю, как ты ждала этот отпуск.

– Ничего тебе не жаль, ты на седьмом небе. По голосу слышу.

Я сглотнул.

– Можно тебе как-то помочь?

– Честно говоря, да, мне нужно твое содействие. Камилла осталась у родителей, они ее потом сами привезут. Но у нас сейчас ремонт в офисе, его специально запланировали на время, когда все в отъезде. В общем, мне придется работать из дома.

– Я не буду мешать! Только скажи, что тебе нужно!

– Нет, ты не понял. Со мной будут люди. Мы… в общем, пахать нам придется круглосуточно. И мне нужно… – Она сбилась и замолчала. – Нам с тобой нужно о многом поговорить, Ричард. Однако на этой неделе я должна думать только о работе. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Я сжал полотенце и скрутил его в пальцах.

– Ты хочешь… ты хочешь, чтобы я жил в гостинице?

– Не знаю. То есть да, очевидно, именно этого я и хочу. Но мне нужно, чтобы коллеги не подумали ничего… такого. В общем, я собираюсь выехать сразу после завтрака. Доберусь до дома, тогда и обсудим.

Я выпустил полотенце.

– Ладно. Можно я обед приготовлю?

Снова молчание.

– Не знаю. Нет. Перехвачу сэндвич. Слушай. Я должна сделать вид, что тебя там вообще нет. Иначе я не справлюсь.

Я пожелал ей хорошей дороги, она сказала мне «до скорого».

«До скорого» – это было уже что-то, по крайней мере стимул встать с постели.

Глава 15

В Провиденсе я дружил с группой уличных художников, рисовавших граффити. Они называли себя «Опасной пятеркой», хотя ничего опасного в их работах не было, их тянуло скорее к эзотерике. Их специализацией были картинки из детских книжек с жутким подтекстом, а визитной карточкой – сцена из «Обитателей холмов» Ричарда Адамса: кролик по имени Пятый стоит на задних лапках перед колючей проволокой, готовясь бежать через поле, чтобы предупредить семью о приближающихся людях.

Во мне было достаточно пиетета к властям, чтобы самому никогда не пробовать свои силы в этом жанре. Но сегодня я был намерен поступиться своими принципами. Я хотел встретить Анну четким и ясным сообщением.

Город вымер на праздники, и я надеялся провернуть свой замысел, не попавшись на глаза полиции. Я купил краску, заехал в супермаркет и приобрел все ингредиенты для фирменного конфи из утки, а также внушительным ассортиментом предпочитаемых Анной сыров и ее любимым неприлично дорогим грушевым соком. И еще купил цветы – три букета дельфиниума и два из фрезий. Пусть в доме пахнет весной и новым расцветом.

Я подумал, если рисовать граффити перед собственным домом с железобетонной уверенностью в себе, никому и в голову не придет, что я что-то нарушаю. Все в порядке вещей. Если действовать нагло, на виду, никто и не заподозрит подвоха, а стоит попробовать исподтишка, и сразу начинаются проблемы.

Сперва я наметил контур мелом, потом взялся за краску. Рисунок был несложен – маленький ослик, сердце и в нем надпись: «ÂNE». Все ярко-розовым цветом, гулять так гулять.

Я как раз заканчивал бантик, которым Анна в своих комиксах всегда украшала ослику хвост, и вдруг почувствовал чье-то присутствие за спиной. Я обернулся, надеясь увидеть какую-нибудь благообразную старушку с маленькой собачкой, но перед самым моим лицом возник синий свитер французского жандарма.

– Добрый день, месье, – сказал он.

Я сглотнул и ответил:

– Bonjour.

– Позвольте поинтересоваться, а что вы делаете?

– Интересуйтесь, пожалуйста. – Я надел крышку на аэрозоль с краской. – Это мой дом.

– Вот этот? А документы у вас есть?

Я полез в бумажник.

– Так-так, – проговорил он, разглядывая мой вид на жительство. – Понятно. А тротуар, значит, тоже ваш?

Я опустил взгляд на обсуждаемый тротуар:

– Э-э, нет.

– Тогда будьте добры объяснить, на каком основании вы занимаетесь вандализмом?

– Это… для жены. У нас годовщина. Видите ли, ее зовут Анна. А тут у меня ослик, âne…

– И часто вы рисуете осликов?

– Простите?

– Часто вы рисуете это животное?

– Э-э, ну, иногда, вместе с женой. Я художник.

– Ясно. – Жандарм что-то записал в блокнот. – А жена ваша, значит, тоже художница?

– Нет, – ответил я, но потом решил не умалять ее достоинств и прибавил: – Ну, иногда она рисует комиксы.

Жандарм снова что-то записал.

– Месье, будьте любезны пройти со мной.

– Куда? – спросил я.

– В комиссариат. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– А вы не… я думал, вы меня просто оштрафуете.

– О, не волнуйтесь, штраф мы вам выпишем по полной, – с улыбкой заверил жандарм. – Однако сначала надо обсудить ваши недавние действия в этом участке.

– Действия?

– Ну да. Прошлые ваши работы.

– Извините, но вы не можете силой потащить меня на допрос.

– Вообще-то у меня есть все на то основания. Я поймал вас на вандализме.

– Надолго? – спросил я, глянув на дом.

– Надолго? – Жандарм усмехнулся. – Этим вопросом вам следовало задаться прежде, чем малевать на улице.

Так я оказался в местном участке французской полиции, в пыльном кабинете с охранником – реально, с охранником! – сидящим за дверью на раскладном стуле.

Как выяснилось, меня заподозрили в причастности к некой граффити-группе «Отвязные ослы», которая рисовала одноименных животных на стенах и заборах Парижа.

– Мы считаем, что группа эта англоязычная, – заявил мне жандарм Пол, который поймал меня на улице. – Ну, ослы же. Американские демократы. Они рисуют ослов с огнестрельными ранениями, только вместо крови из ран течет нефть. Вы об этом что-нибудь знаете?

Я немедленно проникся завистью к этим выскочкам и устыдился собственного незаконченного розового творения. Надо же, кто-то запрыгнул в вагон вдохновленного Ираком искусства раньше меня.

– Эти люди испортили своими художествами много зданий в городе. Мы проявим большое снисхождение к тому, кто предоставит нам о них какую-либо информацию.

– Я бы хотел помочь вам. Но это глупое совпадение. Моя жена, которую зовут Анна, когда-то давно рисовала комиксы про ослика. Когда мы еще в колледже учились. Тут игра слов, понимаете? Анна – âne.

– Да, вы уже говорили.

– Ну вот… Мы поссорились, месье. Я пытался таким образом вымолить ее прощение. Она была в отъезде и сегодня возвращается домой. Я хотел устроить ей сюрприз.

– И куда же она уезжала?

– В Бретань. К родителям.

Он кивнул и опять застрочил в блокноте.

– Простите, а что… – Я поерзал на стуле. – А что, я серьезно влип?

Он взглянул на меня поверх стопки бумаг на столе. Он успел отксерокопировать мой паспорт, карточку с удостоверением личности, а также распечатать домашнюю страницу галереи Жюльена, на которой в данный момент красовалась большая глянцевая фотография в эстетике нуара: затянутую в латекс Женщину-Кошку предают содомии посредством джедайского светового меча.

– Адвокат знакомый есть?

– Есть.

Он придвинул ко мне тяжелый черный телефонный аппарат. Поковырялся в зубах. И сказал:

– Ну так звоните!

Анна появилась через два часа – в деловом костюме, в котором она никак не могла приехать от родителей. И вообще наряд у нее был из тех, что я назвал бы «контрольным в голову»: молочного цвета блузка с довольно низким вырезом, темно-синий жакет и такая же юбка-карандаш, на ногах открытые туфли под питона на десятисантиметровых каблуках. Я с интересом наблюдал, как мой жандарм заливается краской при ее приближении.

– Добрый день, офицер. – Анна пожала ему руку и повернулась ко мне: – Chéri. Ça va?

И она поцеловала меня в угол рта. Сама любовь и нежность.

– Дела ничего, неплохо, – ответил я, пытаясь стереть с лица радостное изумление.

– Это ваш адвокат? – уточнил жандарм.

– Да, – ответил я. – И по совместительству жена.

– Анна-Лора де Бурижо, эсквайр, – представилась Анна, вручая ему визитку. – Я тут вам принесла…

И она вынула из кейса стопку своих комиксов, когда-то напечатанных на собственные деньги.

– Вот, как видите, ослик – это наша маленькая семейная шутка.

Жандарм полистал комикс:

– Ух ты. А вы хорошо рисуете.

– С вашего позволения, я хотела бы узнать, в чем именно обвиняют моего мужа.

Жандарм закрыл комикс.

– Вандализм, групповое хулиганство. Второе обвинение будет снято, если вы не являетесь участниками группировки.

– О, уверяю вас, не являемся. Мой муж допустил небольшую оплошность. Но, насколько я поняла, он использовал краску на водной основе. Как только мы вернемся домой, рисунок будет убран.

Жандарм кусал губы. Анна выразительно посмотрела на фотографию женщины с ребенком и добавила:

– Сами понимаете, чего только не сделает мужчина, на которого рассердилась жена.

– Это уж точно, – пробормотал жандарм.

– И я непременно замолвлю о вас словечко министру здравоохранения – как самоотверженно вы следите за чистотой нашего города.

Жандарм просиял:

– У вас визитка есть?

– Да, конечно, вот!

Анна взяла у него визитку, спрятала и наградила его обворожительной улыбкой. Жандарм сразу размяк и растекся. У него даже хватило наглости заложить руки за голову, но он быстро спохватился, что такая поза в его положении совершенно неприлична.

– Что ж, мадам де Бурижо, если вы уверены, что этого больше не повторится…

– Даю вам честное слово.

– В таком случае обойдемся штрафом. Вы должны убрать рисунок как только вернетесь домой.

– Разумеется. – Анна снова пожала ему руку. – Спасибо, что так хорошо выполняете свою работу.

– А вы свою.

Анна обратила на меня победную улыбку. Уловив сигнал, я встал. Мы вышли из участка рука об руку, как будто в закат, но, едва оказавшись на улице, Анна отпрянула.

– Я на арендованной машине, мне надо ее вернуть, – сообщила она без эмоций.

Я прикусил губу:

– Так ты заезжала домой? За комиксами?

– Естественно. – Она одернула юбку. – Надо же было ему что-то предъявить.

– Значит, ты видела?

Анна резко остановилась.

– Я просила дать мне возможность сосредоточиться. Так ты выполняешь мою просьбу? Первым делом мне пришлось забирать тебя из полиции!

– Прости. Но… ты видела?

Она посмотрела мне в глаза, и во взгляде у нее было больше усталости, чем злости.

– Я буду решать проблемы по мере поступления.

* * *

Как только мы вернулись домой, Анна отправила меня уничтожать ослика. Она велела ждать на кухне и вскоре принесла щетку, небольшое полотенце, ведро и ультратоксичный французский эликсир на все случаи жизни, именуемый уайт-спиритом.

– Я оценила жест. Правда, – сказала она и сунула мне в руки ведро.

Мой бедный ослик истекал ярко-розовой краской, а я тешил себя мыслью, что Анне понравилось. Рисунок на асфальте – знак внимания. По крайней мере куда оригинальней коробки конфет, пусть я из-за этого чуть не угодил в тюрьму.

Но когда я добрался до бантика на ослином хвосте, мысли мои переключились на «Отвязных ослов», анонимных хулиганов, которые оседлали злободневную политическую тему раньше меня. На протяжении недель я нащупывал свой путь к иракской проблеме, однако в голову лезло либо что-то канцерогенное – например, сварить знаковые американские и британские продукты в бензине, – либо нечто совсем уж в масштабах Мэтью Барни, типа инсценировки олимпийских соревнований по водным видам спорта в бассейне крови. Только вот где Мэтью Барни, а где я, жалкий и унылый осел, отмывающий с тротуара своего розового собрата, одинаково далекий как от гениального арт-проекта, так и от завоевания симпатий собственной жены.

Оттерев с асфальта незаконченную валентинку, я вошел в дом и обнаружил, что приготовленная с утра утка разогревается в духовке, а на столе стоит миска с зеленым салатом. Я убрал ведро и щетки-тряпки и остановился у подножия лестницы, ведущей на второй этаж. На ступеньке лежала записка: «Поем в кабинете. Много работы. В гостевой спальне лежит постельное белье. В пятницу поговорим».

– А может, поужинаем? – крикнул я, задрав голову. – В пятницу? Где захочешь!

Через минуту на телефоне высветилось сообщение: «Нет, Ричард. Мы просто поговорим».

Гостевая спальня в нашем доме, как, подозреваю, и в большинстве других домов, редко используется гостями. Когда идет дождь и нельзя погулять, Камилла играет там всякими безделушками, которыми набит сундук в изножье кровати. Но чаще всего эта комната служит нейтральной территорией, куда можно удалиться из супружеской спальни в случае бессонницы, болезни или обиды.

У дальней стены на комоде располагалась древняя видеодвойка, которая проигрывала только кассеты, а ящик комода представлял собой сокровищницу дурного вкуса: «Крокодил Данди», «Манекен», «Приключения няни», ну и, конечно, основа основ французской романтической комедии, прорыв Софи Марсо в кинематограф – фильм «Бум».

Когда наша дочь была еще совсем малышкой, мы иногда приходили сюда вдвоем с Анной – если не могли уснуть после марафона с бесчисленными подогреваниями бутылочки, колыбельными и бесконечным укачиванием. Залезали вместе под стеганое одеяло и включали какой-нибудь старый фильм. Дребедень такого пошиба действует на Анну успокаивающе. Минут пятнадцать мы смотрели, как Эндрю Маккарти (ранимый скульптор, не признанный жестоким миром) и Ким Кэттролл (реинкарнация древнеегипетской принцессы) бегают по заштатному торговому центру, а потом голова Анны на моем плече тяжелела и слышалось характерное негромкое сопение.

Глядя на эти кассеты, я чуть не капитулировал перед магнитной силой, тянущей меня в сторону кабинета Анны. Мне так хотелось немедленно пойти туда и расставить все точки над i!.. Но я знал ее рабочую манеру. Когда перед Анной стоит важная задача, она убирает все эмоции в дальний уголок сознания, чтобы полностью сосредоточиться на работе. Если я прерву этот процесс и вызову ее на болезненный разговор, будет только хуже. Она не сможет уснуть и разозлится еще сильнее.

В отсутствие Камиллы и без привычного будильника Анны над ухом я проспал дольше, чем собирался. Проснувшись, я услышал, что в доме уже полно народу. Я заправил постель и уничтожил все компрометирующие свидетельства того, что я спал в изгнании. Затем принял душ и постарался одеться так, чтобы выглядеть человеком, неспособным на измену. В моем случае это означало штаны цвета хаки.

Медленно спускаясь с лестницы, я втягивал носом воздух и прислушивался. Пахло свежесваренным кофе, в гостиной весело щебетали женские голоса. Я предположил, что никто не станет так щебетать без утренней дозы кофеина в крови – а значит, я наверняка смогу пробраться на кухню, добыть себе кружечку и улизнуть наверх, не столкнувшись ни с кем из светил юриспруденции.

Но едва моя нога коснулась нижней ступеньки, я увидел на своей кухне высокого мужчину. Высокого – пожалуй, мягко сказано, это была просто гребаная секвойя. Он стоял с кружкой кофе и смотрел в мое окно. Очевидно, помимо выдающегося роста гость отличался и выдающимся слухом, потому что обернулся он прежде, чем я ступил на кафельный пол кухни.

– О! – воскликнул он и опустил кружку. – Bonjour!

Во Франции натуральных блондинов не бывает. Видимо, этот – бельгиец. С явно нефранцузским энтузиазмом он подошел ко мне и потряс мою руку.

– Я Томас. Очень приятно наконец-то с вами познакомиться.

Я поскреб затылок, чтобы нейроны головного мозга соображали шустрее. Зеленые глаза, полные губы, мальчишеская шевелюра. Мужчина на моей кухне был не только выше и моложе меня, он был еще и неприлично привлекателен.

– Мне тоже очень приятно, – проговорил я, отмечая про себя, что кофе он пьет из моей любимой кружки. – А вы у них новенький?

– Не совсем. Недавно перевелся из люксембургского офиса.

– Хм, – только и ответил я, задумавшись, отчего моя жена, которая обычно готова рассказать о каждой рабочей мелочи, ни словом не обмолвилась об этом юном даровании. – Так вы из Люксембурга?

Он кивнул и сделал широкий жест в сторону моей кофе-машины.

– Сделать вам? – спросил он и потянулся за кружкой. – Вообще-то я из Антверпена. Вам с молоком?

– Нет, спасибо.

Я почувствовал, что сейчас стратегически важно предстать любителем крепкого черного кофе без всякого там молока.

Тут в дверном проеме с двумя пустыми стаканами и кружкой возникла Анна.

– О! А мы как раз решили, что нам надо еще. Томас, Ричард, вы уже познакомились? Томаса недавно перевели к нам в Париж…

Она говорила что-то еще, но я не вникал. Я был занят разглядыванием ее наряда. Анна надела облегающее нежно-розовое кашемировое платье, которого я никогда на ней не видел, – причем без жакета, что шло вразрез с ее привычками. На ногах же у нее были туфли, хотя, к моему удовольствию, и не новые, но на каблуках, слегка высоковатых для девяти часов утра.

Анна поцеловала меня в щеку, и спектакль «Счастливы в браке» начался. В ответ я предложил сварить им еще кофе – нет-нет, ждать не нужно, я все сделаю и принесу в гостиную. Сервировав им кофе и познакомившись с не менее эффектной ассистенткой по имени Селена, я ретировался на кухню жевать круассаны, любезно принесенные Томасом.

Бельгийский гость подтолкнул меня к шокирующему открытию: как редко в нашем парижском окружении появляется свежая кровь. В Лондоне и уж тем более в Штатах круг общения представляет собой организм – растущий, меняющийся, пульсирующий жизнью. В него постоянно вливаются люди обоих полов и всех калибров, потому что новые люди – это здорово, да и хорошо бывает на кого-то переключиться, когда старая компания наскучит.

Но в Париже мы вращаемся среди одних и тех же лиц. И одиноких среди них нет в принципе. Если они не родня нам по крови, значит, родня по образу жизни: это все семейные пары с одним-двумя детьми, оба супруга работают, мебель в их доме преимущественно куплена в «Икее», кроме вот этого миленького диванчика, который они привезли из… ну, вы поняли.

Я пришел к выводу, что, скрываясь на втором этаже, как привидение, только сильнее накручу себе нервы. Спросил у Анны, не принести ли им что-нибудь на обед. Получил ответ, что они намерены прерваться и выйти в ресторан. Вылез из дурацких штанов цвета хаки, натянул джинсы и неоновые кроссовки и – вымотанный, изведенный, напуганный – рванул прочь из собственного дома.

Глава 16

Путь до галереи «Премьер Регард» я преодолел наполовину шагом, наполовину рысцой. И с удивлением обнаружил там Жюльена – за час до открытия.

– А с телефоном ты совсем теперь не дружишь? – поинтересовался он, отпирая мне дверь.

– Они тебе звонили? – выдохнул я, запыхавшись.

– Кто, люди, которых ты пытался ограбить? Нет. Именно поэтому я подготовил им официальное письмо с извинениями. И хочу, чтобы ты добавил что-нибудь от себя лично. Что-нибудь прочувствованное. Если они такие коллекционеры, как ты говоришь, они должны остаться моими клиентами!

Мы прошли к его столу, и он вручил мне ноутбук с письмом.

Господа!

От лица всего персонала галереи «Премьер Регард» приносим Вам глубочайшие извинения за накладку, случившуюся на прошлой неделе.

Мы ведем бизнес уже более десяти лет и гордимся тем, что работаем как со знаменитыми современными художниками, так и с многообещающими новыми дарованиями со всех уголков света. Полагаем, что Вы, как истинные ценители искусства, понимаете: художественный талант нередко сопряжен с артистическим темпераментом, который может иметь самые разные проявления, в том числе и довольно экстравагантные. Мы надеемся, что вы отнесетесь к недавнему визиту Ричарда Хэддона в ваш дом со снисхождением и воспримете это как подтверждение его не знающего границ творческого таланта. Мы просим прощения за доставленные Вам многочисленные неудобства. Двери нашей галереи всегда открыты для Вас. Надеемся, Вы еще не раз заглянете к нам в Ваших художественных поисках.

– Ну и что я могу к этому добавить? Чего ты от меня хочешь, Жюльен? Чтобы я пятьдесят раз написал: «Простите, я больше не буду»?

– Не знаю! – Жюльен тяжело вздохнул. – Напиши хоть что-нибудь. Важно, чтобы ты тоже приложил к этому руку.

Я вернул ему ноутбук, взял лист бумаги и написал свою любимую цитату из романа «В дороге» Джека Керуака: «Для меня существуют лишь те, кто никогда не скучают, не говорят банальностей, но лишь горят, горят, горят, как великолепные римские свечи, чьи желтые огни пауками расползаются по звездному небу». Я всегда писал это в поздравительных открытках, когда не знал, что сказать. А ниже добавил: «Простите. Благодарю за гостеприимство, за Нгендо и за чай. Искренне Ваш, Ричард Хэддон».

– Что еще за Нгендо? – спросил Жюльен с подозрением.

– Я же тебе говорил! Африканская скульптура! Ладно, не важно. У меня проблемы. В моем доме бельгиец.

Жюльен сузил глаза:

– Да что ты…

– Анна вернулась в Париж, у нее там коллапс на работе. Вкалывает у нас на кухне в компании возмутительно эффектных ассистентов.

– Так вы сейчас вместе?

– И да, и нет. Мы вместе в одном доме, но она занимается работой и пока не может думать ни о чем другом.

– То есть жена не хочет обсуждать с тобой факт твоей измены, а ты на этом настаиваешь? Что-то я совсем запутался… Ты разве не британец? У вас разве не принято подставлять другую щеку и заметать все под ковер?

– Я пытаюсь спасти свой брак.

– Обсасыванием собственной измены?

– Если мы не поговорим об этом, мы никогда не исцелимся.

– Не исце… Господи, ты нормальный вообще?

Я вздохнул:

– Мне… мне надо что-то сделать. Может, все-таки подумаешь насчет моего иракского проекта?

Жюльен прикрыл глаза.

– У тебя и аудитория располагает, – настаивал я. – Британцы, американцы, французы…

– Мы уже все обсудили. И я четко выразил свою позицию.

– Ты дал понять, что не считаешь меня способным к политическому искусству.

– Нет. Я сказал, что не смогу его продать. Я выбрал тебя за твою живопись! И продал почти все, что выставил. Если тебе неймется сделать что-то политическое, ну и делай – на площади, в пустом доме, на пустыре! Только не в моей галерее. Я за это не возьмусь.

– То есть ты отправляешь меня к другому галеристу?

– Для этой твоей инсталляции? Да иди куда хочешь! Но живопись будь добр оставить здесь. Не подводи меня.

– Это ты меня подводишь.

– Вот только не надо вешать на меня собак за то, что я прагматик. Ты пока недостаточно знаменит, чтобы творить все, что пожелает твоя левая пятка. Ты просто выставишь себя психом.

– Спасибо, что в меня веришь. – Я встал. – Вообще-то ты вроде как мой друг.

– Ричард…

– Ну и ладно. Пойду к Сабунджяну.

– К Азару?! – Он расхохотался. – Иди-иди. Он меня не выносит. Думаешь, я с тобой слишком суров? Ну, вперед, попытай счастья там.

– Я смогу, Жюльен. Мне это нужно.

– Так иди и сделай уже! Вот твоя главная проблема, Ричард! Ты тратишь столько времени на нытье и самокопание, а ведь никто и не думает тебе мешать! Иди к Сабунджяну, к Саатчи, да хоть к Гагосяну, плевал я! Я тебе добра желаю, а ты мне нож в спину. Притом что вроде как мой друг.

Я так сжал зубы, что задрожали плечи. Десятки фраз проносились у меня в голове, и, не произнося их, я все острее осознавал, что ругаюсь сейчас со своим самым близким другом.

Тогда я повернулся и ушел, оставив Жюльена с его захламленным столом, едким кофе, верой в предсказуемость и узнаваемые бренды, а также новой стрижкой, которую я никак не прокомментировал.

На самом деле я злился из-за того, что Жюльен мог быть прав. Что у меня нет храбрости сделать нечто по-настоящему смелое, а может, и никогда не было. Что я собрался выставить себя посмешищем и дешевым позером в глазах всего мира, критиков и собственной жены.

Чтобы избавить Анну-Лору от своего присутствия и проветрить голову после разговора с Жюльеном, остаток дня я провел, слоняясь по Парижу. Посмотрел романтическую «комедию» о бурном романе молодого Ромена Дюри с замужней женщиной старше его. Тем самым герой разбил сердце своей юной возлюбленной, роковая женщина решила не уходить от мужа, и вся эта впустую растраченная энергия привела меня в совсем уж мрачное расположение духа.

Из кино я потащился в гнездо стареющих тусовщиков, золоченый дворец коктейлей и устриц под названием «Дом». Заказал чудовищно дорогих креветок и полграфина розового вина – неудачный выбор вина в этом сезоне, о чем у рассудительного официанта хватило такта мне не сообщать. Некоторые находят успокоение в шопинге, я же заливаю печали розовым вином. Я поднял бокал за здоровье безвкусно одетой баронессы с волосами цвета баклажана, за правых консерваторов в наглаженных цикламеновых рубашках. Всякому свое.

Около пяти я направился домой, слегка подшофе, но по крайней мере более благосклонный к миру. Зная Анну, я сомневался, что она уже закончила работу. Впрочем, мне это было даже на руку – в присутствии коллег нам волей-неволей придется сохранять внешнее миролюбие.

Чего я уж точно не ожидал увидеть, так это Томаса, босиком возлежащего на моем диване. Причем перед ним располагалась тарелка с сырными палочками и, ни много ни мало, бутылка шабли. Конечно, помимо этого на кофейном столике лежали кипы бумаг и папок, а в руках Томас держал толстенную сшитую рукопись – и все-таки за ее чтением он мог бы и не сворачиваться калачиком, демонстрируя свои пятки.

Я застыл в дверях, глядя на послеполуденный отдых левиафана, и тут из кухни появилась Анна с пакетом крекеров и тарелочкой лососевой пасты. При виде меня она вздрогнула. Но на лице сохранилось прежнее лучезарное выражение, глаза все еще светились, однако по части позы и языка тела она резко превратилась в ураган второй категории.

– А, – сказала она, – вернулся.

– Я тянул время как мог, но потом замерз…

Томас наконец-то заметил мое присутствие, быстренько сунул ноги в лоферы и встал.

– Конечно-конечно, – проговорила Анна. – Мы тут… еще работаем, хотя уже порядком устали, сам понимаешь.

– Как прогресс? – поинтересовался я, заходя и пожимая Томасу протянутую руку.

– Очень неплохо, – ответил Томас, ничуть не смутившись. – Хотя я предполагал, что будет проще.

– Это точно, – поддакнула Анна. – Вроде бы всего лишь этикетки! – Она осушила бокал залпом и спросила меня: – Налить?

– Давай.

Анна пошла принести мне бокал. Я стал рассматривать стол и заметил еще одну милую деталь: накрыто было на двоих.

– А где Селена?

– Ушла забирать дочку из сада, – сообщил Томас.

– А… а у вас своих нет?

Он откинулся на спинку дивана и сделал глоток вина – что я счел довольно невежливым, поскольку мне еще не налили.

– Пока нет.

– Женаты?

Улыбка.

– Тоже пока нет.

Я смотрел, как его полные губы касаются бокала, и нервно грыз небогатую жировую ткань своей собственной пары, давно утратившей былую пухлость под воздействием сигарет, тяжелых раздумий и хронического недосыпа.

– Девушка?

– Девушка была, но мы расстались. Не хотела переезжать.

Вернулась Анна с бокалом и еще одной бутылкой.

– Надо же, как нехорошо вышло, – проговорил я.

– Что нехорошо вышло? – спросила Анна.

– С девушкой Томаса.

– О… Да, действительно.

– Она очень привязана к своей семье, – пояснил Томас.

Мы с Анной, как роботы, начали на разные лады повторять, что переезд – дело серьезное, и все это очень тяжело, ничего не попишешь… Так продолжалось до тех пор, пока я не перестал понимать – связано ли растущее напряжение с необходимостью притворяться, или я действительно мешаю им работать.

– Ладно, мне пора в студию, – заявил я, вставая. – Какие планы насчет ужина?

Прежде чем ответить, жена посмотрела на Томаса, и это резануло меня ножом по сердцу.

– Мы думали заказать доставку. Наверное, пиццу. Потому что, – она кивнула на ворох бумаг на столе, – работы еще много.

«Спокойно, Ричард. Хладнокровие. Чувство собственного достоинства».

– Тебе что-нибудь заказать?

– Нет, спасибо. – Я постарался придать голосу безмятежность. – Я, наверное, куда-нибудь схожу.

Что я, собственно, и сделал через полчаса, старательно изображая, что опаздываю, хотя всем было понятно, что никаких планов у меня нет.

Ну и пусть моя жена пьет шабли с двойником молодого Роберта Редфорда за некой «работой», которая совсем не выглядит таковой. Ну и пусть мой самый близкий друг не верит в меня, не поддерживает и рекомендует малевать пошлые коммерческие картины. Ну и пусть я понятия не имею, как буду объясняться с женой по поводу своей измены. Я художник, в конце концов! Страдания – моя стихия. Не могу облечь чувства в слова – значит, буду рисовать.

В течение следующих двух часов я опрокинул две совсем уже лишние пинты светлого в ближайшем пабе над эскизами будущего иракского проекта и экзистенциальной писаниной на полях блокнота в духе: «И какой во всем этом смысл?» А когда приплелся обратно домой, никого там не обнаружил. Свет был выключен, бокалы убраны, горы документов исчезли. Я прошерстил гостиную и кухню в поисках записки, но ничего не нашел. Отсутствие хоть какого-то намека на местонахождение Анны ударило по мне больнее самого факта ее ухода. Положено оставлять записку! Даже если злишься!

Теперь я не знал, куда себя деть. Наверное, смотреть кино в гостиной не стоит – вдруг они вернутся. Поужинать я уже успел, от принятого алкоголя шумело в голове и пересохло во рту, и я подумывал, не достать ли из морозилки пинту сливочного мороженого с пеканом, раз все равно нечем заняться.

И я пошел в гостевую спальню, чтобы страдать в уединении.

Не успел я приоткрыть туда дверь, как был ослеплен неоновым великолепием богини плодородия Нгендо и всех двенадцати ее голубых сисек. К лучезарному лбу ее была приклеена записка:

«Забыла про эту жуть в гостиной, Селену чуть удар не хватил! Ты можешь куда-нибудь деть этот кошмар? Мы пошли ужинать. Спасибо. Анна».

«Спасибо» меня ошарашило. За что спасибо? За то, что не путаюсь под ногами?… Вообще, зная Анну, я догадывался: «спасибо» в данном случае заменяло слова, которые она написала бы в других обстоятельствах. «Надеюсь, ты хорошо провел время. Надеюсь, ужин тебе понравился. Мне жаль, что в доме весь день чужие люди. Мне жаль, что все так. Мне жаль, что ты натворил дел».

Сглотнув комок в горле, я прилепил записку на прежнее место и нежно похлопал старушку Нгендо по чудовищной голове. Порылся в ящике комода, извлек затертую кассету с «Крокодилом Данди», разделся и нырнул под одеяло.

Пол Хоган в грубой кожаной куртке крался через буш, прекрасная Линда Козловски в знаменитом черном купальнике со стрингами зачерпывала бутылкой воду из ручья. Я прислушивался, ожидая, что сейчас откроется входная дверь, зазвучат шаги, Анна положит ключи на полочку.

Я ждал напрасно. Внизу была тишина. Минуты шли. Когда американская журналистка и ее охотник на крокодилов сели на самолет до Нью-Йорка, я уже крепко спал.

Глава 17

В течение следующего дня мы с Анной приложили все усилия, чтобы вообще не пересекаться. Группа быстрого юридического реагирования вернулась, только в ее составе теперь, помимо Томаса и Селены, был еще и господин постарше, именуемый Жак, – я не раз встречал его на корпоративных вечеринках. Они снова окопались в гостиной среди груд книг и документов. Совершая периодические набеги на кухню, я улавливал фрагменты их разговора, но их юридический жаргон – допустимые доказательства, ненаступление условия, декларативное решение – не давал мне никаких намеков на то, далеко ли они продвинулись.

Я же весь день просидел в студии – рисовал наброски. Мне наконец-то пришла в голову хорошая идея – мой личный взгляд на проблему Ирака. Проснувшись от кошмара – а может, и не до конца проснувшись, – я мрачно размышлял об уличных художниках с их истекающими нефтью ослами. И вспомнил об одном своем старом знакомом, здоровенном детине по прозвищу Дидактик, который снискал в Англии славу изобретением понятия «граффити наоборот». Как-то я вместе с ним ходил на дело в пешеходный переход, пролегающий под Темзой и ведущий из Гринвича на Собачий остров – что весьма символично, учитывая общую загаженность этой подземной трубы. Он взял с собой насос высокого давления, обыкновенную жидкость для мытья посуды и обувную щетку. Мы скотчем приклеили к стене плексигласовый шаблон и принялись отмывать стену. Когда же все было отмыто и шаблон убран, на стене осталось психоделическое изображение глаза – визитная карточка художника. Был шестой час утра, и мы пошли к Дидактику завтракать. Я обратил внимание, что, переодевшись, он сунул грязные рабочие шмотки в стиральную машину вместе с той самой обувной щеткой. Спросил, не испортится ли от этого щетка и не испортит ли грязь с нее всю одежду. Дидактик пожал плечами, разбивая яйца на сковородку с шипящим беконом, и сказал: «Вода смывает все».

Как только я про это вспомнил, меня осенило. Я постираю символические предметы в бензине! Бензин – это нечто куда более токсичное, более злокачественное, нежели простая уличная грязь. И в этом бензин схож с войной. Я вскочил до рассвета, стал записывать свои мысли и так всем этим вдохновился, что работал до полудня, пока моя жена и ее служители закона этажом ниже ломали голову над своей задачей.

Стирать я намеревался не одежду, а самые разные вещи, которые никому бы не пришло в голову стирать, – предприятие столь же абсурдное, сколь и поиск в Ираке несуществующего оружия массового поражения. К тому же я видел в этом связь со своим американским и британским прошлым. Я поставлю две стиральные машины – одну американского и одну британского производства, – если, конечно, смогу раздобыть такую после того, как госпожа Тэтчер поставила крест на промышленности Соединенного Королевства. Стираемые в них вещи тоже будут иметь связь с соответствующей страной. А вот бензин будет импортный.

Для зрителя инсталляция должна символизировать бессмысленную растрату энергии – как физических усилий, так и горючего, – охоту за чужими ресурсами, дорогостоящую потерю времени.

Для меня же это будет ностальгическим копанием в ошибках прошлого.

Название я придумал сразу. «Война стирает все». Язвительно, провокационно и чуточку сентиментально. Конечно, многое еще было необходимо продумать, а главное – найти галерею, которая рискнет связаться с горючими материалами. И все-таки, нащупав точку приложения своей страсти, я почувствовал, как в меня возвращается жизнь. Теперь я был уверен, что я на правильном пути. Уверен, что мне стоит попробовать.

Воодушевленный, я перешел к составлению вечерней программы на завтра. Завтра пятница, Анна обещала уделить мне время после работы. Хоть она и отказалась идти со мной ужинать, в недрах студии я тешил себя мыслью, что у нас свидание.

Организовать встречу с женой, посвященную обсуждению твоей измены, – задача не из легких. Я выписал в столбик все наши излюбленные места: «О Льоннез», царство дубового дерева и фацетированного стекла, где практически все подается в желе, кроме разве что столовых приборов; «Нанивайя», японская забегаловка, где посетители сидят за одним столом и разговор по душам просто невозможен; «Ла Регалад» – столик нужно бронировать за два месяца, чего я, понятно, не сделал.

Прошерстив журналы, старые ресторанные гиды и собственную память, я решил остановиться на чем-нибудь демократичном и неформальном. Выбрал три места – для аперитива, основного блюда и десерта, – а затем позвонил отцу. Ввел его в курс дела и задал главный вопрос:

– А эту тему мне поднимать самому или пусть лучше она?

– Ну, вообще-то она подняла эту тему, когда вскрыла факт измены. Что уж теперь, начинай ты.

Мы помолчали.

– Удачи, сынок, – сказал он наконец. – Будь молодцом.

В пятницу я отловил Анну на кухне перед тем, как она со всей командой ушла на обед.

– Так что, мы встречаемся сегодня вечером? – спросил я, легонько касаясь ее плеча. – Я там кое-что… подготовил.

Анна замерла, опершись руками на стол. Я боялся, что она забыла о своем обещании или сейчас возьмет его назад.

Вместо этого она тихо и слабо проговорила:

– Хорошо.

И я до вечера удалился в студию думать о том, с чего начать сложный разговор. Около пяти, когда юридические штудии в гостиной сворачивались, я принял душ и оделся. Я намеренно выбрал знаковые вещи: серую рубашку, которая, по мнению Анны, красиво оттеняла цвет моих глаз, темно-синий шерстяной пиджак, который она купила мне во время отпуска в Бургундии, белые кроссовки, которые она называла «мальчишескими».

В ванной шумела вода. Я сидел на кровати и ждал. Ее коллеги ушли, я слышал, как они прощались. Все нутро у меня сжималось, левое колено подрагивало – свойственный мне нервный тик, от которого я не мог избавиться. Я волновался так, будто это мне предстоял суд.

Впрочем, так оно и было.

Потом шум воды смолк, и еще через пятнадцать минут в дверь постучали. Анна всегда собиралась быстро, даже быстрее меня. Глядя на нее, люди предполагали, что она проводит часы перед шкафом и зеркалом, но это не про Анну. Просто она эксперт. Как у музыканта, в одежде у нее есть несколько регистров: власть, соблазнение, домашний уют, отдых и тому подобное. Я открыл дверь, и у меня перехватило дух. Сегодня она выбрала новый регистр под названием: «А теперь полюбуйся, что теряешь, ничтожество». Прямые широкие темно-синие брюки с белым восточным драконом на одной штанине, бледно-розовый топ на бретелях с головокружительным вырезом, черные ботильоны с металлическим мыском, которые она купила себе, когда выиграла свое первое дело. Завершало образ пальто цвета мокрого мха. Глаза у нее были подведены, волосы убраны в высокую прическу.

– Выглядишь бесподобно, – прошептал я.

Анна запахнула пальто и нервно спросила:

– Ну, пошли?

Чтобы сломать привычный шаблон, я вызвал такси. Когда мы запирали входную дверь, машина с логотипом единственной парижской таксомоторной компании, уважающей время своих клиентов, уже стояла перед домом. Я попросил отвезти нас к мосту Альма, соединяющему седьмой округ с восьмым. Анна многозначительно посмотрела на меня и сложила руки на коленях.

– Ну что? Как у вас дела с подготовкой? – спросил я, когда такси выехало на бульвар Распай.

Анна смерила на меня долгим взглядом и произнесла:

– Хорошо выглядишь.

Оправившись от шока, я поблагодарил.

– А подготовка идет. – Она достала из сумочки губную помаду. – Жак нас немного задерживает, он очень тщательный, во всем ему надо убедиться самому.

Я чуть не ляпнул, что просто он слишком старый, но вовремя прикусил язык.

– Главная проблема с такими исками в том, что все время включается здравый смысл и повторяет: «Это же бред!» Ну бред же – не знать, что нельзя пить во время беременности. Бред не иметь никакой ролевой модели. Не можешь ориентироваться на свою семью, ориентируйся хоть на то, что видишь по телевизору! Не в лесу ведь жили эти женщины! Лилль – большой город. В общем, приходится копать очень глубоко, чтобы придумать контраргумент, не имеющий в своей основе неуважение к истицам.

– А суд когда?

– Через десять дней. В понедельник.

– Ого! Скоро…

– Это точно. Ну что, я могу узнать, куда мы едем, или это сюрприз?

– Ты вроде сама догадалась.

Она помрачнела и отвернулась к окну.

– Не волнуйся, – сказал я. – Есть мы там не будем.

«Бато Муш» – довольно старая компания, которая устраивает лодочные экскурсии по Сене. Они предлагают мини-круизы с обедом или с ужином (по отзывам, и то и другое поразительно несъедобно), а также дневные и вечерние речные прогулки по живописным местам. Всякий раз, гуляя вдоль Сены, мы с семьей видели эти плоские белые кораблики с открытой верхней палубой, откуда нам махали веселые туристы. Когда вечером такой кораблик проходит мимо главных архитектурных памятников Парижа и его огни причудливо играют на каменной кладке, зрелище получается удивительное. Словно огромный фонарь плывет над водянистой селезенкой города.

И всякий раз, когда мы видели эти кораблики, Анна говорила: «Поразительно, я ни разу на таком не каталась». На самом деле ничего поразительного. «Бато Муш» – это для туристов, как двухэтажные автобусы в Лондоне и Нью-Йорке. Но Анне почему-то очень хотелось. И сегодня я решил ее покатать.

Мы подъехали к маленькой пристани у моста, я выскочил из машины, чтобы открыть Анне дверь, расплатился с водителем и взял Анну под руку – крутой трап был совершенно не предназначен для дам на высоких каблуках.

– На верхнюю палубу или на нижнюю?

Первая неделя ноября, шесть вечера – на реке было очень зябко. Но Анна все равно выбрала верхнюю.

Я отдал контролеру билеты, купленные по Сети, и мы поднялись по короткой лесенке на верхнюю палубу. И оказались там одни – все остальные пассажиры решили не мерзнуть и устроились внизу за стеклом.

Кораблик загудел и двинулся вперед, пуская волны по грязной зеленой воде. Анна села на скамью и достала из сумочки сигареты.

– Ну что? – спросила она с вызовом, заметив мой взгляд.

Мы с Анной оба курили, когда познакомились, потом во время беременности она бросила, и я из солидарности тоже. Когда нашей дочери исполнилось три, мы снова начали покуривать – только на вечеринках, стреляя сигареты у друзей. Своих не покупали, это означало бы, что мы вернулись к прежним привычкам. Года два назад мы отказались от курения полностью. Именно поэтому нераспечатанная пачка «Давидофф» на коленях у Анны так меня удивила.

– Каждый справляется со стрессом как может. А это для меня, – она выразительно указала на пространство между нами, – большой стресс. Хочешь?

Я взял сигарету. А что делать? Пусть уж будет одна психосоматика на двоих.

И вот мы сидели и курили, а кораблик потихоньку пыхтел мимо знаменательных точек на карте Парижа. Вот дворец Шайо, вот туннель, в котором погибла принцесса Диана, вот Марсово поле, Эйфелева башня…

– Но выиграть-то вы надеетесь? – спросил я, пряча подбородок в шарф.

Она изящно затянулась.

– Не знаю. Раньше я была уверена, что выиграем, а теперь не знаю.

– А этот ваш Томас как, дельный парень?

Она сузила глаза.

– Ну что? – быстро добавил я, оправдываясь. – Я же не могу не спросить.

Она выдохнула, и серый дым окутал ее, как гало:

– А ты постарайся.

И я стал стараться. Мы поговорили еще о ее работе, потом я рассказал про свою иракскую идею – как собираюсь устроить ритуальное очищение своей страны и совести посредством омовения их в бензине.

Она провела рукой по перилам, вытянула пальцы над водой.

– И что ты будешь стирать? Старые письма? Британский флаг?

Я решил покорно терпеть шпильки.

– Ну, практически. Какие-то вещи, отсылающие к будущему, что-то из прошлого.

Она рассеянно вертела на пальце обручальное кольцо, ветер играл темными завитками волос на шее. Мне хотелось прикоснуться к ее щеке.

– Проблема в том, что Жюльен не намерен связываться с моей идеей. – Я бросил сигарету и затушил ботинком. – Мы с ним поругались, если честно. – Анна вскинула брови, и я воспринял это как разрешение продолжать. – Он требует, чтобы я делал все то же самое. А ведь для меня живопись была временным отвлечением. Это не мое.

– Ну так найди того, кому будет интересно. Иди в другую галерею.

Я посмотрел на нее с изумлением. Кто эта женщина и где моя прагматичная жена?

– Понимаешь, Ричард… – Анна щелчком отправила сигарету в волны Сены. – Для Жюльена это бизнес. Он имеет полное право решать, что хочет продавать, а что нет. А тебе не стоит ограничиваться одной галереей.

– Конечно, я хотел бы выставиться где-то еще. Было бы здорово. Только попробуй найди желающих устроить у себя нечто подобное. Бензин все-таки…

– Материал не так важен, как идея. Сейчас чего только не выставляют: использованные тампоны, мертвых животных… И чаще всего эти «произведения» смехотворны. Тебе просто надо сделать нечто достойное.

– То есть ты считаешь, что надо попытаться? – Я затаил дыхание.

Она плотнее запахнула пальто.

– Конечно.

У меня на языке вертелось столько вопросов. «Ты правда так считаешь?» «Ты будешь любить меня?» Но я не задал ни одного, и мы оба умолкли, глядя на приближающиеся бело-золотые арки моста Инвалидов.

– Ты действительно пытался забрать «Синего медведя?» – тихо проговорила Анна.

– Ну да. Практически вломился к ним в дом. Умолял его отдать.

– Зачем?

– Потому что мне важна эта картина. Мне важно время, когда я писал ее, то, каким был тогда я сам. – Я опустил глаза. – Какими были мы с тобой.

Анна смотрела на мост, где крылатые кони реяли над автомобилями и пешеходами.

– Помнишь, там в ванной всегда пахло картошкой фри? – вдруг спросила она.

Я рассмеялся. У хозяев дома, в котором мы жили тем летом, было двое детей. И то ли дети так любили картошку фри, что ее запах въелся во все поверхности, то ли просто там использовалось какое-то чистящее средство с каноловым маслом, но в ванной действительно всегда так пахло.

– Интересно, как у них сейчас дела, – проговорил я, думая о Чарлзе и Донне. – Надо им позвонить.

Анна отвернулась, и меня тут же охватило оцепенение, какое бывает, когда сморозишь глупость или бестактность. По обе стороны от нас проплывали розово-бежевые стены Парижа.

– Скажи мне честно, – наконец произнесла она, придерживая у горла воротник пальто. – Это ведь не она купила картину? Ты не поэтому передумал?

У меня все тело закололо иголочками.

– Не поэтому. Честно. Картину купили двое мужчин. Гомосексуальная пара.

– Правда-правда?

– Я тебе клянусь.

– Но она в Лондоне?

Я сглотнул.

– Да.

– И началось все тоже в Лондоне?

Я покачал головой.

– Значит, она была в Париже?

– Да.

Анна прикусила губу, глядя в сторону, достала из сумочки платок, но не поднесла к глазам, а просто сидела и мяла его в пальцах.

– И долго?

Сердце у меня колотилось, как птица в клетке. Я сделал вид, что не понял вопроса:

– Долго она была в Париже?

– Нет. Долго это продолжалось?

Я стал смотреть на воду, на набережную, на потрепанные баржи, выстроившиеся вдоль берега.

– Ричард?

– Семь месяцев.

С ее лица схлынули все краски. Я почувствовал, что сейчас мне станет дурно.

– Анна, это не…

Она вскинула ладонь, прерывая меня, и закрыла глаза.

– Не надо.

На верхнюю палубу вышла пожилая пара. Они приветливо кивнули нам и прошли на нос. Он достал фотоаппарат, она взбила прическу.

– Что я тебе сделала? – спросила Анна. – Что мы тебе сделали?

Ветер жег мне глаза, я еле сдерживал слезы.

– Ты ни в чем не виновата. Дело не в тебе, просто…

– Я знаю, что дело не во мне! Это ты, ты во всем виноват!

Я опустил взгляд на оранжевый пластик под ногами, местами растрескавшийся и покрытый серым налетом грязи. На носу женщина меняла позы и просила мужа снять ее в профиль на фоне Сены.

– Если бы я мог выразить, насколько мне стыдно, я…

– Замолчи, – перебила Анна, закрыв глаза. – Не надо. Лучше ничего не говори. – Она прижала к губам измятый платок. – Меня от этого тошнит! Семь месяцев!

– Сейчас я тебе что-нибудь принесу.

Я вскочил, потому что она поднялась на ноги. Но она оттолкнула меня.

– Мне надо побыть одной. Я иду вниз.

И она быстро сбежала по лестнице. Я не пошел за ней. Семь месяцев. Это очень долго.

Я сел на скамью, дрожа от холода и стыда. Наверное, как только мы причалим, Анна потребует отвезти ее домой. Имеет полное право. Глупо было надеяться, что я смогу решить хоть одну из устроенных мной проблем. Мы только глубже зарывались в ил.

Кораблик подошел к пристани у Дома Радио – круглого серого сооружения, навевавшего мысли о холодной войне, – и я обессилел от собственной наивности. Если каким-то чудом Анна еще не вызвала такси, меньшее, что я мог для нее сделать, – вознаградить за терпение походом в один из лучших ресторанов города. В какой-нибудь «Тур д’Аржан» или «Жюль Верн» – баснословно дорогое и атмосферное заведение. Вместо этого я выбрал круглосуточный сетевой стейк-хаус, именуемый «Гиппопотам» – красно-серо-черный храм дурновкусия с необъятными порциями жареного мяса, запеченной картошки и шпината в сливочном соусе.

Когда мы только переехали в Париж и для Инес было величайшей радостью понянчиться с маленькой внучкой, мы каждую неделю устраивали себе загул, оттягиваясь на полную катушку с блеском, треском и фанфарами, – чтобы позитивных эмоций хватило на грядущую неделю малосъедобной еды из торгующих навынос забегаловок, подъемов до рассвета и прочих прелестей жизни молодых родителей. Мы шли пить и танцевать – мы всегда любили танцевать. Когда один клуб надоедал, мы шли в другой. Конечной точкой маршрута всегда был «Ле Палп» – лесбийское заведение в районе Больших бульваров у Парижской оперы. Там мы пили теплое пиво и танцевали под инди-поп, пока голод и обезвоживание от принятого алкоголя не брали свое.

Тогда мы закруглялись с танцами и шли в «Гиппо». Качество мяса там сильно не дотягивало до эталонного, а среди посетителей было полно пузатых господ в блестящих пиджаках – клиентуры окрестных стрип-клубов. Но мы все равно очень любили это место за непреодолимое обаяние провинциальных официантов и необъятные стейки с шкворчащей зеленой фасолью, кабачками, брокколи, сладким перцем – которые появляются перед тобой сразу, как только озвучишь заказ.

Это был наш секрет – наш любимый дешевый ресторанчик. Потом Камилла подросла, перешла на общий с нами стол, и Анна стала более внимательно относиться к семейному рациону. Она вечно вчитывалась в этикетки, придирчиво оценивая происхождение еды, прежде чем допустить ее в нашу продуктовую корзину. Ночные вылазки в «Гиппопотам» остались в прошлом.

Я спустился с верхней палубы, увидел, что Анна ждет меня, и решил не врать. Было очевидно, что она плакала, но уже взяла себя в руки и приняла гордый вид. Губы у нее были подкрашены, спина прямая. Она стояла у трапа и с вызовом смотрела на меня.

– Ну? – спросила она. – Куда теперь?

– Если я скажу, в «Гиппопотам»?…

Она покачала головой, по ее губам скользнула эфемерная тень улыбки.

– …я отвечу, что ты скотина. Ну, пошли.

Ресторан был набит под завязку. Я не мог нащупать почву под ногами: с одной стороны, вечер шел по привычному для нас сценарию, с другой, между нами сейчас возвышался огромный айсберг, который вырос по моей вине, и мы с Анной оба понимали, что столкновение неизбежно.

– Как обычно? «Умный гиппо»? – спросил я с деланой бодростью, когда перед нами положили меню.

Под заголовком «Из любви к мясу» располагался перечень комплексных ужинов, и мы всегда заказывали именно этот, с дурацким названием. Основное блюдо плюс салат или десерт, все за девятнадцать евро.

– Не знаю. – Анна вертела в руках ламинированное меню. – Я не голодна.

Я смотрел на нее, тосковал по ней и мечтал просто взять ее за руку, и пусть все сразу станет хорошо.

– Анна, пожалуйста, – тихо взмолился я. – Возьми ты «Умного Гиппо».

Она подняла глаза, явно удивленная моим искренним пылом.

Над нами возник официант – юное создание с вздыбленными с помощью геля волосами, разящее одеколоном «Драккар Нуар».

– Добро пожаловать в «Гиппопотам»! Меня зовут Антуан. Пока вы определяетесь с выбором, могу я предложить вам один из наших фирменных коктейлей?

– Мы уже готовы сделать заказ, – проговорила Анна.

– Чудесно. Я вас слушаю.

– «Умный Гиппо» для меня. – Анна смотрела не на официанта, а на стол. – Стейк и тартар из помидоров.

– Прекрасный выбор. А для вас, месье?

– Мне то же самое.

– Стейк с кровью?

Я взглянул на Анну.

– Оба с кровью.

– Превосходно! А вы в курсе нашей новой программы «Говяжьи спецэффекты»?

– Простите, что? – переспросила Анна.

Антуан распахнул перед ней меню.

– Вот, ознакомьтесь! Наши новые супервыгодные условия на любой вкус. Вы к нам не из кино пришли?

– Э… нет, – ответил я.

Антуан перевернул страницу.

– Тогда вам может понравиться спецэффект «Гурман». Неограниченный выбор соусов к стейку.

– По-моему, у вас и так всегда было можно выбирать любые соусы, – заметила Анна.

Антуан захлопнул меню.

– Вина желаете?

– Да, пожалуйста, – быстро сказала Анна. – «Кот-дю-Рон».

– Прекрасно! Тартар принесу сию же минуту!

И, подхватив меню, он удалился.

– Старательный малый, – произнес я.

– Надо же, если прийти сюда сразу после сеанса в кинотеатре, дают скидку в пять евро. – Анна приподняла бровь. – Неплохо.

Воцарилось молчание. Мы пили воду и высматривали, не идет ли официант с нашим вином. Когда же наконец Антуан принес бутылку и плеснул по чуть-чуть в бокалы, мы дождались, пока он скроется из виду, и тут же долили себе от души. Подняли бокалы, однако чокаться не стали.

Сервис в «Гиппопотаме» был слишком хорош. Времени на разговор оставалось немного.

– Разреши вопрос? – Я водил пальцем по карте Франции на бумажной скатерти. – Когда я уехал, твои родители все это как-то прокомментировали?

Анна неловко поерзала на стуле.

– Папа, разумеется, никак комментировать не стал. Ну, то есть наутро похлопал меня по плечу и сказал: «Ничего, ничего, вы все уладите». Типа соберись, тряпка. – Она положила на колени салфетку. – А мама… с мамой мы поговорили.

Я смотрел на нее выжидающе.

– Мы поговорили. Все. Больше тебе ничего не нужно знать.

– А Камилла? – Я сжал кулак.

– А вот это надо обсудить.

Анна отстранилась от стола, чтобы Антуан поставил на него тарелки с тартаром – тонкие ломтики помидоров с мелко нарезанным тунцом, петрушкой и неаппетитной блямбой чего-то напоминающего готовую сальсу из банки. Анна отодвинула от себя тарелку и взялась за бокал.

– Я не знаю, как ей объяснять, Ричард, но как-то надо. Мне родители ничего не говорили, но я слышала, как по вечерам они ругаются, и мне от этого было очень плохо.

– Мы не ругаемся.

Лицо у Анны окаменело:

– В смысле не орем друг на друга? Молчание хуже.

– Я сообщил отцу, – выдал я, не зная, что еще сказать.

Анна вскинула голову:

– Серьезно?

– Ну, без подробностей…

– И что он?

Я потыкал вилкой кучку сальсы.

– Что я редкий идиот. Он тебя очень любит.

В кино на этом месте мне следовало бы добавить, что я тоже. Но мы были не в фильме, а в сетевом стейк-хаусе, поэтому вместо романтического признания Анна получила Антуана.

– Все ли у вас хорошо? – прощебетал он, возникая над нами.

– Можно забрать. – Анна кивнула на свою тарелку.

– Вам не понравилось?

– Нет аппетита.

– Вино прекрасно! – провозгласил я, постучав по бокалу.

Мне стало жаль ни в чем не повинного парня.

Когда он ушел, Анна поникла:

– Я не вижу выхода. Вообще никакого. Я об этом думаю, и думаю, и думаю. А если вдруг перестаю думать, сразу же задумываюсь, почему перестала. Я схожу с ума. Меня тошнит. Я не могу есть. Единственное, что у меня осталось, – работа, но и тут я не могу сосредоточиться.

– А нельзя просто… ну, не знаю… – Я не закончил фразу, осознав, что прозвучит она крайне паскудно.

– Что, забыть? Сделать вид, что ничего не было?

Я молчал, ковыряясь в тарелке. Анна наклонилась ко мне и с жаром прошептала:

– Ответь-ка на один вопрос. И будь добр при этом смотреть мне в глаза. Думаешь, мне моногамия дается легко? Нет уж, Ричард, это штука невеселая и едва ли естественная. Думаешь, у меня не возникало ощущения, что я ложусь спать рядом с братом? Думаешь, я не понимаю, что тебя на это толкнуло? Еще как понимаю! Проблема не в том… – Она яростно скомкала салфетку. – Проблема в том, что ты мне врал. И что ты любил ее! Ты не просто сходил налево, ты ее…

– Нет.

– Не вешай мне лапшу на уши! – Анна ударила ладонью по столу и прошипела, понижая голос: – Я читала письма. Ты хотел от нас уйти! Знаешь, если бы не Камилла и если бы не весь этот сумасшедший дом с работой, я бы тут с тобой не сидела. Ты бы у меня мигом вылетел вон. У меня нет никаких оснований прощать тебя. Никаких! Ты не дал мне ни одного повода и сейчас не даешь. Ты должен был сказать мне, когда это началось. Я не знаю, где и когда ты ее встретил, но наверняка события развивались постепенно, и у тебя была масса возможностей подойти ко мне и сказать: «Анна, я встретил женщину, меня к ней влечет. Я в сомнениях. Меня заела рутина. Мне нужно время, чтобы подумать».

– Ты что, считаешь, так было бы лучше?!

– Я считаю, надо было со мной поговорить. Я не настолько ограниченна. Не знаю, как бы я это восприняла, но если бы ты поставил меня в известность на этапе интереса, а не свершившегося факта, у нас были бы какие-то шансы. Потому что я бы тебя поняла. Потому что ситуация мне знакома.

Она вытерла глаза многострадальной салфеткой. Антуан спешно подбежал к нам и подхватил отодвинутую мной тарелку. Поджав губы, Анна ждала, пока он уйдет.

– С чем ты меня оставил в итоге? Ты сам не задумывался? У тебя был роман. У тебя… – Голос ее сорвался. – У тебя была целая жизнь с другой женщиной! Как я могу тебя простить? Как мне вообще из этого выпутаться? Какой смысл прощать? Если бы это были не мы, а кто-то другой, развод был бы решенным вопросом.

– Да. – Меня трясло. – Я знаю.

– Иногда мне и правда хочется так и сделать! Сказать: «Пошло все!» – и жить дальше. Но ты все изменил. Ты изменил нас. Нам с тобой очень повезло, Ричард. Мы действительно были счастливы. А ты взял и все испортил.

Снова появился Антуан, неся на пластиковом подносе две огромные тарелки с дымящимися стейками.

– О господи… – пробормотала Анна.

– Простите, а вы не могли бы упаковать нам это с собой?

Умница Антуан не моргнул глазом.

– Конечно! Положить вам пакетик нашего нового соуса?

– Да! – Я бросил салфетку на стол. – Кладите свой соус.

Мы вышли из ресторана. Я держал в руке пошлый и совершенно нефранцузский целлофановый пакетик с еще менее французским гиппопотамом на боку. Анна шла очень быстро, мне приходилось за ней поспевать. У стоянки такси на углу Монмартра и бульвара Пуассоньер я замедлил шаг. Но она продолжала идти. Я окликнул ее и кивнул на такси.

– А мы не…

– Иди, – повелительно бросила она.

Мы пересекли Большие бульвары мимо внушительного здания Парижской биржи, свернули на сияющий огнями бульвар де л’Опера.

– Иди, иди. – Анна еще больше ускорила шаг.

Мы миновали «Отель дю Лувр», где некогда открывали вечерние похождения бокалом шампанского, потом через дворцовые ворота вышли к самому музею.

У всех, кто бывал и уж тем более жил в Париже, есть в этом городе свое любимое местечко. У Анны было такое на площади перед Лувром. За стеклянной пирамидой, о которой было сломано столько копий, за ничем не примечательной аркой находился небольшой уютный дворик с вечно неработающим фонтаном. С наступлением темноты каменные изваяния королей и прочих знаменитых обитателей дворца подсвечивались снизу, а сверху с крыши смотрели жуткие горгульи, застывшие в беззвучном крике.

Мы опустились на край фонтана, очень холодный, если не сказать ледяной. Я выудил из целлофанового пакета стопку бумажных салфеток и предложил Анне сесть на них, но она отмахнулась.

Мы долго сидели молча, любуясь игрой света на каменной кладке – тут она выглядела розоватой, там принимала густой оттенок охры. Без толп туристов, обычно снующих здесь, как муравьи, дворик казался романтичным до безобразия. Попади мы сюда год назад, мы бы сели в обнимку, целовались бы и говорили об уверенности Парижа в собственной красоте – уверенности, которой позавидовала бы любая женщина. Но сейчас мы лишь молчали и надеялись, что какой-нибудь прохожий или звук нарушит великолепие момента, которое мы не могли разделить между собой.

Наконец я заговорил:

– Если бы я мог изменить прошлое… Если бы я мог сделать так, чтобы ничего этого не было…

– Ты сделал то, что сделал.

– Мне очень тебя не хватает, – тихо признался я, глядя на свои руки. – Не хватает нас.

Она потерла ладонями бедра, пытаясь согреться.

– Тебя давно нет рядом. Больше чем полгода. Ты просто выполняешь назначенные тебе функции.

– Я не хочу, чтобы так продолжалось. Я виноват. Но я вернулся. С той женщиной у меня больше ничего нет. Между нами все кончено.

– Ну да, потому что она тебя бросила. Иначе ты бы от нее не отказался. Не исключено, что вообще ушел бы к ней.

Сквозь арку мне была видна стеклянная пирамида, ярко-желтая в вечерних огнях. Огромный кубик Рубика, прилетевший сюда из какой-то далекой-далекой галактики. Даже Анна понимала, что мои чувства к Лизе не были взаимны. Я попытался не дать этому себя уязвить. Краем глаза я заметил, что она смотрит на меня.

– Это же правда? Ты бы ушел?

– Никуда бы я не ушел! – огрызнулся я. – И письма я тоже читал, знаю, какое из них складывается впечатление. Да, был момент, когда моя нормальная жизнь казалась мне ненастоящей. И был момент, когда мне приходило в голову… – Я поднял на нее взгляд, но она уже отвернулась и сидела, сжав кулаки. – Когда мне приходила в голову идиотская мысль, что я могу уйти. Но если бы мне действительно пришлось выбирать, я бы ни за что от вас не ушел. Потому что я этого не хотел. Меня словно околдовали.

– И что ты предлагаешь мне делать с этой информацией? – Анна сверкнула глазами. – Может, поблагодарить эту женщину, что она решила тебя не брать? Похоже, она была такая несравненная и неповторимая.

– Нет. Не была. Просто она не была тобой.

И я услышал глухие всхлипы. Плач, который исходит из таких глубин сердца, до которых не добраться ни с каким утешением.

– Даже сейчас я не могу не думать, – проговорила Анна, борясь с рыданиями. – Где? Когда? Как она выглядела? Она красивая? Как она… целовала тебя? Как вы с ней занимались любовью? Этого я вообще представить не могу. – Она задержала дыхание. – Я не могу перестать. Чтобы простить тебя, я должна совершенно тебя не любить. Но тогда какой в этом… Ты все испортил. – Она заплакала сильнее.

– Анна. Я люблю тебя. – Я взял ее за руку и развернул лицом к себе. – Я люблю тебя больше всего в своей идиотской жизни. Мне жаль, что я совершил эту глупую, невыносимую ошибку и что я продолжал и продолжал совершать ее. Я буду жалеть об этом до самой смерти. Но я никогда не был тверже уверен в своей любви к тебе. Без тебя меня не существует. Я прошу тебя. – Я взял ее другую руку в свою. – Я полюбил тебя с первого взгляда в этом дурацком баре. Ты… ты больше чем просто человек. Ты мне больше чем лучший друг и жена, ты больше чем прекрасна. Возможно, я сделал эту глупость из-за того, что считал себя недостойным тебя. Как мне убедить тебя, что это больше никогда не повторится?

У нее дрожал подбородок. Пальцы в моих руках заледенели. Она прикусила губу, со щеки сорвалась слеза. И в первый раз за вечер она сжала мою ладонь.

– Но что делать с тем, что все уже случилось? С этим что делать?

Тут у меня у самого выступили слезы. Я выпустил ее руки.

– Что делать? Я не знаю, что делать. Я совершил глупость. И не могу заставить тебя снова меня полюбить.

– Я тебя люблю! – воскликнула она. – Но не могу выбросить из головы твою измену! Я так зла, и мне так плохо, так стыдно! Я унижена, я в бешенстве, я тебя ненавижу! И хочу, чтобы все просто стало как прежде! Но я не знаю, как это сделать. Не знаю, и все!

Я посмотрел в небо, на крыши, на горгулий, на статуи, на пирамиду, на дурацкую карусель вдалеке. Меня окружала красота. Красота была во всем. В огнях, бульварах и улицах, в людях, спешащих по своим делам. И, сидя здесь, в месте, всегда служившем нам маленьким убежищем, я понял простую вещь. Если я люблю Анну, я должен дать ей возможность самой решить – оставаться со мной или нет.

Я снова коснулся ее руки и прошептал:

– Анна. Я ухожу.

– Уходишь? – переспросила она, ежась от холода.

– Да. Я уйду. Соберу вещи.

Она подняла на меня блестящие глаза.

– Ты серьезно?

Я кивнул, стараясь, чтобы не дрожал подбородок.

– Я не хочу давить на тебя своим присутствием. Не хочу, чтобы ты продолжала меня терпеть из-за Камиллы. Я хочу, чтобы ты решила сама. Чтобы поступила так, как хочет твое сердце.

– Но мы не можем… – Она осеклась. – Мы что, расстаемся?

У меня щипало в горле.

– Не знаю. Возможно.

Она пригладила волосы, снова потерла бедра ладонями, дрожа от холода. Я обнял ее, чтобы согреть, и она не отстранилась.

– Я не знаю, что еще можно сделать, – сказал я в ее волосы, пахнущие сухими цветами.

– Я понимаю, – прошептала она.

– Я правда очень-очень сильно тебя люблю. – Я сильнее прижал ее к груди. – Честно.

Она прислонилась лбом к моему плечу. Я чувствовал ее слезы сквозь рубашку. Мы долго сидели так, внимая тишине настоящего, в последние темные часы перед началом неизвестного будущего.

Глава 18

Я переехал к Жюльену – на время, пока не подыщу себе жилье. Старая спортивная сумка вместила в себя ряд сентиментальных ценностей: бесконечный австралийский роман с прикроватной тумбочки, видео-кассету с записью моих родителей, фотографии Анны и Камиллы, вытащенные из рамок. Я намеренно оставил дома кучу всего необходимого, сея поводы лишний раз зайти.

Когда я рассказал Жюльену, что у меня случилось, наша ссора тут же была забыта. Через десять ночей, проведенных на его диване, приготовления пасты по немногим известным мне рецептам и мытья после этого посуды я мог спокойно обсуждать с ним свою бензиновую стирку без ощущения, что со мной говорят снисходительно или изо всех сил пытаются задавить авторитетом. Теперь я понимал его позицию. Галерея «Премьер Регард» представляла собой бесконечный званый ужин, а я хотел завалиться туда в компании непредсказуемого пьяного гостя, с которым проблем не оберешься. Жюльен счел нужным напомнить мне, что у них с Азаром Сабунджяном есть некая «история», но потом объявил, что пойти к этому человеку вообще неплохая идея.

Об Анне-Лоре мы почти не говорили. Свои мысли и страхи на ее счет я держал при себе, и каждый день они менялись сообразно текущим обстоятельствам и моему настроению. На самом деле я не хотел обсуждать наше с ней расставание, потому что от произнесения мыслей о нем вслух оно начинало восприниматься слишком реальным. Пока же эти мысли оставались внутри моей головы, наш последний разговор с Анной можно было анализировать какими угодно способами и даже находить в нем поводы для оптимизма. Если же я начинал излагать их Жюльену, безнадежность положения тут же становилась мне очевидной.

Каждый день я обрывал телефоны, по которым никто не отвечал, и писал электронные письма на адреса, которые оказывались спамерскими. Наконец мои старания увенчались успехом – я нашел себе маленькую квартирку по частному объявлению в газете. Некий вдовец с целью успокоения души собрался в плавание на яхте, в которой прежде жил на Сене с покойной женой. Квартиру же, служившую ему кабинетом для работы над книгами, собрался на это время сдать. Для начала он хотел дойти до Амстердама, а с дальнейшим маршрутом определиться на месте. Он сообщил, что на эту квартиру есть еще желающие, так что, если жена пустит меня обратно, мне следовало просто ему позвонить. Пожелал мне, чтобы поскорее так и случилось.

Квартира представляла собой архитектурного уродца – дуплекс площадью четырнадцать квадратных метров на шестом этаже узкого дома в десятом округе. Первый уровень едва вмещал приделанный к стене стол, две табуретки, раковину и варочную панель на две конфорки. Лестница на второй уровень была сделана так, чтобы по максимуму сэкономить пространство, поэтому ступеньки представляли собой имитацию следа ноги. Единственное место для хранения вещей находилось под лестницей, сиротливо прикрытое занавеской. Наверху в углу комнаты стоял треугольный кусок дерева, служивший хозяину письменным столом, и табуретка. Одну стену занимало двустворчатое окно, выходящее на крыши окрестных домов, другую – раскладной диван-футон, который и являлся здесь спальным местом. Ванная по размеру недалеко ушла от стандартного самолетного туалета и была выполнена в шведском стиле – никакой перегородки между душем и толчком не предусматривалось. Когда моешься, вода летит во все стороны и – понемногу – уходит в слив в полу. Хозяин любезно вооружил меня шваброй для подтирки луж и рекомендовал не оставлять электрические приборы включенными во время водных процедур.

Над футоном висела полка, куда я поставил книги и фотографии, а у окна была перекладина на ножках, как в магазинах, и на ней как раз уместились мои штаны и рубашки, а вот куртку уже пришлось вешать на дверь.

Для громоздких вещей места не было. Картонные стены не задерживали ни звуки, ни даже запахи – в частности, мои соседи вечно что-то тушили в рыбном соусе, – тем не менее квартира имела в себе некую позитивную, творческую энергию. Я был благодарен судьбе за это жилище и даже радовался тому, что оно такое маленькое. Мне было здесь уютно, как в коконе. И очень, очень одиноко.

Январские семейные праздники прошли без моего участия. После того как я съехал, у нас с Анной состоялось несколько тяжелых разговоров о грядущем Рождестве и Новом годе. Хотя мы и приняли решение рассказать Камилле все как есть – что мама с папой решили сделать тот самый печально известный и непонятный «перерыв», – Анна все же считала, что лишать дочку моего общества на праздниках слишком жестоко. Я должен был приехать в Бретань на двадцать четвертое и двадцать пятое декабря и остановиться там в отеле. Но тесть с тещей в последний момент все переиграли – купили тур в Марракеш на всю семью, кроме, разумеется, меня. «Они считают, нам будет полезно сменить обстановку, – пояснила по телефону Анна. – Ты уж извини».

И я провел праздники с родителями в старом добром Хэмел-Хэмпстеде. А когда приезжаешь к родителям без жены и дочери и попадаешь на ежегодную предрождественскую вечеринку, не привлечь внимания всех кумушек просто невозможно. В этом году вечеринка проходила в доме Табаты Эдсит, и между переменами блюд – капуста в беконе, гусь в беконе, все в беконе – я был вынужден десятки раз объяснять, что нет, мы не развелись, мы просто временно расстались.

– Решили немного подумать, – говорил я, передавая салат из шпината с беконом. – Взять передышку.

– Да брось ты, Ричи, – отмахнулся муж Табаты Руфус. – Это не работает. Помните, мы в универе тоже так делали? – Он обвел взглядом присутствующих, ища поддержки. – Взять такую «передышку» – все равно что сказать: «Я хочу спать с другими». И если и правда с кем-то, не дай бог, переспишь – все, привет.

– Руфус! – прошипела его жена. – Прекрати.

– Ну, надеюсь, вы помиритесь. – Руфус шлепнул себе салата. – Она была такая милая девушка.

Да, все говорили об Анне в прошедшем времени, и это не добавляло мне оптимизма. В прошедшем времени и только хорошее – как на похоронах. Нам она всегда так нравилась. Такая была красивая. Вы были такой чудесной парой.

И конечно, всем очень хотелось обсудить свои переживания за Камиллу. Всем нужно было знать, как именно мы объяснили ей ситуацию. Никто не упустил возможности довести до моего сведения, как травматично для детской психики может быть пребывание в неизвестности. На это я отвечал, что мы сами пока в неизвестности. Мне советовали не быть эгоистом. Вас в семье трое, надо думать о ребенке.

На самом деле Камилла пребывала в замешательстве, и это разбивало мне сердце. Когда ее привезли из Бретани, я заехал домой, чтобы ее встретить. Мы с Анной держали наготове все возможные средства утешения: ее любимую газировку, пирожные «Наполеон», известие, что ее лучшая подружка Мари придет в гости с ночевкой. Поскольку большую часть каникул Камилла провела у бабушки с дедушкой без родителей, я ожидал увидеть дочку в ипостаси «большой девочки», восторженной зайки, спешащей поделиться историями о том, что и как делала без нас. Я надеялся, ее головка будет слишком занята впечатлениями и весть о том, что папочка немножко поживет отдельно, не станет ударом. Но одно дело – каникулы, другое дело – родной дом. Где положено быть и маме, и папе.

Мы с Анной вообще не представляли, как объяснить все это пятилетнему ребенку. Анна не хотела говорить ей всей правды, опасаясь, что Камилла со временем меня возненавидит и потеряет доверие к мужчинам вообще. Тут я был согласен – хотя такого великодушия, в общем-то, не заслуживал. Мне совсем не хотелось, чтобы лет через десять злобная девочка-подросток писала обо мне презрительные стихи. Короче, я согласился на туманную версию «мы решили немного друг от друга отдохнуть».

Поскольку я успел рассказать о своей бензиновой стирке нескольким людям – и, самое главное, Анне, – я намеревался всю праздничную неделю провести за работой: делать наброски и готовить план, с которым пойду искать себе галерею. Но, едва оказавшись в доме у родителей, я тут же погряз в болоте самокопания и ностальгии. В голове у меня все смешалось, и я опасался, что вместо злободневного проекта о кошмарной ситуации в Ираке у меня получится муссирование собственных проблем на сердечном фронте.

Чтобы найти выход переполняющим меня сантиментам, я продолжил снимать фильм. По случаю праздников в доме Хэддонов постоянно находились супружеские пары всех возможных сортов. Не было лишь таких, кто развелся. Желание изучать и разглядывать этих успешно притершихся друг к другу людей было в основе своей не самым здоровым, но мне хотелось ради разнообразия вынырнуть из ковыряния в своих эмоциях и поковыряться в чужих.

Где-то среди рассказов о финансовых трудностях, совместных воспоминаний и советов, как справляться с чрезмерным газообразованием и запахом изо рта, скрывалась истина: как сохранить любовь на протяжении долгих лет. Эти люди были счастливы, каждый день сидя друг напротив друга за ужином и каждую ночь деля одну постель. Доведенные до автоматизма ритуалы повседневности не заставили их с воплем бежать на поиски утешения в чужих объятиях.

Я хотел записать их слова на пленку, изучить, расшифровать, найти ответ, как же им это удалось.

Этот проект я назвал «Свидетель» и, апеллируя к собственной плачевной ситуации – если не сказать, шантажируя ею, – смог убедить друзей своих родителей сняться в документальном фильме о любви в браке «для одной галереи в Штатах».

Первой парой, давшей согласие, были Эдситы – те самые любители бекона, устраивавшие у себя рождественский ужин. Снимал я у них в гостиной. Посадил их спиной друг к другу и стал задавать вопросы. Потом Табата призналась мне, что давненько так не веселилась. По-видимому, у нее была накоплена целая простыня мелких претензий к мужу, и как раз не хватало повода наконец их все ему высказать.

На вечеринке, когда речь шла о моих проблемах с женой, Руфус ничуть не стеснялся делиться своими мыслями, однако перед камерой проявил себя как настоящий кремень. Мудрый человек. Сказал, что обожает, как Табата готовит, а уж постель стелет так, что в самой шикарной гостинице позавидуют. Когда же я спросил, когда он впервые почувствовал любовь к будущей жене, Руфус покраснел как рак и выдавил: «Она была очень вежлива с моими родителями. Вошла в дом как родная».

Потом я снял ближайших друзей моих родителей – Бейн-бриджей, а потом позвонил Гарольду. Ему я врать не стал: как можно – после свидания и разговора по душам? Конечно, он сразу понял, что фильм как-то связан с моей женой.

Интервью с Гарольдом и Розалин длилось сто лет. Пришлось сделать две сессии с антрактом. Хотя у них было двое детей и двадцать лет совместной жизни за плечами, они до сих пор были влюблены друг в друга, как голубки. Я никак не мог вытянуть из них, чем же они друг друга раздражают.

Розалин: «Он бросает носки в корзину для белья скомканными».

Гарольд (поднимая руки): «Виноват!»

Розалин: «Ну, еще он похрапывает, но к этому можно привыкнуть. Как к шуму прибоя».

Гарольд: «Моя Рози обожает море!»

Я наснимал много часов. Целую стопку кассет. Четыре интервью, счастливые пары, все из Хэмел-Хэмпстеда, все гетеросексуальные, все белые. Не то чтобы репрезентативная выборка. Конечно, можно было бы развить это во что-то более серьезное, поехать в Лондон, опросить людей там. Но когда я закончил с Гарольдом и Розалин, я понял: хватит. Поначалу слушая, как люди выражают недовольство друг другом, я помогал себе не сойти с ума. Однако впоследствии, пересматривая записи в уединении своей детской комнаты, сидя на кровати, которая давно стала мне мала, я услышал в этих жалобах признания в любви. Признания в том, на какие жертвы любящие готовы идти, чтобы жить выбранной жизнью, делать друг друга счастливыми. Так что интервью меня не вдохновили и не утешили. Они внушили мне зависть. И глубокую-глубокую печаль.

Праздники закончились, я вернулся в Париж, в свою крошечную норку, и наступил жуткий январь с повсеместными распродажами и разоренными витринами. Я больше не мог сидеть и шмыгать носом над чужими воспоминаниями. Надо было работать. «Война стирает все». Я сделаю что-то значимое и так стану значимым сам.

Наибольшие надежды я по-прежнему возлагал на Азара Сабунджяна – одного из самых непростых галеристов Парижа. Элегантный и прямолинейный, он был главной движущей силой возрождения в столице современного искусства. Он представлял тяжелую артиллерию вроде британского фотографа Мартина Парра или скандального американца Ларри Кларка. Я с моим третьеразрядным статусом едва ли мог мечтать хотя бы о встрече с Азаром, не то что о персональной экспозиции. Но я должен был попытаться – от этого зависела моя самооценка. Однако прежде следовало провести полевые испытания в какой-нибудь прачечной с самообслуживанием. Где-нибудь подальше от дома. Чтобы меня не опознали случайные прохожие, если я что-нибудь взорву.

Я выбрал жертвой прачечную «Лаво-Мажик!» в обветшавшем здании на длинной улице, пролегающей вдоль границы двадцатого округа и коммуны Баньоле, то есть пригорода – того, что французы называют banlieue, обычно прибавляя к этому chaude, то есть «опасный». В переводе с политкорректного это значит, что большинство живущих там людей не являются ни богатыми, ни белыми.

Тренироваться я собирался на разнокалиберном барахле. Я принес собой пару футболок, кассету Рода Стюарта, несколько взятых наобум фотографий, старый каталог «Икеи». И кварту бензина.

Подойдя к прачечной, я обнаружил, что я не первый вандал, обративший на нее свое внимание. Фасад был покрыт тэгами и граффити, окна забраны железными прутьями. На тротуаре перед входом кисла лужа мочи, а рядом валялся пластиковый пакет с чьим-то тряпьем. У ступенек лежала древняя – в смысле близкая к окаменению – куча собачьего дерьма.

Внутри все было не так плохо, как можно было ожидать. Пара тэгов и хитро вымудренных монограмм на стенах, но кроме этого, никакой наскальной живописи и никакой мочи. Четыре стиральные машины, четыре сушилки и – что меня умилило – как раз четыре складных оранжевых стула.

Я быстренько, пока никто не пришел, сунул свой реквизит в стиральную машину и закрыл дверцу. Наверное, я только теперь осознал, что своими действиями могу нанести непоправимый ущерб чужому имуществу. В худшем случае машина вообще выйдет из строя, в лучшем – следующий, кто ею воспользуется, угробит свою одежду остатками бензина. Я заглянул в кошелек. Тридцать пять евро бумажками и еще монета в два евро. У меня был с собой блокнот и маркер. Оставлю на машине записку «Не работает». И денег. Нет, денег не стоит, мало ли кто их заберет. Лучше посмотрю контакты владельца и сделаю анонимное пожертвование. Мысленно перекрестясь, я открыл отделение для моющего средства и щедро плеснул туда бензина.

Глядя, как отданные на заклание вещи крутятся, уходя в небытие, я думал об Анне. Как бы мне хотелось, чтобы она была сейчас рядом, вместе со мной наблюдала за сорока-двухминутным растворением баллад Рода Стюарта в бензине. Увы, сделав нечто дурное, лишаешься возможности делиться хорошим. Это и было самым ужасным в нашем расставании – или в тот момент мне так казалось. Самое ужасное, что я больше не могу вызвать у жены улыбку, не имею на это права.

Наконец машина усталым писком возвестила, что мои вещи «постираны». Я открыл дверцу и заглянул. Вопреки ожиданиям стальная поверхность барабана не стала жирной. Я-то думал, что смесь бензина и воды оставит на всем маслянистые сгустки.

Кассета, конечно, погибла безвозвратно – прости меня, Род. Футболки выглядели так, будто ими подтирали пол в спортзале, однако запах от них исходил не совсем отталкивающий – смесь выхлопных газов и сливового сока. Хуже всего пришлось каталогу – он превратился в ком изорванной бумаги. Я заметил, что оторвавшиеся от него клочки плотно забили отверстия барабана. Похоже, бедной машине все же конец.

Борясь с угрызениями совести, я нацарапал записку «Не работает». Не так уж и много там было бензина. Может, еще смоется. Я упомяну «Лаво-Мажик!» в разделе благодарностей выставочного буклета, если таковой будет. И пожертвую владельцам какую-нибудь картину.

Слегка успокоив сердце этими мыслями, я взял вещи и пошел уничтожать еще одну машину, на этот раз сушильную. Ну, или взрывать весь квартал – как повезет. Засунул, включил, но уже через минуту мозг, заторможенный разлукой с женой, заработал и высказал предположение, что не стоит совмещать пары бензина и сухой жар. Мои опасения подтвердил запах паленого, и я поспешно вырубил машину.

Я был готов к тому, что в любую секунду в прачечную ворвется группа бдительных граждан и пресечет рискованные эксперименты безмозглого иностранца. Поэтому быстро побросал склизкие вещи в пакет, все-таки оставил двадцатку на выведенной из строя машине и рванул прочь. Чудо, что мои опыты обошлись без взрыва.

Еще четыре дня подготовки, и я набрался смелости позвонить в галерею Азара Сабунджяна. Вернее, не смелости, а отчаяния. Камилла с подружкой Мари уехала в Бордо, и вместо выходных с дочкой мне предстояли три дня внезапного одиночества. Я решил, что перенести его будет легче, чем-то заняв мысли. Если Азар меня пошлет – что ж, буду упиваться горем. Если вдруг заинтересуется, буду праздновать победу.

В общем, я набрал номер галереи, и пять гудков спустя трубку взяла секретарша. Я опознал британский акцент, хотя говорила она по-французски. Я не хотел допускать панибратства с незнакомым человеком, поэтому по-французски попросил ее соединить меня с месье Сабунджяном.

– С кем я говорю? – уточнила она безразлично.

Неловкий вопрос. Азар никогда обо мне не слышал.

– С недовольным клиентом галереи «Премьер Регард».

Я ляпнул первое, что в голову пришло, и по отношению к Жюльену это было подло. В парижском мире искусства репутация – все, а слухи здесь расползаются быстро. С другой стороны, Жюльен сам признался мне, что они с Азаром в контрах. То, что я в курсе их взаимной неприязни, может сыграть мне на руку.

– Позвольте узнать, по какому вопросу вы звоните?

Голос секретарши ничуть не изменился – ей было совершенно все равно, доволен я или нет.

– Я художник. У меня было несколько выставок в Париже, и я хочу обсудить с месье Сабунджяном инсталляцию.

– У нас вы не выставлялись?

– Нет. – Я сглотнул. – Я выставлялся в «Ателье Бюси», в «Премьер Регард»…

– Это я поняла, но мы не работаем с художниками просто по рекомендациям.

– Нет у меня никаких рекомендаций, – выпалил я и тут же понял, какую сморозил глупость. – То есть я не собираюсь размахивать рекомендациями от этих галерей. У меня есть интересная идея, хочу ее обсудить.

– Боюсь, что…

Повисла долгая пауза, трубка легла на твердую поверхность, на заднем плане зазвучал приглушенный разговор.

– Вы не могли бы подождать, месье…

– Хэддон, – подсказал я.

И я стал ждать. Спустя средних размеров вечность я услышал рафинированный мужской голос:

– Это Азар Сабунджян. Чем могу быть вам полезен?

Я, конечно, заготовил речь про свою блестящую идею в письменной форме, но вот с чего начинать беседу, даже не подумал.

– Э-э, меня зовут Ричард Хэддон, у меня было несколько выставок в…

– Да-да, Элис мне это уже передала.

– Я придумал одну инсталляцию, которая идеально впишется в вашу галерею.

– Вы знакомы с моей галереей?

Он вроде начал что-то печатать.

– Конечно.

– Ясно, – рассеянно протянул он. – А где, говорите, вы прежде выставлялись?

– Ну, я вообще из Лондона. Я выставлялся там, еще в Штатах и в Париже.

– Где в Париже?

– В «Премьер Регард», «Эспас Суасанте-Сис», «Ателье Бюси»…

– Ага. – Он кашлянул. – То есть вы знакомы с Жюльеном.

– Да, – ответил я максимально индифферентно.

– Удалось ему продать ваши работы?

– Да. И много.

– Так почему же вы не хотите сделать свою инсталляцию у него?

– Он не работает с инсталляциями.

Азар фыркнул, что я счел хорошим знаком:

– И о чем же будет ваша?

– О действиях Штатов и Великобритании в Ираке.

– И при этом вы британец.

Я признался, что да.

Пауза. Несколько более длинная, чем хотелось бы. Наконец Азар произнес:

– Ну вот что, Ричард. Мне нравятся инсталляции. Я люблю работать с творцами из разных стран. Я люблю работать с молодыми дарованиями.

Тут я поежился – мне за тридцать, попадаю ли я в эту категорию?

– Звонки без предварительной договоренности мне, как правило, не нравятся, – продолжил Азар. – Но Джорджа Буша я считаю редким мерзавцем. Так что загляните в галерею, скажем… Элис! – крикнул он. – Что там у меня в пятницу двадцать восьмого?… Вот, в пятницу. Сможете?

Я недолго думал над ответом – в связи с крахом моего брака у меня освободились все грядущие пятницы.

– Я дам вам десять минут, – объявил Азар.

– Хорошо, я уложусь.

– Заезжайте после обеда. Например, в три.

– В три, – повторил я. – Прекрасно.

– Вот и договорились. Тогда до завтра.

В трубке зазвучали дразнящие короткие гудки. «Чтоб я сдох, – подумал я. – Двадцать восьмое завтра?!»

Глава 19

На другой день я двинулся в сторону шестнадцатого округа Парижа, прихватив с собой портфолио, наброски и язву желудка. В последние десять лет ни одно мое профессиональное начинание не обходилось без мотивационной речи от Анны. Она наделяла меня мудростью, я сидел за кухонным столом, кофе-машина шипела, масло таяло, Камилла размазывала по белой кофточке малиновый джем… В этот раз все было иначе. Я завтракал в кафе. Стоя. Подвыпившая компания по соседству смеялась над моим портфелем – хотя чего еще можно ожидать в стране, где почти десять процентов населения безработные.

Я был на взводе и не мог ждать полдня дома. С утра я мерил шагами мосты над Сеной, пока не начали открываться галереи. Тогда я пошел приобщаться к искусству. Я давно не следил за работами современников и подумал, что сейчас расширить свой кругозор будет весьма уместно. Два часа спустя я почувствовал себя обреченным на неудачу. Проект моей инсталляции не содержал ни гологрудых девиц в веселеньких хлопковых трусах, ни ироничных неоновых слов типа «СЧАСТЬЕ», ни куч грязи. Я утешал себя мыслью, что всегда могу поселиться у родителей и пойти продавцом в «Милый маффин».

Без четверти три я направился на улицу Сент-Андре-дез-Арт, где располагалась галерея Азара Сабунджяна – по соседству с магазином «Изабель Марант» с нарисованной будто от руки звездочкой, означающей, что вы вступаете в царство хипстеров.

Когда я вошел в галерею, то сразу узнал вчерашнюю секретаршу – она как раз говорила по телефону, расставляя ударение не на те слоги, как это часто бывает с англофонами, когда они изъясняются по-французски. У нее были длиннющие ноги и брюки с высокой талией, которые буквально приковывали взгляд к области малого таза – притом что там и в целом было на что посмотреть.

Когда она повесила трубку, я, абсолютно убежденный, что она моя землячка, представился на родном языке. Это было моей первой ошибкой. Я сам терпеть не могу, когда во Франции со мной по умолчанию переходят на английский, и не знаю, зачем это сделал. Хотел внушить к себе доверие, а вместо этого выставил себя невоспитанным нахалом. Она поставила галочку в ежедневник и с безупречной невозмутимостью оповестила меня (на французском), что месье Сабунджян еще не вернулся с обеда. Не желаю ли я подождать в этом крайне неудобном кресле?

В три часа обеденный перерыв Сабунджяна не закончился – этот человек был истинным французом. Секретарша по имени Элис рассекала между своим столом и ксероксом, перекладывала бумажки и сосредоточенно печатала что-то якобы по работе.

В двадцать минут четвертого я задался вопросом, пойти мне в туалет или подождать. Дилемма была очень непростая. Если еще подождать, как бы не пришлось бежать туда посреди разговора. Если пойти сейчас, Азар может прийти, пока я там, и это будет еще хуже.

Я отложил журнал, который внимательнейшим образом изучал последние полчаса, встал и самым непринужденным тоном спросил, где здесь туалет. Не отрывая взгляда от экрана, Элис указала на коридор и на непреклонном французском сообщила, что туда и налево. Я прошел по коридору мимо серии БДСМ-фотографий, роль веревок на которых выполняли полосы пластового фруктового мармелада и рассольного сыра, и отыскал туалет, полностью оклеенный алюминиевой фольгой. А по возвращении увидел, что опасения мои оправдались. На краю стола Элис сидел красивый мужчина в костюме-тройке.

– Полагаю, вы и есть Ричард? – спросил он, склонив голову набок.

«Твою мать», – подумал я, протягивая ему еще даже не просохшую руку.

– Ну, идемте в кабинет, там и поболтаем.

– Х-хорошо, – ответил я, заикаясь. – Сейчас, я только возьму…

Я выудил из-под кресла портфель с набросками и пошел за человеком, державшим в руках мою судьбу.

Обстановка в кабинете у Азара была именно такой, как я ожидал: аккуратной и педантичной. На двух полках располагались тщательнейшим образом подобранные книги, письменный стол представлял собой внушительную конструкцию из красного дерева с обтянутой кожей столешницей, а на полу лежала шкура панды – очень надеюсь, что искусственная.

Азар сел в прозрачное крутящееся кресло и указал мне на табуретку. Красивую и явно дорогую, но все же табуретку. Я подумал, что сейчас мне предложат заодно надеть шутовской колпак.

– Ну, вперед. – Азар сложил руки перед собой. – У меня мало времени.

– Да-да. – Я выложил на стол свое портфолио и наброски будущей инсталляции. – Вот фотографии моих последних работ и отзывы в прессе.

Азар взял папку и отложил в сторонку.

– Это я еще посмотрю. Давайте поговорим об Ираке.

– Прекрасно. – Я изо всех сил старался не покраснеть. – Я все описал, вы можете посмотреть и…

– Лучше расскажите мне сами в двух словах, – предложил он, откинувшись на спинку кресла.

– Хорошо. – Я расправил плечи. – В общем, инсталляция будет называться «Война стирает все». Хотя войны как таковой еще нет…

– О, война будет, – вставил Азар.

– Сам я британец, однако провел много времени в Америке. То, что эти две страны начинают совместное наступление по такому надуманному поводу, я считаю абсурдом. И хочу сделать интерактивную инсталляцию об ошибках. Я поставлю две стиральные машины – одну британского, другую американского производства – и постираю в них предметы, напоминающие о прошлых ошибках, которые были сделаны в этих странах. Я имею в виду как глобальные политические ошибки, так и личные, которые сделал я сам. Публике тоже будет предложено принести свои вещи-символы. И мы все это торжественно постираем – только не в воде, а в бензине.

– В бензине? – переспросил Азар, вскинув брови.

– Ну да. А за машинами я растяну бельевые веревки, на которых развешу постиранное. И к каждой вещи прикреплю армейский жетон, на котором будет выбито описание и фамилия того, кто ее прислал.

– Ага… – Азар побарабанил пальцами по столу. – Чтобы они напоминали трупы?

– Ну, тут все зависит от размера предмета. Но, учитывая, что они будут покрыты масляной жижей, да. Трупы или нерожденных детей.

– Вот так вот… – глубокомысленно произнес Азар, что-то записывая.

Я умолк. Много ли скажешь после словосочетания «нерожденные дети»?

Принявшись за мое портфолио, Азар спросил:

– Я так понимаю, стирать в бензине вы уже пробовали?

Воодушевленный, я ответил, что да.

– И ничего не взорвалось?

– Нет. – Я постарался придать тону убедительность. – Только сушить в машине нельзя. И бумага очень сильно раскисает.

Он покивал:

– Список необходимых материалов есть?

Я с готовностью протянул ему план проекта. К моему ужасу, Азар начал зачитывать его вслух:

«Необходимо: две стиральные машины – одна марки „Вирпул“ (четыреста евро), одна „Трайсити бендикс“ (триста пятьдесят евро). Возможно, один инвертор и один антипомпажный механизм (двадцать пять евро). Две большие плетеные корзины для белья („Икея“, девять евро за штуку). Шесть канистр бензина (восемнадцать евро за штуку). Три упаковки латексных перчаток (десять евро). Две большие кастрюли (пятнадцать евро). Две деревянные платформы по десять квадратных метров („Касторама“, примерно сто евро). Пятьдесят армейских жетонов (двести евро). Аппарат для гравировки по металлу (семьдесят пять евро). Бельевая веревка (пятнадцать евро). Прищепки (пять евро). Нейлон для флага (двадцать пять евро). Краски для флага (сорок евро). Черный брезент (двадцать евро)».

Азар поскреб подбородок, записал что-то на бумажке и продолжил:

«Схема: Инсталляция занимает около сорока квадратных метров. Две стиральные машины расположены рядом на расстоянии полуметра, американская слева, британская справа. Одна корзина слева от американской машины, другая справа от британской. Рядом – канистра бензина. За машинами висит флаг, представляющий собой гибрид американского и британского (выполнен художником масляной краской на нейлоновом полотнище, эскиз в приложении). Флаг сделан так, что рисунок слабо различим вблизи, но становится явным издалека. Машины, корзины и канистры стоят на деревянных платформах. Справа от машин натянуты бельевые веревки. Под ними расстелен черный брезент – чтобы вызвать ассоциации с мешками для трупов».

И опять он что-то черкнул на своей идиотской бумажке. Небось список для супермаркета. «Передайте жене, на ужин хорошо бы фарфалле с лесными грибами. И у нас закончилась двухслойная туалетная бумага. Спасибо, Элис, вы душечка».

Развалившись в кресле и пригладив роскошную шевелюру, Азар перешел к последней странице моего плана:

«Слово художника: Цель этой инсталляции под рабочим названием „Война стирает все“ – проиллюстрировать абсурдность поисков в Ираке оружия массового поражения. Мы приглашаем зрителя принять участие в безумном варианте рутинного домашнего действия – стирке вещей в бензине. Для стирки будут выбраны предметы, которые напоминают художнику и участникам о прошлых ошибках. Инсталляция воздействует на зрителя на интеллектуальном, визуальном и ольфакторном уровне и наверняка будет оценена по достоинству любителями творчества Софи Калль и Маурицио Каттелана».

Вот и все. Читать больше нечего. Остались только наброски, на которые он даже не взглянул.

Азар крутанулся в своем пафосном кресле в одну, потом в другую сторону. Собрал листки с моим планом, аккуратно сложил, прижал маленьким серебристым пресс-папье в виде сосновой шишки.

– Хорошо! – объявил он, нацарапал еще что-то на бумажке, завершил размашистым восклицательным знаком и встал. – Идемте со мной.

Мы вышли из кабинета, но вместо того, чтобы свернуть направо к моей длинноногой землячке, убивающей время в соцсетях, он повел меня в другую сторону. Мы свернули за угол и оказались перед аркой, которую завешивали полосы целлофановой пленки, прикрепленные к потолку голубой изолентой. Азар раздвинул полосы и жестом пригласил меня внутрь. Я шагнул в полумрак. Теперь понятно, что имел в виду Жюльен, называя этого человека «жестким». У него есть отдельный выход для отвергнутых просителей. Однако Азар пролез следом за мной и вытащил из внутреннего кармана фонарик.

– Электричество пока не провели, – пояснил он, обводя лучом помещение. – Ну и стены, конечно, еще не покрашены.

Я молча озирался. Сейчас мне предложат заняться малярными работами? А что, ему известно, что с кистью я обращаться умею.

– В общем, пока вот так. – Азар выключил фонарик и снова распахнул пластиковую завесу.

Выйдя в коридор и стряхнув пыль с рукава, он произнес:

– Зал будет готов к концу марта. А вы? Будете? – И, не дав мне времени одолеть неконтролируемую гипервентиляцию легких, добавил: – Поскольку мы с вами работаем пока впервые, стоимость материалов оплачиваете вы. В случае успеха мероприятия мы вам все возместим. Договорились?

Как загипнотизированный, я смотрел на его белоснежные зубы и от шока не мог слова вымолвить.

– Ну и прекрасно, – заключил он, улыбаясь. – Думаю, выйдет мощно. Зайдите ко мне на той неделе. Пусть Элис вас запишет. – И он протянул мне визитку.

Изо всех сил скрывая восторг, я сообщил, что мой номер и адрес находятся в описании проекта, а визитной карточки у меня нет.

Азар посмотрел на меня с сочувствием и протянул руку.

– Если угробите мне галерею, будете возмещать убытки. Мы это пропишем в договоре.

– В договоре, – повторил я. – Ну да, разумеется.

Он проводил меня к выходу, по пути познакомив с Элис по всем правилам – конечно же, она оказалась британкой, маленькая шельма. Оба попросили звонить, если возникнут трудности с приобретением материалов, и хором пожелали мне: «Бон уик-энд!»

Все еще ошарашенный, я выполз на шумную улицу в предкоктейльный час и поковылял прочь, натыкаясь на бабушек с тележками и женщин с букетами цветов.

Свершилось. Он дал согласие.

На протяжении долгих месяцев отрезанный от источника жизненных сил, я вдруг сумел вернуть себе малую частичку своего прежнего «я». Меня переполняла энергия. Я был горд. Я жутко волновался. Я хотел рассказать обо всем Анне.

Я размахивал портфелем и чуть ли не пританцовывал на ходу. День мой был мюзиклом, Париж – моими подмостками. Дойдя до фонтана у входа в парк, я понял, что положительно не могу держать радость в себе. Я должен поделиться с женой. Но, нашарив в кармане телефон, обнаружил, что он выключился. Я теперь так редко его использовал, что просто забыл зарядить перед выходом. И лишил себя возможности сообщить чудесную новость единственному важному для меня человеку. Хотя… можно ведь прийти и рассказать лично. Сев на скамейку, я стал взвешивать все плюсы и минусы такого варианта. С одной стороны, дом совсем рядом. С другой, еще и пяти нет, вряд ли Анна вернулась с работы, тем более Камилла уже в Бордо. А если Анна и там, она рассердится, что я без звонка. Хотя, может, ей, наоборот, будет приятно, что мне так не терпится ее увидеть. В общем, я решил рискнуть. Идти всего минут пятнадцать. Если что, записку оставлю. Вдруг она согласится со мной поужинать? Вдруг, хотя и маловероятно, у нее еще нет планов на вечер?

К моему удивлению, на кухне горел свет. Я застыл у ворот, вглядываясь в окна. Ключи у меня были, но я не чувствовал себя вправе ими воспользоваться. И тут я увидел жену. Говоря по телефону, она прошла к раковине и стала наполнять водой какую-то емкость. Наверное, вазу для цветов. В отличие от меня, унылого ленивца, Анна всегда поддерживает в доме идеальный порядок.

Собравшись с духом, я пошел к крыльцу, на ходу репетируя свою речь: у меня прекрасная новость, очень хотел поделиться, телефон сел… И вдруг в окне показалась вторая, мужская фигура! Он наклонился к ней, видимо, что-то спрашивая; она махнула рукой в сторону буфета, не отрываясь от телефона. Человек обернулся, и я узнал в нем Томаса. Томас на моей кухне. Пятничным вечером.

У меня сжало виски и бешено заколотилось сердце. Они встретились по работе, наверняка они там работают. На суде присяжные встали на сторону истиц, но виноторговцы подали апелляцию, судья назначил повторное слушание. У Анны сейчас работы выше крыши, она сама говорила. Однако через час официально наступит вечер пятницы, ребенок отправлен в гости, отец ребенка – в изгнании… Я смотрел на Анну, и у меня подкашивались колени. Я не мог пошевелиться. Однажды в детстве я раскачался на качелях и упал плашмя с самой верхотуры. Помню, как лежал на земле вниз лицом, смотрел на ползущего муравья, и в животе у меня было очень больно и совершенно пусто.

С той же пустотой внутри я развернулся и пошел на выход. Мне уже было ясно, что сюрприз сейчас не самая лучшая идея. Но тут за спиной у меня щелкнул замок, и раздался голос Анны:

– Ричард?

Я заставил себя повернуться к ней.

– Ты что здесь делаешь?

Я стоял как дурак, с пустыми руками, с пустой головой и проклинал себя за глупость.

– У тебя все в порядке?

– Конечно! Я тут просто был рядом, телефон сдох… – Я полез в карман, чтобы предъявить вещественное доказательство. – Вот я и не позвонил, хотя теперь вижу, что стоило…

Я окинул ее взглядом и не без облегчения заметил, что на ней туфли на плоской подошве.

– Извини, что побеспокоил.

– Ничего, – ответила она, переминаясь с ноги на ногу. – Я просто… не ожидала. Только что проводила Камиллу, она, конечно, в полном восторге. Надо нам… мы тоже должны что-то придумать, она ездит к Мерсье второй раз, теперь наша очередь.

– Да-да-да, – согласился я, кивая всеми частями тела вместе с глупой головой.

– Э-э, ты зайдешь? Мы тут… с Томасом…

– Да, – сказал я, по-прежнему кивая. – Я заметил.

– Мы с ним… работаем. Почти закончили.

Я ее не слушал. В ушах звенело. В любую секунду за спиной у моей жены в дверях мог нарисоваться он, с этими своими губами, шмотками из отдела для гулливеров и босиком.

– Нет, спасибо, мне пора, я просто мимо проходил, не буду мешать…

– А что за новость? – спросила Анна, бросив взгляд через плечо.

– А! Ну да, в общем… Я нашел галерею, куда пристроить инсталляцию по Ираку. Азар Сабунджян заинтересовался.

– Ого! – Анна была приятно удивлена.

– И он берет ее к себе. Ну, в смысле возьмет. В апреле.

– Боже мой, это же чудесно! – воскликнула Анна.

Она сбежала по ступенькам и заключила меня в объятия, пьяня незнакомым ароматом кедра и лайма. Должно быть, она заметила мое удивление, потому что тут же отступила.

– Я за тебя очень рада. Прекрасная новость.

– Ну да, и я просто подумал… ну, надеялся… – Я глянул в сторону ворот. – Глупо. Конечно, у тебя уже есть планы. В общем, я просто хотел, чтобы ты знала.

– Ясно… У нас с этим повторным слушанием работы невпроворот. – Она снова оглянулась. – Ну, мы и пытаемся хоть немного ее скрасить.

«Только не спрашивай про Селену! – заклинал я себя. – Не спрашивай про Жака! Не подавай виду, что тебе стало не по себе от лицезрения этого белобрысого придурка в своем доме».

– Может, зайдешь? Выпьем за успех?

– Нет, нет. Я вам помешал. В другой раз как-нибудь.

– Обязательно. Такое событие надо отпраздновать.

Я попытался улыбнуться:

– Это точно.

Она улыбнулась в ответ, и мне стало совсем плохо. Я внезапно понял: то, что я принимал за печаль, на самом деле было жалостью.

– Приятные у тебя духи, – сказал я, сунув руки в карманы.

– О… – Она зарделась. – Спасибо.

Я смотрел на нее, и мое унижение трансформировалось в ярость. Я хотел вернуть себе жену. Я хотел вернуться в свой дом. Я хотел знать, что там делает этот тип. Но я лишь махнул ей рукой и выкатился на улицу, где совсем недавно краской на асфальте признавался в любви к своему ослику.

Хрупка и неустойчива психика отвергнутого мужа. Десять минут назад я был преисполнен счастливых надежд, и ноги сами несли меня. Теперь же я еле плелся в дом, который не был домом, под гнетом разочарования и, что еще хуже, неизвестности. Я-то думал, что Анна переживает наше расставание так же тяжело, как и я. И лишь теперь мне пришло в голову, что с ее стороны все иначе. Что для нее этот этап не тюремное заключение, а долгожданный глоток свободы.

Глава 20

При всем моем уважении к Томасу Элиоту, я не разделяю его социометеорологических взглядов. Не апрель жесточайший месяц, а февраль. Весь этот бесконечный и безрадостный месяц я собирал материалы для инсталляции и размышлял о том, что буду стирать.

Не так просто подобрать вещи, которые отражали бы ошибки в личном и национальном масштабах.

В британскую машину однозначно пойдет рецепт матушкиной чечевицы с говяжьим языком – катастрофы, на которую она обрекала нас раз в две недели, начитавшись, что молодому растущему организму нужна фолиевая кислота. Я также попросил отца прислать мне пальто, которое я утащил у Алистера Парнелла в начальной школе. Из-за этого дурацкого пальто я не давал бедняге проходу, придумал ему прозвище Макинтош, и она приклеилась надолго. В конце концов, пальто я попросту увел, желая сыграть злую шутку, а потом узнал, что оно принадлежало его старшему брату, который годом ранее умер от аневризмы сосудов головного мозга на лыжном подъемнике. Конечно, я пришел от этого в ужас и, не зная, как с этим справиться, продолжил травить Алистера по инерции. В общем, злосчастное пальто, столько лет пролежавшее на дне моего шкафа, я очень хотел утопить в бензине – вместе с памятью о собственном бессердечии. Еще я приготовил кухонное полотенце с портретом Маргарет Тэтчер и сделал копию выигрышного билета лотереи «Евромиллионы», по которому купившей его женщине полагалось сто тринадцать миллионов фунтов, однако награду она забрать не смогла, потому что ее престарелый муж выбросил билет. И конечно, я просто обязан был постирать вырезку из журнала с фотографией Дэвида Бэкхема, который получает красную карточку на чемпионате мира девяносто восьмого года – роковой момент, принесший победу Аргентине. Ну и, наконец, пропуск для посещения больницы Черинг-Хэмпстед, куда папа семь лет назад загремел с микроинсультом.

Для американской машины я пока располагал всего парой вещей из нашего дома на улице Томб-Иссуар: книгой «Диета Аткинса» и открыткой с видом Всемирного торгового центра, купленной до событий одиннадцатого сентября, предназначенной для родителей, но так и не отправленной. Целый список еще предстояло отслеживать на сайтах типа eBay и Craigslist: фигурку Джорджа Буша из серии «Герои Америки», плакат с танкером «Эксон Вальдез» до аварии с разливом нефти, флоридский бюллетень с президентских выборов двухтысячного года[23]. И еще некоторые вещи не нужно было нигде искать, но их обретение требовало от меня недюжинной решимости. Я о вещах, которые хранились в нашей спальне под кроватью. Там стояла обувная коробка, полная всяких сувениров, фотографий и прочих артефактов из наших первых лет вместе с Анной. Раньше они неизменно вызывали у меня улыбку, но теперь, боюсь, одним своим видом разобьют мне сердце.

Хочешь не хочешь, а доставать их было нужно. Марш-бросок я наметил на субботу – чтобы Камилла была дома. К тому моменту мы с Анной жили порознь уже два месяца. Следовало бы составить график посещений и вообще как-то упорядочить наше существование, но всякий раз, когда я задавал Анне вопрос о перспективах, она отвечала, что ей требуется время.

И потому мои свидания с дочерью всегда были внезапны и словно украдены. Спонтанные походы в кино, экскурсии с паузой на горячий шоколад, ночевки в будние дни, когда Анна допоздна задерживалась на работе. Я не жаловался. Четкий график, несомненно, обеспечил бы мне больше времени с Камиллой, но в то же время заставил бы чувствовать себя уже разведенным.

Когда я позвонил в дверь, мне открыла Камилла – в пышном платье, тиаре и с прозрачными крылышками.

– Заходи, заходи! – закричала она, взмахивая волшебной палочкой. – Папа приехал!

Я подхватил ее на руки, стараясь не уронить с головы пластмассовую корону.

– Как дела у моей маленькой принцессы?

– Я фея-крестная! – поправила она, подставляя мне щеки для поцелуев.

Анна была на кухне. На голове у нее красовался затрепанный шелковый шарф, которым она подвязывала волосы, начиная генеральную уборку. При виде меня она вылезла из-под раковины, сняла желтые резиновые перчатки и чмокнула меня в обе щеки – приветствие до того неестественное, что лучше бы она вообще меня не целовала.

– Жуть, у меня руки воняют резиной, – пожаловалась Анна, не глядя мне в глаза. – Камилла тебе поможет, ладно? Сумка нужна?

– Нет, я принес, – ответил я, демонстрируя ей внушительную торбу. – Спасибо.

– Ну и если она… если она надумает, попробуешь ее уложить?

– Конечно, – сказал я, чувствуя себя не отцом, а бебиситтером.

– Хорошо. Кофе хочешь?

Кофе я хотел, но был не в силах растягивать это неловкое «общение» ни на минуту.

– Нет, спасибо.

– Кам-кам, а тебе соку налить?

– Я пью только амброзию! – провозгласила дочь, описывая в воздухе круги волшебной палочкой. – Идем, пап!

Я поднялся за ней на второй этаж, вдыхая вечный хлебный аромат своего дома.

– Откуда начнем? – спросила Камилла.

– Со спальни, – ответил я, и у меня засосало под ложечкой.

Порог супружеской спальни я не переступал больше месяца.

– Хорошо! – Камилла поскакала по коридору с энергией маленького пони.

К моему облегчению, спальня была приведена в стерильное состояние – как в гостинице. Кровать идеально заправлена, в воздухе еле различимый запах паленого, характерный для помещений, которые только что пропылесосили. Я не стал особенно осматриваться – ни к чему Камилле понимать, что папочка чувствует себя здесь не в своей тарелке. Пусть это будет обычный день: папа ныряет во временýю капсулу, дочка прыгает на кровати.

Я выудил на свет белую обувную коробку. Камилла устроилась на краю матраца, подоткнув под себя пышные юбки, и стала болтать ногами прямо у меня перед носом.

– Ты будешь картину рисовать? – спросила она.

– Нет, милая. – Я снял крышку с коробки. – Скорее, очень большой коллаж.

Первым попался контракт на продажу «Синего медведя». С него я сниму ксерокопию, а потом обязательно отправлю в бензин. Под контрактом не пойми каким образом оказались чеки на покупку художественных принадлежностей, которым следовало лежать в подвале в коробке с надписью «Налоги».

– Мама говорит, ты устраиваешь стирку. – Камилла соскочила с кровати и раскрыла шкаф. – Футболка тебе подойдет?

– Ну… – протянул я. – Смотря какая футболка. Вот ты любишь складывать оригами. И они не всегда получаются с первого раза. Например, делаешь носорога, а получается броненосец. И ты начинаешь заново и переделываешь, пока не получится, как надо.

Камилла смотрела на меня, склонив голову набок, и явно пыталась разобраться, к чему я клоню.

– В общем, мне нужен эквивалент того первого носорога. Того, который не получился.

Камилла наморщила лоб. Она ничего не поняла. Я сдался.

– Ладно. Найди мне футболку. Самую-самую грязную.

Камилла убежала в комнату для стирки, а я продолжил раскопки. Я думал, что мой сентиментальный архив имеет более упорядоченное состояние, но, видимо, слишком давно я в него не заглядывал. Три года назад я еще регулярно что-нибудь сюда подкидывал: начертанные рукой Анны продуктовые списки («Купи йогурт. Необезжиреный. Сам будешь?»), визитку ресторана с особо чудовищной кухней, марку с собакой, какие мама всегда клеила на открытки…

Под жуткой фотографией двадцатидвухлетнего меня на концерте группы «Phish» в Нью-Гемпшире (очень американская ошибка, которая уже стерлась из памяти без всякого бензина) я наконец обнаружил первый из искомых предметов: номер газеты «Провиденс-Феникс», в котором напечатал свое предложение руки и сердца. Я не собирался отправлять его в бензин, я хотел просто его увидеть. Подержать в руках. «Анна-Лора, ты выйдешь за меня? Ричард Х.».

Вернулась Камилла с маечкой Анны для спортзала – как положено, два слоя сетки, кислотный цвет, наверняка трехзначное число на ценнике. Я поблагодарил, разумеется, не собираясь это стирать, и продолжил ковыряться в коробке. Под деревянной палочкой от первого мороженого, которое Камилла съела в Бретани, лежал следующий пункт списка – входной билет на выставку Нан Голдин в Центре Помпиду в субботу двенадцатого января две тысячи второго года. Там я встретил Лизу.

Я потихоньку засунул проклятый клочок бумаги к себе в сумку. А Камилла меж тем устала от моих археологических изысканий и забралась под одеяло.

– Пап, а вот это тебе надо?

Она протянула мне салатовую вазу с тумбочки – вместилище книжных закладок, особо удачных фигурок-оригами и прочих сентиментальных мелочей.

– Смотри, что я нашла! – Маленькие пальчики выхватили из вазы моего синего бумажного медведя.

Я медленно встал и подошел к ней, с опаской оглянувшись на пустой коридор.

– Дай-ка мне, – сказал я и взял у нее фигурку и вазу. – А мама говорила, что этого медведя я сделал?

– Не-а.

Это было хорошим знаком. Даже лучшим, чем то, что Анна вообще его сохранила. Она имела обыкновение молчать о самом важном и самом сложном.

Я изобразил медвежий рык, усадил фигурку на одеяло и стал рассматривать содержимое вазы. Там лежала карточка постоянного клиента новой кофейни по соседству, олицетворяющая собой две самые последние новинки парижской сферы обслуживания – поощрение лояльных клиентов и кофе навынос. Также я нашел потертую закладку с логотипом книжного магазина «Шекспир и компания», нарисованное сердечко со смайликом и подписью «Камилла». И еще открытку. Маленькую открытку с золотым листом и надписью «Спасибо».

Я взял ее в руки. В уголке у нее была дырка для ленты. Такие открытки флористы обычно вешают на доставляемые на дом букеты. Я снова оглянулся на распахнутую дверь; мы с Камиллой по-прежнему были тут одни.

– А что это такое? – спросил я Камиллу, как будто вовлекая ее, я снимал с себя вину за излишнее любопытство.

Дорогая Анна-Лора!

Не знаю как благодарить тебя за помощь. Ты приложила все усилия, чтобы я как можно скорее влился в работу. Ты для меня самый вдохновляющий пример, и я желаю тебе всего наилучшего.

Твой Томас.

– Ну-ну, – проворчал я, суя открытку в карман.

С каких это пор сотрудники нижнего звена серьезной компании «Савда и Дерн» позволяют себе обращаться к начальству в таком фамильярном тоне? Твой?! Черта с два. Анна моя. Это наша постель, наша жизнь и наш дом. Это все еще мое!

– Ну ладно, – сказал я, гладя Камиллу по спинке. – Пожалуй, достаточно.

– Ты же почти ничего не взял! – возразила она, натягивая одеяло.

Я поцеловал ее в лоб и заверил, что мне хватит. Снял с нее тиару, пристроил в вазу к закладке и медведю и аккуратно поставил вазу на прежнее место рядом с ночником.

– Если хочешь, можем вечером сходить в кино. Когда проснешься, спроси маму. Если захотите, я приеду еще раз, и пойдем.

– Ладно, – пробормотала Камилла, уже засыпая. – Я тебя люблю.

Я забрал у нее волшебную палочку и положил под ночник.

– Я тоже тебя люблю.

Ушел я довольно бесцеремонно. Шагая мимо кухни, просто крикнул: «Спасибо за все, Камилла спит!» – и вышел. Не хотел показывать Анне, какую ревность у меня вызвала открытка от Томаса. «Думай о хорошем! – приказывал я себе. – В конце концов, твой медведь тоже был там».

Из дома я направился в галерею, чтобы взять еще один предмет для американской машины, а заодно протянуть оливковую ветвь. В прошлый раз, когда я заходил к Жюльену, он не мог скрыть шока от того, что Сабунджян взялся за мою инсталляцию. А я не смог скрыть злорадства от его реакции. В общем, вышло неловко, и мы с тех пор не разговаривали. Так что давно было пора навестить его. И попросить кое о чем.

Жюльен понуро сидел, уставясь на стену. Ни Беренис, ни даже ее стола не было. Я постучал по стеклу, и он меня впустил.

– Привет! – К моему изумлению, он встал и обнял меня. – Смотри-ка. – Он кивнул на пустое место в углу. – Ушла.

– Я заметил, – сказал я, держа руки в карманах. – Это хорошо или плохо?

– С мужиком сбежала, представляешь? В жизни бы не подумал, что она из таких. Связалась с каким-то байкером, и след простыл. Как видно, в глубине души была оторва. Ну да ладно! Чему обязан счастьем лицезреть? Ехал к Азару и зарулил по дороге?

– Не-е… – Я подвинул себе стул. – Я из дома. В смысле из настоящего.

Жюльен вскинул бровь:

– Ну?

Я положил перед ним открытку:

– Вот этот тип шлет моей жене цветы.

Жюльен со всеми церемониями достал очешник, вынул очки, протер, водрузил на нос.

– Хм-м… – Он повертел в руках картонный прямоугольничек. – Ну, на вид все чинно-благородно.

– Я нашел это на тумбочке у кровати.

Жюльен снял очки.

– Так отплати мерзавцу. У меня один знакомый делает великолепные террариумы. Если решишь послать букет…

Я забрал открытку и сунул в карман.

– Они работают над сложным делом. И он вроде как просто коллега. Друг.

– Конечно… О, кстати, тут для тебя корреспонденция.

– А конкретней?

– Хм, прости. От мамы. И от психов. Они ответили, смотри, вот открыточка. Со Стоунхенджем. Уму непостижимо…

И начал читать вслух:

Дорогой месье Лагранж!

Спасибо, что написали нам. Хотя визит мистера Хэддона был для нас неожиданным, мы всегда готовы поддержать творческий импульс, даже если побуждаемые им действия кто-то (несомненно, ханжи) может счесть «неприличными». Что же касается картины, у нас с ней возникли некоторые трудности. Энергетика сбилась. Возможно, вошла в резонанс с металлической скульптурой, которую нам недавно привезли из Канады. Пожалуйста, узнайте у мистера Хэддона, как там Нгендо. Мы надеемся, что на новой странице ее жизни дела у нее идут хорошо!

Дела у Нгендо шли лучше не придумаешь – прикрытая старым полотенцем в дальнем углу подвала, она вела гору разрозненных пластиковых контейнеров, порванные теннисные ракетки и пакеты со старым тряпьем в астральные высоты.

Жюльен перебросил мне открытку.

– Короче, судиться с нами не будут, уже неплохо. А вот это тебе от мамы.

– Кстати, о письмах, – начал я, забирая у него конверт, – я помню, что просил тебя его выбросить, но, может, ты меня не послушал и…

– Ну что я, тебя не знаю? – перебил Жюльен, вылезая из кресла. – Да как облупленного.

Он, напевая, прошел в подсобку и вернулся с большим картонным конвертом с надписью «Разное».

– Последнее письмо Лизы Бишоп, – объявил он и гордо положил передо мной желтый прямоугольник.

– Я его сам уничтожу. Отправлю в бензин.

Жюльен покивал, но было видно, что он мне не верит.

– Я на самом деле порвал с ней, навсегда.

– Хорошо. – Жюльен скрестил руки на груди. – Вперед. Окуни его в нефть и обваляй в перьях.

– Спасибо тебе, – проговорил я, убирая письмо. – За Азара. Если бы не твоя рекомендация…

Он зацокал языком. Так принято у французов, когда разговор становится чересчур слащавым.

– Просто напиши для меня что-нибудь маслом, пока ты еще не слишком знаменит для таких глупостей.

– Ладно, – пообещал я с улыбкой. – Мои люди с тобой свяжутся.

Мы обнялись, и я ушел, приободренный. Счастье, что мы с ним остаемся друзьями. Все-таки Жюльен занимал в моей жизни важное место.

Было одиннадцать часов, серость ушла с парижского неба, и погода стала почти приятной. Я решил, что нет смысла делать из чтения последнего письма Лизы событие. Для этого занятия вполне подойдет любая обгаженная голубями скамейка.

Хотя я не мог не представить себе, как Лиза сидит за письменным столом и выводит все эти виньетки, ее почерк на конверте больше не повергал меня в пароксизм трепетных мечтаний. Прежде это был целый ритуал – прежде чем открыть конверт, я пробегал по нему пальцами, будто ища тайные слова, начертанные шрифтом Брайля, нюхал и наконец осторожно вскрывал колпачком авторучки. Но это – последнее – письмо не трогало мое сердце. Оно вызывало иной отклик – заставляло тело сжаться, а виски заныть. Впервые не было никакого радостного волнения, я чувствовал лишь неправильность происходящего.

Начало письма я помнил, Жюльен читал мне его по телефону.

Дорогой Ричард!

Вчера я шла мимо художественной галереи и увидела одну фотографию. Она навела меня на мысль, что ты мог бы сделать. Или напомнила о тебе. Пожалуй, это одно и то же. Я знаю, ты не особенно интересуешься фотографией, но этот снимок был необыкновенный: старая парусная лодка посреди кукурузного поля, а на ней пугало. Фотография, черно-белая, выглядит вовсе не постановочной – как будто мир сам вырос вокруг лодки. Очень красиво. Жаль, что тебя не было со мной, интересно было бы узнать твое мнение.

Ясно, значит, пугала нынче в моде. Они то и дело выпрыгивают на неподготовленного зрителя из инсталляций и короткометражек. Пожалуй, я рад, что разговор о необыкновенной фотографии не состоялся. Мне совершенно нечего сказать о пугале на лодке.

В общем, признаюсь: мне тебя не хватает. Мы с Дэйвом назначили дату свадьбы, двадцать первое июля. И все сразу стало таким определенным! Я почувствовала, что скучаю. Ты должен понимать это лучше меня, я ведь никогда не была в браке. Я чувствую, что мы прощаемся навсегда. То есть, конечно, мы уже попрощались, и давно… только что мне делать с недостающей частью? Что мне делать с той частью себя, которая скучает по тебе и видит сны о другой жизни?

Сейчас я на пороге нового приключения, и я благодарна тебе за то, что у нас было. Эти воспоминания меня согревают. Они – нечто недозволенное. Нечто аморальное. Но я надеюсь, что тебе удалось наладить отношения с женой. Хотела бы я знать – и я не могу об этом не думать, – увидимся ли мы еще? Я хочу этого. Уже очень хочу. Из меня выйдет плохая жена.

На этом месте письмо заканчивалось словами «с любовью». Однако у меня ничего нигде не екнуло. Ничего не вспыхнуло. Я испытал лишь разочарование от ее предсказуемости. Вечно она играет. Вечно манипулирует. На ней всегда маска.

Нет. Я чувствовал это самым нутром. Я больше никогда не увижу Лизу Бишоп, никогда. Даже случайно.

Я не удивлюсь, если она отменит свадьбу – если моя непоколебимость заставит ее попытаться снова меня завоевать. Но я знал, я точно знал – если Анна прогонит меня окончательно, к Лизе я не вернусь никогда.

Я сунул письмо в сумку к остальному реквизиту для инсталляции, затем достал обычный белый конверт от моей странной мамули. Выудил из него журнальную вырезку с рецептом лимонного пирога и с удивлением отметил, что у меня защипало в горле. К вырезке была приклеена фиолетовая записка:

Милый!

Папа рассказал мне про вас с Анной-Лорой. Извини, что лезу с советами. Знаю, ты сочтешь это глупостью. И все же в сочетании горького, терпкого и сладкого что-то есть. Большинство предпочитает класть в начинку яблоки, но лимоны гораздо интересней. Меренгу делать совсем не так сложно. Может, попробуешь для нее испечь? В общем, удачи.

Люблю тебя.

Мама.

Мы любим людей. Они приносят нам разочарования. А иногда нет. Иногда они просто любят в ответ, несмотря ни на что, и только ждут, когда мы очнемся и все поймем. И скажем: «Я люблю тебя. Я всю жизнь тебя люблю».

Глава 21

Март. Месяц, через который надо продраться. Марш сквозь март. Левой, правой, левой, правой…

К началу марта я собрал все материалы для инсталляции и столкнулся с острейшей нехваткой рабочего пространства. На стадии полета творческой мысли я как-то не задумался, что соорудить две платформы по десять квадратных метров в четырнадцатиметровой квартире невозможно даже чисто математически. Не говоря уже о том, чтобы вручную расписать полотно ткани два на три метра.

Анна с Камиллой уехали на очередные государственные праздники, и дом на улице Томб-Иссуар стоял пустой, но Анна не предложила мне воспользоваться студией, а я не стал просить. Скрепя сердце я обрисовал свою ситуацию Азару. Он воспринял это спокойно, если не сказать позитивно, – несчастья в личной жизни добавляли пафоса моему бренду. В его галерее еще оставалось неотремонтированное помещение, он предложил мне конструировать инсталляцию там. Впрочем, эта публичная стирка грязного белья даже пошла мне на пользу: обретя повод каждый день вылезать из своей одинокой норы, я немного приободрился.

За несколько недель до открытия Азар выпустил пресс-релиз, отправив его своим клиентам и клиентам галереи «Премьер Регард» – Жюльен сделал широкий жест и передал ему свой список почтовой рассылки. Я наконец выяснил причину их враждебного настроя друг к другу – и она оказалась никак не связана с закулисными интригами. Никто не уводил ни у кого художников. Просто они вместе изучали в Сорбонне историю искусств и соперничали за самый высший балл. То ли из-за того, что семья Азара была более строгих нравов, то ли из-за того, что многие французы питают плохо скрываемую неприязнь к выходцам из ближневосточных стран, Жюльен имел больший успех на вечеринках, тогда как Азар – в учебе.

В общем, эта глупая вражда давно себя изжила, и Жюльен сделал первый немаленький шаг навстречу, поделившись своими контактами. И Азар разослал пресс-релиз с приглашением отправить художнику вещи, напоминающие о прошлых ошибках. Подношения начали сыпаться, как раз когда я соорудил платформы и почти закончил с флагом.

Когда речь заходит о том, чтобы поделиться чем-то грустным, людей не надо просить дважды. Каждое утро Элис встречала меня мусорной корзиной с вчерашним уловом. Посетители галереи и просто те, кто проходил мимо, оставляли на ступеньках разные предметы. Большинство восприняло приглашение Азара как повод расквитаться с бывшими возлюбленными. Мы собрали горы писем любви и ненависти, документов о выставлении на продажу домов после развода, лучащихся радостью снимков, которые явно больше не радовали владельцев. Вещи с политической подоплекой были, казалось, на грани исчезновения.

Однако все переменилось к середине марта, когда ситуация в Ираке по-настоящему накалилась. Не сумев убедить правительство Блэра в том, что вторжение в Ирак не подкреплено никакими нормами международного права и является незаконным, заместитель юридического советника Министерства иностранных дел Великобритании Элизабет Уилмхерст подала в отставку. И через считаные дни, хотя никакого оружия массового поражения найдено не было, как не было и поддержки операции со стороны ООН, армия США без предупреждения вторглась в баасистский Ирак. Так, неофициальным путем официально началась война. Война.

Протесты, которые и прежде имели место по всему миру, стали еще яростнее: забастовки, марши, демонстрации в Париже, Лондоне, Токио, Москве, в городах Америки и Канады. В Риме на марш против войны вышло три миллиона человек. Накал страстей и многочисленность акций протеста – к концу марта счет на них перевалил за две с половиной тысячи – заставили «Нью-Йорк таймс» написать: «Похоже, на планете все же две суперсилы: Соединенные Штаты и мировое общественное мнение».

Я жил в районе с преимущественно арабским населением, и американские флаги в окрестностях моего дома жгли ежедневно. Большинство европейцев знакомо со стереотипом о том, что американцы наивны, упрямы и все как один пламенные патриоты, однако мало кто сталкивался с воплощением этого стереотипа вживую. Но месть американцев за французскую позицию по Ираку была нелогичной и очень едкой. Американские друзья, с которыми я учился на Род-Айленде, присылали мне фотографии меню, где в названиях блюд слово «французский» заменялось на «свободный»: свободный тост, свободный омлет. Супермаркеты прогнулись под общественное мнение и убрали с полок продукты явно галльского происхождения – фуа-гра и некоторые сыры. Из винных магазинов исчезло французское вино. Париж, который прежде был вторым по популярности направлением для американских туристов, упал на семнадцатое место.

Я жил в двух кварталах от площади Республики, где шли протесты, и никогда еще я не был так горд за свою вторую родину. Да, французы бывают напыщенны и брюзгливы, но я всегда считал их обладателями обостренного чувства справедливости. У них было оружие, но они отказались его применять, потому что не видели на то оснований.

В это время мне особенно тяжело было оставаться одному. Я все время думал об Анне с Камиллой. Не то чтобы я всерьез волновался об их безопасности – в конце концов, они в Бретани, там повсюду бункеры. Если дело примет действительно серьезный оборот, они отсидятся под землей с запасом печенек и любимыми настольными играми. Просто у меня в голове не укладывалось, что мы до сих пор не вместе.

Анна прагматична, но не холодна. Многие мои функции в семье могли выполнять другие люди за деньги – бебиситтеры, сантехники, повара в ресторанах, предлагающих еду навынос. Только для любви замены нет. То есть, конечно, она могла сосредоточиться на воспитании дочери, могла завести кошку, но не может ей не быть тоскливо каждый вечер ложиться в пустую холодную постель. Разве что постель больше не пуста.

Когда я увидел Томаса в нашем доме и обнаружил свидетельство того, что он присылает Анне цветы, я торжественно поклялся себе, что не буду собственником – как собака, задирающая лапу на забор, чтобы пометить свою территорию. Он и прежде бывал у нас по рабочим надобностям, так что ничего сверхъестественного не произошло. Формально. А по факту, присутствие этого парня рядом с моей женой в период, пока мы выбираем между временной паузой и окончательным разрывом, меня буквально убивало. Я просыпался и думал, как они общаются в офисе, решают вместе пойти на обед. Я представлял, как Анна улыбается ему над бокалом белого вина, как он сидит напротив нее, закинув руку на спинку дивана – чуть более расслабленно, чуть более вальяжно, чем позволяет протокол.

Нет, Анна на такое не пойдет. Не пойдет же? Расчеты «око за око» совсем не в ее духе. Тем более с коллегой. Она серьезный профессионал, у нее этический кодекс, большие карьерные амбиции. По крайней мере так я говорил себе, в очередной раз вскакивая посреди ночи от кошмара: я захожу домой и вижу их слившимися в страстном поцелуе, ее расстегнутая блузка падает с плеч, он лапает обнажившуюся грудь.

Единственным успокоительным для моих истерзанных нервов было теперь приближающееся открытие моей инсталляции. Любой телезритель, видевший кровожадный блеск в глазах Буша, понимал, что вторжение неизбежно. Но мы и предположить не могли, что это случится за десять дней до открытия. Азар регулярно звонил мне, чтобы поделиться впечатлениями – как все это ужасно, столько погибших, а сколько еще будет. Он также сообщил, что внимание прессы нам обеспечено: все парижские издания, которые он пригласил, ответили согласием.

Несмотря на интерес журналистов и политическую злободневность выставки, практически гарантирующую появление на ней высоких персон, я не мог избавиться от страха, что все в последний момент сорвется. Один в бурлящем возмущением Париже, я чувствовал, что мое будущее зависит от успеха инсталляции. Конечно, всерьез я так не думал: глупо ожидать, что Анна-Лора примет меня обратно, если я отгрохаю в крутой галерее крутую выставку, о которой напишут все крутые газеты. Однако хуже от этого не станет. Я хотел удивить ее масштабами. Хотел заверить, что могу стать тем же художником, каким был прежде. И тем же мужем.

К моей радости, в день открытия выставки Париж дышал апрельским воздухом возрождения и обновления. На улицах пахло ландышами, красивые пары шли рука об руку, держа холщовые сумки с ощипанными багетами. Намечался прекрасный теплый вечер без дождя, первый за долгое время.

У себя в квартире я долго размышлял, что бы надеть. Я еще ни разу не собирался на публичное мероприятие без Анны. Это вообще был мой первый сольный выход за десять лет. Остановился я на потертой джинсовой рубашке, из которой в последнее время не вылезал, узких темно-синих брюках и белых кедах. Подумав, добавил блейзер. Получилось нечто среднее между «мама, я на пары» и «отмечаем день рождения Бретта Истона Эллиса[24] на яхте».

В галерее бурлила жизнь. У входа курили два бармена, третий вкатывал внутрь тележку, нагруженную ящиками с газированной водой. Азар мерил шагами фойе, говоря по телефону, Элис воевала с принтером, зажевавшим бумагу.

– Как по-вашему, от владельцев вещей нужно подписанное разрешение на использование? – спросила она меня. – Я считаю, что нужно, Азар говорит, что нет.

– Они дали свое согласие самим фактом того, что эти вещи прислали, – вмешался Азар, прикрыв ладонью микрофон мобильника. – В пресс-релизе было четко прописано: если вы присылаете вещь, вы даете разрешение, и так далее и тому подобное.

Элис еще раз дернула зажеванный лист бумаги и сдалась:

– Ладно. Там в зале все готово. Смотрится впечатляюще.

И, черт возьми, она была права. Хотя изначально я ничего такого не планировал, Азар настоял на сценическом освещении. Электрик подвесил под потолком два мощных софита, направленных на стиральные машины, и подсветил платформы снизу, чтобы визуально приподнять их.

Флаг выглядел сногсшибательно. Пожалуй, на данный момент это была моя лучшая художественная работа. Я так давно не рисовал ничего абстрактного, что сомневался в своих силах. Краски я клал через мешковину с помощью резинового валика, и результат напоминал работы Джексона Поллока и Герхарда Рихтера одновременно. Я собой гордился. Если инсталляция не окупится, Азар думал продать флаг за пятнадцать тысяч евро.

Я заглянул в американскую корзину. Вместе с моей «Диетой Аткинса» и открыткой с башнями-близнецами там лежал школьный выпускной альбом за тысяча девятьсот семьдесят четвертый год с золотым обрезом. Его прислал учитель из Цинциннати с припиской: «Я всегда мечтал быть писателем. Но вы же знаете поговорку: тот, кто не может сам, учит других». Еще один учитель, переехавший во Францию американец, прислал старую голубую футболку с надписью «Школа „Колумбайн“»[25]. Шелли Хэмпл, моя американская поклонница и любительница дутых кроссовок, передала коллекцию бейсбольных карточек, собранную сыном, и сопроводила ее короткой запиской: «Теперь он гей». Также я выбрал фотографию малыша, ревущего на коленях у Санты среди ватных сугробов под плакатом «ВЕСЕЛОГО РОЖДЕСТВА!»; плакат с Джорджем Бушем, держащим лопату; просроченный американский паспорт; пустой бланк для экзамена SAT[26] (который мог бы толкнуть на eBay за неплохие деньги, но, сами, понимаете, искусство требует жертв); аудиокассету с набором романтических композиций, всю в радужных наклейках и с признанием зеленым маркером: «Кэсси, я люблю тебя! 1999»; квадратную академическую шапку с оранжевой кисточкой и помолвочное кольцо с дыркой на месте камня.

В британскую корзину вместе с маминым рецептом и ворованным макинтошем бедняги Алистера пошла затрепанная книга «Бесплодная земля» Томаса Стернза Элиота (тут не только название пришлось в кассу, сам автор родился в Америке и после сменил гражданство на британское – спасибо приславшему, отличный выбор); подставка под тарелки с портретом Тони Блэра, шоколадный батончик «Сноуфлейк» фирмы «Кэдбери», который был презентован на безвкусной свадьбе популярной телеведущей Антеа Тернер, и это положило начало целой серии подобных промо-свадеб; реклама телефонной линии «Сквиджигейт», предлагавшей всем желающим послушать запись интимных разговоров принцессы Дианы с ее близким другом Джеймсом Джиби по сходной цене в тридцать шесть пенсов за минуту.

Я успел проверить питание обеих машин и кое-что поправить по мелочи, когда в зал начали пускать гостей. Из фойе слышались хлопки открываемого шампанского и звон бокалов. Я вышел туда и сразу наткнулся на известного арт-критика из газеты «Либерасьон». Он беседовал с человеком в бриджах для верховой езды. Там же была и Шелли Хэмпл, зажавшая в угол Азара. Я уже собрался пойти к ней на сеанс неумеренного обмена любезностями, когда мое внимание привлекла пара у входа. Оба во всем белом, кроме цветных пиджаков; у одного в руках маленькая коробочка. Я глазам не поверил, узнав в них Дэна и Дэйва.

После быстрого приветственного поцелуя с Шелли, разумеется, превратившегося в радушные объятия, я пошел здороваться со своими континуистами.

– Господа, вот это сюрприз, – сказал я, пожимая им руки.

– О да, – ответил Дэйв. – Хотя вообще мы не любим сюрпризы.

– Мы приехали в Париж на весенние выставки, – сообщил Дэн.

Я похлопал его по плечу:

– Самое время!

Дэйв настороженно оглядел толпу и проговорил:

– Знаете, нам нужно с вами кое-что обсудить. Есть минутка?

– Конечно. Пойдемте в зал.

По пути я прокручивал в голове возможные причины появления тут этой парочки. Может, они хотят забрать Нгендо? Вот было бы счастье! Репатриация богини добавила бы мне очков в глазах Анны.

– Весьма амбициозно, – заметил Дэйв, разглядывая инсталляцию. – И весьма не похоже на ваши картины. Как раз о картине мы и хотели поговорить, – быстро добавил он и сунул мне коробку. – Не знаю, делился ли с вами Жюльен новостями, но, в общем, у нас возникли проблемы с энергетикой в доме. Амира еще раз посмотрела ауру «Медведя», и аура совершенно…

– Жуткая, – вставил Дэн.

– Да, сплошь лиловая и красная. Даже с вкраплениями черного, а это уже никуда не годится. Такого еще не случалось ни с одним нашим приобретением.

– О, мне очень жаль, – сказал я, удивляясь легкости коробки. – Открыть?

Дэн положил руку на сердце.

– Да! Открывайте!

Я снял крышку и под тонким листом папиросной бумаги обнаружил фотографию «Синего медведя» на стене их гостиной.

– О… – Я повернул фотографию к свету. – Спасибо.

– Нам очень жаль, но мы должны ее вернуть, – сказал Дэйв.

Тут я, надо признаться, слегка опешил:

– Э-э… простите, я немного торможу. Вы хотите прислать картину обратно?

Дэн не дал мне прийти в себя:

– Плохая аура распространяет волны черной энергии, – объяснил он. – Если такая энергия задержится в доме слишком долго, черные частицы начнут активизироваться в телах его обитателей. Как ни печально, «Медведь» не вписался в наше личное пространство.

– Мне как-то пришлось жить с черной энергией в теле, – тихо признался Дэйв. – Я подхватил ее от соседа по общежитию. Восстановление заняло у меня полгода.

Дэн взял его за руку.

– Мы уже поставили в известность вашего галериста и все устроили.

– А, так с Жюльеном вы поговорили? – переспросил я, глядя в сторону фойе в надежде увидеть там человека, утаившего от меня такую информацию.

– Да. Мы понимаем, все это очень неприятно. Надеемся, никаких проблем не возникнет.

– Ну, это как посмотреть.

Мне хотелось спросить у них, собираются ли они теперь потребовать назад свои деньги, кто вообще смотрит ауру картины и какого черта они не отдали мне картину тогда, когда я об этом умолял?! Но с точки зрения энергетики мне сейчас было важно сохранять спокойствие. В конце концов, у меня большое событие, и нельзя позволять испортить его двум психам, которые, судя по прикидам, сбежали со съемочной площадки древнего сериала «Полиция Майями: отдел нравов».

– Ну что ж, детали, с вашего позволения, я выясню потом у Жюльена.

– Да, да, – закивал Дэн. – Конечно. Еще один момент. Амира, наш медиум, рекомендовала вам постирать эту фотографию.

– Таким образом вы создадите ментальное пространство, чтобы безболезненно принять картину обратно.

Вот на этом месте моя профессиональная этика закончилась:

– Я просил отдать мне картину полгода назад! Она была мне очень нужна, но вы уперлись и не отдали! А теперь вы… – Я бросил попытки держать себя в руках и взорвался: – Заберите свою гребаную статую из моего дома!

– О, Нгендо пусть остается, – возразил Дэн. – Очевидно, что в вашей жизни у нее еще много работы.

И они удалились, благочестиво улыбаясь и распространяя запах чайного гриба изо рта. Я уже хотел швырнуть фотографию в американскую машину, как вдруг на мое плечо легла рука.

– Жюльен! Господи! Ты почему не рассказал мне про «Медведя»?!

Мой опытный экс-галерист немедленно сунул мне бокал вина.

– Ну что ты хочешь? Они позвонили вчера. Я не хотел тебя расстраивать. К тому же это вообще не проблема. Денег назад они не требуют.

– Да ладно!

Улыбка Жюльена стала шире:

– Я сам сначала не поверил. Даже с адвокатом связался. Они оформят картину как дар. Только продать мы ее больше не сможем. Зато тоже сможем передать в дар. Или, я не знаю, тебе она еще нужна?

– Она была нужна мне в ноябре! Сейчас-то на хрена она мне сдалась?!

– Кстати говоря… – Жюльен приобнял меня за плечи. – Твоя жена уже здесь.

Я отдал фотографию Жюльену – пусть найдет ей применение в галерее, – пробрался через забитый посетителями коридор и увидел, что Анна с Камиллой рассматривают что-то за столом у Элис. Я немного постоял в стороне, наблюдая за ними. Анна одела Камиллу в бордово-розовое платье с воротничком и черные сапожки. Сама она была в бежевой тунике и узких розовых джинсах – и то и другое облегало ее фигуру так, что подчеркивался каждый изгиб. Она надела мои любимые туфли – ярко-синие круглоносые лодочки на золотых шпильках. Волосы она собрала наверх в небрежной французской манере, на запястье поблескивал простой золотой браслет, который танцевал при каждом движении, когда она вместе с Камиллой листала какую-то книгу за столом у Элис.

Я пошел к ним, не сводя с них глаз, чтобы ни один доброжелатель не счел возможным отвлечь меня какой-нибудь ерундой. Первым делом я наклонился и обнял свою прекрасную дочь.

– Папа! – завопила она. – Ты вернулся!

– Нет, это ты вернулась, милая.

– Мама говорит, сегодня ты будешь делать что-то очень вонючее.

– Да, зайка. – Я поцеловал ее. – Очень.

Не выпуская ручку Камиллы, я встал и поздоровался с Анной. Ее кожа пахла гардениями. Мне так захотелось уткнуться носом ей в висок, коснуться губами ее уха, и пусть шум голосов и звон бокалов вокруг стихнет.

– Ты не поверишь, что сейчас произошло. – Я пропустил этап вежливых расспросов про отдых, чтобы сообщить новость. – Сюда только что заходили мои континуисты, ну те, которые купили «Синего медведя». Которые отказались продать мне его назад.

– Правда? – Анна завертела головой. – Они ушли?

– Вроде да. А знаешь, зачем они явились? Принесли фотографию картины, чтобы я ее постирал. Они отсылают ее обратно.

– Картину?!

– И вовсе не по моей просьбе. По собственной инициативе. У нее якобы плохая энергетика.

Элис, которая прежде притворялась занятой своими делами, подняла глаза.

– Не волнуйтесь, Элис, милая, дело не в моей работе. Просто клиенты – чокнутые эзотерики, помешанные на аурах и тонких энергиях.

Элис отмахнулась, снова делая вид, что разговор ее совершенно не интересует.

– Плохая энергетика? – Анна явно занервничала. – И что, они требуют вернуть деньги?

– Нет. Но продать картину теперь нельзя. Так что мы можем ее оставить у себя… если захотим.

Я сам поморщился от того, как это прозвучало. Мне так сильно, так остро хотелось взять ее за руку. Но я не стал. Мы стояли, глядя друг на друга. Наконец она вздохнула:

– Давай переживем сегодняшний вечер, а там решим, ладно?

К нам подошел Азар.

– Двадцатиминутная готовность, Ричард! О, а вы, наверное, Анна-Лора, вот и познакомились, очень рад! Ну, здравствуй, принцесса.

Я уже несколько раз приводил Камиллу в галерею, и она успела слегка влюбиться в Азара – так что сейчас немедленно покраснела.

– Простите, я должен его у вас украсть. – Азар виновато улыбнулся и посмотрел на меня. – Надо пообщаться с прессой. А вы, дамы, пока проходите в зал инсталляции.

Он повел меня в толпу, то к одному журналисту, то к другому, однако мои мысли занимала Анна. Хотел бы я быть рядом с ней, когда она увидит законченную инсталляцию с поставленным светом, бельевые веревки с застывшими в ожидании прищепками и зловещий флаг над ними, словно обагренный кровью.

Я пообщался с журналистами и блогерами. Толпа все прибывала. Многие выходили ждать на улицу с бокалом и сигаретой. В фойе было слишком тесно, чтобы вместить всех, но Азар был непреклонен: «простые смертные» смогут войти в зал инсталляции только непосредственно перед запуском машин. Там они продолжат тусоваться до окончания стирки, а потом я развешу то, во что превратились вещи, и прикреплю к ним армейские жетоны.

Когда я раскланялся с тружениками пера и произнес все свои искрометные реплики, Азар поймал мой взгляд и постучал кончиком ножа по бокалу.

– Tout le monde, bonsoir! Merci d’être venus![27] Прошу всех пройти в зал инсталляции.

И, как водится на мероприятиях с фуршетом, люди сначала поспешили положить себе еще сыра и винограда и только затем потихоньку направились приобщаться к искусству. Спустя десять минут в зале собралась едва ли половина зрителей. Азар решил, что пора начинать.

Я занял свое место у машин и отыскал глазами Анну. Она стояла в уголке с Камиллой и оглядывалась по сторонам. А затем посмотрела на меня. Я не смог прочесть выражение ее лица.

– Еще раз спасибо, что пришли к нам! – провозгласил Азар, перекрикивая гул толпы. – Я хотел бы сказать пару слов о сегодняшнем событии. Прежде всего для нас большая честь работать с Ричардом Хэддоном. Ричард – гражданин Британии. Он много времени провел в Америке, а теперь живет в Париже, бедняга. – Смех в аудитории. – Когда мы приступали к воплощению этого проекта, война еще не началась. И вот она идет. Перед вами наглядная иллюстрация абсурдности, характеризовавшей этот конфликт с самого начала. Ричард собирается выполнить абсурдное действие – жертвенное омовение предметов, вызывающих сожаление, в бензине. Многие люди прислали нам для этого что-то от себя. Некоторые из них сейчас здесь, в зале. Сам художник тоже выбрал кое-что из своих вещей. Эти предметы объединяет следующее: все они имеют отношение к Великобритании или США, и все они напоминают об ошибках прошлого. Слева у нас машина для вещей, связанных с Америкой, справа – для тех, что связаны с Великобританией. Сейчас Ричард начнет загружать машины, объявляя, что он в них кладет. Когда стирка будет закончена, он развесит вещи на веревках и сопроводит армейскими жетонами с именами приславших. Пока идет стирка, вы можете свободно перемещаться по залу, но, когда она закончится, мы будем вынуждены поставить ограждение вокруг пространства инсталляции в целях безопасности. Для тех, кто плохо переносит запах бензина, на стойке администрации есть респираторы. Также обращаю ваше внимание, что в зале два выхода – один с правой стороны и один у вас за спиной. Еще раз благодарю, что вы сегодня с нами. Итак, начнем стирку!

Волнение в толпе придало мне смелости, но ее не хватало для того, чтобы заглушить предательское сосание под ложечкой. Я собирался начать с американской машины и отправить в нее письмо от Лизы. Теперь следовало привести себя в состояние полной отстраненности и назвать имя любовницы в присутствии жены. Встав перед американской машиной, я вынул из корзины первый предмет и объявил: «Просроченный американский паспорт, Колин Петерсон». И закинул его в барабан. «Футболка с эмблемой школы „Колумбайн“, Колорадо, Джулия Мэвис». И далее по списку. Вскоре люди снова начали болтать между собой, а я уже не возвышал голос, а скорее бормотал с выражением. Наконец в корзине остался единственный предмет. Я нервно оглянулся. Анна с Камиллой стояли на прежнем месте и внимательно смотрели на меня. Я сглотнул и объявил: «Последнее письмо, Лиза Бишоп». И сунул бумажный прямоугольник в барабан. Сердце у меня так колотилось, что все плыло перед глазами.

Пытаясь убедить себя, что я вовсе не перешел границ дозволенного – что подобное смешение глобального с личным в искусстве вполне допустимо, – я бухнул в отделение для порошка литр бензина, установил режим стирки в холодной воде со слабым отжимом и после секундного колебания нажал на «пуск». Далее я быстро перешел к британской машине и стал как можно увереннее объявлять предметы, молясь при этом, чтобы ничего не взорвалось.

Когда я наконец обернулся, то без удивления обнаружил, что людей осталась половина, да и те разбрелись по группкам и не особенно следили за ходом стирки. Я искал среди этих ветреных ценителей искусства свою жену. В углу вместо нее стоял Азар и развлекал Камиллу. Я быстро понял, как он там оказался. Анна шла ко мне, и вид ее не предвещал ничего хорошего. Если у меня и были надежды, что мое действо произведет на нее впечатление, от них ничего не осталось.

– Ну что, интересная тут собралась публика, – заметила она.

– Анна, я не… я просто…

Она остановила меня, вскинув ладонь:

– Один вопрос. Я не хочу устраивать тут сцену. Но должна узнать. Ты так и хранишь ее письма?!

– Нет, я их все порвал и выбросил. Кроме одного.

Она проследила за моим взглядом. Машина «Вирпул» старательно крутила масляную жижу. У Анны дернулась губа.

– Ты его уничтожил…

Я кивнул, наблюдая, как обида на ее лице уступает место замешательству.

– Ну что ж… – Она вздохнула, подошла к машине, провела пальцем по круглой дверце из оргстекла. – Думаешь, все получится? Страховку оформил, на случай если рванет?

Я заверил ее, что оформил и что все будет нормально. Мы стояли бок о бок перед машиной, как жених с невестой перед токсичным свадебным тортом.

– Ты рукав соусом испачкал, – сообщила Анна, указывая мне на манжет. – Или это бензин?

Я поскреб ногтем пятно, думая, как поддержать разговор.

– Кстати, мне нужно тебе кое-что сообщить. Я не уверена, что мы с Камиллой сможем остаться до конца. Ну, то есть мы обязательно посмотрим, как ты будешь все развешивать, но потом… В общем, есть кое-что еще…

У меня по спине побежали мурашки. Обычно совсем не в духе Анны так мяться и подбирать слова.

– Что?

– Я ходила на свидание, Ричард. Вернее, на два.

У меня подкосились ноги и зазвенело в ушах.

– Мы так не договаривались! – выпалил я. – Про свидания речи не шло! Мы договорились просто немного пожить отдельно!

– Ну, пока ничего такого и не было. Ну, ты меня понял.

– Ты ходила на два свидания!

– Я просто хотела попробовать. – Анна нервно огляделась и закончила шепотом: – Я хочу знать.

– Это твой ассистент с работы? Томас, да?

К моему ужасу, она покраснела.

– Не важно, кто это. Я просто подумала, что должна поставить тебя в известность.

– Что, именно здесь?! Нашла время! Мне сейчас плохо станет…

– Я ничего такого не сделала. Мне просто были нужны положительные эмоции.

– Сколько положительных эмоций?

– Зря я тебе сказала.

– Нет! Да! Нет! Мы так не договаривались! Надо установить правила! Мне в голову не могло прийти, что… – Я заметил, что мужчина из толпы смотрит на нас во все глаза, зыркнул на него, и он отвернулся. – Я не думал, что все зайдет так далеко! – продолжил я, перейдя на шепот. – Почему ты раньше не сказала? Как мне это понимать?

– Я не уверена, что у тебя в голове вообще откладываются мои слова, – парировала Анна, смутившись. – Ладно, извини, что не поставила тебя в известность раньше. Ничего особенного пока не происходит. Ты просто знай, что я не сижу вечерами над списком «за» и «против». Чтобы принять решение, я должна понимать… альтернативы.

– Я не могу. Я не могу сейчас это слышать…

– Прости. – Она взяла меня за руку. – Просто ты назвал ее имя, и мне показалось, что это подходящий момент…

Ее пальцы на моей взмокшей ладони были прохладны. Мне хотелось упасть и отключиться.

– Давай сделаем вид, что я ничего не говорила, – предложила она. – Можешь отправить это маленькое признание в стирку.

– Пожалуйста, только не спи с ним, – взмолился я. – Пожалуйста!

Она могла бы ответить, что у меня нет никакого права этого от нее требовать, но она лишь молча отстранилась и пошла к Камилле. Через минуту обеих в зале уже не было.

Я неверно оценивал ситуацию, и осознание масштабов этого заблуждения выбило почву из-под моих ног. Я надеялся, что после успешного мероприятия мы поговорим, и, возможно, она признается, что скучала, и согласится со мной поужинать. До того как она сказала, что должна уйти раньше, я так вознесся в своих надеждах, что уже ожидал приглашения заехать сегодня вечером домой, – но теперь вижу, что дела пойдут таким образом, что в квартиру я больше не вернусь.

В совершенно растрепанных чувствах я принялся вынимать из машин склизкое месиво и складывать в брезентовые мешки.

Азар объявил, что мы переходим к сушке. Заинтересованной публики тут же прибавилось. Человеческие особи всегда любят смотреть на разруху.

Элис помогала мне с гравировальным аппаратом. Пока я пристраивал очередной предмет на бельевую веревку, Элис выбивала для него армейский жетон, который я вешал на прищепку. На удивление, большая часть вещей пережила стирку относительно неплохо, хотя изображения на фотографиях и плакатах стали размытыми пятнами. Плюшевые игрушки превратились в форменную жуть – то есть отвечали требованиям современного искусства. Письмо Лизы теперь представляло собой шарик жирной жеваной бумаги. Была бы у меня под рукой пластиковая челюсть, я бы приделал ее к финальному посланию бывшей любовницы, и получилась бы тератома[28].

Руками в латексных перчатках я доставал один предмет за другим, выбрасывал в мусорную корзину то, что совсем превратилось в труху, и вешал то, что еще было возможно повесить. Едва очередной предмет оказывался на веревке, с него начинал капать бензин. И в этом был дополнительный бонус, о котором я не подумал раньше. Все смотрелось так, будто зверски замученные вещи истекают кровью. Я еще не успел закончить, а камеры уже начали щелкать у меня за спиной. В толпе даже послышалось одобряющее улюлюканье. Я мысленно поблагодарил группу поддержки за возвращение мне малой толики самоуважения.

Фотографы охотно снимали толпу: многие зрители щеголяли в защитных масках, что выглядело весьма эффектно. Когда я давал интервью финскому журналисту, подошла Анна и сообщила, что им пора. Камилла стояла рядом и зажимала нос.

– Да, заяц, воняет, как на заправке. – Я хотел погладить ее по голове, но вспомнил, что на руках у меня перемазанные бензином перчатки. – Тебе понравилось?

Однако Камилла слишком увлеклась разглядыванием финна, у которого как будто не было бровей, и воздержалась от комплиментов в мой адрес.

Анна извинилась перед журналистом и сказала:

– Мы уже совсем опаздываем. Поздравляю, Ричард. Получилось очень здорово.

Это прозвучало грустно и нежно.

– Господи, ты мне хоть позвонишь?

Анна явно смутилась от этого вопроса, заданного при всех.

– Милая, поздравь папу.

Как только они с Камиллой скрылись в толпе, журналист взялся за меня:

– Это была ваша жена?

Я смотрел Анне вслед, снимая испорченные перчатки. А потом дал честный ответ:

– Была.

Глава 22

По всем критериям мира искусства, моя инсталляция имела успех. Много хвалебных отзывов в европейской и американской прессе – в том числе и пространный панегирик от бывшего работодателя Лизы, «Геральд трибюн». Со мной вышли на связь даже из «Нью-Йорк таймс» по поводу интервью, и мне пришлось впервые в жизни делать свой студийный портрет.

К середине апреля в Ираке творилась фантастическая жуть. Рухнула бронзовая статуя Хусейна, и началось повсеместное мародерство, никак не пресекаемое иностранными войсками. Штаты недвусмысленно продемонстрировали истинную сферу своих интересов, выставив вооруженную охрану только вокруг Министерства нефти, а Национальный музей Ирака оставив на разграбление. Кому нужно «культурное наследие», когда речь о чужой культуре?

В новостях сообщали о полной анархии на улицах. Босые мародеры тащили офисные столы и стулья, грузили на ослов потолочные вентиляторы и разбитые компьютеры. Репортер «Ассошиэйтед Пресс» уверял, что видел группу людей, кативших по улице рояль из какого-то отеля. Чувствовалось, что у журналистов буквально голова идет кругом от лицезрения этого магического реализма – «вы только посмотрите, что они тащат!» Все вокруг было пронизано зримым контрастом между «здесь» и «там».

Там были начиненные взрывчаткой автомобили, пыльные подвалы, набитые привозным оружием. Там журналисты заканчивали свою жизнь в баре, едва успев заказать «Швепс». Там были ужас и смятение, которые лишь усугублялись долгими периодами тишины.

А что в Париже, в моем Париже? Здесь мне звонил Азар, инсталляцию собирались купить. Желающих было уже трое, и намечался четвертый. Обо мне продолжали выходить статьи, меня называли ясновидцем. Восторженные кабинетные писаки заявляли, что «этот малоизвестный англичанин станет новым лицом французского искусства». Мне следовало радоваться, гордиться собой. Однако в первые недели необычайно теплого, окутанного пыльцой апреля я познал новые грани отчаяния.

Анна пресекала все мои попытки обсудить траекторию движения нашего брака, а также пассивно-агрессивные расспросы о ее «свиданиях». Повторяла, что ей нужно время. Много времени.

Но работа над инсталляцией завершилась, и у меня теперь не было ничего, кроме времени. И хотя я понимал, что принуждать ее к разговору чревато катастрофическими последствиями, молчать становилось все сложнее.

А потом, как будто в моей жизни было мало безнадеги, ко мне вернулся «Синий медведь». Жюльен заявил, что не может оставить проданную и возвращенную картину в галерее, это якобы плохо для бизнес-кармы, и настоятельно предложил ее забрать. Сначала я думал обсудить это с Анной. Может, она согласится принять «Медведя» – хотя бы на хранение, в доме ведь для него больше места. В ее доме.

Но я не хотел, чтобы «Медведь» возвращался в дом на улице Томб-Иссуар на щите, печальным напоминанием, сдувшимся воздушным шариком. Я представлял, как она отдает грузчикам распоряжение: «Несите в подвал!» Склонив голову, наблюдает, как они тащат картину вниз. Потом спускается сама, накрывает картину каким-нибудь тряпьем, и на лице у нее не сожаление, а неприязнь. А если там будет он, ее неизвестный ухажер? Человек, который с ней ужинает, пьет вино и флиртует? А если сразу после ухода грузчиков они откроют бутылку вина и он спросит: «Почему медведь синий?» А она, разливая вино по бокалам, засмеется и пожмет плечами. Скажет, что не помнит. Скажет, да какая разница? Это просто вещь, которую надо какое-то время подержать в доме, раз больше негде.

В общем, я велел Жюльену отправлять чертову громадину в мою крошечную съемную квартиру. И в одно прекрасное утро мрачный грек в белом фургоне привез ее и в буквальном смысле скинул на тротуар под моими окнами, оповестив меня о доставке суперлаконичным текстовым сообщением: «ТУТ».

Подъем картины размером метр семнадцать на метр сорок по самой узкой лестнице Парижа было не самым легким делом, но вот размещение ее в квартире площадью четырнадцать квадратных метров представляло собой поистине высший пилотаж пространственной организации.

Я пробовал разместить ее над постелью, но там ее пришлось бы развернуть на девяносто градусов и вешать углом вверх. Она почти вошла за вешалку для одежды, но уперлась в кривой выступ стены. Я даже попытался повесить ее на потолок в кухне-столовой, но находиться там под «Медведем» было довольно страшно. В итоге я загнал картину в угол справа от плиты. Стена там тоже была кривая, и картина вздрагивала всякий раз, когда открывали входную дверь.

Мало того что «Медведь» доминировал в крайне тесном пространстве, он еще и впитывал все запахи, тянущиеся от любителей рыбного соуса за стенкой. И все-таки присутствие старого друга рядом давало мне какое-то утешение. Было нечто жалкое и очень закономерное в том, что он проделал бессмысленный путь в столько миль, чтобы застрять в этой дыре со мной, своим старым и усталым создателем. Еще пара недель купания в ароматах азиатских специй, и холст навсегда пропитается запахом немытых гениталий. Что ж, закономерно. В конце концов, я и сам источал нечто мерзкое. Влажный жар бесцельных блужданий. Кислую вонь поражения.

Время шло. И шло. И шло. Под окнами носились на скутерах подростки в легких куртках, цвели лилии. Каждое утро я завтракал в кафе, слушая, как завсегдатаи обсуждают вчерашний матч, а официанты ругаются на продукты для ланча, которые доставили или не доставили с рынка, и сетуют, что теперь даже от американцев не дождешься чаевых.

Я опять взялся пересматривать видеозаписи, сделанные у родителей. С головой нырял в тоску, снова и снова глядя на счастье пар на экране. После завтрака я слонялся вдоль канала Сен-Мартен, где лоботрясы с баллончиками краски оставляли свои автографы под мозаичными пришельцами из игры «Пэкмен», творениями знаменитого уличного художника под псевдонимом Космический захватчик. Я искал вдохновение для другого документального фильма – что-нибудь никак не связанное с романтикой. Каждый день я ловил себя на том, что ворую картинки из жизни других людей. Я даже не снимал, не было моральных сил опять взяться за камеру, но запоминал сцены чужого счастья, раскладывал их в голове по полочкам, хранил, как дозы серотонина для экстренных инъекций, и доставал, когда совсем уж падал духом. Обычно по вечерам, когда мне совершенно некуда было идти и когда я мечтал увидеть, как моя дочь морщит носик, выдавливая зубную пасту на зубную щетку-крокодила. Тогда я находил утешение, вызывая в памяти подсмотренные счастливые моменты, нежные строки из поэмы чьей-то любви. Пара женских сандалий у канала. Пробка от шампанского, закатившаяся под скамейку. Маленькая девочка спит на плече у отца; женщина трогает пальцем мокрое пятно на его футболке, куда малышка напустила слюней. Полусдувшийся шарик в виде собаки валяется на траве. Пожилая женщина сидит на расстеленном пледе и ломает багет для семейного пикника. Двое выходят из кинотеатра и синхронно поднимают руки, прикрывая глаза от солнца. Все эти мимолетные и незаметные моменты близости, составляющие обыденную жизнь.

Конечно, ради сохранения душевного здоровья не следовало дополнять сентиментальный вуайеризм просмотром записей из родительского дома, но именно этим я и занимался каждый вечер. За будничными словами, за несерьезными жалобами – вздохами о недосушенных полотенцах и злоупотреблении содой в домашней выпечке – мне слышалась вездесущая, осязаемая, тяжким трудом завоеванная любовь. Неопровержимое доказательство того, что у других все хорошо, а у меня – очень плохо.

На самом деле главной героиней моего фильма была пустота – зияющая пустота на месте нас с Анной. Если бы кто-то начал расспрашивать Анну о наших отношениях, она бы отвернулась. Мы теряли друг друга. Я уже ее потерял.

Ближе к концу апреля настал день, когда я наконец получил Камиллу в свое полное распоряжение. Не то чтобы она по мне особенно скучала, просто отменилась ночевка у подружки, которую скосил грипп, вечный бич маленьких граждан в межсезонье.

У меня был запланирован целый список развлечений на выходные – так, чтобы наполнить обществом дочки собственные эмоциональные закрома и как-то пережить без нее следующую неделю и чтобы ей было о чем с восторгом рассказать маме по возвращении. Таким образом, моя невинная малышка выполняла для меня две функции: психотерапевта и специалиста по связям с общественностью.

Я отвел ее в зоопарк, угнездившийся в самом центре Ботанического сада – весьма депрессивное зрелище, если не держать при этом за руку пятилетнего ребенка. Глядя на обезьян, Камилла видела только резвых пушистых созданий с ножками и ручками, почти как у человека, с маленькими детками, которых мама обнимает, совсем как ее. Она не видела неприбранные клетки, кучи грязного сена, от которых несет мочой, не замечала, что у бабуина на нервной почве вылезает шерсть, а самка с детенышами то и дело трется спиной о прутья.

Мы ели блинчики с лимонным маслом в ресторане «Le Train Bleu» на втором этаже Лионского вокзала – самом красивом ресторане в Париже, а то и во всей Франции. Его интерьер представляет собой гимн арочным потолкам, пышной лепнине, блеску ведерок для льда и прочей мишуры. Я сидел в окружении пожилых пар, бизнесменов, смазливых туристов из Восточной Европы и наслаждался обществом Камиллы. Конечно, я наслаждался бы еще больше, если бы несчастный шлепок пшеничного теста не опустошил мой карман на четырнадцать евро, но и это не сильно омрачило мое счастье.

Мы пошли в кино на мультик «В поисках Немо», потом в «Макдоналдс» – под клятвенное обещание ничего не говорить маме. Я купил ей бело-зеленые туфельки с божьими коровками на мысках. Я не сводил с нее глаз, донимал расспросами. Она была так похожа на Анну.

Воскресным утром я устроил последний номер шоу-программы «Чудо-папа» – повел Камиллу в Люксембургский сад кататься на пони, которые стоят там в рядок у теннисных кортов. Под завезенными с югов пальмами дул пронизывающий северный ветер, и когда мы вернулись домой, малышка очень устала. На часах было четыре, Анна собиралась забрать ее в шесть, и я все-таки уложил дочку поспать наверху, решив поднять ее через час, чтобы она не устроила матери истерику с отказом ложиться спать в обычное вечернее время.

Сам же я устроился внизу за маленьким столом, служившим мне и обеденным, и рабочим. В последнее время я раздумывал, как бы сделать из своих сентиментальных интервью нарезку и вплести во что-то, на первый взгляд совершенно с ними не связанное. Но у меня не хватало духу ничего резать. Я просто садился и в очередной раз пересматривал их целиком. Стыдоба. Пошлый опиум для слабака.

Я включил первую запись – интервью с родителями – и перемотал на семнадцатую минуту.

«А какое у тебя самое приятное воспоминание, связанное с папой?» – послышался мой голос из динамика. Мама грызла ноготь. «Не знаю… Только одно?» Папа расплылся в улыбке. «Что, сложно? Ну да, я же во какой парень!» «Сейчас, дайте подумать. Когда я сообщила ему, что беременна, он засунул под свитер подушку и пошел так на работу. Помнишь?» Папа расхохотался, а мама продолжала: «А еще когда мы возвращались из Италии, из свадебного путешествия. Летели на таком маленьком самолетике, мест на десять, наверное. И трясло этот самолетик просто жутко. А папа всегда в таких случаях держит меня за руку. Мы сидели рядом, а через узкий проход от нас была молоденькая девушка, лет шестнадцати или семнадцати, помнишь? Она явно очень боялась. Наверное, она вообще в первый раз летела. Сидела и раскачивалась вперед-назад. В общем, папа просто взял за руку и ее. И так мы сидели втроем держась за руки, пока не прошли турбулентность». «Да, потрясло нас тогда изрядно», – подтвердил папа, кашлянув. И снова мой голос: «Это твое самое приятное воспоминание?» «Это проявление доброты, Ричард. Когда я злюсь на него, я вспоминаю, как он пожалел ту девочку».

Некоторое время все молчали. Мама барабанила пальцами по столу, папа внимательно за этим следил. Тишина. Тишина. Тишина сжимала кольца вокруг моего горла, как анаконда.

И вдруг в дверь постучали. Опять свидетели Иеговы. Я поставил видео на паузу, но к двери не подошел.

Стук стал настойчивей. Я переключил на запись Гарольда и Рози. Не хватало еще, чтобы группа узревших Свет подростков узрела, как я тут смотрю на родителей и смахиваю слезу.

Опять стук.

– Ричард, это я.

Анна!.. У меня по всему телу прокатилась теплая волна. Я подскочил и открыл хлипкую защелку, которая притворялась дверным замком.

– Привет! – воскликнул я, не скрывая удивления.

– Привет.

– Ты решила зайти?

Она склонила голову набок.

– Пять часов.

– Так ты зайдешь?

Я распахнул дверь, но Анна осталась стоять в коридоре.

– Ричард, пять часов. Мы договорились, что я забираю ее в пять.

Я понизил голос до шепота:

– Слушай, она спит. Мы вроде на шесть договорились.

Анна прикусила губу.

– Да? – Она вздохнула. – Черт… Ну ладно, у меня тут дела кое-какие, я тогда…

– Нет, нет, – быстро сказал я. – Заходи! Я ее разбужу, или мы с тобой…

Она переступила порог. Я взялся за ворот ее пальто, намекая, что хочу помочь его снять.

– Спасибо, – проговорила Анна, вытаскивая руку из рукава.

Я отвернулся, чтобы повесить пальто, и услышал за спиной изумленный возглас.

– Господи!

– Ну да, – мрачно ответил я. – Помнишь, я говорил?

– Ты подумай… – тихо сказала Анна и тронула пальцами картину. – Надо было… надо было отдать ее нам на хранение.

– Ну, я… не знаю, мне хотелось, чтобы она была у меня.

Анна посмотрела на меня и улыбнулась. Моя любимая девушка. Моя жена. На мысе Кейп-Код она засыпала, уронив книгу на живот, а я писал «Медведя», и занавески колыхались от морского бриза в такт ее дыханию. А в ее чуть округлившемся животе был наш первый и единственный ребенок.

– Ну что ж, хорошо… Я рада, что картина вернулась, – заключила Анна, складывая руки на груди.

Она еще немного полюбовалась «Медведем», а потом заметила на столе кассеты, провода и наушники.

– А это что? – спросила она, взяв кассету в руки.

– А, это… – Я пожалел, что у меня нет скатерти, чтобы прикрыть свое сентиментальное барахло. – Ничего.

– Кто они?

Анна смотрела экран. На нем застыло изображение Гарольда и Рози. Они обнимались. На Рози был кухонный передник, который задрался на груди.

– Да это человек, с которым я познакомился на пароме. Гарольд. И его жена.

– А зачем ты их снимал?

– Просто так. Для одного проекта. Давно еще начал, но пока еще… балуюсь.

Наверху послышался какой-то звук.

– Она спит? – спросила Анна, глянув на лестницу.

Я кивнул. Анна взяла другую кассету.

– Расскажешь? Что за проект? Когда начал?

Я опустился на табурет под лестницей.

– Ничего определенного. Просто дурью маялся, когда был у родителей, ну, осенью. – Я почти заикался и чувствовал, что несу что-то нечленораздельное. – Нашел у них свою древнюю камеру, начал снимать. Снял интервью с ними. Потом с другими людьми.

– С другими парами?

– Ну да.

– Так это будет документальный фильм?

– Нет. Я не знаю.

Она вертела в руках пустую кассету.

– Ты никогда ничего об этом не говорил.

– Да тут и говорить особо не о чем. Просто баловство.

– Да непохоже. – Анна окинула взглядом кучу электроники на столе.

– Я сам не знаю, что хочу из этого сделать.

– А посмотреть можно? – Ее рука зависла над клавиатурой.

Я сглотнул.

– Не уверен.

– Это что, порнография?

– Господи!.. Нет, конечно! Там мои родители, их друзья и соседи, ну и мужик с парома – с женой, с которой он прожил сто лет.

– Так можно посмотреть?

Я оглянулся на лестницу, надеясь, что вот сейчас проснется Камилла.

– Там сырая запись, никакой редактуры… Ну… Могу показать тебе Гарольда. Он продает копировальные аппараты.

Я взялся за мышку и пустил воспроизведение. Голова Рози лежала на плече у Гарольда, он гладил жену по спине. Свет падал на них сверху, из окна над кухонной раковиной.

– Где это? – шепотом спросила Анна.

– У них дома в Грейт-Гаддесдене. Недалеко от моих родителей.

Гарольд и Рози обнимались, потому что Рози только что рассказала нечто очень грустное. Они стояли так в обнимку очень долго. Наконец Гарольд поцеловал жену, Рози вытерла глаза кухонным полотенцем, и оба сели.

«Вы точно хотите продолжать? – спросил я. – Можем пока остановиться».

«Нет, нет, – отмахнулась Рози. – Мне очень стыдно, такая глупость…» Гарольд взял ее за руку. «Спросите нас еще про что-нибудь. Что-нибудь смешное».

«Ладно. Гарольд умеет готовить?»

Рози расхохоталась:

«Готовить?! Он умеет жарить все подряд на гриле. Может яйцо сварить. Для большинства мужчин это и есть готовка, так что, пожалуй, да, умеет».

«Я делаю прекрасные сэндвичи с ветчиной».

«Это правда! – Рози энергично закивала. – Разве что перебарщиваешь немного с майонезом».

– Как видишь, никакой философской глубины, – сказал я Анне, потянувшись к клавиатуре.

Она хлопнула меня по руке и цыкнула:

– Оставь! Они милые.

«А Рози хорошо готовит?»

«Глупый вопрос! Конечно! Она делает такой кровяной пудинг, что просто…»

Тут у меня на телефоне сработал будильник. Я его отключил и поставил видео на паузу.

– Это что? – спросила Анна.

– Я собирался разбудить Камиллу, чтобы вечером у тебя не было проблем с укладыванием.

Анна покивала головой.

– Так что, будить?

– Не знаю, – рассеянно отозвалась она, глядя на экран, где застыла смеющаяся Рози, а Гарольд сжимал в кулаке смятое кухонное полотенце. – Да, наверное, надо. Ей завтра в сад.

– Ладно. – Я встал. – Как там ее подружки, поправились?

– Да нет, у них там много народу болеет. Хочешь, я разбужу?

Но я уже шагнул к лестнице.

– Нет, нет. Отдыхай. Будем надеяться, она не очень крепко спит.

– Можно я пока еще посмотрю?

От удивления я даже покраснел.

– Смотри, если хочешь.

– Можно, да?

Я стоял, как идиот, и таращился на экран. Присутствие Анны обдавало меня волнами жара. В воздухе было что-то, заставляющее меня испытывать одновременно дурноту и возбуждение – чувство, похожее на искусственный голод, который вызывает еда с глутаматом.

– Можно? – повторила она.

– Конечно. – Я наклонился и переключил на другой ролик. – Но это правда ерунда. Вот тут начало интервью с Гарольдом, просто жми на воспроизведение.

И через несколько секунд на верху лестницы вместо баритона Гарольда я услышал собственный голос: «Поприветствуем моих родителей, Эдну и Джорджа. Расскажите, когда вы познакомились». «На пляже. На ней был красный купальник». «Слитный». «Я угостил ее мороженым». «Да, вот тем чудесным мороженым в рожках, которым торговали с фургончика!»

Я уперся рукой в стену, чтобы не потерять равновесие. Конечно, моя умница быстро разобралась, где там видео с моими родителями. Мало того что она теперь его смотрит, она знает, что я только что смотрел его и пытался это скрыть. Опустившись на край постели, я слушал дыхание нашей спящей дочери. Снизу доносились голоса моих родителей. Мне хотелось плакать.

Я склонился над Камиллой, потрогал ее лоб – вспотевший, но не слишком горячий. Малышка спала так сладко, что не поднималась рука будить ее. Но в этом доме разрасталось нечто очень темное. Если Анна с Камиллой пробудут здесь еще немного, я больше не смогу спокойно оставаться здесь один. Они слишком близко. Я слишком их люблю. И переполняющая меня любовь в сочетании с перспективой грядущего одиночества, еще одного пустого и неподвижного вечера заставляла меня желать скорее покончить с этой пыткой. Пусть уходят и оставят меня в моей безнадежности.

– Зайка, – позвал я, положив ладонь Камилле на плечо. – Мама приехала. Тебе пора домой.

Камилла приоткрыла один глаз и злобно на меня зыркнула.

– М-м-м… – промычала она и натянула одеяло на голову.

Я стащил его обратно.

– Я понимаю, милая, хочется поспать. Но вам надо ехать. Тебе завтра в садик и…

– Хочу спать! – отрезала Камилла, поворачиваясь на другой бок. – Хочу тут остаться!

Я пощекотал ее по спине.

– Ты скоро опять ко мне приедешь. А сейчас тебя ждет мама.

– Не хочу! – повторила Камилла в подушку.

У меня в груди все горело, к глазам подступали слезы. Нет уж, не сейчас. Я подожду, пока закроется входная дверь. Потом захлопну чертов ноутбук, закроюсь в ванной размером с раковину и там уж дам себе волю. Сяду и расплачусь.

– Камилла, вставай. Мама тебя ждет.

Камилла в ярости отбросила одеяло.

– Ты злой! Сказала же, не хочу!

– Я понимаю, не хочешь. Но мы ведь с тобой так здорово повеселились!

Я отвел волосы с заспанного личика и увидел в ее глазах нездоровый блеск.

– Зайка, ты плохо себя чувствуешь? – спросил я, обнимая ее.

– Я устала. – Она уткнулась горячим лицом мне в грудь. – Хочу тут остаться.

Я поцеловал ее в макушку.

– Милая, я все понимаю. Но мама уже и обед вкусный приготовила. Давай-ка будем собираться. Где твои туфельки? Сама наденешь?

Камилла с мрачным видом пнула туфлю.

– Ну давай, милая. Улыбнись маме, ладно? Расскажешь ей про зоопарк? И про лошадок?

Камилла дернула плечом и снизошла:

– Ладно…

Я помог ей слезть с кровати – ее все еще пошатывало после сна. Заправил покрывало и взбил подушки, чтобы не видеть вмятину от ее тела, когда вернусь сюда один. Этого я просто не вынес бы.

– Идем, солнышко. – Я взял ее за руку. – Спускайся аккуратно. Курточку взяла?

– Она там, у двери.

– Ну хорошо. Пошли. Вниз по кроличьей норе!

И мы стали спускаться. Я следил, чтобы Камилла не промахнулась мимо ступеньки. Когда Анна впервые увидела эту лестницу, ее чуть удар не хватил. Она тут же представила все ужасы, которые могут произойти на этом архитектурном недоразумении. Спустившись сам, я подхватил Камиллу на руки и поставил перед Анной.

Анна быстро захлопнула ноутбук и вытерла глаза.

– Привет, Кам-кам! – воскликнула она, обнимая нашу девочку.

Смотреть на них обеих сразу было невыносимо.

– Ничего не забыла? Точно? – спрашивала Анна, нервно приглаживая волосы.

У нее размазалась тушь под правым глазом. Она посмотрела на меня и кивнула на ноутбук:

– Это очень здорово. Очень, очень сильно. Правда.

И не дав мне ответить, она схватила куртку Камиллы, висящую у «Синего медведя».

– Как тебе спалось, хорошо? – щебетала она, помогая дочке одеться. – Ты отдохнула?

Потом она поцеловала меня в обе щеки, прижимаясь губами чуть сильнее обычного.

– Очень сильно, – повторила она.

Я только кивнул. Ответить я не мог, потому что перехватило горло.

– Все, милая, поцелуй папу, и нам пора.

Камилла так и сделала. Анна бросила еще один взгляд на «Медведя». Она как будто хотела что-то сказать, но все-таки промолчала. Открыла Камилле дверь и вышла следом за ней.

Звукоизоляция в доме была ни к черту, я слышал каждый их шаг. Маленькие ножки и ножки побольше топали каблучками по деревянному полу коридора, по шаткой и скользкой лестнице, в которой Анна тоже видела потенциальную опасность.

Я дождался, пока шаги стихнут. Открыл ноутбук. Перемотал запись на полминуты назад. Я знал, что именно там увидела Анна, но решил удостовериться.

«Милый, я же хотела с Камиллой поговорить!» Мама смотрит в камеру. «Господи, опять ты со своей штукой?» «Это была не Камилла. И да, я опять со штукой». Папин голос: «Зачем снимать, как мы телик смотрим? Кому это интересно?» «Прошу ответить на вопрос. Как сделать так, чтобы любовь не угасла?» Фокус на папино лицо с лучиками морщин вокруг глаз. «Милый, у тебя что-то случилось?» Мама берет пульт. Наплыв на ее встревоженное лицо, затем на папино. Папа опускает глаза. «Нет». «Милый, что с тобой?» Моя дорогая мама подходит и садится рядом. Камера дергается. На экране мамино лицо, ее рука, убирающая в сторону диванную подушку. «Может, все-таки выключишь камеру?» И мой сдавленный голос: «Как мне быть? Что я наделал…» Наклоненная камера снимает мерцающий телеэкран. Девица в рекламе туалетной бумаги демонстрирует прочность каждого слоя. Запись обрывается.

Я сидел, тупо уставясь в экран, в шоке от того, что Анна это видела. Видела, как я теряю лицо, как мямлю, ползу к родителям за утешением. Больно было чувствовать, насколько мне их всех сейчас не хватает – моих родителей, дочери, жены. И насколько тогда мне стало легче, когда мама просто гладила меня по спине.

За дверью послышались шаги. С замиранием сердца я различил в них две пары ног.

Шуршание в коридоре. Стук.

Я распахнул дверь. На пороге, держа Камиллу за руку, стояла Анна.

– Извини, – сказала она. – Можно войти?

– Забыли что-то? – ляпнул я и осекся. – Конечно!

– Камилла, солнышко, постой здесь. Я на минутку.

Анна нажала на кнопку, включающую свет в коридоре. Освещение в этом доме было с таймером, примерно через минуту лампы выключались сами.

– Мы что, одну ее там бросим? – прошептал я.

– Щелку оставь, – отрезала Анна и утащила меня за дверь, к «Медведю». – Я на минутку, милая!

Она посмотрела на меня, и выражение ее лица было решительным.

– Ричард, мне надо с тобой поговорить. Про те свидания.

Я прикрыл глаза.

– Нет. Не надо. Я больше не могу.

– Нет, слушай… Я несколько раз ходила. Приглашала няню Камилле, все как положено. И я… – Она нервно обернулась и крикнула: – У тебя там все нормально, зайчонок?

– Нет! – ответила Камилла.

– В общем, я пыталась, – продолжила Анна быстрым шепотом. – Честно пыталась. Но надо заново выкладывать все эти истории, все объяснять, нельзя просто сказать одно слово – и все понятно. И так легко было его в себя влюбить… Так легко, и мне от этого стало так грустно.

– Ты меня слышишь? Я не могу! – прошептал я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Не здесь! Не сейчас!

Она обхватила мое лицо ладонями:

– Ричард, я хочу, чтобы ты вернулся.

– Ма-ам! – завопила наша дочь. – Лампочка погасла! Я боюсь!

Анна выглянула в коридор и ударила по выключателю.

– Просунь руку в дверь. Я буду держать тебя за руку. Но заткни уши. Ухо. Хоть одно. Маме с папой надо поговорить.

– Господи… – прошептал я.

Камилла послушалась. И даже принялась напевать, чтобы уж точно ничего не слышать.

– Я знаю, будет сложно, – сказала Анна. – Но я готова попытаться. Я хочу, чтобы ты вернулся.

У меня предательски задрожал подбородок.

– Ты серьезно? Скажи, что серьезно!

– Серьезно. Но я не намерена быть у тебя на вторых ролях.

Я ничего не мог с собой поделать, из глаз брызнули слезы.

– Никогда такого не будет! – выпалил я сдавленно.

– Не знаю, что из этого выйдет, – сказала Анна, глядя на ручку Камиллы. – Но мне тебя не хватает. Я скучаю по нашей прежней жизни.

– Мама, свет погас!!!

– Да чтоб вас!.. – прошипела Анна. – Секунду, милая! – Свободной рукой она отбросила с лица растрепавшиеся волосы. – Короче, возвращайся. Прямо сейчас.

– Сейчас?! А ей что скажем?!

– Не знаю. Не знаю я.

– Ма-ам!!!

– Господи, Кам-кам, да нажми ты на кнопку! Сейчас мы все вместе поедем домой.

– Не хочу я ничего нажимать!

– Je te jure, Camille, si tu ne…[29]

Я вылетел в коридор и нажал на кнопку, обещая малышке, что мы выйдем через минуту. А потом Анна втянула меня внутрь, захлопнула дверь и поцеловала в губы со всей страстью.

– Обратной дороги не будет, – прошептала она, обдав меня горячим дыханием. – Вперед – значит, вперед.

– Камиллу из-за сегодняшнего эпизода придется отправлять к психотерапевту, – заметил я, целуя ее в лоб и в уголок рта.

– Я уже ее вожу, – ответила Анна и закрыла мне рот поцелуем. – Обсудим еще. Время будет.

Глава 23

Владелец квартиры искренне обрадовался сообщению, что я съезжаю. Он передумал сдавать ее и решил пожить в ней сам, когда вернется из круиза. «Когда один, много места не надо, – сказал он мне по телефону. – А ванная, подумать только! Кусок мыла, зубная паста – и все! Я как будто снова холостяк!»

Мы с Анной поразмыслили, не нужна ли нам семейная психотерапия, решили пока без нее обойтись и перешли к следующему животрепещущему вопросу: как лучше объявить родным, что мы передумали разводиться. После долгих обсуждений мы сделали вывод, что следует просто начать приезжать к ним вместе, и тогда они сами поймут. В конце концов, подробности не их забота, главное, мы знаем, что делаем. Мы опять живем одной жизнью. Одним домом. Ругаемся из-за того, что я принес несоленое масло вместо соленого. Хэппи-энд – чего еще они могут хотеть?

Объяснить все Камилле было гораздо сложнее.

Мы признались ей, что у нас были некоторые проблемы, но мы решили их по-хорошему и помирились, потому что именно так и поступают взрослые люди. Разумеется, я волнуюсь о том, не сложилось ли у нашей дочери впечатление, что брак – это нечто преходящее, что со временем он может себя изжить, а ключевые его персонажи могут уходить и приходить, когда им вздумается. Но как рассказать правду, настоящую правду такому маленькому ребенку? Брак – действительно явление преходящее. И отрицать саму возможность его исчерпания – значит вообще лишать его шансов выжить.

Не могу сказать, что каждый наш день полон радости, однако в жизнь вернулось ощущение равновесия и правильности – когда делаешь именно то, что нужно, с тем, с кем нужно. И хотя утверждать, что в постели у нас произошли кардинальные изменения, было бы ложью, все же мы достигли такой степени открытости, что наша близость стала ощущаться как самая искренняя, самая истинная форма любви со всей ее нежностью, печалью и осознанием того, что именно эта жизнь друг с другом назначена нам судьбой.

Я так и не узнал, переспала ли Анна с тем типом, с которым встречалась, – как не узнал, был ли это Томас или кто-то еще. Возможно, никогда и не узнаю. Она упомянула, что Томаса перевели обратно в Люксембург, и более не сказала о нем ни слова. Со временем я понял, что этим мне и следует удовольствоваться.

Под внешней сдержанностью и безупречностью Анны-Лоры прячется страсть, сила и ярость, которые я редко вижу. Но они там, и именно они позволяют ей скрывать что-то от меня. Я заметил, что во время секса она стала более раскрепощенной. Такой внутренней свободы я не видел в ней уже давно. Именно поэтому я думаю, что одним флиртом за столиком ресторана там дело не ограничилось. Новое самовосприятие проявлялось в мелочах: в том, как она касалась своей груди, когда была сверху, в том, что не спешила стереть капельки пота со лба. Она держалась как прекрасная женщина, которая знает о своей красоте и знает, что и для других она не остается незамеченной. Короче, я думаю, они переспали. Я думаю, она была с человеком, который оценил ее тело по достоинству, который искренне восхищался ее красотой, который дал ей возможность снова почувствовать силу своей женственности.

И мне нельзя делать из этого трагедию. Потому что в конечном итоге не важно, была она с кем-то или нет. Если я позволю себе начать загоняться по этому поводу, нас снова ждет порочный круг взаимных обид и клаустрофобия. Я люблю ее. Я люблю ее всей душой. Мы намерены остаться вместе надолго. Этот путь не будет легким и безоблачным. Рано или поздно один из нас споткнется и сделает ошибку. Возможно, этой ошибкой станет даже не интрижка на стороне, возможно, это вообще будет никак не связано с изменой. Однако какая-нибудь проблема обязательно возникнет. Выяснение отношений. И примирение. Потому что, в конце концов, именно ради этого некоторые глупые человеческие существа и женятся. Потому что мы знаем, что можем потерять друг друга и снова найти. Потому что мы умеем прощать. Ну, или думаем, что умеем. На месте Анны я вряд ли смог бы простить то, что я сделал. И, оттого что ей хватило силы духа принять меня назад, я люблю ее и нашу маленькую семью еще больше.

В конце мая инсталляцию «Война стирает все» купил немецкий магнат, владелец крупного издательского дома. У Анны был повторный суд, истицы выиграли. Через два года все винные бутылки будут украшены перечеркнутыми беременными животами.

Мы возобновили традицию воскресных обедов в доме де Бурижо, но урезали их до одного раза в месяц. Хотя мнение Алена об мне как будто не изменилось ни в худшую, ни в лучшую сторону, свои позиции в глазах Инес я потерял. В сентиментальной меритократии я должен был снова заслужить расположение тещи.

«Синий медведь» простоял начало лета у стены в столовой, грея нам сердце и мешаясь под ногами. Мы долго ломали голову, куда его повесить. Картине с такой историей не место в супружеской спальне, Камилла тоже не горела желанием видеть «Медведя» у себя. Стены детской были теперь увешаны плакатами со светящимися в темноте созвездиями – у нашей девочки появилась новая страсть. В гостиной «Медведь» тоже как-то не смотрелся, а в столовой неизменно вызывал у гостей вопросы, которые действовали нам на нервы. Картина вновь приобрела свою первоначальную функцию – общего на двоих секрета, который не поймет никто, кроме нас.

Но нельзя было бесконечно держать ее прямо на полу в столовой, а снова отправить в подвал не поднималась рука. На восьмую годовщину свадьбы Анна сказала, что нашла решение. Только я должен ей довериться и не задавать лишних вопросов.

– Картина наша, да? – уточнила она. – Мы можем делать с ней, что захотим? У тебя есть документ, который это подтверждает?

Я ответил, что да – с приятным волнением: если Анна заинтересовалась законными основаниями, значит, она задумала нечто близкое к незаконному. Она пригласила няню для Камиллы, сообщила, что мы идем обедать в ресторан, но прежде нам надо – вот прямо надо – кое-что кое-куда завезти. И обуться лучше в кроссовки.

В одиннадцать мы вышли из дома с «Синим медведем», кое-как прикрученным к тележке, и Анна объявила, что мы катим его к Сене.

– В честь годовщины мы сбросим его в реку? – предположил я.

Она покачала головой.

– Нет. Пошли.

И мы покатили «Медведя» верх по улице Томб-Иссуар. Это оказалось сложнее, чем я предполагал: колеса крутились вокруг своей оси как попало, и на каждом бугорке тележка норовила рыскнуть в сторону. Мы миновали угрюмые больничные здания у станции «Порт Рояль» и дальше поехали среди невысоких домов, забегаловок с жареными курами в витринах и плетеными корзинами фруктов у входа.

Мы проходили через скверы, где малыши играли пластиковыми игрушками на траве, а бабушки и дедушки гоняли от них нахальных голубей. Молодежь весело крутила педали велосипедов, разбрызгивая воду из луж. На углу остановился автобус, зевнул дверями, выпуская поток одетых в твид пассажиров.

Четырнадцатый округ остался позади, мы шли через шестнадцатый. Я не особенно переживал, вся эта авантюра меня скорее веселила. Мне просто было приятно идти рядом с женой, глазеть по сторонам, замечать то, о чем можно потом поболтать за обедом. Что же касается «Медведя», я верил Анне. Как бы она ни распорядилась его судьбой, все будет правильно.

До Сены мы добрались примерно за час. Анна молча сделала знак, что нам надо перейти у Института Франции – где каждый год умные люди решают, каким словам дозволено войти во французский язык, – и продолжить путь по набережной Конти к мосту Искусств. Перила железного пешеходного моста были увешаны – буквально задушены – гроздьями замков. Парочки, преимущественно из числа туристов, оставляли здесь эти символы вечной любви со своими именами. Традиция набрала популярность в последние годы и вносила приятное разнообразие в пейзаж набережной. Вместо разнокалиберных «эйфелевых башен» вездесущие иммигранты торговали здесь висячими замками всех размеров – от самых маленьких, как замочек на детской записной книжке, до здоровенных, в три кулака.

– Ну все. – Анна утерла взмокший лоб. – Пришли.

Я обвел глазами туристов с фотоаппаратами, юных парочек, рассматривающих надписи на чужих замках, и признался:

– Если ты хочешь избавиться от картины, я не против, но я не готов смотреть, как она тонет в реке.

– Да не будем мы бросать ее в реку, – ответила Анна и жестом велела помочь ей втащить тележку по ступенькам.

На середине реки Анна остановилась, прислонила «Медведя» к перилам и залюбовалась уходящей к горизонту цепью мостов, чередой белых арок над Сеной. К ней тут же подрулил субъект в яркой рубахе и попытался впарить замок.

– Спасибо, не надо. – Анна широко улыбнулась. – У нас с собой.

Я подождал, пока субъект отойдет к другой паре, и прошептал:

– Ты мой чокнутый маленький ослик. Ты правда хочешь оставить ее здесь?

Анна кивнула, улыбаясь еще шире.

– И это будет вроде как наш замок?

– А что? – усмехнулась она с вызовом. – Чересчур сентиментально?

– Нет, – ответил я, наслаждаясь близостью к ней. – В самый раз.

Я оглядел толпу. Человек пятьдесят, а то и больше.

– А за нами никто не погонится?

– Ну, я кое-что приготовила на этот случай.

Анна полезла в сумочку и вытащила листок, на котором было написано: «GRATUIT, VRAIMENT».

– Отдаем даром, честно… – прочел я вслух.

Анна взяла меня за руку.

– Ты не против?

– Я только за.

Мы немного помолчали, глядя, как парочки делают селфи на фоне перил, водят пальцами по замкам, разглядывая чьи-то инициалы и клятвы, написанные перманентным маркером или белым корректором. В игре солнечных лучей на поверхности реки, в отраженном розовом свете Лувра замки напоминали огромную стаю разноцветных рыбок, счастливых и беззаботных, вполне довольных тем, что они никуда не плывут. Что их скитания по свету окончены.

– А знаешь, что делают с ключами после того, как повешен замок? – спросила Анна.

– Ну, хранят, наверное, – предположил я, подставляя лицо солнцу.

– Не-а. Их бросают в Сену.

Я живо представил сотни ключей, которые лежат там внизу среди водорослей и дафний, прикованные к месту желанием, загаданным в момент их полета в воду.

– Ну что, творец. – Анна посмотрела на меня. – Пора нам попрощаться со старым другом?

Общими усилиями мы развязали веревку и сняли картину с тележки.

– Господи… Что-то я нервничаю.

– Ага. – Анна хихикнула. – Я тоже.

– А что потом? Убежим? Как думаешь, полицию вызовут?

– Да вряд ли. Просто оставим и пойдем. Только я хочу забрать тележку. Иногда она мне очень нужна…

– Эй-эй, мадам, – перебил я. – А романтика?

Анна рассмеялась и признала, что я прав. А я тут же заметил, что тележка вообще-то штука в хозяйстве полезная, с ее помощью я перетащил с места на место не одну тяжеленную хреновину, так что действительно, отчего бы ее не забрать.

Таким образом, решив животрепещущий вопрос с тележкой, мы взялись за руки и бросили последний взгляд на нашу великую картину.

– Ну что ж. Прощай, – торжественно проговорила Анна.

У ступенек появился жандарм и принялся гонять нелегальных торговцев.

– Так-так… – прошептала Анна. – Надо рвать когти. Ну что, ты катишь?

Я кивнул. Я был слишком счастлив, чтобы говорить.

– Ладно. На счет три. Раз.

Я занял позицию у руля пустой тележки.

– Два.

Я взялся за рукоятку. Анна чуть согнула колени.

– Три! Бежим!

И мы рванули – мимо туристов, мимо влюбленных подростков, мимо торговцев, поспешно собирающих свой запретный товар – вниз по ступенькам на правый берег и прямо через улицу со своей непослушной тележкой под гневные сигналы и ругань водителей. Добежав до края Лувра, мы снова пересекли улицу.

– Туда! – выдохнула Анна, указывая на узкий переулок, отходящий от парка.

Прежде чем свернуть туда и побежать дальше, я обернулся, чтобы убедиться, нет ли за нами погони.

И никого не увидел за спиной. Вообще никого. В этот прекрасный солнечный день, новый день нашей жизни в Париже, мы были вольны продолжать свой путь, куда нам вздумается.

Выражение признательности

Ребекке Грэдинджер. Если бы не ты, эта книга до сих пор лежала бы у меня в столе. Ты работала над ней не меньше меня. Я буду вечно тебе благодарна.

Салли Ким и чудесной команде издательства «Touchstone». Мне повезло не только найти самого доброго, рассудительного и любящего свое дело редактора – с ней пришла и вся ее талантливая команда. Сьюзен Молдоу, Дэвид Фальк, Мередит Виларелло, Брайан Белфиглио, Джессика Рот, Венди Шенин, Кристин Фой, Джон Мьюз, Пол о’Хэллоран, Элизабет Уотсон, Шерлинн Ли, Линда Савики, Кэролин Рейди, Мелисса Випперман-Коэн и Сильви Гринбург из «Fletcher & Company» – спасибо вам всем за то, что верили в эту книгу.

Моей семье. Вы всегда давали мне пространство и возможности для творчества – от красной палатки на кровати с внутренним карманом для дневника до электрической пишущей машинки, на которой я печатала свои первые истории. Вы не оценивали мои решения, вы вселяли в меня уверенность для того, чтобы их принимать. Спасибо вам за все.

Габби. Я до сих пор иногда машинально тянусь к телефону, чтобы позвонить тебе. Я знаю, где-то там ты сейчас читаешь это с бутылкой дешевого шампанского. У меня получилось! Ты всегда в моем сердце.

Энни, спасибо, что понимаешь меня. Дженни, спасибо за щедрость и умение жить.

Мои друзья! Вы танцевали со мной, готовили со мной, терпели мои пространные разглагольствования после лишнего бокала «кот-дюрон». Спасибо за красоту и декаданс, которые вы привносите в мою жизнь.

Спасибо преподавателям Гринвичской академии, которые так поддерживали меня с юных лет, и особенно покойной Кэндис Бэракмен – однажды, когда я расплакалась во время особенно тяжкого дополнительного занятия по математике, вы заставили меня заплакать еще сильнее словами: «Тебе осталось-то пройти один дурацкий тест – и все, с математикой покончено! Все знают, что ты будешь писательницей».

Спасибо литературным журналам, которые меня поддерживали, и энтузиастам, готовым слушать мое чтение вслух. Отдельное спасибо Халиме Маркус, Бенджамину Сэмюэлу и Джошу Милбергу из «Electric Literature», прекрасным людям из «Tin House», «Slice Magazine», «The Cupboard и Penina Roth».

Спасибо Джиму Шепарду, Мэгги Шипстед, Кевину Уилсону и Неду Боману за то, что сказали мне столько приятного. Мэтт Бейлер, спасибо, что был первым.

Майло, спасибо, что согрел мне место. И сердце.

Габриэла, моя неожиданная комета, мой счастливый билет, – ты была со мной с первого до последнего слова. Спасибо, что находила во мне самое лучшее.

И наконец, Диего. Ты провел меня через начало, через почти-финал и через трансформацию этого «Синего медведя». Я не хотела бы делить этот путь ни с кем другим. Спасибо тебе за нашу жизнь.

Примечания

1

Замещение (нем.) – механизм психологической защиты от неприятной ситуации, в основе которого лежит подсознательная замена недоступного объекта на доступный или неприемлемого действия приемлемым. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

«Люблю тебя… больше не люблю тебя» (фр.).

3

Фильм, снятый на основе вынесенного в 1973 г. решения Верховного суда США относительно законности абортов до момента достижения плодом жизнеспособности вне материнского организма.

4

По своему обыкновению (фр.).

5

Конечно, конечно (фр.).

6

Franprix – французская сеть недорогих супермаркетов.

7

Речь идет о чилийском поэте Пабло Неруда.

8

Кролики (фр.).

9

Поросята (фр.).

10

Невмешательство (фр.).

11

После нас хоть потоп (фр.).

12

Вид на жительство (фр.).

13

Да здравствует Франция! (фр.).

14

С. Кьеркегор. Страх и трепет.

15

Цитата из дневника С. Кьеркегора.

16

В графическом искусстве игра контраста света и тени.

17

«Спасибо», «до скорого» (фр.).

18

Речь идет о популярном сорте трубочного табака «Принц Альберт», расфасованном в жестяные банки.

19

С пяти до семи (фр.).

20

Надо же! Какой сюрприз! (фр.)

21

Ладно? (фр.)

22

Каким же ты бываешь неуклюжим! (фр.)

23

На президентских выборах в США в 2000 году победил Джордж Буш с перевесом всего в 5 голосов выборщиков, после того как избирательная комиссия штата Флорида приняла решение не учитывать 19 000 спорных бюллетеней, поданных за соперника Буша Альберта Гора и имевших видимые дефекты. Если бы их засчитали, победу одержал бы Гор.

24

Современный американский писатель-гомосексуалист. – Примеч. ред.

25

20 апреля в школе «Колумбайн» в штате Колорадо произошло массовое убийство – два ученика старших классов применили огнестрельное оружие и самодельные взрывные устройства, ранив 37 человек, из них 13 смертельно, после чего застрелились сами.

26

«Scholastic Assessment Test» – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США.

27

Добрый вечер всем! Спасибо, что пришли! (фр.)

28

Опухоль. – Примеч. ред.

29

Камилла, я тебе клянусь, если ты не… (фр.)

Content

Кортни Маум
Мне так хорошо здесь без тебя
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Выражение признательности

Примечания