Живой журнал

Юлия Кова

«Я теперь докопался до правды и открыл истинного демона».

(Франц Верфель)

© Юлия Кова, 2016

ISBN 978-5-4474-5366-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 4. День четвёртый

(От Автора: нумерация глав начинается с первой части романа «Маркетолог@», которая называется «Социальные сети»).

«Я сам себе и небо, и луна,

Голая довольная луна,

Долгая дорога, да и то не моя.

За мною зажигали города,

Глупые чужие города,

Там меня любили, только это — не я».

(«Аукцыон», 1992).

@

5 апреля, 2015 года, воскресенье, утром.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №1.

«Мой мобильный исполнил на входящем звонке «Выхода нет» голосом фронтмена «Сплин», Саши Васильева:

«Сколько лет пройдёт, всё о том же гудеть проводам,

всё того же ждать самолётам.

Девочка с глазами из самого синего льда

тает под огнём пулемёта…».

На последней фразе поднимаю трубку.

— Андрей, привет. Ну и где ты?

Ничего себе вопрос в воскресенье, в 04:56 утра, да? Да и задан этот вопрос хоть и нежным женским сопрано, но тем самым тоном, которым в армии принято командовать: «рота, подъём!». Я усмехаюсь, разглядывая стены. И действительно, где я? Большая светлая квадратная комната с выходом на балкон. Белый потолок со светильниками. Однотонные обои, которые не раздражают. Светлый паркет. Кровать, на которой лежу я. Напротив — плазма и шкафа из IKEA. Застеклённая в пол балконная дверь. Простые белые жалюзи. Больше ничего нет. «Ordnung muss sein», это как немцы говорят. По—русски: спокойствие и порядок.

— Я дома, Наташ. Ты чего хотела—то? — и я привольно раскидываюсь на кровати.

Я — Андрей Исаев. Мне тридцать два (в ноябре, если доживу, будет тридцать три). Образование: диплом МГИМО (юридический). В настоящем — кандидат юридических наук. В будущем будет докторская. Личные данные: эйдетик, эмпат, билингв[1]. Убежденный child free. Навсегда холост. По замужним не ходок (это дело принципа). Домой никого не привожу (тоже дело принципа). Профессиональные данные: в настоящее время исполняющий обязанности руководителя оперативно—розыскной группы в детективном агентстве «Альфа». Один из безликих служащих Интерпола. А ещё я — ищейка в социальных сетях. Филёр, сыскарь, взломщик. В общем и целом, ничего противозаконного, просто я занимаюсь тем, что каждый день перерываю вдоль и поперёк посты, в поисках нужной мне информации.

— Так чего ты хотела, Терентьева? — насмешливо переспрашиваю я.

— Чего я хотела? — девушка явно мнётся. Усмехаюсь:

— Ну, не я же.

— Ну… э—э.… мне просто показалось, что ты снова с кем—то, — неохотно признаётся она.

«Она» — это Наташа Терентьева. Коренная москвичка тридцати лет, моложе меня на два года. Вот уже десять лет как фотомодель, последние пять лет позиционируется как начинающая актриса. Красива и сексуальна так, что обернётся даже фонарный столб. У Наташи карие, почти чёрные глаза (линзы), тонкий, изящный нос (ринопластика из «Института красоты») и пухлый соблазнительный рот (свой, но как у Джоли). Ещё у Наташи собственная «трёха» на Кутузовском (купил папа—банкир). «Кабриолет», выданный папой на лето, и личный водитель на «мерседес», за который пока плачу я. При общей несхожести характеров и взглядов на жизнь мы с ней неплохо ладим. И — да, это моя девушка.

— Ясно, Терентьева. Проверяешь меня. Это всё? — Я зеваю и тру правый глаз.

— Ну—у, — кокетливо тянет Терентьева, — ещё мне бы очень хотелось узнать, что ты надумал по поводу нашей поездки в Прагу?

Раздумываю, чтобы ей сказать. Решил сказать правду:

— Наташ, поедем, но как только я освобожусь. Дня через два—три.

— А раньше ты у нас никак не можешь? — Наташа явно недовольна мной. Но я не волшебник, чтоб исполнять все её желания.

— Раньше я никак не могу, — снова зеваю я. — Я, видишь ли, душа моя, иногда работаю.

— Что-то ты больно много работаешь, как я посмотрю… Ладно, когда мы увидимся?

А вот это очень хороший вопрос. Прикидываю текущую занятость.

— Сегодня вечером или завтра. Пойдёт?

— Да, — искренне радуется Терентьева. — Андрей, а ты не мог бы…?

Но что бы я там «не мог», остаётся для меня загадкой, потому что окончание её вопроса тонет в жизнерадостном грохоте музыкального центра.

— Всё, Наташ, увидимся, — и я обрываю разговор. Кошусь на часы: пять ровно. Ну что ж, доброе утро, страна. Пожалте, Андрей Сергеич, бриться. Зубы чистить. На тренировку идти. Делами заниматься…

05:10. Провалявшись в постели ещё десять минут, наконец, отправил себя в ванную, откуда и прошлёпал на кухню, оставляя за собой мокрые следы босых ног. Открыл шкаф в поисках робусты[2]. В ожидании кофе, беру iPad и начинаю просматривать новости. Политика, экономика, санкции, война на Украине и в Сирии. Пара ласковых слов в адрес США от Лаврова (классный чувак, я его уважаю). Больше ничего интересного нет.

Отправляюсь в социальные сети. Первым делом вижу занимательную статью и как раз в мою тему. Заголовок убийственный: «„Лайки“ на Facebook — это психологический портрет человека». Редактор, молодец, догадался «лайки» в кавычки взять, а то получилась бы статья про собаку—космонавта… или про сорт кожи… или про стиль греческой музыки… или про советский снегоход. Да, вот такой я умник. Так, кофе готов. Ну и что там в статье? «Microsoft Research Centre и исследователи Кембриджского университета провели анализ, смысл которого в том, что за „лайками“ пользователей стоят их религиозные воззрения, сексуальные предпочтения, взгляды на политику и отношение к наркотикам». Вау! В качестве иллюстрации того, как это работает, приведены примеры. Читаю: «Если пользователь любит рассуждать о правах человека, поддерживает фирму Nike и смотрит фильмы с Брюсом Ли, то у него проблемы с гомосексуальностью». (Славатегосподи, мне Морган Фримэн больше нравится. Клёвый чёрный чувак с инфернальным лицом и офигительным голосом, способным убедить кого угодно в чём хочешь.) «Употребляете молочные коктейли, просматриваете посты, посвященные плаванию, и фильмы с участием комика Мартина Лоуренса? Вы — наркоман». Отлично, снова не про меня. А что это? О, надо же: «Обладателям высокого IQ нравится „Крёстный отец“ и голос Моргана Фримэна». Вот, вот оно! А я—то что всегда говорил? Правда, Дядьсаша считает, что я интроверт, каких поискать. Ага, много он понимает…

Закрываю статью и захожу на «Rawstory». И тут про социальные сети! «Учёные с кафедры прикладной криминологии Бирмингемского университета опубликовали первое в мире исследование о том, как социальные сети приводят к преступному поведению. Авторы исследования проанализировали сорок восемь криминальных случаев, произошедших с 2008 по 2013 года, и разделили убийц на шесть типов. Двадцать шесть случаев убийства произошли на территории Великобритании с использованием Facebook. Причём в большинстве случаев убийцы ставили „лайки“ своим жертвам» … А потом новоиспеченный друг взорвался, как бомба, в ответ на какой—то не понравившийся ему пост и выплеснул свой негатив в реальность. А чтобы полиция его не нашла, убийца использовал пароль убитого и вёл за него страницу.

Хорошие исследования, но грош им цена. Не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в сегодняшнем мире ведётся война за души и кошельки потребителей. А в войне за пользователя вообще все средства хороши. Даже я, человек, не обладающий особыми техническими навыками, за четыре часа нашёл вчера в соцсетях одну глупую Красную Шапочку. И другие тоже её найдут, если постараются. Фраза «скажи мне, что ты любишь, и я скажу тебе, от чего ты умрёшь» могла бы стать достойным девизом для всех фанатов соцсетей, потому что здесь всех тянет высказаться. Поставить хотя бы один «лайк». Написать хоть один пост. Послать всех скопом нафиг, пользуясь анонимностью аватара и никнейма. Но в отличие от тех, кто живет в мире твиттеров и ФСБуков и свято верит, что анонимный аватар их спасёт, я знаю точно: есть всего лишь один безопасный способ выговориться — заведи свой «живой журнал» у себя в голове. В нём и храни свои тайны.

05:32. Стою на балконе своей холостяцкой «двушки», в глухом, как заброшенная усадьба помещика, районе Тёплый Стан. Пью вторую чашку робусты и слушаю предрассветную тишину и дождь. Вот две вещи, которым я предан. Иногда я изменяю им, но никогда по-настоящему не изменю. Почему? Потому что в такие минуты ко мне возвращаются воспоминания о моём отце. Я живу в этих воспоминаниях. Что случилось со мной потом? Ну, обычно человек может рассказать о себе, начиная с трёхлетнего возраста. Я — обычный человек. Вот моя история…

Детство — такое же, как и у всех, кто появился на свет в полных семьях, где жена искренне влюблена в своего мужа, а мужчина бережёт свою женщину и хочет от неё детей. Вот я, трёхлетний малыш, издаю торжествующие крики и лихо лечу на заднице с высокой ледяной горки. Горка была в Петровском парке. Парк — в районе, где родился и вырос я. Это «Ленинградка». Она расположена между станциями метро «Аэропорт» и «Динамо». Той зимой, когда мне исполнилось три, я носил толстую шубку. И, по—моему, в той шубке я был похож на забавного медвежонка. Захлебываясь от радостного детского крика, возвещающего всему миру, что я — есть, я падаю в сильные руки моего отца. Я помню его смуглое лицо, проницательный взгляд тёмных глаз и его невероятную улыбку. Мой отец был очень высоким. В ту зиму он был одет в новую колючую офицерскую шинель. Повиснув в его объятиях и сжав руками в облепленных сосульками красных варежках его щёки, я точно знал: мой отец всегда будет рядом. Я был слишком глуп и мал тогда, чтобы разглядеть правду.

Вот мне четыре. Во дворе бушует моя первая осмысленная весна, с белой пеной сирени, голубым небом и зеленью акаций. Двор нашего дома выстлан мягкими тенями от высоких и редких деревьев. До этого тихого и старого московского двора редко, когда дотягивался навязчивый визг автомобильных клаксонов. Но эти звуки большой и неведомой жизни уже вдохновляли меня. Я был готов к свершениям. Тогда я в первый раз сел на двухколёсный синий велосипед (кажется, это был «Школьник»). Прилично разогнавшись, я птицей улетел головой через руль. Странно, как это я тогда себе шею не свернул, а всего лишь разбил в кровь локоть? Зажимая ссадины левой рукой, я медленно шёл к дому, таща за собой искорёженный велосипед. На серый асфальт капала моя кровь, но я не был напуган. Это была не храбрость, а обычный шок, который бывает у детей, еще не знакомых с болью. Но мой отец углядел меня с балкона и уже через секунду был рядом. Опустившись передо мной на колено и обматывая мою руку большим белым носовым платком, он сказал, что я — самый храбрый мальчик на свете, раз не плачу, а потом улыбнулся мне. И я забыл обо всём, увидев его улыбку.

Конец восьмидесятых. Мне шесть с половиной лет. В тот год я в первый раз пошёл в школу. Мой отец нёс в руке нарядный букет из осенних цветов, завёрнутых в прозрачную плёнку. Целлофан нарядно хрустел. Отец был в гражданском, что очень шло к нему. Он вёл меня в первый класс той самой школы, где когда-то учился он сам. Почувствовав мой страх перед неведанным миром, отец протянул мне ладонь. Я помню руку моего отца: ровные, длинные, очень сильные пальцы, аккуратно закругленные на концах. От них шло тепло прямо к сердцу… Но я спрятал в кармане свой крохотный кулачок — я и тогда был упрямым.

Вот мне исполнилось семь, и меня, новичка, первый раз обидели в школе. Меня наградил тумаком здоровенный третьеклассник по имени Миша Ботвин и по кличке «Ботас». И я, очертя голову, ринулся в первую в жизни драку. К удивлению всех, я выиграл свой первый бой. И не потому, что я умел драться. Просто Мишка хотел победить, а я — выжить в этой элитной школе.

Начало девяностых. Мне десять лет. Мама Света беременна. Мама говорит мне, что у меня будет сестра, а я предлагаю ей передумать и купить мне собаку. Отец комично хватается ладонью за лоб. Отсмеявшись, он принимает обиженную маму в объятия и наигранно строго спрашивает у меня, как бы я хотел назвать сестру, которую привезут из роддома. Но я пожимаю плечами: мне наплевать. На самом деле, я ревную отца так, как могут ревновать только дети. Я не мог смириться с мыслью, что отец будет любить кого—то больше меня. И папа это понял. Именно поэтому он сам, 11 апреля 1992 года, вложил мне в руки тяжёлый дрыгающийся «конверт» и сказал: «Познакомься с сестрой, Андрей. Как назовем?» «Дианой», — не подумав, ляпнул я (ага, в тот год я запоем читал «Мифы Древнего мира»). И я на двадцать лет смирился с существом, самым неуёмным на свете, которое десять лет дралось со мной, десять лет на меня стучало, а теперь любит меня на свой лад и со вкусом мотает мне нервы.

Вот мне тринадцать. Отец начинает ссориться с мамой всё чаще и чаще и приезжает домой всё реже. Я злюсь на мать, потому что мне кажется, что все отлучки отца — только из—за неё. И я, проклиная весь свет, влипаю во все драки, которые только можно отыскать в нашем благополучном районе. Я не управляем. Цепляю тех, кто старше меня и даже тех, кого больше. На переменах половина моих одноклассников бегает от меня, а вторая преданно меня целует в.… короче, целует, куда надо. Моей маме говорят, что у меня сложный период и что я — трудный подросток, который отбился от рук. Удобная ложь. А вся правда заключается в том, что я, как и все дети, хочу только одного — чтобы дома у меня были и мама, и папа. Апофеозом моего скандального поведения становится вызов моей матери на ковер к директору школы. Злобная игуана в очках попросила мою нежную, как скрипичная мелодия, маму перевести меня в любое другое учебное заведение. Причина в том, что я сильно отстаю по английскому языку плюс проблемы с моим поведением. В качестве примера директриса рассказывает, как я сорвал урок биологии. Взял, да и заявил «ботаничке», что я видел дракона. Та не поверила. И я на спор предъявил «училке» симпатичную ящерицу. К спине ящерки я ещё дома умудрился прицепить крылышки, а к голове — рожки. Вид у ящерки, надо сказать, был уморительным. Рожки ей тоже, кстати, шли[3]. Обиженная «училка» залепила мне «пару» в четверти. К ответу я подошел творчески: обозвал учительницу жабой парагвайской. Класс ржал в голос, и «неуд» заслужил каждый второй. И вот тогда я спёр классный журнал и утопил его в школьном унитазе. Нет, это не было хулиганством — просто я боролся с несправедливостью на свой лад. Моя бедная мама слушала обвинения в мой адрес и краснела, как закат над рекой. Держалась, правда, молодцом. В конце концов заявила, что я всё равно останусь в этой школе, а двойки по английскому языку я обязательно исправлю. На том и разошлись. Когда мы с мамой вышли из школы, я предложил ей пойти в кино. И вот тут мама Света, глядя в мои развесёлые глаза, сказала мне, что я недостоин фамилии своего отца. Я возразил: «» Училка» — круглая дура, она просто шутку не поняла». А мама Света с ходу влепила: «И кто же тогда я, если я тоже не понимаю таких шуток?».

Дома меня ждал комплексный обед из «трёх блюд»: суп, ремень и зубодробительная лекция о моём поведении. На следующий день из командировки явился мой отец и с порога объявил, что завтра к нам придёт дядя Саша Фадеев — его сослуживец и лучший друг. Папа подмигнул мне, и я понял: отец знает всё о моих проделках, но мне за это опять ничего не будет. Тогда мне казалось, что мой отец понимает меня лучше, чем мать. И что папа останется дома и больше никуда не уедет. На следующее утро меня ожидал «сюрприз», от которого я прямо—таки зверею: вместо того, чтобы остаться, отец снова смылся в командировку. Сразу после его отъезда за меня взялись Дядьсаша и мать — этот вечный, проклятый «совет двух», который решил запрячь меня на все лето к преподавателю по английскому языку. Я отбрыкивался, как мог. Разметал в пух и прах все их доводы. Грозил, что в ПТУ переведусь. Представив свою кровинушку с большим слесарным ключом в руках, мама разрыдалась. Её слёзы всё и решили. (Но вообще—то со стороны мамы это был прямо—таки иезуитский номер, потому что ни тогда, ни сейчас я органически не перевариваю женских слез в любом качестве, исполнении и количестве). Друг отца, Дядьсаша, тоже сыграл свою роль. Этот «подкаблучник» пришёл на выручке маме Свете и выдал мне записку с адресом учительницы, а на дорожку ещё и внушительный подзатыльник. «Дуй на английский, я кому сказал», — скомандовал Дядьсаша. Боясь его гнева (вру: значение имели только слёзы матери) я пообещал «совету двух» ходить на занятия.

И я ходил. Неожиданно для себя втянулся в изучение английского и ездил на «Алексеевскую» два полных летних месяца. Правда, дело было не столько в английском, к которому я неожиданно почувствовал вкус, сколько в семнадцатилетней внучке «училки». Просто я по—настоящему, жадно и в первый раз захотел женщину. Захотел так, что чуть не умер. Тогда мне казалось, что я влюблен один раз и на всю жизнь. Сейчас это кажется уморительным, но, как ни странно, влюбляться у меня больше не получается. Не то, чтобы я к этому стремился или этого избегал: у меня просто не получается. Ирония судьбы: бабник Андрей по натуре моногамен… В общем, однолюб я там или кто, но за пять месяцев до моего четырнадцатилетия из командировки вернулся отец, который устроил «совету двух» разнос по всей строгости. Отца взбесило, что Дядьсаша отправил меня именно на «Алексеевскую». «Зачем ты послали Андрея к тем людям?» — орал на Дядьсашу бледный папа Серёжа. Что именно «те люди» сделали моему отцу, я так и не понял. Но на радостях, что проклятый «совет двух» наконец—то огрёб по заслугам, я пообещал отцу исправить все свои «двойки». И я сдержал своё слово. Поскакал вверх по карьерной лестнице в школе. На спор выиграл Олимпиаду по английскому языку. Выбился в «медалисты». А потом наступил судьбоносный год — год девяносто девятый.

9 марта 1999 года. Отец и я сидим в его кабинете. Мы играем в шахматы. Мне уже шестнадцать. Я собираюсь сдавать экзамены на юрфак в МГИМО. Ломая голову над цугцвангом[4], куда мой отец так ловко, так мастерски загнал меня, пытаюсь отвлечь его от эндшпиля[5]. Обещаю познакомить отца со своей новой девушкой. «Она тебе точно понравится», — уверяю я отца. Папа вскидывает на меня задумчивый взгляд. А я пользуюсь этим и ловко ворую с шахматной доски ферзя — белую королеву. «Я тебе сейчас уши надеру, Андрей, — усмехается отец. — Немедленно верни королеву на клетку и играй честно». Отец торопится доиграть эту партию, потому что он уезжает в командировку на целый год. Но я прячу белого ферзя, потому что я хочу выиграть. Я никому не любил проигрывать, даже своему отцу, и никогда, ни от кого не воспринимал с благодарностью свои поражения. В итоге, вместе с белой королевой, которую я спрятал в карман, я проводил отца до такси, уже его ожидавшее.

Служебная чёрная «Волга». Пустой, серый, слякотный двор. Промозгло—холодно, мокро. Хочется домой, в тепло. А отец всё стоит и на меня смотрит.

— Передумал уезжать? Так оставайся, — предлагаю я. Отец неуверенно улыбается и бросает на меня последний взгляд:

— Ну, пока, Андрей. Если что — не поминай лихом, — и отец одним стремительным движением соскальзывает в чёрную «Волгу». Задумчиво посмотрев вслед машине, увозившей отца, я вернулся домой и аккуратно поставил украденного ферзя на клетку. В ту ночь я так и не сумел заснуть. Утром, как водится, всё забылось.

Потом были последние экзамены и выпускной на Москве реке, в котором принимали участие моя тогдашняя подружка, давно выросший третьеклассник Миша Ботвин и целое море пива. В августе, по результатам сданных мной экзаменов, меня зачисли в МГИМО. Подружка потерялась «по дороге», а я до сих пор подозреваю, что руку к моему зачислению в ВУЗ приложил лично Дядьсаша. Но, как бы то ни было, в тот день, когда я заявил всему миру, что я — студент, я проснулся абсолютно счастливым. Забыл обо всех обидах. Обрёл цель. Передо мной лежала новая жизнь: нарядная, яркая, удивительная. Она ждала меня. Она обещала меня любить, а я обещал быть ей верен. Лживое обещание, данное с двух сторон. Как искупление — обретение мной дара.

Я обрел его 11 сентября 1999 года. В тот вечер в наш дом пришел Дядьcаша Фадеев. Я сам и открыл ему дверь.

— Что случилось? — Я удивлённо разглядывал его белое лицо.

— Андрей, позови маму.

Я вызвал ему мать и уже собрался уйти в гостиную, чтобы не путаться у них под ногами, но Дядьсаша остановил меня:

— Андрей, подожди. Дело в том, что… в общем, твой отец пропал без вести.

Голос Дядьсаши звучал тихо и убедительно. Дядьсаша ещё что—то говорил, но я больше его не слышал. Передо мной крупным планом возникло лицо моего отца. А потом картинка начала меняться. Она изменялась так стремительно, точно кто—то, сидя в моей голове, молниеносно выдергивал одни детали и бойко заменял их другими. В одно мгновение я вспомнил, как выглядел мой отец за час до своего отъезда. Каким было его лицо, когда он прощался со мной. Как мерцали его глаза, когда он садился в «Волгу». Я прочувствовал даже сокращение ударов своего сердца до того, как попрощался с отцом, и после того, когда он уехал. Я с невероятной скоростью оценивал все зрительные образы. Моя память тут же фиксировала все впечатления и делала чёткие, однозначные выводы. Неуверенность и сомнение на лице отца. Мучительная борьба с инстинктом. Понимание предопределенности. Усталость, и, наконец, принятие решения. Последнее усилие воли — и готовность самому сделать осмысленный шаг в страшную, фатальную вечность. Так идут в руки палача. Так мой отец шагнул навстречу своему убийце.

— Отец не вернётся — его убили, — перебил я Дядьсашу. Сказал так, как объявляют приговор — окончательный, без помилования.

— Андрюшенька, это не так, — шагнула ко мне моя мать. Фадеев успел перехватить её.

— Подожди, Света, постой… Андрей, — тихо окликнул Фадеев меня. Я упрямо повторил:

— Вы не понимаете: мой отец не вернётся. Он хотел умереть. И я знаю: его убили.

Услышав это, «совет двух» испуганно переглянулся. Лица у обоих перекошенные. У мамы жилка дергалась на виске. У Фадеева на лбу бисеринки пота. Мать немедленно предложила вызвать мне «скорую».

— Да, Света. Набирай. У Андрея шок, — согласился Дядьсаша.

Никто тогда не догадывался, что со мной. О том, что было со мной, я узнал много позже. Но уже на первом курсе МГИМО, готовясь к сессиям, я мог за четыре секунды прочитать страницу самого сложного текста. Легко запоминал в день до сотни страниц. Увидев человека раз, мог вспомнить и рассказать, при каких обстоятельствах встречал его. Я мог вытащить из памяти жест этого человека. Мог полностью погрузиться в его мир и «считать» с него все эмоции. В 2009 году мой приговор был окончательно оглашен тестами Интерпола: «Унаследованная эйдетическая память — способность запоминать образы и максимально точно воспроизводить их. Эмпатия — высокая интеллектуальная способность анализировать и предсказывать реакцию другого человека».

Но тогда, 11 сентября 1999 года, до правды было ещё далеко. Моя мать окликнула меня: «Андрюша… корвалол… успокоительное». Но я ушёл от «совета двух» в кабинет отца и закрыл за собой двери. Я не хотел видеть их с Дядьсашей жалких лиц. Не желал слушать их объяснений. Мне ещё надо было сочинить какую—нибудь сказку для моей шестилетней сестры, которая в тот день ушла к подружке на день рождения. Последнее, что я помню о том дне — это то, как оглушительно может молчать тишина, когда я увидел шахматную доску отца. На ней осталось два главных героя: я, шахматная чёрная ладья — тура, равноценная пяти пешкам, и моя вечная противница — белая королева отца. С того самого дня моя жизнь кажется мне игрой в шахматы, где есть только белые и чёрные фигуры, только белые и чёрные клетки. И я понимаю, что я потеряю ещё много и все мои грешные поступки вернутся ко мне с болью, но эта партия не закончится до тех пор, пока не выиграю я — или белая королева…

В тот самый день, 11 сентября 1999 года, я поклялся найти того, кто довел отца до самоубийства. Я кропотливо искал убийцу долгих шестнадцать лет. Год назад я сдержал свое обещание. Поняв, что моего отца убил Симбад, я потерял в жизни последний якорь. К тому времени у меня и так мало, что оставалось. Была только вера в единственного человека — в тебя, Симбад… Сука, как я тебя ненавижу! Именно ты предал моего отца, чтобы получить мою маму. Когда я нашел капсулу с твоим личным признанием, то лишился веры в честных мужчин, в верных, искренних женщин. С тех пор я больше никогда не привязывался ни к людям, ни к вещам. Вещи, деньги — так, всего лишь предметы. Хуже с людьми. Все люди лгут. Людям я больше не верю. У меня есть работа, которую я, благодаря своему дару, делаю лучше других. И я ненавижу, когда меня от неё отвлекают. Я не люблю, когда мне звонят и на простой, дежурный вопрос «как дела?» по полчаса отвечают. Я ненавижу зануд с обостренным чувством трагедийной развязки. Я бешусь, когда мои уши пытаются занять ерундой. Тебе нужен совет? На. Иди, выполняй его. Меня раздражают те, для кого всё сильное и необычное является синонимами двум словам — «неприличное» и «аморальное». Я не люблю детей. Никогда их не хотел. А сейчас не хочу тем более… Но воистину нечеловеческую ненависть во мне вызывают красноречивые женские взгляды, которые говорят: «Этому парню только одного не достает — чтобы рядом была такая, как я». Сука, да кто ты вообще? Что ты обо мне знаешь? Ты даже не представляешь, кем я когда—то мог быть и чем я скоро стану…

05:50. Паркуюсь у крыльца «Самбо—70» и преувеличенно вежливо раскланиваюсь с добродушным дедушкой—охранником. Поднимаюсь наверх, в спортивный класс школы и распахиваю дверь раздевалки.

— Здравствуйте, граждане отдыхающие, — смеюсь я.

В ответ раздается весёлый хор голосов двадцати чуваков примерно моего возраста:

— Здарова, Андрюха!

— Привет, Андрей.

— Как сам?

— Нормально. Ещё дышу, — отвечаю я сразу всем и начинаю переодеваться. Пятью минутами позже мы все, облаченные в «доги» — форму для обучения и тренировок айкидо, вваливаемся в додзё. Додзё — это зал для занятий айкидо, требующий специального поведения. После пятнадцатиминутной разминки мы разобьемся на пары — «ката» — и погрузимся в интенсивный курс, ориентированный на углубленное изучение разнообразных техник. В нашей программе — занятия для «чёрных поясов» ёсинкан — айкидок, тренирующихся годами, а также курс для молодых бойцов, намеревающихся получить свой первый «чёрный пояс».

— Ki—no—tsuke! — командует тренер (то есть «приготовиться!»).

Сажусь в базовую учебную стойку seidza (на коленях, с прямой спиной, руки сложены на бедрах) и остаюсь в таком положении в течении пяти минут. Это время для mokuso — тишины и полной концентрации. Для непосвященных стойка seidza неестественная и неудобная. Но за двадцать с лишним лет я к ней привык. Наконец, занятия начинаются…

07:56. Поскрёб ключом, зажатым в левой руке, в замочной скважине. Попинал ногой дверь и ввалился в родную хату. Нет, на тренировке мне не накостыляли — не успели. Я — yudansya (обладатель «чёрного пояса») и sidoin (мастер пятого дана), что для айкидо офигительно много. Забавно, но мой почетный титул мастера боевых искусств идентичен моему кандидатскому минимуму. Плохо то, что неделю назад я, как человек, в общем, не злой и по природе общительный, взял на свою голову себе в «ката» нового парнёра. Лёша — Алексей Сыроежкин — когда—то занимался кикбоксингом (представьте себе двадцатисемилетнюю груду мышц, упакованную в квадрат ростом метр девяносто, с простодушным лицом русского былинного богатыря, предлагающего навесить всем желающим православных люлей). В нашей школе ёсинкан Лёша дошёл пока только до «коричневого пояса». Лёшу это обижает, и в то же время вызывает в нем тайную гордость: дело в том, в ёсинкан обладатели «коричневых поясов» считаются самыми опасными партнёрами. Овладев кое—какой техникой, они ещё не научились дозировать усилия и поэтому просто бьют. Леша бить любил. С учетом его кикбоксинга, немногие выстояли с ним в «ката» и в драках, которые иногда происходят за периметром школы.

— Дрон, как думаешь, почему «чёрных» в Москве всё больше и больше? — ленивым тенорком осведомился Лёша в перерыве между отработкой бросковых техник и техник нанесения ударов по нервным центрам и уязвимым точкам.

«Дрон… чёрные… Кошмар. Просто ужас какой-то.» Я непроизвольно морщусь: ненавижу весь этот вызывающий у меня рвотный рефлекс лексикон рабочих окраин, порождённый любовью к блатным песням и излишне доступной водкой. Гонор быдла и лексика деклассированных групп, для которых «культура» — это всего лишь название одного из федеральных каналов на нашем ТВ. Улучив момент, когда отвернулся инструктор, сообщаю любопытному Лёше, что коварные гости с гор уже давно освоили новую технику размножения.

— Это какую? — Лёша Сыроежкин в белом доги очень похож на большой королевский гриб—шампиньон.

— А твои нелегалы почкованием размножаются, — отвечаю я, совершенно некстати вспомнив школьный курс ботаники.

— Это еще что такое? — Светлые бровки Лёши недоуменно ползут вверх.

— А ты спроси у «простейших».

Сыроежкин улыбается и, счастливый, кивает мне.

— Понял, найду, Дроныч. А где простейшие этим занимаются? — Лёша спрашивает ну очень заинтересованно.

«Ага, понятно: „чёрные“ для Лёши — это исключительно простейшие. Дай такому волю, и он отделит от христиан иудеев и мусульман, после чего создаст свой миниатюрный „Освенцим“ с трогательной надписью над входом: „Мильхемет и газават. Welcome, твари нерусские“…»

— Лёш, а ты в своём любимом «Бирюлево» под всеми ящиками посмотри, — зло советую я. — Знаешь, как грибы размножаются?

— А причем тут грибы?

«Нет, Сыроежкин — это всё—таки очень тупое животное.» В конце концов, Лёша догадывается, на что я ему намекал. Шутка, конечно, так себе, но чуваки, что отрабатывают технику рядом, тихо ржут, прислушиваясь, как я на свой лад воспитываю этого недоросля.

— Ладно, Лёш, извини, — говорю я, чтобы снизить градус. В качестве компенсации показываю Леше некоторые техники при работе с боккэном. Сейчас занятия с этим видом древнего японского оружия исключены из ряда школ, но у нас они пока практикуются, чему я очень рад: мало кто знает, сколько забавных и по—настоящему действенных вещей можно сделать при помощи этой палки. Именно поэтому в современной Японии к боккэну до сих пор относятся с должным уважением. Когда я мотался в Токио в прошлом году для сдачи экзаменов на сертификат «Yoshinkan Aikido Ryu», меня обязали сдать мой боккэн в багаж, как сдают оружие. А сейчас я, как старший, добрый товарищ, демонстрирую Лёше, как эффективно нанести боккэном тычковый удар. И как в момент удара сделать шаг в сторону и вперёд, а потом развернуться боком и пропустить боккэн мимо себя. Как перехватить его и как, действуя боккэном наподобие рычага, выкрутить запястье противника. И как противодействовать этому болезненному захвату, если метят в тебя. Потом опускаю вниз руки.

— А теперь ты бей, — предлагаю я. Сырожкин прищуривается и тут же пытается зашарашить боккэном мне прямо по правому плечу, где у меня была рана. Ухожу от удара.

— Лёш, пошутили и хватит, — по—хорошему предупреждаю я.

— Ага, — Лёша прицеливается и снова метит мне в правое. Пришлось выбить боккэн у Сыроежкина, уложить его на мат и несильно стукнуть этого идиота каширой боккэна прямо по дурной голове, чтобы начал соображать хоть немного. По додзё немедленно прокатилось раскатистое «бум—м—м», точно кто стукнул палкой по пустому жестяному чайнику. Меня это заинтересовало, и я дал Лёше по башке ещё разок. Прислушиваюсь: ну точно, благовест…

— Лёш, у тебя из головы звук, как из бубна.

Чуваки ржут уже в голос. Сыроежкин выбешивается прямо на глазах, бросает боккэн и, игнорируя мой поклон, уходит в раздевалку.

— А ну—ка вернись, — уже без улыбки приказываю я. Сыроежкин вскидывает на меня злые глаза. — Поклон и волшебные слова, — напоминаю.

— Domo arigato godzaj masita. Благодарю за то, что произошло, учитель, — нехотя произносит Лёша стандартную фразу для айкидок при обращении к сэнсею и кланяется мне. И потом, чуть тише, исподтишка: — Я тебя, Исаев, достану.

Лёша уходит, бросив на меня последний косой взгляд. Отзанимавшись и поболтав с чуваками, переодеваюсь, выхожу на улицу и тут же замечаю рядом со своей «бэхой» Лёшу, о котором успел благополучно забыть и который стоял и попинывал колесо моей машины.

— Ну чё, юданся, здесь поговорим? — Леша недобро играет бровями.

— А ты уверен, что тебе это нужно? — фыркаю я.

— Я—то уверен.

(Еще бы Лёша не уверен: кикбоксинг в уличной драке считается круче ёсинкана).

— Лёш, ну его все нафиг, а? Охолони… Gomon nasai. Считай, что я виноват, — говорю я. Но, если откровенно, то во мне уже играет дурная кровь того самого мальчишки, который всегда знал не столько, как драться, сколько как выигрывать у противника.

— Ну нет, так просто ты не отделаешься… Лови удар, гнида. — И Лёша в яростном прыжке стремительно выкидывает вперед ногу и правую руку. В итоге, наш короткий бой длится ровно две секунды, после чего я лично вызывал подвывающему Лёше «скорую» и втайне поздравлял себя с тем, что вся эта идиотская драка произошла в тихом дворе, а не в школе, где я — если бы инструктор засёк меня — навсегда бы лишил дана…

Я всегда знал, что агрессия — это дрянь. Агрессия — это когда я не в себе. Впрочем, я уже давно не в себе, как нашёл капсулу Симбада. Чтобы скинуть усталость и злость, залезаю в ванную. Через полчаса вылезаю из душа. Как был, мокрый, голый и злой, потопал на кухню, потирая правое плечо, куда метил Лёша. Открываю настежь окно и закуриваю. А из могил ко мне поднимаются тени прошлого…

Апрель 2007 года. Мне двадцать четыре, и с сентября 2006 года я — полноправный оперативник в агентстве Фадеева «Альфа». Пятница. Шумный «Спотсбар» на Новом Арбате. Алкоголя во мне в тот вечер было ровно столько, чтобы чувствовать себя похотливо и непринуждённо. Приперся я сюда в поисках, кого бы подснять. Оглядываюсь, делая выбор между хорошенькой шатенкой и симпатичной брюнеткой. И тут кто—то трогает меня за плечо:

— Дайте пройти, пожалуйста.

Оглядываюсь и вижу невысокую девушку с бледно—голубыми глазами на пол—лица и тёмно—русым хвостиком.

— Пожалуйста, дайте пройти к выходу, — настойчиво повторяет она.

— Дам. Если ты пять минут посидишь со мной. А ты посидишь?

Девушка молча оглядывает меня и, что—то прикинув, кивает. Заказал ей «мохито», себе взял сто пятьдесят односолодового виски (ага, в те времена было там и такое). Познакомились. Хотя, скорее, это я разболтал её…

Ее звали Таня Архипова. Двадцать девять лет. Уроженка Санкт—Петербурга. Со смущенной улыбкой Таня призналась мне, что вот уже два года, как она жена пресс—атташе посольства США, некоего Джейми Кэрри. Но мне не до её мужа. Потому что я уже совсем бухой и Таня ужасно мне нравится. И я сунул Тане свою визитку. Красиво и загадочно изложил, какой я молодец и как здорово я работаю в «Альфе». Таня внимательно выслушала меня, задала умные вопросы. Я отвечаю, но чаще глубокомысленно молчу, делаю умное лицо и отпиваю из стакана. На второй порции виски Таня нежно улыбнулась мне, потом наклонилась и шепчет:

— Ты очень хороший мальчик, Андрей.

— Ага, я такой. — Отвечаю и поцелуем впиваюсь Тане в шею.

— Поедем в «Метрополь». Прямо сейчас, — задыхается Таня.

— Куда? — я сначала даже замешкался. «Ничего себе запросы у неё…» Впрочем, довольно быстро я сообразил, что в кармане у меня карта «American Express», а на ней штуки две грина, отложенные от зарплаты. —А давай, — задорно соглашаюсь я.

— Да нет, ты не так понял, — смеётся Таня, — я на Тверской не утюжу. Просто у меня есть номер в «Метрополе», и он уже проплачен. — Таня, как истинная женщина, разгадала меня.

— Кем проплачен, honey? Ты же домохозяйка, а не проститутка, — прищуриваюсь я.

— Кое—кем проплачен. А кем — секрет фирмы. — Таня улыбается мне грустно и таинственно.

— Да—a? Ну, поехали, загадочная ты моя…

Через час мы уже в отеле. Самовлюблённый идиот — я знал, что она мне даст. И она трахалась со мной запойно. Безбашенный, ничем не защищённый секс. Бешеное, несказанное удовольствие. А на утро признание — причина нашей ночи, озвученная Таней вслух:

— Андрей, я хочу ребенка.

— Валяй, — обалдело разрешаю я, наблюдая за тем, как Таня принимается одеваться и звонить своему Джейми Кэрри. Утешив мужа, Таня подумала и говорит:

— Андрей, если будет мальчик, назову в честь тебя — Эндрю. Есть такой святой в Шотландии. Предки моего Джейми из Эдинбурга.

«Ничего себе. Так это муж Тани, что ли, номер оплатил?»

— Тань, — начинаю я прозревать истину, — а что там не так с твоим мужем?

Таня прячет глаза и, помедлив, неохотно признается:

— Андрей, Джейми зачать не может. У него… — И дальше следует что-то витиеватое и многоступенчатое из раздела практической урологии, из чего я делаю вывод, что у Танинового Джейми с этим делом полный швах.

«Ну спасибо тебе, дорогая, за эту ночь и последующее признание.»

— Тань, а как назовешь, если девочка? — Это я решил так простебаться над ней. В ту же самую секунду Таня мне и выдает:

— Если девочка, то назову Энди. И тоже, в честь тебя.

«Так, всё, приехали… Знаешь, что, my sweet honey Таня, а ты спросила меня, о ком думал я, пока тут с тобой кувыркался?». Через полчаса мы расстались. Я даже номер её мобильного не взял. Но через девять месяцев Таня сама нашла меня, остроумно воспользовавшись моей визиткой.

— Андрей? Это Таня Кэрри звонит. Привет. Помнишь меня? Поздравляю: у нас — девочка. Нереальные ресницы. Серые глазки. Как у тебя… Как и обещала, назвала девочку Энди.

— А что наш муж? — спросил я.

— А муж признал девочку… Спасибо тебе, Андрюша, что теперь у нас дочка есть. Это — наше с Джейми самое дорогое.

«Здорово. Главное, что Танин муж одобрил нас…» И я повесил трубку. Через два года еще один звонок. Сразу понял, кто звонит, как только услышал истерику в телефоне:

— Тань, что тебе надо, а?

— Андрей, беда стряслась. Муж сейчас в Вашингтоне. А я родителей приехала навестить, они в Москву переехали. Здесь, в «Медведково» живут. Девочку еще утром в ясли отвела. Полчаса назад пришла забирать её, а мне говорят — вашу дочку уже какой—то мужчина забрал… представился моим мужем… Боже мой, что мне делать, Андрей?

— В «ментовку» бежать, дура! И давай, быстро мне говори, где живут все те, к кому ты ещё ездила.

— В каком смысле «ездила»? — у Тани амок.

— А от кого ты ещё беременеть пыталась. Не один же я такой распрекрасный у тебя был. Ну, давай все адреса, живо!

Испуганная Таня выдала мне три адреса. Я выбрал один (ага, тот, что в «Медведково»).

— Перезвоню!

— Андрей, только будь осторожнее, и…

Не дослушав, я бросил трубку, схватил куртку и понёсся в «Медведково».

Дочь Тани я нашел ровно через час. Это был типичный грязный подвал в спальном районе. Алюминиевые баки с покорёженными крышками и отходами. Серый бетон пола, на окнах — гнилые решётки. Смрад крыс и отвратительный застоялый запах мочи. А еще — странный, чистый аромат тиаре. Этот белый цветок изображен в волосах женщин на картинах Гогена. Я запомнил это название, потому что так пахла для меня только одна женщина. Запах тиаре и привёл меня в подвал. Представив на минуту, что я могу увидеть ту, которую любил, в этом подвале мёртвой, я испытал дикий, животный ужас. Да, я боялся за неё, а вовсе не за Таню и не за Танину дочь. Захлестываемый эмоциями, я шёл вперёд, пока не заметил на полу два маленьких комочка: чёрного плюшевого, растерзанного, измазанного кровью мишку и крохотную девочку в чёрной цигейковой шубке. На руках у девочки были красные варежки, расшитые снежинками. Точно такие же варежки были в детстве и у меня. Я присел и осторожно взял девочку на руки. Её маленькая головка, прикрытая вязаной шапочкой, безвольно завалилась набок. Невесомое тело ребёнка было гуттаперчевым. Так бывает, когда позвоночник перебит. Я сдвинул с лица девочки шапку и обомлел, увидев, что глаз у ребенка нет — глаза у девочки вытекли, потому что кто—то безжалостно выбивал их каблуком. Потом я услышал чьи—то быстро спускающихся вниз шаги и заорал, как безумный: «Ноль три наберите!».

Я осекся, когда увидел бешеный взгляд жестоких чёрных глаз и неумолимо поднимающееся на меня дуло пистолета. Мгновенный, чудовищный выброс адреналина. Краткое понимание, что если бы не страх, то я бы предугадал убийцу, потому что он пах грязью и смертью. Потом был огневой вихрь, резкий удар в правое плечо, горячий, как горсть кинутых туда угольев. Невероятная боль. Дикий хрип — мой. И грязный бетонный пол, приближающийся к моему лицу с головокружительной скоростью. Удар, темнота. И ничего. А потом я очнулся. Сначала я почувствовал своё правое плечо. Там фиолетовым цветком расцветала огромная, отвратительная дырка. Вокруг дыры вспухал бугор, наполовину скрытый курткой. Дышать я почти не мог. Но совсем рядом я услышал ещё один выстрел. Еле-еле повернул голову. Я никогда не знал, что я могу так кричать. Попытался встать. Не смог. Попытался ползти — обезножил… А убийца продолжает хладнокровно стрелять. Сначала девочке в живот. Потом — в грудь. Последний выстрел был в голову. Я навсегда запомнил красное, мясное месиво вместо детского лица — и запах крови, агонизирующей боли и смерти. И я снова потерял сознание… Когда я второй раз вернулся в этот мир, то надо мной было мокрое от слёз лицо вмиг постаревшего Дядьсаши. Он сидел передо мной на коленях и беззвучно плакал, закрывая своей спиной искорёженное маленькое тело.

«Андрей, у тебя дочь. Нереальные ресницы, серые глазки… Я назвала её Энди… Однажды девочка вырастет, и я скажу ей, кто её отец. И она тебя полюбит — полюбит так же сильно, как когда—то хотела и могла любить тебя я.…»

Пожалуйста, прости меня, Таня. Я бы мог спасти твою дочь, если б только меня не подвела моя трижды проклятая память. Если б только она не подсунула мне чёртов аромат белого цветка и не напомнила мне о женщине, к которой в нашу с тобой ночь так отчаянно взывал я, то я бы спас твою девочку. Но я и представить себе не мог, что так может пахнуть мой нежеланный ребёнок…

— Дайте посмотреть на девочку, — просипел я.

— Нет, — Фадеев сказал, как отрезал.

«Нет, так нет.»

— Где убийца? — спрашиваю.

— Вон, — и Фадеев кивнул влево. Я глазами нашел труп этого урода. Маленькая аккуратная дырка в его голове. Тонкая, как зазубрина, извилистая струйка крови. Один выстрел. Профессионально. Я бы так точно не смог. Я бы убивал его медленно, разрывая руками по частям.

— Вы сделали?

— Да, — кивнул мне Фадеев.

— Нет. Вы скажете, что это я. А я отсижу. — И я потерял сознание. Окончательно очнулся я уже на больничной койке. Хотел сбежать на суд, когда слушали дело Дядьсаши. Я почти уже встал, но сосед по палате поднял крик, после чего налетели гады в белых халатах. Они быстро скрутили меня. Привязали к кровати на все четыре конечности — и привет. Так я и лежал, распятый буквой «икс». Кормили меня принудительно. Я ничего не хотел. Смотрел в потолок. Отказывался отвечать на вопросы. Навсегда потерял страх перед смертью. Понял, что сам могу убить. Нет, умирать я не хотел: мне было всего—то двадцать шесть лет, и я любил женщину — любил в первый раз, любил до самозабвения…

Когда я вышел из больницы, то прочитал заключение дела сам. Фадеева оправдали: он выстрелил в убийцу, когда тот собирался разнести череп мне. У Фадеева был обычный «люгер». У убийцы — «чезет» с патронами «парабеллум» на девять миллиметров. Теми самыми развёртывающимися пулями, которые в нашей стране классифицируются как разрывные. Жуткий заряд, который если не убивает, то калечит навсегда… Убийцей дочери Тани был тридцатипятилетний, не сильно обеспеченный петербуржец — первая любовь Тани Архиповой—Кэрри. Когда—то он работал в спецназе Министерства юстиции РФ. С работы его выперли за беспредел, он попытался затеять свой охранный бизнес, но дело не пошло, и чувак начал пить, скулить и, в конце концов, прочно уселся Тане на шею. Таня ушла от него, когда он начал её бить. А он стал следить за ней. Контролировал каждый её шаг. Абсолютно съехал с катушек, когда Таня вышла замуж. Окончательно ошизел, когда узнал, что у Тани растёт дочь. Раздобыл пистолет и выследил Таню Кэрри. Выкрал её ребенка и отомстил женщине так, как сумел. Неудачник, оказавшийся психом… Он умер от выстрела Фадеева, даже не почувствовав смерть, так и не узнав, кем был тот, кто орал ему «ноль—три наберите». Если бы знал, то наверняка бы убил меня. И я никогда бы в жизни не испытал самое страшное чувство вины — вины выжившего перед убитым. На память о том дне я и ношу свой шрам — крест неведомого мне Святого…

Но если тот апостол был Святым, то я — точно нет. Фадеев это понял, когда ему в истерике позвонила Таня и рассказала, как она отправила меня на розыски своей дочери. Просто у Тани, как у всех российских женщин, была эта вечная, проклятая тяга к самопожертвованию. Отправив меня на розыски своего ребенка, Таня тут же сдрейфила. А вспомнив, где я работаю, разыскала телефон «Альфы» и потребовала подозвать к трубке Фадеева. Терзаясь от чувства собственной вины, Таня выложила Дядьсаше всё. Сообразив, что к чему, Дядьсаша нашёл меня по моему GPS—трекеру. Дядьсаша так никогда и не узнал, что Энди была моей дочерью. Таня побоялась идти до конца. Промолчал и я. А чем тут было хвастаться? Я никогда не видел свою дочь живой и здоровой — не хотел. Было всё равно. Не дали посмотреть и на мертвую… Таня уехала в Вашингтон и увезла трупик Энди с собой. Таня больше никогда не искала меня, как и я её. Наш союз был случайным. Ребенок был случайным. И только боль — настоящей. Именно эта боль и привела меня в Интерпол делать мою работу: искать потерянных и тех, кто пропал. Находить их — живыми или мёртыми. У Кинга я прочитал, что именно так приходит искупление, потому что хорошими делами можно загладить свои грехи. Но совесть — не супермаркет, а для убитых миг смерти определяет не Бог, а другой человек[6]. Я не верю, что можно сделать добро из зла, а из дурного — хорошее…

Вот так, схлопотав свое первое и единственное ранение, я разом забил на все голливудские боевики, где главный герой после такой раны еще пару часиков бегает, а, набегавшись, ещё и ухитряется пару девок отшпилить. На самом деле после таких ранений в плечо (и это при условии, что ты попал в счастливый процент выживших) бывает раздробление костей, повреждение нервов, невролиз и болезненная пластика для закрытия дефектов кожи. Лично я отделался четырьмя операциями, уродливым швом и болью в плече, если забываю беречь его. Впрочем, шрам преподнес мне ещё одно оригинальное развлечение. Теперь мне приходится каждый раз придумывать ответ на умильный вопрос очередной подружки. Вопросы обычно варьируются от умеренного «ой, а как это случилось, Андрей?» до абсолютно идиотского «ой, а это было больно?». И что, мне теперь надо всем исповедоваться? Ещё чего. Есть другой вариант. Даже три. Все на «отлично» прокатывают:

— Нет, не больно. Просто у моей бывшей неправильный прикус был…

— Да мы тут как—то баловались, меня подвешивали к потолку, но я сорвался с веревочки…

— Слушай, детка, не приставай ко мне, а лучше займи свой рот каким—нибудь делом…

Кстати, о деле: где, спрашивается, мой завтрак? Открываю холодильник и первым делом вижу апельсиновый сок. Так, и что эта гадость делает в моём доме? Фи, кошмар. Выливаю сладкую мерзость в раковину, в урну выбрасываю картонку. С интересом оглядываю недра своего бездонного холодильника, где давно повесилась — нет, даже не крыса, а целый боевой крысиный эскадрон. Колбаса, сыр, два яйца. Чиабатта, молоко, две груши. Супер, но готовить я не хочу. Да и руки у меня в этом плане растут из… короче, растут не оттуда. Начинаю жалеть, что вчера отправил Диану домой вместе с посылкой от мамы. Но, вспомнив о том, что вся эта мамина «домашне—полезно—здоровая—еда—давай—ешь—Андрюша», все эти её полустёртые от долгого применения коробочки с макаронами и кусками мяса выглядят как… одним словом, плохо выглядят, я повеселел. Принимаюсь раздумывать, ограничиться ли мне звонком в местное говно—sushi, или поесть где—нибудь нормально, в городе, в кафе. Выбираю второе, как человек разумный. Заварил себе чашку робусты, с подоконника сгреб в стопку ноутбук, iPad, бумаги и в ожидании кофе разложил всё принесённое на кухонном столе. Сам сел в любимое кресло, перекинул ноги через подлокотник и начал анализировать составленную мною вчера схему «лепки» «объекта».

08:10. Итак, мой «объект» — Маркетолог. Ее зовут Ирина Файом. Это женщина, которая с прошлого четверга у меня из головы не выходит. И при этом я с упорством маньяка почему—то до сих пор называю её Красной Шапочкой. Интересно, почему? И вообще, ну что в ней такого особенного? Ну да, у неё интересное, немного ассиметричное лицо и глаза нереального цвета. Очень привлекательна на свой лад, но я не могу сказать, что она абсолютно в моём вкусе. Откровенно говоря, я блондинок вообще не люблю, да и с этой не стал бы возиться в прошлый четверг, в Лондоне, если б только не похоть, которая пришла ко мне с самого первого взгляда. Окей, я был не прав, а вот Красная Шапочка всё сделала правильно: убила меня наповал именно тогда, когда я перед ней раскланивался. «Стерва. Ненавижу… Нет, ну что в ней такого?» Обнаружив, что я уже пять минут, как сижу и невесть о чём думаю, я одёргиваю себя и возвращаюсь к своим схемам и записям. Несколько кружков, обозначающих связи «объекта», так и остались незаполненными со вчерашнего дня. Открываю ноутбук и отправляюсь за информацией в Google. Люблю этот поисковик. Для начала изучаю всё, что смог найти на «заказчика» — на Даниэля Кейда. Посмотрел его фотографии, поискал на него информацию в сети. А там — одни пресс—релизы об объектах, сданных его компанией точно в срок (респект, уважаю). Релизы написаны хорошим литературным языком, но это — всё. И это очень странно, потому что создаётся впечатление, что у Кейда личной жизни вообще нет и никогда не было. Но так не бывает, потому что на монаха Кейд не похож. И кстати, зачем ему Красная Шапочка?

На этот вопрос у меня есть несколько версий, но самым подходящей (и приличной) является мысль о том, что Кейда интересует исключительный профессионализм моего «объекта». Но Красная Шапочка, как известно, уже работает на «НОРДСТРЭМ». И я отправляюсь искать данные на эту компанию. В последнее время об этой корпорации только ленивый не пишет. Ещё бы, «НОРДСТРЭМ» — банковский аналог ГАЗПРОМа: огромный монстр, со вполне приличным EBITDA, нереальными прибылями и котируемыми акциями. Как результат — практически стопроцентная монополия на отечественном рынке платёжных систем. Как показатель доверия партии и правительства — участие в создании национальной платежной системы, основным элементом которой станет разработанный код безопасности «НОРДСТРЭМ». На всякий случай, решил поискать, кто является архитектором кода. Быстро выяснил, что это некий Дмитрий Александрович Кузнецов, вице—президент «НОРДСТРЭМ», у которого, по слухам, и работает наша Ирина Прекрасная. Итак, круг замкнулся, и если я прав, то мне придётся копать вокруг Кейда, а заодно выяснять, что представляет собой эта Файом и её шеф, Кузнецов Дмитрий Александрович.

Полез в интернет выяснять всё про Кузнецова. Занятный чувак. На графа Дракулу похож — того, что из «Ван Хельсинга» с Хью Джекманом (только Кузнецов без хвостика и такой же белобрысый, как и Файом). Потом открыл базу данных МВД. Посмотрел данные на Кейда (ба, да у него целый автопарк помимо «кадиллака»), на Кузнецова (как ни странно, но у вицика из «НОРДСТРЭМ» всего один «лексус») и на Маркетолога. Сижу и читаю:

«Файом Ирина Игоревна.

Водительские права: категория «В» (автомобиль) и «А» (мотоцикл).

Наличие автотранспорта: по категории «А» — отсутствует.

По категории «В» — Фольксваген Touareg 3,0 V6 TDI.

Год выпуска: 2012.

Цвет: тёмно—серый.

Регистрационный знак: В413ЕК777РУС.

Дата регистрации: 10 ноября 2012 года».

Ух ты, а Красная Шапочка, оказывается, умеет водить байк. Беру данный факт на заметку. Из системы Интерпола i—24/7 я уже знал, что Ирина Файом живет от меня всего в трёх автобусных остановках, а ещё, что она родилась 7 ноября, как и я. На её именины мне наплевать (вряд ли она пригласит меня), а вот мысль о том, что этот «туарег» — подарок к её дню рождения, приходит мне в голову быстро. И если это так, то у Файом кто—то есть. Не то, чтобы меня занимало, с кем Маркетолог траха… sorry, проводит время, но то, что у Красной Шапочки может быть обеспеченный чувак, который её спонсирует — эта информация мне понадобится.

08:30. Итак, схема «лепки» «объекта» готова. И теперь мне остаётся только разработать стратегию выхода на контакт с «объектом». А для этого мне нужно отправиться в город. Иду в комнату, разыскиваю в шкафу кипельно-белую футболку «Dsquared». Покрутил в руках чернильные джинсы. Не знаю, где сестра купила мне их: то ли в Италии, куда прошлым летом на этюды моталась, то ли вообще в «Коньково». (Но скорей уж в Италии, потому что Диана у нас девочка очень пафосная, учится в «строгановке», да и «гуляет» пока на мои). Подумав, засунул джинсы обратно в шкаф и натянул кожаные брюки с защитой. Отправляю схемы в задний карман брюк, сдергиваю с вешалки куртку. Там кевларовые вставки и вообще она ничего так себе, удобная, и одна из немногих вещей, которые мне по—настоящему нравятся. В карман мотокуртки отправил затычки для ушей. Еду я не на «дальняк», но затычки беру с собой по привычке, они нужны, чтобы в ушах от скорости не гудело. Осталось прихватить карбоновый шлем—интеграл «AGV» с собственноручно заклеенным мною номером «46»[7] и взять ключи от dual—sport «BMW R1200 GS», которого мотогонщики называют «большим гусем» из—за особенностей дизайна.

08:45. Насвистывая «Sex On The Fire» (речь в этой песенке как раз идёт о том, в чем я большой специалист), я бодро вхожу в двухэтажный гараж, где арендую два места. Но спешил я не за своим автомобилем, а за своим «большим гусем». «Четыре колеса для тела, а два для души», — вспомнил я недавно прочитанную фразу из мотоблога. Я фыркнул. Увы, я так и не смог избавиться от дурацкой привычки загружать в свой мозг любые занятные данные. Но самое интересное, что я мог и извлекать их из своей головы в виде полезной информации, в любое время. В это утро в гараже никого нет. И я выдыхаю, поняв, что сегодня мне удастся избежать расспросы любопытных «гаражников», у которых невероятно длинные языки и куча времени, чтобы чесать их. Надев шлем и обняв коленями серебристый распластанный блок цилиндров, выруливаю и отправляюсь на разведку на Юго—Западную улицу. Найдя улицу, дом и подъезд, где живет Красная Шапочка, намечаю для себя несколько зон, не просматриваемых ни со стороны подъезда, ни из окон её квартиры. Нашел оптимальную для наблюдения точку, где и расположился. Заглушив «BMW», я передвинулся на заднюю часть седла и вытянулся на нём. Осматриваюсь.

Во—первых, меня интересует машина «объекта». Во—вторых, сам «объект» — то есть сама Красная Шапочка. Разглядываю ряды «ауди», толстощёких «хендаев» и глазастых «ниссанов», но «туарега» Файом не вижу. Уехала куда или же на стоянке держит свою машину? Ничего, подождём. Подождём и всё выясним… Снимаю мотошлем и вытаскиваю из кармана куртки криптофон, торжественно выданный мне в Интерполе. Для них это защищённое средство связи, а для меня — iBooks, iPhone, пасьянс, музыкальный центр и много чего другого. Открываю электронную версию «На Западном фронте без перемен», и, периодически косясь на дверь подъезда «объекта», углубляюсь в любимую книгу. Я уже добрался до пятой главы, когда услышал шорох шин и заинтересованно поднял голову.

09:01. К подъезду Красной Шапочки торжественно подкатывает золотистый «Lexus GS 460», вылизанный до неприличного блеска. Из «лексуса» выпрыгивает светловолосый чувак, слишком бодрый для воскресного утра. Приглядываюсь к номеру и к чуваку. Опаньки, какая встреча! Да это же Дмитрий Александрович Кузнецов, собственной персоной.

«Личные данные: тридцать шесть лет. Отец — Александр Кузнецов. Мать — Виктория Кузнецова. К настоящему моменту родители умерли. Сам Дмитрий Кузнецов холост, в браке не состоял. Детей нет. Образование и профессиональные данные: выпускник Бауманки (диплом с отличием), обладатель западного PhD, кандидат технических наук и пятый номер в российском топ—50 CIO[8]. Место жительство: Фрунзенская набережная, дом 58, квартира 88. Имеет загородный дом под Новой Ригой. Шмотки: «Z Zegna» (ничего так), «Pal Zileri» (нормуль), «Dior Homme» (вот псих), «Tonello» (вообще не пафосно). Отдых и хобби: большой барьерный риф, Каталина, Мальдивы, Мальта (всё — в топ—10 для дайвинга). Горные лыжи и бильярд (последнее — почти профессионально). Любовницы и личная жизнь…». А вот тут всё сложно…

Впрочем, кое—что я всё—таки нарыл. Штука в том, что в конце 2005 года наш Кузнецов спалился с замужней адвокатессой, но историю быстро замял. Сначала «мы с Ларой просто друзья», потом «мой адвокат — мадам Голдина» и, наконец, «мы подаем в суд на клеветников, вместе с Ларисой Дмитриевной». Ну а дальше «… Краснопресненский суд города Москвы рассмотрел иск Кузнецова Д. А. и Голдиной Л. Д. к газете „Новость и День“ о защите чести, достоинства и деловой репутации, и признал» это начисто продажное, отвратительное, клеветническое издание полностью виновным. Штраф издания составляет (и дальше какая—то астрономическая сумма в рублях). После чего главный редактор вмиг обанкротившегося издания провожал Кузнецова и Голдину из зала суда, биясь головой об пол… Одним словом, Дмитрий Кузнецов — крутой чувак. Интересно, а какого лешего ему у дома Файом понадобилось? И тут мне откровенно фартит, потому что Кузнецов вытаскивает из кармана мобильный и орёт в трубку:

— Ира, зайка моя, с добрым утром! Выходи и выноси Такеши.

Моё сердце дает два глухих удара, и я активизирую встроенный в криптофоне микрофон направленного действия, предназначенный для «прослушки» на расстоянии. Надев на голову «AGV», включаю записывающее устройство, настраиваю громкость и поудобнее усаживаюсь в седле «BMW» в ожидании шоу.

«Ну давай, Красная Шапочка, выходи. А то твой Зайка заждался… вон, как прыгает.»

Минуты через две серая дверь подъезда открывается и, изогнувшись на седле, я вижу свой «объект», одетый во что—то не сильно облегающее, но довольно красивое. Похоже на платье и весеннее пальто. Причём оба наряда не скрывают ни тонкой талии, ни точёных женских ног. А ноги у «объекта» — идеальные. По моей шкале, десять из десяти. И я мысленно присвистываю, видя, во что обута Красная Шапочка. Я—то на Ламбетском мосту видел её в кедах. А тут какие—то крутые нереальные бежевые туфли на очень высоких и очень узких, иглой, стальных каблуках, которыми эта девочка может запросто кому—нибудь что—нибудь проткнуть. И мое трижды клятое воображение тут же услужливо подсовывает мне коитально—оргазмическую сцену с Красной Шапочкой в главной роли. Причем я лежу, а женщина скачет на мне, царапая каблуками мои бёдра…

Мысленно показываю телу «фак» (я всё—таки на работе). Итак, на ногах у моего «объекта» какой—то нереальный фетиш, а в руках — большая пластиковая сумка—клетка, из тех, что служат для переноски маленьких животных. Но в клетке, которую тащит Ирина Файом, сидит кто—то тяжёлый. Красная Шапочка прямо выдохнула, когда поставила клетку на асфальт. И тут Кузнецов всех «порадовал»: шагнул к Красной Шапочке, заглянул ей в глаза, лихо положил руки ей на талию и по—хозяйски притянул её к себе. Мысль о том, что они спят, показалась мне отвратительной. А еще я почувствовал непреодолимое желание слезть с седла и дать Кузнецову в зубы прямо с ноги. «Так, стоп, стоять. Стоять, дорогие фашисты… Мне что, пять лет? Почему я так их ревную?..»

— Привет, Митя, — звучит чуть хриплый, наполненный чувственными нотками, голос Красной Шапочки, от которого у меня по спине тут же промаршировал полк мурашек. Ловко, как уж, женщина выскальзывает из объятий Кузнецова, лишая того возможности поцеловать её. Зайка—Митя недовольно убрал от женщины свои руки (ну, а я убрал от руля, который чуть не свернул, свои). Прищурившись, Митя наклонился и открыл клетку. Впрочем, мне видно выражение его лица и то, как он пытается показать, что не обиделся на Красную Шапочку. Пока я мысленно целую Ирине Файом ноги за то, как круто она обломала Зайку, из сумки, как перископ подводной лодки, высовывается круглая и ушастая морда огромного серого кота с раскосыми глазами. Ух ты, мейн кун. Обожаю. Котевич огляделся вокруг и недовольно зажмурился. Потом открыл один глаз, внимательно посмотрел на Кузнецова, громко сказал «ой—фуу» и снова скрылся в сумке. Кузнецов захохотал. А Красная Шапочка улыбнулась, плавно опустилась на корточки и ласково почесала за ухом кота. В ответ довольное «муфф» и нежный взгляд абсолютно счастливого животного.

— Такеши, я тебя люблю, — говорит женщина мягко, гладит нежно. Котевич в полном улёте. А я смотрю, как пальцы этой женщины касаются серой головы кота, и искренне жалею, что это не я вместо него сижу в той сумке—клетке. Кузнецов с плотоядным интересом наблюдает за Файом:

— Ира, Такеши от тебя без ума.

«Ага, и ты, Зайка, тоже.»

Между тем Кузнецов мажет Файом глазами.

— Ир, а куда это ты так нарядилась? — и Кузнецов указывает на туфли женщины.

«У Зайки что, фантазии, как и у меня? Ну, Зайка, ты и сволочь.»

— А мне к заказчикам надо, — отвечает наш общий с Зайкой «фетиш», — хочу деньги за сделанное забрать. Видишь, как наряжаться приходится?

— Вижу. Хвалю за «казадеи». Это — очень красиво.

— Тебе такие туфли подарить? — немедленно предлагает женщина.

— А мне такое не пойдёт, — Кузнецов ухмыляется. — А ты, зайка, учти: в туфлях ты смотришься куда как лучше, чем в этих своих кедах. Давай, носи каблуки, а то дай тебе волю — так бы по двадцать четыре часа в сутки и гоняла в своих «конверсах». Кстати, тебя до стоянки подбросить, а то вдруг свалишься и поползешь по дороге? В одной интересной позе… на четвереньках… как вчера, помнишь?

«Мда. Ты, Митя, не зайка. Ты, по ходу, безыдейный импотент, потому что применительно к этой девочке мне в голову пришла не одна, а сразу четыре позы». Я успел придумать еще две, когда я услышал:

— Очень смешно, Митя. И, главное, остроумно: представлять свою постоянную партнершу только на четвереньках.

Взгляды Файом и Кузнецова скрестились. Прошло несколько секунд, и вот оба уже смеются. Надо же, а они, оказывается, дороги друг другу. Была здесь и страсть, и любовь. Смотрю на эту пару и пытаюсь поймать нечто важное, что пока от меня ускользает.

— Так что, зайка, подвезти тебя до стоянки? — не отстает Митя.

— Нет, не надо. Я, пожалуй, пройдусь. Заодно и потренируюсь. — Файом обречённо глядит на свои модные туфли.

— Ну, хорошо. Тогда до встречи во вторник. Но если ты всё—таки передумаешь и в понедельник поедешь в «НОРДСТРЭМ», то скажи мне вечером, зайка. И тогда я буду у твоей стоянки ровно в девять утра. Как обычно, подхвачу тебя и завезу домой после работы. А ты ужином меня за это накормишь. Идёт?

«Фи, так Зайка ещё и попрошайка?»

— Нет, Митя, даже не ползёт: я в контору в понедельник не поеду. В полдевятого я отправлю тебе все файлы для «НОРДСТРЭМ», а потом сразу на дачу. Надо цветы посадить, а заодно, кое—что и для Эль сделать. Если что, позвони мне после десяти, поболтаем. Ну всё, хорошего тебе дня. Всё, laters — покедова…

«Покедова? Ай да Красная Шапочка, ну молодец. Ни спортсмену с Ламбетского моста не дала, ни мне в четверг, ни этому Зайке. Этому не дала, этому не дала и этому не даёт. Так, ну и что там Зайка?»

А Зайка кивнул, подхватил клетку с котом и пошёл, не солоно хлебавши, к своей машине. Через визор шлема вижу на лице Кузнецова горькое разочарование, но жалости к нему, по понятным причинам, абсолютно не испытываю. Красная Шапочка Файом насмешливо посмотрела вслед Мите, мазанула по мне глазами, опустила на лицо солнцезащитные очки и отправилась в сторону Профсоюзной. Мне интересно, куда именно она собралась. Подождав, пока отбудет намытый Митин «лексус», увозящий с собой несчастного графа—Зайку и его кота, пропускаю далеко вперед себя Красную Шапочку, завожу «BMW» и потихоньку двигаю следом…

Я ехал и смотрел, как изящно двигается эта странная, такая притягательная для меня женщина. Как прямо она держит спину и как мягко и женственно покачиваются под бежевым платьем её стройные бедра. Как легко и просто она идёт по жизни на нелюбимых ею каблуках, которые делают её нереальные ноги ещё длинней. И как она одним отточенным движением вскидывает руки вверх и на ходу превращает пряди волос в небрежный узел на шее. Я ехал и думал о том, что мой «объект» наверняка относится к тому редкому типу женщин, которые хорошо смотрятся как в одежде, так и без неё. И что этой Ирине Файом очень бы пошла загорелая нагота длинных ног и волосы по пояс. И что во всём её женственном и манящем, точно поцелованном солнцем облике, есть нечто для меня знакомое, потому что… вот же чёрт… вот же фак… Вот же гадство-то, а?! Да потому что я её вспомнил!

Чёрт, я знаю, кто она. Я не шучу. Я действительно знаю эту женщину. И я знаю её не с четверга и не со вчерашнего дня, а с того самого времени, когда мне было тринадцать и я ходил на английский язык. Это же внучка «училки» по английскому языку!.. Ирина Файом… Какая, к дьяволу, Файом, если она сто лет как Самойлова?! Сто лет назад я называл её Красной Шапочкой, а она меня — Серым Волком Андреем… Так, всё, приехали. Это ж надо было мне так захотеть её забыть, что я даже не смог её вспомнить? Ещё бы, с моим—то самолюбием… Тем более, что Самойлова мне ещё и в четверг промеж глаз закатала… И зачем я только к ней сунулся? Я же изначально не хотел к ней подходить. Моя память меня оберегала, моя память — мой самый преданный слуга и мой самый жестокий хозяин — никогда не подводила меня. Это я — я сам! — заставил свою память забыть о ней. Стереть Самойлову, как мучительный стыд, как ночной кошмар, как единственное своё поражение…

Мысли в моей голове больше не устраивают салют. Всё выстроилось в один ряд и стало предельно чётким. Когда до меня дошло, кто эта Ирина Файом, я чуть с седла не свалился. Теперь понятно, почему моё сердце сразу откликнулось на неё… Ничего себе развлечение судьбы. Ничего себе шутка Бога, по сравнению с которой «Cirque du Soleil» — хоровое пение на канале «Культура». А я ещё хотел сегодня вечером файлы её пропавшего брата посмотреть и понять, кто мог знать о нём в её окружении… Теперь и напрягаться не стоит, она сама всё расскажет моим сыскарям. И, кстати говоря, куда это она направилась?

А Самойлова, как ни в чём не бывало, проплыла к огороженной автостоянке. Шлагбаум поднимается, и Ира, раскланиваясь с охранником, проходит внутрь и достаёт автомобильный брелок. «Так вот где ты держишь свой „туарег“, Красная Шапочка? Отлично, буду знать. Спасибо тебе большое.» Рассматриваю стоянку, обнесённую солидным высоким забором. Вверху — будка для охранника, внизу — другая, поменьше (но для собак). Собаки злые, тренированные. Красная Шапочка опасливо обошла стороной здоровенных мохнатых бобиков и поцокала на каблуках в недра парковки. Оглядываюсь в поисках маршрутов, доступных тем, кто выезжает с этого паркинга. Нахожу самый удобный проезд с полосой движения в одну сторону. Улица ведёт на Профсоюзную, откуда можно попасть либо на МКАД, либо на Ленинский проспект. «Вот здесь, Красная Шапочка, я и подожду тебя. Потом выберу место, где тебя, моя девочка, „слепят“ мои мальчики. Не-не, не я — сам я, Ира Самойлова, больше к тебе не полезу…»

Пристраиваю свой байк на выбранной точке. Подожду Самойлову, потом сяду ей на хвост, посмотрю, как она водит машину. После чего до конца заполню схемы «лепки» «объекта», создам идеальную ловушку и поручу своим мальчикам-сыскарям до буквы исполнять все мои распоряжения. Мои «шпионы» получат в лице такого «объекта» «головняк», Самойлова ни о чём не догадается, а я буду сидеть в своём кабинете и всё контролировать. Положу ноги на стол. Пошлю секретаршу Фадеева в «Старбакс». И буду полдня пить кофе, а заодно хвалить, журить и поправлять своих бойцов, играть бровями и расставлять им оценки. Да, вот такой я теперь начальник. И если у меня плохое настроение, то плохое оно у всех. А сейчас у меня очень плохое настроение…

Раздражённый неприятным открытием (Файом — это Самойлова, ха!), пристраиваюсь в уголке, у выезда, где растёт невероятная фиолетовая сирень, ещё не ободранная бабушками—вандалами. Сижу на седле «BMW» и поджидаю свой «объект», чтобы провести последние полевые испытания. От нечего делать, разглядываю фасад стоящего слева панельного дома. Серия П—44т, дом не старый, но вид у него, мягко говоря, того… короче, плохой вид: панели какие—то ободранные. Интересно, когда управляющая компания тут ремонт делала в последний раз, в прошлом году или в прошлом веке? А на балконах—то что делается! Ужас какой… Старые палки. Лыжи… Ой, а что это? Боже, какие огромные, омерзительно—розовые труселя сохнут на веревочке. Размер вообще нереальный. Не трусы, а паруса… Корчусь от омерзения и перевожу взгляд на соседний балкон. И что же я вижу, спрашивается? В апреле на балконе у кого—то стоит полностью снаряжённая ёлка. С шариками и звездочкой на макушке, ёлка надёжно обмотана прозрачной пищевой пленкой. То есть хозяева ёлки зимой снимают с неё плёнку и ставят её в комнате на Новый год? А потом снова заворачивают ёлку в плёнку и убирают до следующей зимы? Нет слов, как идейно. Вообще десять из десяти. Я такое только в «Instagram» видел. Но там была шутка, а тут кто—то реализовал саму идею на практике. Так сказать, приспособил к реалиям жизни. Надо будет чувакам рассказать…

09:10. Прицеливаюсь сделать фотку уморительной ёлки и слышу шуршание шин. Старательно делаю снимок и кошусь на проезжающий мимо автомобиль. Ага, так я знал: «туарег», а в нём сидит наше величество Ира. Красная Шапочка бросает на меня небрежный, неприязненный взгляд и скользит на машине дальше. «Давай—давай, жми на газ, не спи за рулём, черепашка…» Из открытого окна «туарега» до моих ушей долетает знакомая мне мелодия. Быстро вспоминаю её название: «Winter» («Зима») в исполнении квартета виолончелисток. Отлично, я тоже люблю эту композицию — она очень похожа на стук сердца. И это настораживает меня: бешеный темп музыки никак не вписывается в плавную манеру Самойловой водить cвой автомобиль. Прокручивая в голове мелодию, жму на газ и потихоньку отправлюсь следом за «туарегом». Кроссовер уныло тащится к повороту со двора и плавно выкатывается на Профсоюзную. Но при первых же pizzicato[9] (ага, я разбираюсь в музыке, потому что умею играть на скрипке… ладно: когда—то давно переспал с одной хихикавшей скрипачкой) «туарег» в один миг отрывается от меня и на невероятной скорости проходит метров триста, преодолев два, горящих желтым, светофора. «Ничего себе…» Пришлось мне срочно отрегулировать положение ветровика и догонять Самойлову. Нахожу её «туарег» уже на пересечении Киевского шоссе и МКАДа. Первый раз благословил пробку, которая навечно здесь прописалась. Аккуратно сел Самойловой на хвост и пошёл в её кильватере, отставая то на пять, то на десять машин. Стараюсь быть в «слепой» зоне Иры: не хочу, чтобы Самойлова заметила меня. Но та, словно чувствуя преследование, за два захода ловко уходит от меня в левый ряд, а оттуда перебирается в крайний правый. Красная Шапочка буквально играет в «пятнашки» на дороге. Сколько там на спидометре? Сто двадцать, сто тридцать километров в час? «Аллё, женщина, у вас что, совсем крышу снесло на почве маркетинга? Зайка—то твой куда вообще смотрит?..» Костерю ни в чем не повинного Зайку и увожу свой мотоцикл влево. Если что, буду подсекать «туарег», пока эта безумная в кого—нибудь не въехала. Но «объект» умело прячется от меня за длинной синей фурой. Причем, как я заметил, ни одного из правил дорожного движения Самойлова бы не нарушила, если б только не эта её скорость, что б её… Водит Красная Шапочка так, словно по лесу бежит, а за ней гонятся волки. В итоге, в рекордно—короткий срок «туарег» и я преодолеваем расстояние от Киевского шоссе до поворота на Рябиновую и подлетаем к «Верейской Плазе» на одном дыхании. Если бы у этой ведьмы была метла, она и на ней быстрее не долетела бы.

09:20. Доехав до бизнес-центра, Красная Шапочка сбрасывает скорость, ехидно оглядывается на меня и вытаскивает пластиковую карточку из окошка автомата. Шлагбаум поднимается, и Самойлова преспокойно сворачивает на парковку к «Верейской Плазе». Интересно, Красная Шапочка всегда так ездит, или это было показательное выступление лично для меня? Боюсь, что второе… И эта мысль мне неприятна. «Стерва, дрянь белобрысая… всё—таки меня раскусила…» Сейчас я злюсь уже по-настоящему. Не потащился за «объектом», а проехал вперед по Верейской улице. У дома номер девятнадцать свернул в маленький тёмный квадратный двор. Притормозил, выкинул «кочергу» (то есть припарковался). Снимаю шлем, вытряхиваю сигарету из пачки. Вижу бабку и маленького облезлого пуделя, которого старушка водит по двору на синей верёвочке. Ровно так, на поводке вела меня сейчас Ира. Не выдержав, зло шарахаю кулаком по стволу дерева, у которого остановился.

— Хитрая, сметливая сука, — жалуюсь бабке я.

— Да у меня мальчик, — ахает старушенция, после чего хватает в охапку пуделя и волоком тащит его в подъезд. Но мне уже не до бабки. Для начала будем честны сами с собой: Самойлову голыми руками не возьмёшь, и та простая схема «подставы» на дороге, которую я хотел применить к ней, не пройдёт. Почему? Да потому что мой «объект» не боится лихих маневров. То, как водит машину человек, на мой взгляд, прекрасно иллюстрирует его характер. Вот так — резко, остро, мгновенно — Красная Шапочка будет реагировать на оперативника, если тот только подвалит к ней с какой-нибудь историей. Ну и как тогда действовать, на чём играть, какие слабости у этой женщины? Что я видел, что я сам знаю про неё?

Докурив сигарету, щелчком отправляю бычок в сторону урны, неохотно признав в женщине соперника, равного себе (всё равно, тварь скользкая). Вытаскиваю из кармана брюк схему «лепки» «объекта» — тот самый график, который я трудолюбиво рисовал несколько часов назад. Грош цена этому графику. Выуживаю из кармана куртки желтый Cricket. Чиркнув колёсиком, поднёс к схемам жадный огонек. Сухая бумага вспыхнула. Дождавшись, когда лист почти догорит, я символично выпустил последний клочок в воздух. На мой взгляд, это было единственно правильной оценкой того, на что я потратил время. Вытаскиваю из кармана мобильный и печатаю эсэмэс:

«Доброе утро, Дядьсаша. Отработал я Ваше задание. Кстати, Вас ждёт приятный сюрприз отн. Маркетолога. Оказывается, мы тут все знакомы. Мне приехать, или по телефону всё решим?»

Отправляю сообщение Фадееву, и через три секунды получаю ответ:

«Андрей, ненавижу твои ребусы. Приезжай в офис. Встретимся сразу после того, как от меня уйдет Д.К. <Даниэль Кейд>. PS: Поешь где-нибудь. А то твоя мама мне звонила и на тебя жаловалась.»

Красноречиво закатываю глаза и еду выполнять приказ «совета двух». Всё равно от меня не отстанут, а мне надо где—то время убить. Сунул в уши затычки, рванул в «Четыре времени года». Позавтракаю, заодно и подумаю, как поймать Маркетолога…».

@

5 апреля, 2015 года, воскресенье, утром.

Центральный офис детективно-охранного предприятия

«Альфа».

Ленинский проспект, дом 5, Москва.

Россия.

В 09:50 Даниэль Кейд припарковал новенькую чёрную таргу «Chevrolet Corvette C7 Stingray» на дублёре Ленинского проспекта, открыл заднюю дверь автомобиля и выпустил на улицу Еву с Деаком.

— Ева, пойди погуляй, детка. Минут тридцать — сорок. Я скоро буду, — попросил Даниэль. Ева кивнула. Деак потёрся о ладонь хозяина мокрым холодным носом, и девочка с псом направились в маленькую аллею «дублёра». Посмотрев дочери вслед, Даниэль вытащил iPhone и набрал номер Уоррена:

— Hi Max! How are your doings? Привет, Макс. Как твои дела?

— Привет, Даниэль, спасибо. Как твои?

— Fine, thanks. Нормально. Расскажи мне, что тебе удалось узнать про Дмитрия Кузнецова, — потребовал Даниэль.

Макс говорил минут пять.

— Вот так вот, Даниэль, — заключил свое повествование Макс, — теперь ты знаешь всё.

— Спасибо, Макс. Ты, как всегда, меня выручил. Через сорок минут встречаемся внизу, у твоего дома. — Даниэль дал отбой и отправился к пешеходному переходу. Спустя пять минут Кейд уже подходил к высокому офисному зданию. Окинул взглядом охранника с рацией и назвал себя. Проверив списки, охранник прикоснулся пропуском к двери, над которой красовалась маленькая латунная вывеска. На табличке была изображена устремлённая вверх комета с символом «альфа». Клацнул автоматический замок, и Даниэль поднялся по мраморной лестнице на третий этаж, к двери с простой надписью «Альфа». В дверях его уже ожидал Александр Иванович Фадеев, хозяин агентства. Даниэль дружелюбно протянул ему руку.

— Добрый день, Александр Иванович, — по—русски сказал Даниэль.

— Добрый день, господин Кейд, — ответил Фадеев. Хозяин агентства вежливо пожал ладонь Даниэля и сделал приглашающий жест в сторону своего кабинета. Пропустив заказчика внутрь, Фадеев закрыл дверь, а Даниэль, оглядевшись, выбрал уютное кресло, где и устроился с удобством. Фадеев уселся напротив.

— С чего начнём? — спросил Даниэль, вальяжно закидывая ногу на ногу.

— What language do you prefer to speak, Mister Cade, is it English, or, may be, Arabian? На каком языке предпочитаете вести беседу, на английском или арабском? — спросил Фадеев. С его опытом работы на Ближнем Востоке Александр Иванович моментально распознал едва различимый акцент хорошо образованного жителя Александрии. И всё же меткий удар, нанесённый Фадеевым, цели не достиг: Кейд даже бровью не повёл:

— Говорите на русском. Мне так удобнее.

«Ну, что, съел?», — ехидно подумал Даниэль.

«А неплохо», — решил Александр Иванович.

— Желание гостя — закон для хозяина, — вслух сказал он. — Что вам предложить? Английский чай? А может быть, кофе?

— Спасибо, ничего не надо. Не хочу вас затруднять, к тому же я тороплюсь. Через несколько часов у меня самолёт в Лондон, поэтому давайте сразу перейдём к делу, из—за которого я здесь.

Фадеев кивнул и сложил перед собой руки в замок, на одно короткое мгновение прижав большие пальцы к кончику носа. Он внимательно смотрел на Даниэля; тот заговорил, тщательно подбирая слова — каждое слово:

— Александр Иванович, меня интересует женщина по имени Ирина Александрова. Да, это тот самый Маркетолог. Я с ней лично не знаком, но уже примерно с год являюсь искренним поклонником ее таланта и материалов, которые она публикует в социальных сетях. Некоторое время назад я даже сделал попытку предложить этой женщине контракт на продвижение своей компании. Но, к сожалению, установить с госпожой Александровой контакт по официальным каналам мне не удалось. Причин было несколько, от, скажем так, профессиональной некомпетентности тех, кто занимался её поиском — до разумной анонимности, которую я должен соблюдать, приглашая эту женщину на встречу. Взвесив всё, я пришёл к мысли, что на самом деле причина моей неудачи кроется в элементарной загруженности Маркетолога, поскольку она, как я сумел выяснить, в настоящее время работает на «НОРДСТРЭМ». Вы слышали об их коде?

Фадеев кивнул. Его взгляд стал твёрже, а губы сжались в узкую, бесцветную линию:

— Да. Как и все.

— Отлично, — беспечно кивнул Даниэль. — Соответственно, объяснение моей неудачи у нас с вами есть, но результата — у меня! — пока нет. Маркетолог на связь с моими сотрудниками не выходит. Собственно, это и есть её ответ… Получив подобный отказ от пусть и профессионала, но всё же — в моих терминах — подрядчика и наёмного работника, я мог бы успокоиться и отказаться от контакта с ней, если бы не одно «но».

— А именно? — спросил Фадеев.

«Сейчас мы и доберёмся до сути», — подумал он. И широко распахнул глаза, когда Даниэль Кейд, смущённо взъерошив волосы, произнёс:

— Боюсь, что со мной случилась самая глупая вещь, которая только может произойти в жизни взрослого мужчины: я, видите ли, увлёкся. Увлёкся женщиной по имени Ирина Александрова… Да, уважаемый Александр Иванович, это так, но не судите меня строго, — продолжил Кейд, наблюдая за реакцией Фадеева. — И посмотрите на то, что я скажу вам, с позиции своего опыта. Дело вовсе не в арабской крови, которая, как вы заметили, течёт в моих венах. И не в английском характере, где за сдержанностью могут скрываться очень сильные страсти… Я — очень прагматичный человек. Я одинок, давно работаю в России, но я живу на этом свете ещё дольше. В наше время сложно встретить достойную женщину, которая может заниматься своим бизнесом и при этом не потерять привлекательности… Короче, я хочу Ирину Александрову, и я должен её получить. Я вполне в состоянии самостоятельно организовать с ней неформальную встречу. Это можно сделать, скажем, прислав ей через соответствующих знакомых приглашение на открытие модной выставки. Или клуба. Или… — впрочем, неважно: я могу найти очень много поводов, чтобы лично представиться ей, но при той занятости, как у меня, и при наличии определённых активов и публичности, с которой я тоже вынужден мириться, мне бы не хотелось… как это по—русски? — а, вот: я бы не хотел сесть в лужу. Ну, или остаться в дураках…

«Ну, уж это—то вам, уважаемый господин Кейд, не грозит», — мрачно подумал Фадеев.

— А, простите, что вас привело к мысли о том, что Ирина Александрова не оценит ваши ухаживания по достоинству? — спросил Александр Иванович.

— Ну, у этой женщины могут быть свои тайны, — пожал плечами Даниэль. — Как и у каждого из нас. Например, Ирина Александрова может выдавать себя за кого—то другого. За кого—то, кем она не является на самом деле. Она может быть замужем. Или иметь любовника.

— И что, это может как—то охладить ваш интерес? — не удержался Фадеев.

— В силу своего воспитания я не склонен разрушать чужие связи и браки. Не знаю, насколько это понятно вам, — парировал Даниэль.

— Ясно. И что же вы хотите от моего агентства? — Фадеев не сводил цепкого взгляда с Даниэля, и на одно короткое мгновение тому стало очень не по себе:

— Я хочу, чтобы вы организовали слежку за этой женщиной. Выясните о ней всё. Я хочу знать, где она живет. С кем она общается. Её типичный распорядок дня. Её вкусы. Её пристрастия… Ничто так не характеризует человека, как дела, которыми он занимается каждый день, — сказал Кейд, и Фадеев не мог с ним не согласиться. — Меня не будет в Москве примерно три — четыре дня, — продолжал Даниэль. — За это время вы сможете собрать первичную информацию, за которую я заплачу. Мы встретимся с вами в среду — ну, или в четверг. Вы расскажете мне всё, что узнаете о Маркетологе. По итогам нашей встречи я решу, продолжать ли вам слежку дальше, или же я лично займусь Александровой.

Фадеев снова сцепил руки в замок, заглянул в непроницаемые глаза вальяжного мужчины, сидящего напротив него, и сказал:

— На мой взгляд, в ваших безупречных рассуждениях, господин Кейд, есть одно слабое место.

— Да? И какое же? — лениво осведомился тот.

— Дело в «НОРДСТРЭМ». Это довольно солидная компания с безупречной репутацией. По крайней мере, так пишут о ней в наших СМИ, которые зачастую предпочитают собирать сплетни, а не публиковать факты. Тем не менее, отсутствие скандалов и сплетен вокруг «НОРДСТРЭМ» — это результат работы её пресс—службы. Но это только одна сторона медали. Для меня солидная репутация «НОРДСТРЭМ» означает то, что у этой корпорации прекрасная служба безопасности, которая, судя по всему, очень хорошо и профессионально делает свою работу… Не секрет, что причина поражений многих игроков на рынке кроется не в слабых технологиях, а в человеческом факторе — ведь, в итоге, все мы зависим от людей, которые на нас работают… Подчинённый, имеющий доступ к тайне босса, может выдать её под давлением, из—за шантажа, по глупости, ну или просто из—за своей беспечности. В «НОРДСТРЭМ», судя по всему, такие истории целиком и полностью исключены. А это значит, что служба безопасности «НОРДСТРЭМ» очень тщательно проверяет своих сотрудников. Так неужели вы думаете, что Маркетолог не проходила проверку до того, как начала работать на «НОРДСТРЭМ»? И как могла такая фирма просмотреть белые пятна в биографии этой женщины — или все тёмные отметки на её репутации?

— Ну, тут всё зависит от того, кто руководит службой безопасности, — усмехнулся Кейд.

— Мне расскажете? — вежливо спросил Фадеев. Впрочем, сам он уже принял решение отказать Даниэлю в заключении контракта.

Но тут Кейд произнес:

— Ирину Александрову — Маркетолога — на самом деле зовут Ирина Файом. Может быть — Ирина Самойлова. А может быть, у неё есть и другая фамилия — например, Кузнецова… Я так считаю, потому что эта женщина тесно связана с вице-президентом по инновационным стратегиям «НОРДСТРЭМ», Дмитрием Кузнецовым. Они, по меньшей мере, друзья. Я знаю это со слов моей дочери, которая работает у него помощником. К тому же собеседование с моей девочкой проводили и Кузнецов, и наша Ирина Александрова. Вы, кстати, знаете, что именно Дмитрий Кузнецов руководит проектом по созданию защищенного кода «НОРДСТРЭМ»?

— Безусловно. Ну и что? Что это меняет?

— В моем случае — многое. Например, я знаю, что Дмитрий Кузнецов возглавляет службу безопасности этой фирмы.

— Что вы хотите этим сказать? — нахмурился Александр Иванович.

— Я хочу сказать, что Дмитрий Александрович Кузнецов является главой внешней разведки «НОРДСТРЭМ». И он вполне мог скрыть все тайны Маркетолога — женщины, у которой так много имен — от своего руководства, — отрезал Даниэль.

Повисла пауза. Теперь, когда все точки над «i» были поставлены, Фадеев внимательно смотрел на мужчину, сидевшего перед ним. Поза Кейда по—прежнему излучала беспечность, а его взгляд был безмятежным, и всё же хозяин агентства успел заметить, как в глазах Даниэля мелькнул отблеск очень недоброго пламени.

И Фадеев кивнул:

— Ну что ж, ваша логика мне ясна. Ваши доводы мне тоже, в общем и целом, понятны. — Помедлив, Фадеев встал и отправился к своему рабочему столу. Даниэль посмотрел на него со злорадством и любопытством. Фадеев уселся за рабочий стол и включил ноутбук. «Контракт мой», — поздравил себя Даниэль.

Между тем Фадеев открыл в компьютере локальный диск. Перешёл к электронным фолдерам, названным по делам, которые вело его агентство. Фадеев пропустил фолдер с делом «117S», законченным в этот четверг. Не остановился он и на папке «118S», которую специально завел для дела Маркетолога. Та папка, что искал Александр Иванович, была в самом конце списка. Для того, чтобы открыть её, требовался пароль — всего четыре буквы.

«МИТЯ», — ввёл Фадеев в диалоговом окне. И папка открылась.

— Ваш договор будет готов через три минуты, господин Кейд.

— Я знал, что вы мне не откажите.

@

5 апреля, 2015 года, воскресенье, утром.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №2.

«09:38. Сижу на пересечении Кутузовского с Минской, в «Четырёх временах года». Доедаю свой нехитрый завтрак, допиваю кофе. Одним глазом кошусь на молоденькую официантку лет двадцати с коротким чёрным хвостиком и быстрыми, как у козы, ножками. Девчонка летает между столиками, кокетливо улыбается ранним посетителям и делает вид, что она — фея. И эта Фея мажет по мне глазами и, кажется, всерьёз готова исполнить одно моё желание. А может, и не одно… Я равнодушно перевожу взгляд за окно. Мне нет до этой Феи ровно никакого дела. Я смотрю на свободный в это время Кутузовский проспект с оттенками серого и голубого. И думаю я о том, что при желании можно переложить любую дерьмовую историю жизни в какую—нибудь славную сказку.

Одну такую «сказочку» я сейчас расскажу…

Апрель 1996 года. Мне тринадцать с половиной, я учусь в восьмом классе, в четверти мне грозит «пара» по английскому, а в перспективе — ПТУ. Под нажимом Дядьсаши (который, кстати сказать, занимался мной чаще, чем мой родной папа Сережа) я отправился на занятия к репетитору. Доехал до станции метро «Алексеевская», выбрался в город и сверился с запиской, которую Дядьсаша вручил мне. По ней я быстро нашёл старый белый двенадцатиэтажный дом, в котором не было лифта. Поднялся по крутой лестнице на пятый этаж и нажал на кнопку звонка. Раздались соловьиные трели, дверь открылась, и я увидел пожилую женщину с добрым лицом и мудрым, знающим взглядом.

— Здравствуй. Ты Андрей? — любезно спросила она меня. Голос у неё был гибким, блестящим — настоящее сопрано, которое проникает во все уголки души. Одним словом, голос мне понравился, и я очень вежливо сказал:

— Ага. А вы — учительница английского, Марина Витальевна Абрамова?

— Да. Ну, проходи, — приглашает меня женщина, — и на беспорядок внимания не обращай: мы с Аришей только неделю назад переехали.

Переступаю порог дома и оглядываюсь: точно, переезд. Коробки, ещё неразобранные вещи, бесчисленные связки с книгами. Но бардака и грязи нет, и мне это нравится.

— Не разувайся, — глядя на мои ноги, говорит женщина. — Не люблю я эту новомодную барскую привычку заставлять гостей летом туфли снимать.

— Это кроссовки, а не туфли, — невозмутимо подкалываю женщину я. Марина Витальевна окидывает меня заинтересованным взглядом и подозрительно принюхивается к запаху табака, который от меня исходит.

— Вижу, — заявляет «училка», — ладно, вытирай ноги и проходи в комнату… Ариша! — зовёт женщина ту, с кем я пока не знаком, — Ариша, выйди к нам!.. Ариша — это моя внучка, — поясняет Марина Витальевна и исчезает в недрах кухни. — Вы с Аришей поболтайте пока, а я чай поставлю. С пирожками. Андрюша, ты сладкие пирожки будешь?

— Меня Андрей зовут. И — да, спасибо большое, — не в силах преодолеть вбитые мне мамой правила хорошего тона, отвечаю я.

— Андрей, а чай сладкий? Ты будешь сладкий чай? — доносится до меня голос Марины Витальевны. На языке у меня закрутился ответ, смысл которого сводится к тому, что сладкое не только липко, но и вредно (следующим будет вопрос «а где у вас тут покурят?»). Я открываю рот — и застываю, потому что передо мной появляется самое прекрасное создание на свете.

Стою столбом и не верю собственным глазам. Девочка была чудесной. Идеальная, семнадцати лет, гибкая и стройная, ростом чуть ниже меня. Светлые волосы по пояс и загорелые ноги нереальной длины. А ещё — очень странные, мерцающие глаза, которые я пока не могу рассмотреть, потому что девочка повернулась к окну спиной. Но мне кажется, что солнце через кружево тюли целует её. Довершают вид девочки шорты и какой—то модный, в тон вельветовым шортам, свитер. Девочка ставит ступню одной босой ножки на ступню другой и сморит на меня с любопытством. Потом поднимает вверх руки и одним неуловимым движением ловко превращает копну своих белых волос в хвост, а заодно показывает мне загорелую впадину живота. Держа одной рукой волосы, другой девочка достает из кармана круглую, до нелепого огромную, ярко—красную пуговицу, с остроумно пропущенной в её дырки чёрной аптекарской резинкой, и скрепляет свой хвост на макушке. Мое сердце даёт два глухих удара, я шепчу: «Красная Шапочка…» и улетаю в сказку…

Прошло столько лет, но я до сих пор помню нежное, тронутое природным загаром лицо, и то, во что эта девочка была одета и как выглядела эта её дурацкая пуговица. А ещё я с лёгкостью могу представить себе золотистую впадину её живота и бесконечные ноги. Кстати сказать, реакция у меня на эти части женского тела до сих пор та же…

А тогда я уставился на Красную Шапочку и хрипло сказал ей:

— Э—э.. привет.

— Ага, и тебе хэллоу, — беспечно и насмешливо отвечает мне девочка. Боже, какой у неё голос: чуть хриплый, а диапазон такой, что блюз можно петь. Или — шептать признания. Лучше всего в этом голосе звучат ноты второй октавы, где верхние тоны легко поддаются изменению силы звука, и… так, ладно: да, у меня абсолютный слух. И — да, я в детстве играл на скрипке. И — да, спасибо за это всё моей маме Свете!

— Ты кто? — чуть свысока спрашивает меня девочка.

— Я? — «Придурок, зачем я её переспрашиваю?»

— Нет, я, — тут же воспользовалась моим промахом вредная Красная Шапочка.

«Ну, всё понятно: передо мной — привыкшая к поклонению звезда.»

— Я — Андрей, — говорю «звезде» я взрослым независимым голосом.

— А «сладкий», прости, это твоя фамилия? — преувеличенно—вежливо осведомляется она.

— Нет, детка, сладкий — это моё призвание. Тебе показать? — На лице у меня невинно—невозмутимое выражение, с которым я и вываливаю свой вопрос. Девочка прямо отпала.

«Ну что, съела? Ага, я и сам звезда. Это я только с виду пай—мальчик. Ты лучше у старой карги директрисы спроси, зачем она мою мать вызвала. Из—за английского и ботаники, что ли? Как бы ни так, это я её племяннику навалял за то, что он юбки задирал старшим школьницам. Мой гарем, не его!..» Вру: просто мне девчонки тогда пожаловались…

Красная Шапочка изумлённо распахивает глаза, хлопает ресницами. Потом на её губах расцветает улыбка, и девочка начинает смеяться. Вместе с ней начинаю веселиться и я, постепенно оттаивая.

— А, так ты, наверное, еще один ученик моей бабушки… Мне дядя Саша что—то такое про тебя говорил, — и Красная Шапочка небрежно щёлкает пальцами. Я немедленно убираю улыбку с лица, но молчу: я и в детстве был терпеливым и всегда предпочитал оставлять за собой только последнее слово.

— Чего молчишь—то, Андрей? Стесняешься, что ли? — продолжает дразниться Шапочка и складывает тоненькие ручки на пухлой груди.

— А ты у нас ничего не стесняешься? Может, и мне дашь урок по преодолению комплексов? — Тут я откровенно прищуриваюсь и совершенно по—хамски оглядываю девочку с головы до ног. (Нет, у меня ещё не было тогда определённого опыта, зато были друзья — настоящие оторвы). Щёки у Красной Шапочки заалели, а глаза заметались. Потом девочка прикусила губу, а мне стало её жалко.

— Ладно, прости, — неохотно каюсь я.

— Так—так, — ледяным тоном процедила Шапочка, — значит, «прости», да?.. Ну ладно, мальчик. Будем считать, что ты выиграл… на первый раз. Бабуля! — кричит девочка и сбегает от меня на кухню. — Бабуля, я пойду гулять.

— А с кем? — резонирует из кухни Марина Витальевна, отчаянно гремя тарелками. Я морщусь. Да, я хочу пить и есть, но грохот посуды раздражает: к тому же, он может заглушить то, что ответит сейчас бабушке Красная Шапочка. А мне безумно интересно, с кем эта девочка намылилась и куда.

— С Колей и с Денисом. И с Мишей Иванченко. И Митя тоже будет. Ему папа мотоцикл купил, Митя о таком три года мечтал. А потом мы с Митей в Серебряный Бор поедем. Вместе, вдвоём… Дай нам с Митей что-нибудь вкусненькое.

«Ну, всё ясно: Красная Шапочка ненавязчиво показывает мне, кто она и кто я, и где моё место под солнцем. Но в открытую связываться со мной ей уже не улыбается.»

— Ладно, Ариша, только умоляю, возвращайся не поздно. Желаю вам с Митей хорошо провести время, — говорит Марина Витальевна.

— Ага. Ну, я пошла, — беспечно отвечает внучка и суёт нос в комнату, где, напрягая слух и разглядывая стены, с фальшиво—скучающим видом стою я.

— Ну, пока… Серый Волк Андрей, — веско говорит девочка и вдруг склоняет голову к плечу и улыбается мне. И этот жест, и эта улыбка настолько пленительны, что я замираю. Я ничего не могу поделать с собой, и я тоже ей улыбаюсь — в первый раз, искренне и открыто. Теперь ни с того, ни с сего замирает Красная Шапочка. Она смотрит на меня так, как будто я — феномен. Точно я один такой на свете. Не сказав мне больше ни слова, Красная Шапочка вздрагивает, бледнеет, опускает ресницы и медленно уходит. Зато теперь столбом стою я, в первый раз увидев её нереальные, ошеломительные глаза ярко—синего цвета…

Вот так я и влюбился в неё. Нет, мне совсем не хотелось взять Красную Шапочку за руку и под детские песни Шаинского уйти вместе с ней в закат. Я действительно, совершенно по—взрослому в неё влюбился. Я захотел её — всю, сразу и до конца. Я ею бредил. Я восхищался ею. Я убил бы любого, кто посмел бы обидеть её или сказать мне, что она любви не достойна. Я целый месяц жил в каком—то дыму, в вечном предвкушении встречи. Я видел Красную Шапочку перед собой днём и грезил о ней ночью. Она снилась мне. Она была первой, о ком я вспоминал, как только открывал глаза, просыпаясь. Мой мир сузился до одного взгляда её синих глаза.

И я начал мотаться на уроки английского языка, только чтобы её видеть. Я потчевался омерзительно—сладким чаем с опостылевшим мне на всю жизнь сладкими пирожками. Я делал все уроки, я зубрил огромные словари, я достал английским и мать, и сестру, и Дядьсашу. Это был настоящий подвиг: я ни разу не отказался на «Алексеевской» от процесса поглощения сладкой гадости и ни разу не опоздал, лишь бы бабушка Красной Шапочки меня не выгнала.

В июне я сдался окончательно и притащил в дом Марины Витальевны сменную обувь. Первое, что сказала Красная Шапочка, когда увидела мои кеды, это:

— Ой, какие беленькие… Боже мой, я сейчас прямо расплачусь от умиления. Ты, Серый Волк, ещё весь свой гардероб сюда перетащи. — Поджав клубничные губки, Ира злорадно посмотрела на меня. Недолго думая, этой-то сменной кедой я и влепил ей по заду. Красная Шапочка ойкнула, подпрыгнула и ухватилась за поражённое место.

— Если там больно, то я могу там поцеловать, — ухмыльнулся я. Красная Шапочка замерла, а потом разразилась буря.

— Я тебя убью, Серый Волк! — Ира была в бешенстве.

— Валяй, — бодро разрешил я. Ира попыталась отвесить мне подзатыльник, но я от неё увернулся. — Руку себе не вывихни, — засмеялся я. Красная Шапка надулась, смерила меня злым взглядом, поправила на голове свою дурацкую пуговицу и ушла гулять. Через час, нагулявшись, вернулась. Холодное лицо и решительный вид Снежной Королевы.

— Пойдём—ка, Андрей, я тебя до выхода провожу, — холодно заявила мне Ира, едва лишь мы закончили занятия с Мариной Витальевной.

— Ну, пойдём, — невинно киваю я. — Только потом я провожу тебя. Можно взять тебя под ручку?

И я услышал смешок. Поворачиваюсь и вижу, как Марина Витальевна прячет в мудрых глазах знающую улыбку. Внучка неодобрительно покосилась на бабушку и снова потребовала:

— Пойдем, Андрей.

— Ну, пойдём, пойдём, Красная Шапочка… — Я фальшиво вздохнул, весело попрощался с Мариной Витальевной и потопал следом за Ирой. Моя любовь завела меня в тёмную прихожую и прикрыла дверь в комнату, отгораживая нас от глаз и ушей доброй бабушки, явно взявшей мою сторону.

— Вот что: я тебе кто, а, милый мальчик? Между прочим, мне уже семнадцать лет, и у меня есть взрослый парень! — Ира заявила это таким тоном, точно это уже не лечится.

— Ну и что? Может, и у меня взрослая девушка есть, — на голубом глазу выдал я. Глаза Шапки стали растерянными.

— Ладно, тогда давай так, Андрей, — подумав, сказала она. — Я тебя не трогаю, но и ты ко мне больше не лезешь. Или я своему Мите пожалуюсь. Идёт?

«Нет, даже не ползёт, потому что у меня на уме кое—что другое.»

— Красная Шапочка, а давай так: я перед тобой извинюсь, а ты меня за это целуешь. Один раз, а? — предлагаю я. Ира ошарашенно воззрилась на меня и похлопала ресницами. Но отгонять меня ресницами — это как бурю веером пугать.

— Ты что, от английского совсем сбрендил? — в конце концов нашлась Ира.

— Красная Шапочка, пожалуйста, ну извини меня… я больше так не буду. Пожа—а—алуйста, ну всего один поцелуй. — Я глядел на неё так преданно, точно щенок, просящий, чтоб его погладили. Красная Шапочка помялась, потом попыталась смерить меня синим колючим взглядом, но вместо этого не выдержала и улыбнулась. Покачала головой:

— Шут гороховый ты… Малолетний придурок.

— Один поцелуй, и я отвалю от тебя, — подыгрываю я.

— Ладно, на, подавись. — Красная Шапочка наклонилась чмокнуть меня в щёку, а я повернулся, и её мягкие губы угодили прямо в мои. Ира замерла растерянно. Пользуясь этим, я потянул её за плечи к себе и заставил принять меня. Через минуту я отпустил её и увидел трепещущие ресницы и четыре маленьких родинки-точки над её левым надбровьем. Они были как навершие креста, и я очень осторожно погладил их. Услышал её короткий, судорожный вздох. Это было желание. И вот тогда я уже в открытую, на таясь, поцеловал её. Поцеловал, как хотел, как умел, как меня научили. Я всё еще держал ладонью её запрокинутый затылок, когда Ира хрипло втянула воздух в лёгкие, медленно открыла глаза, пошатнулась — и меня встретил её взгляд, полный смущения и нежности… Вот тогда—то я всё про неё и понял.

— Это что, твой первый настоящий поцелуй? — поразился я, вдыхая её запах. Он был лёгкий, неповторимый — так пахнет весенний сад после дождя. Так пахнет белый цветок тиаре. Услышав мой вопрос, Ира вспыхнула, но осталась покорно стоять в моих руках.

— Красная Шапочка, а ведь ты в меня влюбилась, — совершенно бессердечно брякнул я и понял, что совершил чудовищную ошибку. Ира содрогнулась, отстранилась от меня и брезгливо скинула мои пальцы со своей пухленькой груди. — Ну или скоро влюбишься. Как все, — самоуверенно кивнул я и сунул поглубже в карманы ладони, горящие огнём. Красная Шапочка окинула меня своим знаменитым взором. Прикусила распухшие губы так, что те стали белее снега, и очень тихо спросила:

— Скажи—ка мне, Серый Волк Андрей, а тебе девочки когда-нибудь отказывали? Бросали тебя хотя бы раз?

Я подумал и честно ответил:

— Нет.

— В таком случае, я, Серый Волк, буду у тебя такой первой… Не смей никогда больше ко мне подходить! — Ира гордо расправила плечи и ушла от меня в комнату. А я? А я был абсолютно счастлив. Насвистывая, я весело отправился домой, думая о том, что её первый поцелуй — мой.

Длилось моё счастье ровно до той минуты, пока я снова не явился на «Алексеевскую». Иры дома не было. То же произошло и на следующий раз. И я понял: она меня избегает. Но я не смирился. Постепенно выведал у Марины Витальевны, что фамилия Иры — Самойлова, хотя по отцу она Файом, и что Ира — самая яркая звезда на «Алексеевской». И что её компанией верховодит некий Митя, с которым Ира ходит в одну школу где—то в районе «Рижской». Ещё я узнал, что Красная Шапочка планирует поступать не то в Институт иностранных языков, не то в МГУ, на факультет журналистики, но вместо занятий она вечно болтается с этим своим Митей. И вообще, Ира «для Мити прямо всё», и они «как Ромео и Джульетта».

Нечего сказать, порадовала меня тогда Марина Витальевна этой сногсшибательной информацией. Я себя сразу «Титаником» почувствовал. Но вместо того, чтобы пойти на дно, решил побороться за Иру. Для начала договорился с Мариной Витальевной о плавающем графике своего прихода. Потом разузнал те места, где бывала Ира. Вот так, периодически подлавливая Самойлову то в дверях, то во дворе, то у кафе, я чуть ли ни на коленях вымаливал у неё прощение. Извинялся раз триста. Ходил за ней по пятам. Ира была старше меня на четыре года, но я не сдавался: бросил терзать её своими подколками. Охапками таскал ей цветы, конфеты, ещё какие—то подарки, которые Ира, сморщив носик, тут же выбрасывала. Чем снисходительнее был я, тем омерзительней вела себя Красная Шапочка. Невинная Ира никак не могла мне простить, что я раскрыл её тайну. Во всём остальном она была круче меня и не стеснялась демонстрировать это мне при каждом удобном случае. И все же я видел, я чувствовал — вопреки всему её тоже ко мне тянет. От этого—то она и бесилась… Наверное, если бы история моей первой любви и нашего поцелуя закончилась именно на этом месте, то я бы вспоминал Иру так, как вспоминают своё детство — с лёгкой ностальгией, но без особой грусти. Но наверху был Тот, Кто решил всё за нас.

В самом конце августа, я, выучив по заданию Марины Витальевны стишок про Красную Шапочку, ехал к ней на занятия. Но размышлял я не об английском, а о том, что надо бы перехватить Королеву моего сердца и вернуть ей книгу «The Cathcher in the Rye»[10], а ещё исхитрится и пригласить её на один ужасно крутой «боевик», который шёл в «Ударнике». Занятый мыслями о своей Красной Шапочке, я шагнул из прохлады аллеи в пекло залитого солнцем периметра двора, и тут моё сердце дало два глухих удара. Покрутив головой, я увидел, что перед подъездом Иры стоит новенький мотоцикл «Ява», а на седле в ультракороткой юбке, бочком ко мне, восседает моя Королева. Затаившись, как волчонок, я разглядывал её и светловолосого парня, который вальяжно стоял рядом с ней. Они смеялись и о чём-то увлечённо беседовали. Потом Ира улыбнулась и протянула парню свою пуговицу, а тот ловко, сноровисто, действуя явно с привычкой, затянул её волосы в хвост. Приспособив дурацкую пуговицу у нее на макушке, парень ухмыльнулся и по—хозяйски притянул Иру к себе. А она его поцеловала… Меня как кто ледяной водой окатил: поцелуй был настоящим. Так учил её целоваться я. А теперь она целовалась с другим, на моих глазах, безжалостно меня убивая… Закончив с прелюдией, Ира спрыгнула с седла и виноградной лозой обвилась вокруг парня.

— Зайка, да ты что? — задыхаясь, спросил тот, опуская жадную ладонь на оголившееся бедро Самойловой.

— Ничего, Митя… просто давно хотела это сделать, — прощебетала Ира и самолюбиво покосилась на кусты, за которыми стоял я. И я понял: она меня поджидала.

Недолго думая, я шагнул к ним. Ира не сводила с меня презрительных, насмешливых и немного напуганных глаз. А Митя (ага, тот самый Зайка, будущий большой начальник из «НОРДСТРЭМ») переводил непонимающий взгляд то на неё, то на меня.

— Молодец, Красная Шапочка, — подойдя к ним вплотную, прошипел я.

— Ир, это ещё кто? — опешил будущий Зайка.

— А это ученик моей бабушки. Один удивительно нахальный Серый Волк, — «представила» меня Ира.

— А.… — с весёлой улыбкой протянул Митя, оглядывая меня с высоты своего роста, — так это и есть тот самый забавный малыш, про которого ты мне рассказывала?

Не сводя с меня прищуренных глаз, Самойлова медленно кивнула. А мне захотелось сделать разом несколько вещей: схватить Самойлову, волоком затащить её в подъезд и устроить её взбучку. Зарядить Мите в зубы, чтобы ему нечем было на меня скалиться. Но вместо этого я открыл сумку, вытащил из неё книжку Красной Шапочки и припечатал книгу ладонью к седлу Митиного мотоцикла. Потом извлёк на свет божий два билета в «Ударник». Их я просто смял в кулаке и отшвырнул в урну.

— Марине Витальевне скажешь, я больше не приду. Учебники и деньги за занятия передам через Дядьсашу. Всё поняла?

— Я.. — начала Самойлова, изгибая бровь.

— Свободна. — Я развернулся и зашагал обратно к метро, чувствуя спиной их взгляды…

Не важно, как в тот день я добрался домой. Важно другое: я больше никогда не вернулся к прекрасной учительнице, имя которой я даже не вспомнил, прочитав досье Интерпола. А ведь Марина Витальевна такого не заслужила. И я до конца жизни буду обязан ей за то, что она вложила в меня время и душу и заботливо подкармливала меня, вечно голодного мальчишку.

После того, как я поставил на занятиях с Мариной Витальевной большой крест, я ещё дважды получал звонки от Самойловой. Но оба раза к телефону не подходил.

— Ничего, пусть подёргается, — злорадно думал я, — пусть посидит. Глядишь, к ноябрю всё устроится.

Потом мой так некстати вернувшийся из командировки отец решил вмешаться в это дело. Сначала он дал нагоняй «совету двух», потом взялся за меня.

— Андрей, скажи мне честно, — начал отец, заводя меня в свой кабинет и прислоняясь спиной к двери, — почему ты отказался от занятий с Мариной Витальевной?

— Потому что с сентября у нас в школе уроков прибавилось.

— Понятно… а ещё скажи, мне тут дядя Саша говорил, что у тебя получается дружить с этой девочкой, Ирой. Это что, правда?

— Папа, — беспечно улыбнулся я, — я не знаю, что там рассказывал тебе Дядьсаша, но «с этой девочкой Ирой» мы не общаемся.

— Почему?

— Потому что с «этой девочкой Ирой» у нас лучше всего получается только одно: наши с ней перебранки.

— Да? Ну, ладно… ну, хорошо. Ну, тогда иди, — ответил отец, выпуская меня из кабинета. Он так никогда и не узнал, что я соврал ему тогда — соврал в первый раз жизни…

5 ноября 1996 года мы встретились с Ирой ещё раз. Я как раз ехал на «Алексеевскую», собираясь подловить укрощённую мной Красную Шапочку и пригласить её на свой день рождения. В полупустой вагон метро входили пассажиры. Кто—то выходил из вагона, кто—то садился рядом со мной, кто-то вставал напротив. На «Рижской» моё сердце дало два глухих удара, и я, покрутив головой, нашёл взглядом Иру. Вернее, нашел не её, а — их, потому что Самойлова вошла в вагон вместе с Зайкой. Рука Мити по-хозяйски лежала у неё на талии. Моё сердце забилось. Между тем Кузнецов наклонился к Ире и что-то прошептал ей на ухо. Самойлова смутилась и всё же кивнула ему. Митя самоуверенно улыбнулся и очень по-свойски отвёл прядь её волос от лица, точно Ира ему принадлежала. Такой злости я не испытывал никогда. И я направился к ним, чтобы раз и навсегда разобраться с Кузнецовым на свой лад. Шаг — и мои глаза встретились с глазами Самойловой. И я с ослепительной ясностью понял, осознал: той Иры, что знал я, больше нету. Она не ждала меня. Она действительно ему принадлежала. И это я, а не он, был третьим лишним с самого начала… Я ничего не сказал. Просто вышел из вагона.

В тот вечер я впервые надрался до невменяемого состояния и угодил в детскую комнату милиции. Спасибо, мне с инспектором повезло: сообразив, в чём моя «трагедия», добрая женщина сорока лет вызвала мою маму и пообещала не сообщать о моих «заслугах» ни в школу, ни в спортивную секцию. Мы сидели с инспектором, ожидая, когда «совет двух» заберёт меня, а женщина, вытирая мои пьяные сопли, как могла, меня утешала:

— Ну, Андрей, ну ты что… Ну да, твоя Ира взрослая… Ну да, вполне естественно, что у неё… э—э, первый роман с её ровесником… Но ты — ты же такой обаятельный, такой хороший. Ну, посмотри на себя… Такие ресницы длинные… Такие глазки серые… Вот и выбери себе ровесницу — девочку, которой ты нравишься. Поухаживай за ней. Потом вы закончите школу, и только тогда вы…

Ага! — знала бы инспектор, как я воспользуюсь её советом.

Пережив утром следующего дня зубодробительную лекцию от «совета двух» (папа Серёжа, как всегда, успел слинять в командировку), я отправился в школу и на первой же перемене подошёл к одной из старших школьниц — большой любительнице целоваться со мной.

— Пойдёшь со мной на день рождения? — с ходу спросил я.

— Ой, да… С тобой — да. А это чей день рождения?

— Мой.

— Ой, а где это будет?

— В квартире у Ботаса. У него родители на три дня в Финляндию укатили.

— Ой, прелесть, какая… Ой, а что тебе подарить?

— Не переживай, — хмыкнул я, — у тебя уже есть для меня подарок…

Вот так я и переспал с женщиной в первый раз. Утром, когда я натягивал джинсы, она потянулась на диване и, откровенно разглядывая меня, удовлетворённо вздохнула:

— Знаешь, Исаев, ты всё—таки клёвый.

— Ага, ты тоже ничего, — ответил я. «Так, где моя футболка?»

— Андрей, а ты помнишь, как меня зовут?

— Свиридова, а ты что, за ночь напрочь забыла свою фамилию? — «Интересно, а кроссовки мои где?»

— Очень смешно, — буркнула она. — А — имя? Андрей, как моё имя?

— А это мне без разницы. — «А носки где мои?». Присев к ней на диванчик, я начал натягивал левый носок: — Слушай, Свиридова, а с чего ты так ко мне прикопалась?

— Да потому что меня зовут Кристиной, Андрей. А ты в тот самый момент, ну… в общем, ты называл меня «Ирой»…

К чести Кристины, расстались мы с ней очень даже по-дружески. Весной она закончила школу, потом выскочила замуж и укатила во Францию уже как Кристин Лорэн. А я два последующих года потратил на то, чтобы выкинуть из головы Самойлову. Но я не мог: я каждый день думал о ней. Сначала я проклинал её. Потом мысленно обращался к ней в минуты слабости, в часы побед, в мгновения поражений. В моменты уединения все мои мысли были только о ней. Эти мысли приходили ко мне, как израненные солдаты. Идущие с поля боя, кровоточащие — они всё равно шли ко мне. И я ничего не мог с этим поделать… Именно с Самойловой я хотел познакомить своего отца. Именно Ира была той самой Белой королевой, которую я сжимал в пальцах, когда прощался с отцом. Это на неё я смотрел в тот вечер, когда потерял своего отца и просил мысленно: «Пожалуйста, вернись ко мне. Ты мне нужна. И я знаю, что я тебе нужен».

Моё желание «исполнилось» 14 сентября 1999 года. В тот день — три дня спустя с момента извещения о смерти папы — я ехал в МГИМО. Мне было почти семнадцать. День только начинался, и зелёные вагоны метро ещё совсем пустовали. Я стоял, прислонившись к глянцево-серебряному поручню, смотрел в заляпанное миллионами пальцев стекло и думал, что я должен выжить, потому что у меня всё ещё есть Ира. Я вышел на станции «Юго-Западная» и почувствовал в груди два знакомых глухих удара. Замедлив шаги, я повертел головой и тут же выделил в серой массе людей серебряное сияние длинных белых волос. Синяя куртка, голубые джинсы, белые кроссовки — Самойлова стояла у входа в парк и явно кого—то высматривала. Она была прекрасней, чем я помнил её.

— Ира, — не веря своему счастью, произнёс я и шагнул к ней, — ты не меня ждёшь?

Услышав мой голос, Самойлова развернулась ко мне, и наши глаза встретились. И я понял: Ира была здесь не потому, что я был ей нужен. Она каким—то образом узнала о том, что случилось с моим отцом, и прилетела спасать меня. Но самое ужасное заключалось в том, что она смотрела на меня так, как смотрела моя мама, когда хотела защитить от беды меня, своего маленького мальчика, и укатать в объятиях, на груди, пряча от всех несчастий.

Так меня ещё никто не унижал. Я замер и стиснул челюсти. В моём сюжете с Самойловой было всё, кроме одного: я никогда не был её маленьким мальчиком, потому что сколько бы мне не было лет, какой бы не была между нами разница в возрасте и положении — Самойлова всегда оставалась для меня только моей женщиной. А я мог быть для неё только её мужчиной. На моём языке завертелась пара подходящих к случаю фраз. Но я предпочел развернуться и направиться обратно, в сторону метро.

— Андрей, подожди! — донёсся до меня яростный вопль Иры.

Но я не обернулся. Толкнул стеклянную дверь, сошёл по лестнице вниз, доехал до «Университета» и вышел в город. Оттуда я отправился пешком на смотровую площадку. Встал у тогда еще белого бетонного ограждения и положил на него локти. Опустил подбородок в ладони и долго смотрел на золотистую осеннюю Москву, раскинувшуюся передо мной полукругом. Мой любимый город выглядел, как игрушечный городок в сказочной табакерке. Я снял с бетонного перила красный кленовый лист с тёмно—зелёными прожилками и отпустил его падать вниз. А лист полетел вверх, к небу. Я проводил лист глазами, оторвался от поручня и медленно пошёл вниз по улице Косыгина. Загребая ногами сухую жёлтую листву и рассматривая прохожих, я понял: если ты наизусть выучишь воспоминания о женщине, которую ты любил — ты её никогда не забудешь.

И я дал себе слово забыть её. Но сначала я должен был расквитаться с Дядьсашей. За то, что он отправил Самойлову ко мне в МГИМО (ага, а как ещё она там оказалась?), я свалил из института в армию. Там, в танковых войсках под Тулой, было вполне так ничего, я даже картошку научился чистить. Но Дядьсаша исхитрился найти меня, вернуть в Москву и водворить обратно в ВУЗ. Правда, с тех самых пор в мою личную жизнь он больше не вмешивается. Что до Самойловой, то я перестал ходить в МГИМО через парк и завёл себе пару подружек. В гомоне их дружных голосов я забыл её хриплый голос (включая, кстати, и эту её отвратительную манеру цедить слова, которая так меня доводила). Потом я сменил подружку-блондинку на подружку-шатенку и выкинул из памяти нежные очертания поцелованного солнцем лица и белые волосы. Последним воспоминанием, с которым я должен был попрощаться и которое я никак и ничем не мог заменить, был аромат тиаре. Этот запах немного похож на аромат парфюма «Burberry The Beat», которым пользуется Наташа. Но если Терентьевой, темноволосой и кареглазой шатенки, этот запах не идёт (на её коже он кажется чересчур приторным), то аромат Самойловой всегда был для меня таким же свежим и чистым, каким бывает звук настоящего хрусталя, если ударить по нему длинной серебряной спицей. Я так и не смог забыть этот аромат. Я помнил этот запах в ту ночь, когда был вместе с Таней Кэрри. И в то утро, когда нашёл её дочь…

В июне 2009 года, едва только затянулся мой шрам, я вышел из Первой Градской больницы. Я никого не хотел видеть, кроме той, что почудилась мне в день смерти дочери Тани. И первое место, куда я отправился из больницы, был старый, двенадцатиэтажный дом рядом с станцией метро «Алексеевская». Выйдя из «подземки», я зашагал к белой «высотке», где когда-то жила моя Ира. Но шёл я не к ней, а — за ней. Я должен был вернуть её. Она была отчаянно нужна мне. Я всё ещё любил её… Перейдя через улицу, я углубился в тенистый двор. Нашёл старый дом, поднялся на пятый этаж без лифта. Нажал на кнопку дверного звонка. Услышал соловьиные трели. Дверь открылась, и мне в лицо тошнотворно пахнуло котлетами, а передо мной возникла какая-то непромытая баба в огромном махровом халате.

— Вам кого? — спросило меня махровое чудовище.

— Здравствуйте. Мне — Иру Самойлову. Но здесь, видимо, таких нет. Не знаете, где она? — Я забрасывал это бесполое существо словами и вопросами, чтобы быстро выдавить из неё всю нужную мне информацию.

— Ой, так Ирка мне продала эту хату. Мы ж с Иркой почти ровесницы. Правда, я на два года её моложе, — кокетливо пропел «махровый халат». Поглядев на халат, я хмыкнул. Между тем это убожество в бигудях, которое вывезли из деревни, но не вывели деревню из неё, продолжало щебетать: — Я, как вышла замуж, так мы с мужем хату Ирки и купили… Мы ж с Иркой соседствовали, когда Ирка с бабкой еще на Куусинена жили… А потом Ирка настояла сюда из центра переехать. У Витальевны—то, — шаг ко мне и мощный запах котлет, который чуть не свалил меня с ног, — ну, у бабки—то после смерти отца Ирки с сердцем были нелады… И Ирка уговорила бабку продать квартиру в центре, чтобы было на что лекарства покупать. А как сюда переехали, так Ирке её ухажер стал помогать. Этот её, Митя… а потом бабка—то, в смысле Марина Витальевна—то, померла, и Ирка не захотела тут оставаться, и…

— Так. Стоп. Где конкретно сейчас живёт Ира Самойлова? — Меня дико раздражало, что этот кошмар в бигудях называет Самойлову «Иркой».

— Ирка-то? Так она у этого своего, у Мити… Они уже давно вместе живут. К свадьбе сейчас готовятся. Ирка… то есть Ира, — поправилось чучело, увидев мой бешеный взгляд, — обещала позвать меня на свадьбу. Ох, и счастливый брак будет, — завистливый вздох. — Митя-то очень пошёл в гору. Но и Ира не задается… Она мне даже свой новый номер телефона оставила. Хотите, вам дам?

— Нет, не хочу. — Я развернулся и направился к лестнице.

— А вы кто? Кто приходил-то? Что передать-то?

Я ничего не сказал — просто ушёл. Я никогда не трогал ничьих жён. Исключением была только Таня Кэрри. Но с Таней с самого начала был обман, а здесь — нет. Больше я не искал Иру…

Вот так и началась моя новая жизнь. Уложив все призраки, надежды и несбыточные мечты в одну братскую могилу, я, чтобы каждый день не вспоминать своего изувеченного ребенка, отправил резюме в Интерпол. А пока мои данные проверялись, купил билет и улетел в Прагу, где через три дня встретил Наташу Терентьеву. Наташа осталась со мной. Она говорит, что любит меня. Возможно, и сейчас ещё любит. А что касается Самойловой — то это я, отшвырнув все воспоминания о ней, не смог её сразу вспомнить. Зато теперь я вспомнил всё. И теперь мне остаётся, как в том самом фильме[11], сыграть грустную, хватающую за сердце мелодию, печально посмотреть Ире в глаза и сказать: «Прости, но в будущем нас уже нету»… Ну, а если без шуток, то Самойлова всегда была девушкой с характером. Я тоже вырос в засранца, каких поискать. И всё, чего я теперь хочу, так это уничтожить Симбада, навсегда распрощаться с прошлым и остаться жить в мире, где нет ни Серого Волка, ни его Красной Шапочки. И я искренне благодарен Самойловой за то, что она не узнала меня в прошлый четверг, в этом чёртовом Лондоне.

— … кофе? — слышу я звонкий голос. — Ещё кофе, молодой человек?

Поднимаю глаза и вижу перед собой вздернутый нос с веснушками и лукавые чёрные глаза. Передо мной переминается с ноги на ногу Фея-официантка.

— Счёт, пожалуйста. Впрочем, нет, я тороплюсь, — быстро вытаскиваю сотенные из кармана.

— Не надо, — тихо протестует Фея.

— В смысле? — удивился я. Даже брови поднял. Официантка с заговорщицким видом кладет мне на стол папку. Предчувствуя неладное, подозрительно открываю кожаные «корочки» и вижу, что там красуется согнутая пополам салфетка с логотипом «Четырёх времён года» и надписью: «Позвоните мне. Мой телефон: 8—903—103—00—42. Меня зовут Надя».

— Идейно, солнышко. Ценю, — откашлявшись, произношу я, хотя мне очень хочется прямо сейчас поржать в голос. Но я уже включился в эту дурацкую игру. Торжественно прячу в карман салфетку и кладу в папку Феи две «пятихатки». Одну — хозяину заведения за мой завтрак. Другую — лично Наде за проявленный ею героизм. Надя продолжает стоять и с надеждой на меня пялиться. А я выхожу из кафе. Моментально стираю улыбку с лица. Сую руку в карман, комкаю там салфетку и выбрасываю этот комок в урну. Мне ничего и ни от кого не нужно. Женщин я давно выбираю себе сам, и «я делаю в постели только то, что могу выговорить», если процитировать незабвенного Митча Марри, коллегу Зигмунда Фрейда. С учётом того, что ночи у нас длинные, а разговоры в кровати — это давно набивший мне оскомину вынос мозга, то весь мой пред — и посторгазмический словарь уже шесть лет как сводится к трём универсальным словосочетаниям: «Привет, солнышко», «диктуй, я запомню» и «всё, давай, увидимся».

В общем и целом, это выглядит так:

— Привет, солнышко, — всегда говорю я.

— Привет, — всегда отвечает мне она с восхищением, удивлением, кокетством, испугом, задумчивостью и прочими ужимками, которые подбирает под себя каждая женщина, исходя из фантазии, возможностей, опыта и конкретного случая. После чего за пять, максимум за десять минут я вытаскиваю на божий свет из тёмной женской души всю необходимую мне информацию. Мне нужно получить ответы на четыре моих «если». Итак, если девушка не опрокинула на себя бабушкин сундук и не выглядит, как чебурашка, если она не замужем, если она не против случайных связей, и — самое главное — если тараканы в её голове не устраивают ежесекундный праздник, то мне этого вполне достаточно. Мы отправляемся в гостиничный номер или же едем к ней (второй вариант всегда предпочтительней — так проще прощаться). Дальше начинается сам процесс.

— Ты перезвонишь мне? — потом всегда спрашивает она. — Мне записать тебе номер?

— Диктуй, я запомню, — всегда отвечаю я, и она старательно, по нескольку раз, произносит все цифры. Мы одеваемся, чтобы вместе уйти. Или же одевается одна она, чтобы покинуть мой номер. Или же одеваюсь один я, чтобы свалить от неё.

— Всё, давай, увидимся, — на прощание говорю я, сажая её в такси или захлопывая двери. Надо ли говорить, что я никому ни разу не перезвонил? И дело тут не в Терентьевой. Все мы играем: в привязанность, в чувства, любовь. Но что такое любовь — я, если честно, не знаю. У Энн Перри я как-то прочитал, что это — увлечение определённым типом лица, голосом, телосложением. Цветом волос — как у той, что была для тебя идеальной. Но идеальной для меня была только Ира Самойлова. Я знал красивей, безгрешней и добрей её — таких, какими бывают лишь ангелы. Проблема в том, что все они были лучше неё. Я видел и таких отъявленных сук, и стерв, которым в аду впору ставить прогулы. Беда только в том, что все они были хуже неё. Проще говоря, все женщины были либо лучше, либо хуже неё, но такой, как она, не было. Только её я боялся потерять до смертной тоски, до боли, до головокружения. Но даже от неё я отказался сам. Отсюда вопрос: а любил ли я её по—настоящему? Встречный вопрос: а можно ли по-настоящему любить ту, кого ты не знал по—настоящему? На мой взгляд, вечная проблема полов — в разной эмоциональности восприятия. Женщина смотрит на мужчину как на закрытый сейф (надо вскрыть), либо как на лук (надо ныть), но чаще как на китайскую шкатулку. Женщины вечно ищут нюансы и второе дно, потому что их интересуют тонкости. Мой личный хит-парад таких вот женских причуд возглавляет вопрос, однажды заданный мне Терентьевой: «Андрей, а как ты думаешь, как Фёдор относится к Элке, если при виде Элки он плюется и переходит на другую сторону улицы?».

Девушки, у мужчин есть только одна тайна. Именно эту тайну и не открыл проклятым буржуинкам Мальчиш-Кибальчиш. Это очень простая тайна: что у мужчины на уме, то и на языке. Как говорит, так и думает. И если мужчине действительно нужна его женщина, то он поедет за ней за тридевять земель, хоть на край света. И возьмёт он эту женщину не словами, не мечтами о ней, а конкретным поступком. Что касается этой забавной дурочки-Феи, то салфетку с её телефонным номером я вполне мог бы оставить прямо там, в кафе «Четыре времени года». Но я никогда так не сделаю. И причина не в том, что мне очень жаль эту Надю. Просто я часто бываю там, потому что там хорошая кухня. Ну и зачем, мне, спрашивается, швыряться салфетками, хамить и нарываться на коллективную женскую месть обслуживающего персонала? Правильно, незачем. Докурив, швыряю бычок в урну, надеваю шлем, жму на газ. Мне пора в «Альфу».

10:55. Пристраиваюсь на парковке у «Альфы». Наша стоянка — это со всех сторон хорошо просматриваемое асфальтовое полотно площадью в шестьдесят квадратов. Пристроив «большого гуся» на своём личном месте, киваю нашему администратору, Коле Лобову. Коле тридцать пять лет и на мой взгляд, он похож на утёс, скрещенный с терминатором.

Здесь надо сделать небольшое отступление. Дело в том, что до «Альфы» Коля Лобов работал в оперативном составе у наших конкурентов, но был, что называется, списан в запас. В моей группе (то есть у меня) места ему не нашлось (ага, моя работа), и Колю пока пристроили охранять подступы к «Альфе». Сам о себе Коля говорит так: «Если бы я участвовал в кастинге на роль Кхала Дрого в „Игре престолов“, то я бы уделал самого Джеймса Момоа». Не знаю, как насчёт Царя варваров, но лично мне темноглазый и смуглый Коля очень напоминает орка из «Властелина колец», который успел побывать в руках стилистов «Модного приговора». То есть вид ещё довольно жуткий, но рассматривать детали уже чрезвычайно увлекательно. Однажды в порыве вдохновения я удачно совместил начало имени и фамилии Коли Лобова и дал ему прозвище «колобок». После чего несколько раз с удовольствием ловил рафинированного Фадеева на том, что он, упоминая Колю в разговоре, изо всех сил старается не съехать на Колино прозвище. Но самым интересным для меня в Колобке является то, что этот «орк» на стрельбище всегда вышибает «десятку». Это из Колиных плюсов. Теперь о Колиных минусах. Во-первых, Колобок из той породы людей, кто заслан отравить мои дни своими девственно-чистыми мозгами. Во-вторых, Колобок страдает несчастной страстью к блондинкам и татуировкам, и постоянно доканывает меня беседами на эти две темы. Вот и сейчас при виде меня Коля спешит ко мне.

— Привет, Сергеич, — скалится Колобок. — Как оно всё? Нормально?

— Привет, скала с бейджиком. От нас никто не выходил? — У меня-то, собственно, к Колобку только один вопрос: свалил ли Кейд от Фадеева?

— Смешно, — Колобок морщит узкий выпуклый лоб, пытаясь понять, похвалил ли я его или обидел. Гляжу на это чудовище. Какое же счастье, думаю, что ты не в моём отделе. А будь моя воля, то я бы и стоянку тебе не доверил.

— Коля, — повторяю я, — заказчик где? Всё ещё в агентстве?

— Ах, заказчик… заказчик… А, заказчик уже уехал! Машины же нет на стоянке? Сергеич, а я себе новую татуху сделал…

«Господибожемой, нет. Прошу тебя, нет! Нет, только не это!»

— Во какая, смотри. — Я не успеваю ничего предпринять, как Коля сует мне под нос свою волосатую ручищу. Смуглое запястье толщиной в плотно пообедавшего удава украшена корявой молнией (привет Гарри Поттеру), веткой сакуры (похожа на неопрятную верблюжью колючку) и парой японских иероглифов.

— Что пишут? — киваю я в сторону японской вязи. Коля тушуется:

— Да фиг его знает. Но татушница говорит, что это — на счастье.

— Да—а? — тяну я скептически, хотя в каком-то смысле татушница-пэтэушница очень даже права. Ибо на руке у этого светоча мертворождённой мысли наколото лаконичное японское напутствие в один конец. На русский оно, правда, переводится более прозаично…

— Сергеич, а хочешь, я тебе по блату телефон мастерицы по тату дам? Правда, она еще в ПТУ учится. — «О, да я прямо Нострадамус!». — Она правда хорошо татухи делает. Она вообще всё хорошо делает. — Коля красноречиво двигает бровями и важно поправляет ремень портупеи. Рассеянно киваю, не заметив на парковке ни одного чужого автомобиля. Значит, Кейд всё—таки уехал (не на такси же он сюда приезжал с этим его автопарком?). Делаю шаг к двери в «Альфу».

— Сергеич, так что c тату-то? — окликает меня Колобок.

— С тату? — Я поворачиваюсь. — Ах да, тату из ПТУ… Слушай, Коля, а ты когда-нибудь «бентли» с наклейками видел?

— Нет, — Колобок таращится на меня, — а что?

— А «жигули»?

— А «жигуль» с наклейками видел. А в чём подвох-то? — Глаза у Колобка жадно горят от предвкушения шутки, которую можно рассказывать.

— Ну, так вот, Коля. Ты — «жигули». А я — «бентли» … Давай, жги, Колобок. — Поворачиваюсь спиной к ошалевшему Коле и открываю дверь в «Альфу».

Игнорируя лифт (представьте себе аристократичный шедевр начала двадцатого века, сияющий медью и хрустальными стёклами зеркал), устремляюсь вверх по ступеням широкой мраморной лестницы. У лестницы длинные пролёты и настоящие дубовые перила. И лифт, и лестница сохранились с тех самых времен, когда «понаехавшие» ещё не сушили свои трусы на балконах, а дебилоидные Букины из телевизора не жили со мной по соседству… Да, вот такой я коренной москвич, которого все ненавидят. А я, в свою очередь, ненавижу говнюков, гадящих в городе, где я родился.

Офис Фадеева на третьем этаже. Я почти миновал второй пролёт, когда наверху хлопнула дверь, и низкий голос Фадеева громко сказал: «Всего вам хорошего, господин Кейд». А тот в ответ ответил: «Спасибо, Александр Иванович, до встречи».

«Ну, Колобок…» Выдаю про себя то самое короткое послание, которое наколото на его руке. Коля Лобов, лентяй, упырь и тупица, безыдейная зараза, прекрасно знал, почему я не хотел пересекаться с заказчиком. Фадеев всегда запрещал все контакты между клиентами агентства и оперативным составом. И дело не в том, что кто—то из «оперов» получал шанс выйти на контракт напрямую. Беда была в том, что заказчик мог узнать «сыскаря» и подставить его — умышленно или по глупости.

«Хоть бы Кейд лифт вызвал…» Но я слышу быстрые, лёгкие шаги: мужчина явно в хорошей форме и стремительно сбегает по ступеням вниз. Поняв, что встречи с Кейдом мне избежать не придётся, жалею, что оставил болтаться свой шлем у седла мотоцикла. Пришлось действовать подручными средствами. Накидал волосы на лицо. Прищурился, как слепой крот. Вытащил криптофон и сделал вид, что читаю важнейшие эсэмэски в своей жизни. Встал спиной к ступеням. Недовольно покосился на звук шагов, как человек, которому помешали. Встречаюсь взглядом с Кейдом. Мда… Ну что мне сказать вам про Магадан? Знаете, есть такая редкая, эталонная порода мужчин, которые появляются на свет с безупречной внешностью, в сиянии собственной непогрешимости и вызывают у женщин только одно чувство — непереносимое томление? Вот это и есть Даниэль Кейд — человек, «заказавший» Самойлову.

«Все, Красная Шапочка, тебе конец, если Кейд до тебя доберётся.» И мне тоже конец, потому что меня охватывает нереальная ревность. Не подозревая о том, какие недобрые мысли крутятся в моей бедовой голове, Кейд одаривает меня насмешливым взглядом. В ответ я улыбаюсь ему, и Кейд буквально подпрыгивает. «Что, получил? Да, я и сам бог!». Жду, когда Кейд придёт в себя и продолжит спускаться по лестнице вниз. Прикидываю расстояние от него до парковки, делю километраж на скорость его шагов, отсчитываю положенное время и набиваю в телефоне:

«Аллё, Лобов, а это кто, по-твоему, выходит сейчас из агентства? Олень ты, а не Колобок!».

Я фыркнул, представив себе выражение лица Лобова, до которого моё сообщение дойдет одновременно с клиентом. Убрав в карман телефон, поднимаюсь на ещё один лестничный пролёт. Закрыл глаза, сделал короткий вздох—выдох. Надел на лицо маску насмешливой невозмутимости. Стучу в двери офиса и, не дождавшись знакомого «да—да, войдите», сам распахнул двери.

11:01. Вот я и в кабинете Фадеева. До боли знакомый офис с еле уловимым ароматом лимона и карельской березы. Из—за жалюзей, неплотно прилегающих к подоконнику, в кабинете бегает солнце. Напротив широкого стола Фадеева неизменный монитор с очередной умной цитатой. Что там сегодня? Картинка чёрного самума, убивающего разноцветный мираж, и надпись жёлтым: «Самая страшная сказка — это сказка о песочных часах, потому что время никого не щадит. Надея Ясминска». Ага, значит, сегодня гроссмейстерский интеллект Дядьсаши навестили тени из прошлого. Смотрю на него: всегда чутко реагирующий на любой мало—мальски различимый звук или движение, Фадеев меня не замечает.

Стою, пользуясь передышкой, и внимательно рассматриваю его. Бледно—голубая рубашка с оксфордским воротником, тёмно-синий кардиган, тёмно-синие слаксы. Чёрные замшевые мокасины «Canali», часы на чёрном браслете, ненавязчивый запах «Lacoste». По моей шкале, восемь из десяти («Canali» надо носить дома). Вообще, Фадеев насчёт шмоток особо не заморачивается, но всегда ухитряется выглядеть как—то правильно, и это мне нравится. Дядьсаша сидит за столом, полностью уйдя в кресло и в свои мысли. Локти на столе, сухие ладони сжаты в замок, в который он упёрся острым, гладко выбритым подбородком. Изредка касается кончика носа большими пальцами. Умные, острые светло—зелёные глаза прикрыты синеватыми веками. Между бровей залегла знакомая мне вертикальная морщина. Она — как трещина на его моложавом лице. «Что-то гложет Дядьсашу. А что — это мы сейчас выясним.»

— Тук-тук. Доброе утро. Дома есть кто? — говорю я. Дядьсаша выходит из ступора и моментально вскидывает на меня лучистые глаза. Мускулы его лица расслабляются. Ещё бы: перед ним — его лучший ученик, доверенное лицо, заместитель и крестник. Его мальчик. Впрочем, для Дядьсаши я вполне сошёл бы и за небесного ангела, если б не одно «но»: мои глаза. В них год назад поселилась лютая ненависть зверя. Я не смог пережить эту ненависть, и она убила меня. А потом в пепел сожгла мою душу…

— Хорошо, что приехал, Андрей. Хвалю за оперативность. А теперь перестань резвиться и иди сюда, — Фадеев указывает глазами на стул напротив своего стола. Киваю и иду к стулу: «Господи, прошу тебя, дай мне сил не сорваться…». В итоге, плюхнулся на стул и приготовился внимать разумному, доброму, вечному.

— Заказчика уже видел? — В глазах у Фадеева вопрос и интерес.

— Видел, — киваю я, — но недолго. И только со спины.

— А — почему встретились? — У Фадеева нюх, как у собаки. Невозмутимо пожимаю плечами:

— А я не рассчитал времени и приехал чуть раньше. Приношу свои извинения.

Да, я не хочу сливать Колобка. А чего его подставлять, если я с ним уже разобрался? Фадеев с усмешкой смотрит на меня.

— Колобок… фу ты, вот привязалось—то, — Дядьсаша кривится и бросает на меня едкий взгляд, — то есть Коле Лобову там не сильно досталось? Жить будет?

Вот такой у нас шеф: сэнсэй, интеллектуал и постоянно настороже. На мой взгляд, Фадеев вообще очень похож на хищника, что всегда с добычей в зубах. Но хищник, что живет в нём, ничто по сравнению с зверем, который год назад поселился во мне.

В воздухе повисает едва ощутимое напряжение…

— Что? — вскидывает светлые брови Дядьсаша.

— Да ничего, так. Плечо немного ноет. Наверное, перед дождём.

— Ладно, не напрягайся, — вздыхает Фадеев. — Заменю я Колоб… фу, да что ж такое-то? — Фадеев снова досадливо морщится. — В общем, заменю я Колю, заменю… Просто сейчас в стране кризис и мне жаль выкидывать парня на улицу. А ты расскажи-ка мне лучше, что ты сумел выяснить про Маркетолога. — Сейчас Александр Иванович смотрит на меня, но не в глаза, а в линию моей переносицы. Я знаю, как этот приём называется и как именно он работает. Но я знаю и противоядие. Перевожу взгляд влево. Глядя то в окно, то на Фадеева, рассказываю ему всю правду о том, как нашёл Маркетолога в социальных сетях — и утаиваю всё о Красной Шапочке. Это — только моё, и в душу я к себе никого не пущу. Мне и Симбада хватает. Чтобы отвлечься, углубляюсь в подробности слежки за Ирой:

— Значит так: «объект» хорошо водит машину. Не знаю, кто её этому обучал, но классическая подстава на дороге полностью исключена. Кстати, ваш Маркетолог живёт недалеко от моего дома. И я уверен, у неё постоянный сожитель есть.

— Да? Ну и кто это? — В голосе Фадеева обывательское любопытство старика, но… почему я ему не верю?

— Маркетолог тесно общается с Зайк… в смысле, с вице-президентом «НОРДСТРЭМ». Его зовут Дмитрий Кузнецов. Это… — и тут я вываливаю подробнейшее досье на Кузнецова, причем упоминаю даже про его поход в Краснопресненский суд вместе с адвокатессой. У Фадеева леденеет взгляд.

— Ну, теперь всё понятно, — тянет он. — Что ж, это многое объясняет…

Я тут же делаю стойку:

— Что именно объясняет?

— Многое… Да не важно, забудь… а кстати, с чего ты решил, что они до сих пор вместе?

— А «объект» зовёт Кузнецова «Митей». Этот самый Митя к Маркетологу утром приезжал. Она его ещё на порог не пустила. А теперь — мой сюрприз!

— Что, уже? — пугается Дядьсаша.

«Стоп, не понял. Это он о чём?». И тут до меня доходит…

— Да нет, Дядьсаша, я с ней ещё не спал, — я смеюсь. — Мне вообще блондинки не нравятся. Штука в другом: ваш «объект» — это некая Ира Самойлова. В далёкие времена носила девичью фамилию матери и была внучкой милейшей Марины Витальевны, к которой вы много лет назад отправили меня на английский.

Дядьсаша глядит на меня, а я вдруг понимаю: ещё до того, как я начал рассказывать ему про Иру, он уже знал всё. Знал, чьё имя я назову, как знал про неё и про Митю… И тут мне становится совсем интересно, потому что я жо… в смысле, сердцем чую: Дядьсаша скрывает от меня нужную мне информацию.

— Андрей, а как ты нашёл адрес Иры? — спрашивает он.

— А по своим каналам.

Но Фадееву этого явно недостаточно. В своей зубодробительной манере (глаза зелёными иглами колют меня) Дядьсаша ищет ответ в моём взгляде. «Да пошёл ты…», — и я снова отвожу глаза в сторону.

— Ишь ты, как насобачился… ладно, — в конце концов сдаётся он. — А может, всё же расскажешь?

— Извините, не могу: мои источники — мои правила.

А что, надо Дядьсаше про Интерпол рассказывать? Ещё чего. Достаточно и того, что Интерпол знает про то, что я здесь работаю.

— Ну, Андрей, — Фадеев качает головой, — вот смотрю на тебя и прямо диву даюсь, как ловко ты раскапываешь информацию…

«Ага, я такой».

— … и как хорошо ты умеешь держать язык за зубами.

«Да, и такой я тоже».

— …и про Иру.

— Не понял: что «про Иру»? — увлёкшись примеркой лавров, я не расслышал его.

— Я говорю, мне жаль, что ты ничего не знаешь про Иру.

— Александр Иванович, я что-то не понял. Что такое я должен знать про вашу Иру? — Я поднимаю бровь: разговоры про Иру меня в принципе не интересуют. — Да, мы были знакомы с Самойловой тысячу лет назад и аж одно лето. Потом мы еще дважды или трижды пересекались с ней. Хорошая, умная девочка, которая, я надеюсь, выросла в красивую и умную женщину. Но на этом и остановимся.

— Понятно, ты поставил на Ире крест. А знаешь, Андрей, о чём я размышлял перед твоим приходом?

Я откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу:

— Нет. Даже не представляю.

— А думал я о том, что я был плохим крёстным отцом тебе и Ире. Видит Бог, как я хотел, чтобы вы подружились. Но твой отец запретил мне давить на тебя, а я его послушал. А теперь ты и Ира — абсолютно чужие друг другу. И я тоже хорош, старый дурак, — Фадеев сокрушённо вздыхает, — вместо того, чтобы самому всё про Маркетолога выяснять, навесил на тебя это.

— Минуточку, Александр Иванович, — цепляю глазами его взгляд. — Ну, выяснил я всё про Самойлову — и выяснил. И вообще, ну что в этом такого? Самойлова же не узнает об этом? Кто ей расскажет? Вы? — Я смеюсь. — Или я? Или этот её, Митя?.. А что я за её машиной гонялся — так я, можно сказать, получил удовольствие. Правда, хотел бы я увидеть того, кто научил Самойлову так водить машину.

— А я, кстати, могу ответить тебе на этот вопрос, — Фадеев даже развеселился. Я рассеянно киваю. Про себя я думаю, что если я сейчас снова услышу «Митя», то я точно найду этого Зайку и вырву ему руки, которыми он научил эту безумную крутить руль на скорости в сто тридцать километров… Вру: никого я не найду, потому что искать не буду… — Ну и кто этот учитель? — спрашиваю я, чтобы хоть что—то сказать.

Я широко раскрыл глаза, услышав гордое «я!», сказанное Фадеевым.

— Супер, нет слов, — я даже разозлился. — А вы видели, что Красн… то есть ваша Самойлова вытворяет на трассе? Хорошо ещё, что у неё не гоночный спорткар, а «туарег», и.. — и я осёкся. — И эту машину Самойловой тоже купили вы, да? — Кажется, я мрачнею.

— Да, и эту машину тоже купил я. «Туарег» — это компенсация Ире за её работу. Ирочка категорически отказывалась брать у меня деньги, и я решил проблему вот так… а почему ты, Андрей, зовешь Иру по фамилии?

— А, детские привычки, — отмахиваюсь я, и тут в мою голову приходит еще одна мысль: — А можно личный вопрос, Дядьсаша? — Тот кивает. — А что, простите, такого особенного сделала для вас ваша Ира, что вы ей машиной удружили?.. Хотя, стоп. Я, кажется, и сам знаю… Она же Маркетолог… маркетинг — это развитие бизнеса… Она что, бизнес «Альфы» для вас развивает? — окончательно «прозреваю» я.

— «Она бизнес „Альфы“ развивает», — передразнивает меня Дядьсаша. — Андрей, да она, можно сказать, этот бизнес со мной и создавала. Придумала и бренд, и логотип, и товарный знак. И сайт для нас сделала. Потом соединила наш сайт с платёжной системой и внутренним порталом, вместе с Митей перевела наши расчёты на бету-версию кода «НОРДСТРЭМ» и вот уже лет как десять подкидывает мне то идеи для бизнеса, а то и клиентов подбрасывает.

«Охренеть… а я-то думал, и кто на нас убивается?»

Раздражённо убираю волосы с лица, ввинчиваюсь в стул, кладу локти на стол Дядьсаши.

— Здорово-то как, — с нескрываемым отвращением говорю я. — А почему я, ваш заместитель, об этом ничего не знаю?

— Ну, видимо, потому что ты этим никогда не интересовался, — смеётся он. — К тому же Ира сюда приезжает, только когда в офисе никого нет: не хочет ни с кем встречаться.

— Понятно… А Кейд к нам в «Альфу» как попал? На её сайт «клюнул»? — Пауза. Фадеев в ахтунге, и это меня радует. Впрочем, сейчас я ему ещё добавлю, до кучи: — Если это так, Александр Иванович, то вам с Самойловой удался потрясающий трюк: «объект» создала для вас сайт, через который вам её и «заказали». Поздравляю: верх маркетинговой мысли. — Смотрю на Дядьсашу. И мне сейчас хочется не столько поржать над ним, сколько убить его. Какого лешего он подписал контракт с Кейдом? Дядьсаша ловит мой взгляд.

— Ну и формулировки у тебя, Андрей, — морщится он, — но, в целом, всё точно. Хотя и мерзко.

— Да—а? Ну, тогда у меня еще один вопрос: не подскажите, Александр Иванович, а когда именно вы узнали, что Самойлова и Маркетолог — это одно и то же лицо? Полагаю, что этим утром вы ещё об этом не ведали. В ваш кабинет я вошёл сразу же после Кейда. Следуя логике, получается, что это Кейд вам сказал, кто ваша Самойлова… Так почему же вы, при всей любви к «вашей Ирочке», подписали с Кейдом контракт на слежку за ней? Дело же не в деньгах, это же очевидно. Так что такого произошло, из-за чего вы не послали Кейда в.… короче, куда подальше?

Фадеев жалобно смотрит на меня. Пожимаю плечами (раз такой умный, то сам пускай и выкручивается). Дядьсаша жует губы, мнётся, явно хочет что-то рассказать, но всё никак не решится.

— Дядя Саша, — вздыхаю я, наблюдая за его страданиями, — ну что ж вы так себя мучаете-то? Ну не хотите вы мне ничего говорить, ну и не говорите. Давайте так: я домой поеду, а вы мне потом наберёте. Просто скажите мне, что дальше делать с «объектом». — Начинаю подниматься со стула.

— Сядь, Андрей. Влип я, понимаешь? И сильно влип. Конфузия у меня с Ирой вышла.

Плюхаюсь на стул, смотрю на него. Бог мой, а Дядьсаша и правда смущён.

— Какая ещё конфузия?

Фадеев встаёт и начинает мерить шагами свой кабинет. Пять шагов туда — пять шагов обратно. Потом поворачивается.

— Ну, ладно, расскажу, — всё-таки решается он. — Строго не суди, и вообще — только между нами… В общем, в ноябре позапрошлого года, на дне рождения Иры, вышел у нас с ней один спор… Надо сказать, что Ира тогда еще занималась рекламной и развитием бизнеса на фрилансе, но уже подумывала ограничить круг заказчиков и перейти на проекты в области информационной безопасности. И вот, сидя за столом в ресторане, они с Митей затеяли бесконечный и ужасно нудный разговор о каких—то методах защиты, кодирования, вирусах, троянах[12]. Бог его знает, о чем ещё, но тоже очень уж специфическом… Мне это надоело, я взял фужер и предложил тост. Пожелал Ире поменьше увлекаться новомодной чепухой и сосредоточиться на достойных проектах. В общем, на всём том, что действительно подходит такой красивой и умной женщине. И вот тут Ира разозлилась. Закусила губы… Есть у Иры такая привычка.

— Да, есть, — тихо говорю я, вспомнив лицо Самойловой, когда я обидел её в первый раз — и тогда, в четверг, на Ламбетском мосту. — Она действительно нижнюю губу прикусывает.

— Ну да. Так вот… Покусав губы, Ира предложила мне пари. Заявила, что докажет, что я, профессиональный сыщик, никогда не найду её в социальных сетях, даже если она будет крутиться под самым моим носом. Это было настолько неожиданно и, в общем, довольно нахально, что я согласился. Мы заключили с Ирой джентельменское соглашение на один интерес, и я стал ждать результата… В жизни Иры с точки зрения нашего спора ничего не происходило. Она сменила работу, подписала контракт с какой—то английской фирмой и начала жить между Лондоном и Москвой. А я спокойно читал себе новости о Маркетологе. И при каждом удобном случае тыкал Иру носом в эти проекты: вот, мол, на кого тебе надо равняться, детка.

— А она?

— А она молчала. Даже не улыбнулась ни разу… И ничего не предвещало беды, пока сегодня утром ко мне не заявился Кейд. Вот тут—то он и сразил меня, заявив, что Ира Самойлова — это и есть Маркетолог. И что они вместе с Митей работают над кодом «НОРДСТРЭМ». Я онемел даже… Так я и понял, что моя девочка не только выиграла пари, но и, фигурально выражаясь, отвесила мне интеллектуальную оплеуху.

— Да ладно. Это как? — «порадовался» я за Иру. Фадеев прищурился:

— Ну, это ты у нас красивых и умных любишь. Вот сам и догадайся.

Ладно, играть — так играть. Отвожу взгляд. Перебираю в голове факты о Красной Шапочке. Посмотрел на часы: ай да я, всего десять секунд прошло, а у меня уже ответ готов. Поднимаю глаза на Дядьсашу.

— Пари — это игра «на вылет», — говорю я. — Но игру вам предложила Самойлова. Её игра — значит, её и правила… Самойлова хорошо относится к вам. Значит, она должна была оставить вам какую-нибудь подсказку. Это могло быть что—то, известное вам двоим: слово, намёк… Картинка исключается, потому что вы не визуал, как я. Но про то, что её буду искать я, Самойлова не знала, а вот то, каким образом вы её можете разыскать — она себе представляла. На это у неё мозгов хватает… Значит, в качестве подсказки Самойлова должна была выбрать слово. Слово — это девиз, или слоган, или никнейм. Маркетолога зовут Ирина Александрова… Александрова — это что, «фамилия» в вашу честь?

Фадеев с энтузиазмом кивает. В его взгляде — гордость учителя за ученика и отца за сына. Так когда-то смотрел на меня мой отец. Так пока ещё смотрит на меня моя мама…

— Да, ты правильно догадался, Андрей. Это никнейм в мою честь — или, лучше сказать, в честь моего бесчестия, — пошутил Фадеев. — В общем, Ира играла со мной в прятки почти год. И почти год морочила голову Кейду. Он, кстати, злой на неё, как чёрт.

— А ему—то Самойлова что сделала? Проект на реконструкцию Мэрии отжала?

— Ха. Смешно, — оценил шутку Дядьсаша. — Но, если серьезно, то господин Кейд сам напросился… Видишь ли, пока я с блеском продувал Ире своё пари, господин Кейд долбился к ней в социальные сети, как дятел. Он, видишь ли, хотел предложить себя Ире в качестве работодателя. Но Ирочке сейчас не до Кейда. Мало того, что она с Митей вкалывает двадцать четыре часа в сутки, она ещё ведёт один серьёзный проект в Лондоне… что-то с диверсификацией бизнеса связано. Есть у Иры такая заказчица — гекая Эль Фокси Мессье. Кстати, я эту Эль видел. Она была у Иры на дне рождения — хорошенькая такая англичанка лет тридцати-пяти — сорока. Рыженькая. Очень дружит с Ирой.

«Ну, Красная Шапочка, ты вообще молодец.» Теперь понятно, с кем Самойлова в прошлый четверг замышляла свои пакости. И тут я тоже кое-что припоминаю:

— Слушайте, Александр Иванович, а что было у вас на кону? — Я имею в виду спор Фадеева и Самойловой.

— Туше, Андрей. Ну, если бы выиграл я, то Ира распрощалась бы с кедами. Не люблю, когда она одевается как оторва.

«Как „оторва“? Это как, простите? Дядьсаша, ау: кеды на босу ногу — это нынче модно… А вообще-то забавно, что весь сыр-разгорелся из-за любви Красной Шапочки к её белым „конверсам“.» Повисает пауза, а потом я начинаю хохотать. Еще бы: весь мир Рунета уже год, как стоит на ушах из-за хитроумной девчонки, отстаивающей своё право ходить в удобных кедах. Один — ноль: Иркины кеды ведут… Кеды, такие же белые, как те, что когда-то носил я у Марины Витальевны. Вот они — первые истоки нашего Маркетолога! Или… или вот же фак, вот же гадство-то, а? Да неужели Самойлова меня помнит? И эта мысль меня обжигает, потому что если Самойлова узнала меня в прошлый четверг, в Лондоне, то какого дьявола она отколола мне тот номер?

— А что получает в случае выигрыша Крас… то есть Самойлова? — задаю я Фадееву новый вопрос, одновременно ломая голову над новой загадкой.

— Ну, — Дядьсаша разводит руками, — ну, по условиям спора я должен исполнить одно её желание.

— А какое? — «Ага, я всё хочу знать».

— А вот этого мы с ней не обсуждали.

— Чего?.. Ну, вы даёте, Дядьсаша, — хмыкнул я. — Я бы так не рискнул.

— Это почему? — Фадеев прищуривается.

— Да потому, что Самойлова, как любая женщина, обязательно придумает такую гадость, какая никакому нормальному чуваку и в голову не придёт, — переиначиваю я любимую цитату, приписываемую Островскому. — Разве можно заключать с женщиной пари на желание, о котором вы ничего не знаете?

— С какой-нибудь женщиной нельзя. А с Ирой — можно. Она знает, что такое честная игра, и в этом они с Митей похожи.

Прислушиваюсь к себе и немедленно диагностирую у себя острый приступ идиосинкразии на связку «Ира-Митя».

— Так. Предлагаю перейти к Кейду, — говорю я. — Вы зачем с ним всё-таки контракт подписали? Вы же явно не собираетесь ему Самойлову сдавать. Или — собираетесь?

— Понимаешь, Андрей, — Дядьсаша придвигается ко мне, — Кейд — уж не знаю, как — но он раскопал информацию на Митю… Дело в том, что Митя Кузнецов действительно отвечает за промышленную разведку в «НОРДСТРЭМ». Более того, со слов своей дочери Кейд знает о.. гм, об особых отношениях Ирочки и Мити. И у Кейда есть какая-то личная и очень конкретная причина желать Ире зла. Кейд говорит, что увлёкся ей, но на самом деле Ира внушает ему острую антипатию и настроен он к ней враждебно.

— С чего вы это взяли?

— Прочитал по глазам, — без тени улыбки отвечает Фадеев.

Я киваю. Да, такое можно прочитать по глазам. Есть такая методика: если правильно формулировать вопросы и задавать их, глядя в глаза своему собеседнику, то у тебя будет ровно три секунды на то, чтобы найти в его зрачках нужные тебе ответы. Даже если твой собеседник прирождённый лгун, он все равно себя выдаст. Просто лжец всегда меняет свою легенду, а человек, который говорит правду, нет. Единственное, он может внести в свой рассказ некоторые коррективы, детали или уточнения. Так меня Симбад учил, а он был превосходным учителем…

— Тогда почему вы не хотите ввести Самойлову в курс авантюры Кейда? Это будет честно по отношению к ней, — говорю я.

— Я не могу. Видишь ли, если я скажу Ире, что Кейд подозревает её, то она может на свой лад взяться за Кейда.

— А зачем ей это? У Самойловой что, напрочь отсутствует чувство самосохранения?

— Да нет, присутствует, конечно. Но когда Ира ищет ответ, она может пойти на любые крайности. Это её ахиллесова пята, если так можно выразиться. Просто Ира так устроена: быстро анализирует ситуацию и калькулирует два-три решения. Секунд за десять выбирает беспроигрышный вариант и немедленно действует. И если самым выигрышным вариантом будет опередить соперника и нанести ему упреждающий удар — она это сделает.

— Что, девочка выросла и превратилась в терминатора? — смеюсь я.

— Скорей уж в компьютерный центр она превратилась, — мрачно вздыхает Фадеев, — хотя иногда мне кажется, что Ира всё-таки принимает решения сердцем, а не головой.

«А ведь Дядьсаша её любит — и любит по-настоящему. Любит, как родную дочь: я в этом совершенно уверен.»

— И — что? — напоминаю я Фадееву о предмете нашей беседы.

— Ах да, — встрепенулся тот, — короче говоря, если Ире рассказать, что Кейд её в чём-то подозревает, то она постарается всё выяснить про него, а потом сама к нему отправится… А теперь представь, что будет, если Кейд действительно хочет нанести ей вред? Ведь тогда Митя тоже пострадает.

«Так, стоп, стоять. Стоять, дорогие фашисты… Почему Фадеев в сотый раз называет Дмитрия Кузнецова „Митей“?»

Я быстро сравниваю внешние данные Фадеева и Кузнецова, и у меня появляется одна удивительная догадка. И я хочу немедленно проверить её.

— Тогда введите в курс дела этого вашего Митю, — закидываю я удочку. Фадеев впивается в меня глазами. Но я и сам умею играть в эту игру: уже год, как я практикуюсь с Симбадом.

— Андрей, я не могу, — медленно произносит Дядьсаша и отводит глаза. — Видишь ли, Митя… он… одним словом, он очень любит Иру. Он по-настоящему любит её. Он всю жизнь был с ней рядом. И он всё для неё сделает. Да, Митя — профессионал. Но профессионал исключительно в сфере защиты информации. И он абсолютно ничего не смыслит в розыске людей, не говоря уж о защите физической. А Ире сейчас нужен телохранитель: человек, обученный определённым образом, у которого нет к ней никакого личного интереса.

— Ну и кого вы, позвольте спросить, решили сделать рыцарем на белом коне, воющим за прекрасную даму? — Я смотрю в лицо Фадеева и «считываю» его ответ за пару секунд до того, как он произносит:

— Тебя, Андрей.

— Исключено. Во-первых, это не по правилам. Во-вторых, у нас профессионалы и похлеще меня. В-третьих, она может узнать меня.

— Да, ты прав. Вернее, ты абсолютно прав. Но — за одним исключением: ситуация нестандартная. — Фадеев пытается заглянуть мне в глаза. — Андрей, пожалуйста, поверь, я очень долго думал перед тем, как обратиться с этой просьбой к тебе. Конечно, с моей стороны — это подлость поручать тебе «пасти» Иру. Но, к сожалению, другого выбора у меня нет. Я чувствую, я знаю, ей грозит беда, а ты — единственный, кому я верю и доверяю.

«То есть я должен вернуться к Самойловой, чтобы „попасти“ её? Ну нет, ни под каким видом.» И сейчас у меня есть только один способ остановить Дядьсашу.

— А что будет, если я с вашей Ирой пересплю? — жёстко спрашиваю я.

— Тебе же блондинки не нравятся. — Фадеев пытается отшутиться.

— Ага. Зато я тут всем нравлюсь.

Фадеев вздыхает:

— Ну, тогда я тебя с работы за это выгоню.

Но я вижу, чувствую, знаю: он что-то не договаривает, а я хочу знать всю правду.

— Знаете, что, Александр Иванович, давайте играть в открытую. Я вам не ваша Самойлова голову вам крутить. А что касается запретов, то вы сами знаете: они никогда не срабатывали, если женщина не против и ничья. А Самойлова ничья, потому что она не замужем… Итак, что я ещё не знаю?

— Ладно, Андрей. Я не хочу, чтобы пострадала Ира.

— Не понял. Я что, на насильника похож? — Вот теперь я по-настоящему злюсь.

— Хорошо, — сдаётся Дядьсаша, — в таком случае, считай, что я не хочу, чтобы пострадал Митя.

«Опять двадцать пять — и опять всё упирается в этого Зайку-Митю.» Нюх всё-таки правильно подсказал мне, где копать, и сейчас этот заколдованный круг прервётся. Придвигаюсь к Фадееву:

— Александр Иванович, скажите мне честно, кем лично вам приходится этот Кузнецов из «НОРДСТРЭМ»? Он что, ваш близкий родственник? Я его видел утром. У вас осанка и цвет глаз одинаковый.

Фадеев молчит и смотрит мне в глаза.

«Давай, смотри. Преодолевать такой взгляд я целый год учился.» И я ничего не стою, если Фадеев сейчас «прочитает» меня. Но Дядьсаша не сможет это сделать, потому что Симбад был отличным учителем, а я — его лучшим учеником…

— Так кто вам этот Митя? — надавливаю я голосом.

Фадеев моргает. А я вздрагиваю при виде звериной тоски, появившейся в его глазах. И мне почти жаль его.

— Ладно, хватит, не надо, — смиряюсь я со своим поражением. — Я бы всё равно отказался следить за Самойловой.

— Нет, ты не откажешься! Потому что Митя — это мой сын! Он мой единственный сын, Андрей…

В ужасе смотрю на Дядьсашу. Симбад украл у отца мою мать — и вот, история повторяется.

— Да, Митя — это мой родной сын, — сознается Фадеев. — Да, у Мити другая фамилия, потому что тридцать лет назад я развёлся с его матерью… из-за… словом, из-за другой женщины. И Митя мне этого не простил. Когда он получал паспорт, то взял фамилию отчима. Вот почему в графе «отец» у Мити фигурирует Александр Борисович Кузнецов, а не я… Митя перестал называть меня папой, когда ему шесть исполнилось. Ты не представляешь, сколько сил я потратил на то, чтобы вернуть его. Да и вернул-то я Митю только благодаря Ире. За одно за это я буду по гроб жизни благодарен этой девочке. Теперь ты понимаешь меня?

— И — что, ваш сын действительно любит Самойлову? Или это вам только кажется? — спрашиваю я уже в упор. Нет, это не ревность. Все карты на стол: это — вопрос, ответ на который решит всё.

— Да, Андрей. Митя действительно её любит. В семнадцать лет он пообещал, что если женится, то только на Ире. А Ира ему отказала. Но через год они всё-таки стали встречаться. Тогда мне казалось, что дело сладилось и всё идёт к свадьбе. В двухтысячном году они съехались и стали жить вместе. Но шесть лет назад между ними как чёрная кошка пробежала. Полагаю, причиной как раз и был тот случай, с адвокатессой. Ира могла узнать об измене и не простить Мите. Правда, Митя ещё год бегал за Ирой, но Ира всё равно ушла от него. Купила квартиру и съехала… И всё же они до сих пор очень близки. Они даже работают вместе. И если Ира когда-нибудь передумает и скажет Мите «да», то я буду счастлив, потому что лучшей жены для своего сына я не пожелаю. — Фадеев откидывается на стуле.

А я? А я отвожу глаза: Фадеев убил меня. Вру: он сейчас меня убивает, вколачивая гвозди слов в гроб памяти, где ещё живут и дышат мои самые нежные и самые горькие воспоминания.

— И я, Андрей, — между тем продолжает Дядьсаша, — я не могу сказать своему сыну, как тебе, что Ире угрожает опасность, потому что Митя… ну, одним словом, он — не ты. Он — человек импульсивный. Умный, толковый, но, к сожалению, он унаследовал вспыльчивость своей матери. И Митя… — Фадеев медлит и грустно машет рукой, — ну, одним словом, он таких дров наломает!

— Ага. А ещё вы не хотите, чтобы Кейд или мои ребята узнали о том, кем приходится вам Кузнецов Дмитрий Александрович. Потому что эта информация может повредить карьере вашего сына в «НОРДСТРЭМ». Так? — заканчиваю я мёртвым голосом.

— Да, — покорно кивает Дядьсаша, — признаюсь: я действительно не хочу, чтобы твои оперативники узнали всё это. Как не хочу я и того, чтобы кто-нибудь узнал о том личном, что я тебе тут рассказывал. Андрей, пойми, кроме тебя, мне действительно некому больше довериться и попросить тебя взять под защиту Иру — и Митю. Да, я прекрасно понимаю, что ты не хочешь во всё это ввязываться, потому что вся эта история — грязная, неприятная, неприглядная, но… Но если ты всё-таки согласишься, — в меня впивается измученный взгляд старика, — то ты должен пообещать мне, что ты не дотронешься до Иры. Потому что я тебя знаю.

— Это в каком же смысле «вы меня знаете»? — прищуриваюсь я.

— В прямом, — безжалостно припечатал Дядьсаша. — Помнишь дело Ольги Романовой? Помнишь, как ты «расколол» её? Так вот, я тоже об этом очень хорошо помню. Тогда я тебя прикрыл. А сейчас прикрывать не буду… Повторяю, не смей трогать Иру. Потому что если ты воспользуешься ситуацией, то мой сын никогда мне этого не простит. А я не переживу, если я снова потеряю своего сына. — Пытаясь обуздать своё волнение, Фадеев смотрит на меня. А я? А я просто ему киваю.

— Хорошо. Я вас понял, — с убийственным спокойствием говорю я.

— Спасибо, Андрей… Мой мальчик — я знал, что ты поймёшь меня: ты всегда понимал меня!

— Тогда обсудим план действий? Мне нужен распорядок дня Самойловой, номера её телефонов, график её прихода в «НОРДСТРЭМ» и.. — и я начинаю перечислять Дядьсаше все наши азбучные истины.

— Сейчас, сейчас, — радостно торопится тот и включает компьютер. А я перевожу взгляд за окно. За один этот час я прожил все девять жизней. Это был жёсткий и жестокий поединок, но я почти выиграл его. И я до конца его выиграю, если только смогу продержаться ещё один час. Всего один час… Меня берёт в амок нечеловеческое напряжение. Но я не поддаюсь эмоциям. Я смотрю на оживлённого Дядьсашу. Я улыбаюсь ему. Я что-то говорю ему. Шучу, подробно отвечаю на все вопросы. Через час я выйду отсюда. Мне нужно продержаться всего один час.

— … ты же меня понимаешь? — снова спрашивает Дядьсаша.

— Да, я вас понимаю, — киваю я.

И я не вру. Да, я отлично его понимаю и разделяю все его благородные чувства. Я вообще безумно благодарен ему за этот день. Мать его, да я просто счастлив! Потому что я, наконец, понял, как именно я буду его убивать. Потому что Симбад — Фадеев.».

@

5 апреля, 2015 года, воскресенье, днём.

Ленинский проспект, дом 41/2, Москва.

Россия.

Андрей Исаев как раз устраивался на стуле напротив Александра Фадеева, когда Даниэль Кейд быстро преодолел мрачный туннель подземного пешеходного перехода, поднялся по ступеням в город и вышел на Ленинский проспект. Смесь ярких красок оживлённой московской улицы обрушилась на Даниэля вместе с яростным ароматом входящей в полную силу весны, но на лице мужчины не отражалось ничего, кроме раздражения. Подходя к «корветту», оставленному им на дублере проспекта ровно сорок минут назад, Даниэль огляделся. Его глаза блеснули, когда он заметил Макса Уоррена. Одетый в свитер из меланжевой пряжи и потёртые джинсы, Уоррен стоял, прислонившись спиной к стволу кривого тополя. Упираясь подошвой туфли в ажурную, окрашенную зелёным, решётку, Макс с мечтательной улыбкой смотрел на Еву, гуляющую по аллее с Деаком. «Моё последнее дело, а потом я, наконец, полечу к отцу», — сказал себе Даниэль. Он на мгновение прикрыл глаза, глубоко вздохнул, и через секунду его взгляд снова стал безмятежным.

— Привет, Макс. Что, нравится? — чуть насмешливо спросил Даниэль, подходя к Уоррену и кивая на чёрный, глянцевый, хищный «корветт».

— Привет, Кейд. Отвечу так: эта машина — очень. Ты — почти всегда. Этот ваш Деак — вообще никогда. А что касается Евы, то твоя приёмная дочь выросла и стала красавицей, — ответил Макс и пожал руку Даниэлю.

Действительно, Макс никогда не ладил с английской овчаркой Евы и не затруднялся это скрывать. Что касается Евы, то девочка искренне нравилась ему, хотя виделись они не часто — вернее, так же редко, как видятся взрослые люди со взрослыми детьми своих друзей: несколько раз в год, по случаю.

— Что-то жарко сегодня, — Макс подёргал себя за высокий ворот свитера от «Hackett». Эта престижная марка могла родиться только в Лондоне, на такой же престижной Savile Row Mayfair. — Ну, так зачем ты вытащил меня из дома, Кейд?

— Есть две темы, — безапелляционно заявил Даниэль. — Во-первых, — начал он, но запнулся, заметив, как узкие, чёрные брови Уоррена поползли вверх, а Макс с ироничным видом преувеличенно-медленно оглядел Даниэля.

— Прости, что перебиваю, но мне только сейчас в голову пришло, — насмешливо протянул Макс, — а ты знаешь, что ты — зануда? Всё-то у тебя по порядку, всё должно быть доведено до совершенства и до конца. Как русские говорят: «всё разложено по полочкам». Придирчивость к любым мелочам, копание в первопричинах… Даниэль, а тебе не хотелось хотя бы раз взять, да и наплевать на всё? Найти себе миленькую любовницу, уехать с ней в отпуск, оставить фирму на меня, а самому оторваться?

— Макс, я действительно спешу, — резко перебил Даниэль, неприятно поражённый меткой колкостью Макса. Довольный Уоррен усмехнулся, разглядывая мрачное лицо Кейда.

— Хорошо, Большой Босс, я тебя очень внимательно слушаю, — с невинной улыбкой кивнул Макс.

— Итак, есть две новости. Первая касается моей фирмы, вторая — моей родной дочери.

Теперь пришел черёд удивляться Уоррену:

— Какой «родной» дочери, Кейд? Я что-то не понял… Ведь Ева — это же твоя приёмная дочь? Или же где-то у тебя есть ещё одна дочь?

Даниэль смерил Макса неприязненным взглядом:

— Макс, у меня одна дочь, и это Ева. Ева — это моя родная кровь. К тому же она будущая наследница корпорации «Кейд Девелопмент». Так что повежливей.

Эффект, произведённый словами Даниэля, был ошеломляющим. Сначала Макс побледнел, потом перевёл ошарашенный взгляд на Еву.

— Знаешь, Даниэль, беру свои слова обратно, — медленно произнёс Макс и покачал головой, — нет, ты у нас не зануда. Ты — это сейф с секретом. За двадцать лет, что я знаю тебя, я привык ко многому, но то, что я услышал сейчас это — самое поразительное. Ты двадцать лет морочил мне и всем окружающим голову, рассказывая о том, что Ева — твоя приёмная дочь, названная в честь её крёстной… Мне даже страшно спрашивать, какие тайны ты ещё хранишь, — Макс усмехнулся. В голубых глазах Уоррена блеснул неприятный огонек. Даниэль сухо улыбнулся.

— Ну, продолжай, — поощрил он Макса, — договаривай до конца.

— А скажи мне, Даниэль, Эль — она как, в курсе, что Ева — твоя родная дочь? Прости за любопытство, но мне просто интересно, — с ехидцей спросил Уоррен. Даниэль сунул руки в карманы, обозревая Макса:

— Эль — в курс. Более того, она даже в курсе, что я женат на матери Евы.

— Ты женат? Ты? Ну, полный отпад… И как зовут эту женщину?

— Макс, а какая тебе, собственно говоря, разница? — Взгляд и тон Даниэля не предвещал ничего хорошего. Саркастичное выражение на лице Макса пропало, уступив место присущей ему спокойной отстранённости.

— Ты прав, Даниэль. Никакой, прости, — искренне извинился Уоррен. «Итак, — подумал он, — эта женщина умерла. Потому что какая женщина отпустит от себя дочь и мужа?». — Так что там не так с нашей фирмой?

— В компании ещё никто не знает, что глава «Кейд Девелопмент» умирает. У отца… в общем, у него атеросклероз коронарных артерий. Дэвид давно знал об этом и подготовился к такому исходу. Вчера Эль звонила мне сказать, что это всё же случилось. Сегодня я лечу в Лондон. Надеюсь, что ещё успею застать отца живым.

Макс помолчал и поморщился:

— Понятно… Слушай, Даниэль, прости за неуместное веселье. Понимаю, что ты подготовился, но… В общем, это прозвучит банально, но если тебе потребуется помощь, если я могу что-то сделать для тебя, то — ты знаешь, что можешь рассчитывать на меня.

— Спасибо, Макс, — кивнул Даниэль, — мне действительно понадобится твоя помощь. Как я сказал, через несколько часов у меня рейс. Я вернусь в Москву самое позднее, в среду. Я не хочу брать Еву в Лондон и оставлю её здесь: не хочу, чтобы моя дочь видела смерть и похороны Дэвида. Еве полгода назад и смерти Евангелины хватило… Но мне надо, чтобы пока меня не было в Москве, ты присмотрел за Евой.

На лице Макс появилось лёгкое недоумение.

— Хорошая мысль, Даниэль, — с едва уловимой, чисто-английской иронией кивнул Макс, — а как ты себе это представляешь? Мне что, перевезти Еву к себе? Или — самому переселиться в вашу квартиру? Или — о боже! — гулять вместо Евы с этой вашей собакой? Хотя нет, Кейд, прогулки с Деаком категорически исключены — говорю тебе прямо. Если только, конечно, ты не планируешь отдать меня на обед этой вашей зубастой овчарке, — Макс поднял на Даниэля голубые глаза. — Вообще-то, если честно, то я подумал, что ты попросишь меня взять на себя управление фирмой на эти дни, — признался Уоррен. Даниэль криво улыбнулся.

— Это само собой разумеется, — кивнул он. — А что касается Евы, то я тебя утешу: пёс Евы сожрёт даже меня, если я только попробую дать своей дочери затрещину… чего, признаться, мне иногда очень хочется. Но вообще-то сидеть рядом с Евой не надо: квартира под видеонаблюдением и постоянной охраной. К тому же со вторника у Евы начинаются занятия в институте. В институт и обратно её будет отвозить мой водитель. Его сын учится вместе с Евой, и я плачу за обучение этого мальчика. А поскольку водитель, как любой нормальный отец, сделает всё, чтобы его ребёнок не пострадал, то водитель не спустит с Евы глаз. Так что в этом плане я абсолютно спокоен.

— Тогда в чём заключается моя помощь? — спросил Макс.

— Дело в том, что Ева работает в «НОРДСТРЭМ» помощником того самого Дмитрия Кузнецова, на которого ты собрал данные, — сказал Даниэль. Макс округлил глаза. — Постой, не перебивай меня, — Даниэль упреждающе поднял руку. — Понедельник — последний рабочий день Евы в «НОРДСТРЭМ». И мне нужно, чтобы ты — лично ты! — в понедельник забрал Еву оттуда, а заодно и убедился, что она не заявится туда во вторник. И если только Ева во вторник или в среду попробует перешагнуть порог офиса «НОРДСТРЭМ», то вызывай охрану и немедленно звони мне. — Макс усмехнулся и кивнул. — И вторая просьба: ты — лично ты! — доставишь в аэропорт Еву, если ей всё-таки придётся вылететь ко мне в Лондон. Ты лично убедишься, что Ева села на тот рейс, на который я закажу ей билет. Ну что, сделаешь?

— Ну да. В этом нет ничего сложного. Вот только не понимаю: почему, если ты так серьёзно обеспокоен безопасностью Евы, то не приставишь к ней частную охрану?

— Да потому что моя дочь сделает всё, чтобы оставить охрану в дураках, — вздохнул Даниэль. — И в довершении всего устроит мне грандиозный скандал.

«А Эль, узнав, что я что-то скрываю, оторвет мне голову.»

— А ещё потому, что любого стража можно перекупить, да? — усмехнулся Уоррен.

— Да, и это тоже, — бесстрастно подтвердил Даниэль, — потому, что купить можно любого, и вопрос заключается только в цене. Так что пообещай мне, что ты сделаешь всё для безопасности моей дочери. И если тебе придётся везти Еву в аэропорт, не спускай с неё глаз и воспользуйся для поездки той машиной, которую я тебе выделю. — В голосе Кейда зазвенела сталь, а в глазах загорелся огонёк, и Макс на секунду задумался. Разумней всего было бы отказаться от поручения, но Макс твёрдо сказал:

— Да, Кейд. Для Евы я сделаю всё. Я тебе обещаю.

— Спасибо, Макс, — на мгновение лицо Даниэля расслабилось, и Уоррен увидел, как в его глазах промелькнули страх, уязвимость и неуверенность.

«А ведь дело куда как серьёзней, чем говорит мне Кейд. Он что-то подозревает», — подумал Макс, и эта догадка заставила его сердце забиться сильней.

— Даниэль, что происходит? Что такого случилось, о чём ты не говоришь мне? — Макс вонзил в лицо Даниэля зрачки, но момент был упущен, и Уоррен натолкнулся на маску обычной невозмутимости.

— А еще я хочу, чтобы в понедельник, после того, как Ева покинет «НОРДСТРЭМ», ты отменил соглашение на покупку кода у этой корпорации, — с нерушимым спокойствием произнёс Даниэль.

— Чего? — Макс повысил голос, и Даниэль невольно стрельнул глазами в сторону Евы. Но девочка была занята собакой, и ни на Макса, ни на отца внимания не обращала.

— Ты чего так взбесился? — Даниэль разглядывал глаза Макса, белые от бешенства. — Не ори, я не глухой.

— Что за новые игры? — понизил голос Макс. — Во что ты играешь? Кейд, что опять за выходки? Ты же знаешь, что я готовил этот контракт. Именно я добивался того, чтобы наша фирма получила самые выгодные условия. Мы уже заплатили первый взнос за бета-версию кода «НОРДСТРЭМ», который — и это признают все! — безупречен. Он идеален и обеспечит активам нашей фирмы стопроцентную защиту. Так ради чего мы должны отказываться от контракта и дарить аванс «НОРДСТРЭМ»?

— Считай, что мне так надо, — невозмутимо ответил Кейд.

— Тебе надо? Тебе? Нет, я с тобой точно спячу… Ладно, Большой Босс, дьявол тебя раздери, тогда давай по-другому. Итак, какие у тебя конкретные причины, чтобы отказаться от контракта? — Уоррен был в ярости.

— Не могу сказать.

— Не можешь — или не хочешь?

— Не могу и не хочу, — Даниэль поглядел на часы. — Слушай, Макс, извини, но у меня нет времени. Я в аэропорт опаздываю.

— У тебя нет времени? Ты в аэропорт опаздываешь? Знаешь, что, Даниэль, а катись-ка ты к чёрту… Да, я обещаю: я сделаю всё, о чем ты попросил, для твоей дочери — это даже не обсуждается. Но, как твой заместитель, я против аннулирования контракта с «НОРДСТРЭМ». И, если придётся, то я лично переговорю с Эль. Она старше тебя по должности и — уж поверь мне! — она поддержит моё решение.

— Нет, с Эль ты разговаривать не будешь, — тем же ровным, спокойным голосом произнёс Даниэль. Зрачки Макса сузились:

— Да ну? Ты что же, дашь мне в зубы?

— Идея хорошая, но абсолютно бесперспективная, — усмехнулся Даниэль. — Потому что даже если ты поговоришь с Эль, ты ничего не добьёшься.

— Да-а? И почему, позволь тебя спросить?

— Потому что вот уже год, как именно мне принадлежит контрольный пакет акций «Кейд Девелопмент». И по завещанию Дэвида — это я, а не Эль, наследую весь его бизнес…

Между мужчинами повисла пауза. Осмысливая сказанное, Макс глядел в непроницаемое лицо Даниэля. Но, в отличие от Кейда, который остро впитывал и звуки, и эмоции своего собеседника, Уоррену казалось, что Даниэль топит его в звенящей тишине. И это безмолвие отодвигало от Макса и шорох листвы, и лай собаки, и весёлый голос Евы. Истина открывалась Максу во всей своей простоте. Итак, владельцем корпорации уже год как был Даниэль. Именно он принимал всё решения. И хотя Даниэль создавал видимость, что выполняет распоряжения своей сестры — это Эль была при нём. «Итак, брат с сестрой всё-таки нашли общий язык и даже разделили роли: Эль — хороший полицейский, Даниэль — плохой, — с горькой усмешкой подумал Макс. — Нечего сказать, ловко».

— Вот чёрт… слушай, Даниэль, извини. Я не знал. Но я не хочу, чтобы «Кейд-Москва» … — Уоррен попытался зайти с другой стороны, но Даниэль покачал головой.

— Давай поставим все точки над «i», Макс, чтобы больше никогда не возвращаться к этому. — Кейд говорил устало и даже как будто нехотя. Но его жёсткий взгляд не оставлял и места для двусмысленности. — Я ценю тебя, Макс. Я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. Я признателен тебе за то, что ты все эти годы был рядом. Я благодарен за то, что ты бросил всё и уехал со мной сюда, чтобы поддержать меня. — Даниэль на мгновение запнулся. Теперь ему предстояло сказать самое сложное. — Макс, — позвал он, — пойми: даже если бы ты был моим братом, то я сказал бы тебе то же самое, в чём признаюсь сейчас. Я готов помочь тебе создать свой собственный бизнес. Я могу предложить тебе самую высокую из всех возможных позиций в любом филиале «Кейд Девелопмент». Но эта фирма принадлежит мне. А после меня всё перейдёт к Еве. Ну, или к её ребенку. Или — к её мужу, если этого захочет сама Ева. И здесь нет места третьим. Ты понимаешь меня?

— Да, я тебя понял. Друг ли я тебе.… или брат, — усмехнулся Макс, — но, в любом случае, я — по боку. А как же Эль? — с холодной иронией осведомился Макс. — Что будет с ней?

Не сводя глаз с Уоррена, Даниэль бесстрастно ответил:

— А с Эль мы как-нибудь разберёмся. Потому что Эль очень давно знает и разделяет мою точку зрения, что в семейном бизнесе не бывает ни друзей, ни родственников. В бизнесе всегда есть владелец, босс, наниматель — и тот, кого нанимают. Босс здесь я. А Эль, при всем её хорошем к тебе отношении, в итоге всё равно сделает так, как я скажу ей. Потому что во главу угла я всегда буду ставить только интересы Евы. А ты — при всём моём к тебе уважении — ты всего лишь мой наёмный сотрудник. — Даниэль говорил правду, но эта азбучная истина убивала Уоррена наповал. — Прости, Макс, если я разочаровал тебя, но подписание контракта с «НОРДСТРЭМ» придётся отменить под любым разумным предлогом. Придумай сам, что сказать Кузнецову. А этот «корветт», который так тебе понравился, — и Даниэль указал на машину, — моя тебе компенсация за потраченные тобой время и усилия. Прошу тебя лишь об одном: используй эту машину для того, чтобы отвезти Еву в аэропорт. Автомобиль оборудован GPS-контроллером. Эта машина обошлась мне в шестьдесят тысяч долларов, потому что я действительно очень благодарен тебе. Но я надеюсь, что теперь мы в расчёте. И это — всё…

Макс дернулся так, словно Даниэль ударил его. Но Кейд остался стоять, как стоял, глядя спокойно и уверенно. Даниэль снова покупал лояльность Макса, как много лет назад сумел купить его преданность — как всегда покупал его интересы, интеллект и привязанность. И Макс подумал, что Даниэль Кейд давным-давно сломал его и переделал на свой лад, действуя весьма эффективным способом: сначала манил блеском надежды, а потом безжалостно ломал о правду, которая была тем свирепей, чем честней.

Макс отвернулся от Даниэля. Прошла минута, другая, но Даниэль не торопил Макса — он терпеливо ждал, когда Макс сам примет решение. «Макс всегда знал, в чём его выгода, и он справится с обидой», — думал Кейд. И Макс повернулся к нему.

— Ладно, твоя взяла, — вздохнул побеждённый Уоррен. — Что касается моей карьеры в «Кейд Девелопмент», то я ещё подумаю, оставаться ли здесь после того, что услышал сейчас… А что касается «корветта», то — так и быть, давай сюда ключи. Ты же знаешь, что я просто не в силах отказаться от такой машины. — Уоррен протянул ладонь. Даниэль аккуратно вложил брелок в руку Макса:

— Документы на машину на переднем сидении. Страховку вечером привезет тебе Лена. И последняя просьба…

— Так, и что на этот раз?

— Пока меня здесь не будет, уж будь так любезен, аккуратно закончи свой служебный роман с моей секретаршей. Потому что я не хочу потом, когда ты вытрешь об неё ноги, выгонять её из своей фирмы, — тихо попросил Кейд.

— А ты, стало быть, в курсе? — прищурился Макс. Даниэль кивнул. — Понятно… И как давно?

— С самого начала.

— И чем таким, позволь спросить, мы себя выдали?

— У нас в офисе кое-где скрытые камеры видеонаблюдения стоят. Прости, но я вас видел.

— Ну ты даешь, Большой Босс: всё под контролем… Ладно, как скажешь, мамочка, — Макс фыркнул. Даниэль смущённо взъерошил волосы, ставя точку в неприятном ему разговоре. Макс тем временем весело подбросил на ладони ключ от «корветта». — А кстати, ты как в аэропорт поедешь, Кейд? Подвезти тебя? Я могу.

— Сейчас мой водитель подъедет. Вот он, — и Даниэль указал на серебристый «кадиллак», подъезжающий к «корветту».

— Да? Ну, ладно. Спасибо за подарок и хорошего тебе полёта. Возвращайся побыстрей. И, пожалуйста, передай мои соболезнования Эль. Я потом сам позвоню ей, но пока не хочу беспокоить её. Если что-то понадобится, позвони мне. А насчет Евы и кода «НОРДСТРЭМ» не переживай. Я всё сделаю правильно.

Попрощавшись с Даниэлем, Макс повернулся к нему спиной и отправился к своему дому. «Чёртов Кейд, — думал Макс. — Убить тебя мало…». И всё же встреча с Даниэлем закончилась для Макса лучше, чем он ожидал. И дело было вовсе не в дорогой машине. «Спасибо за доверие, Большой Босс, — язвительно думал Уоррен, — потому что я всё равно получу код «НОРДСТРЭМ» и защищу нашу фирму».

Глядя на приятеля, скрывающего в тёмной арке дома, Даниэль задумчиво пригладил волосы. Потом подозвал Еву, открыл дверь машины, подождал, пока дочь с Деаком не разместятся на заднем сидении, и сел рядом с ними. Водитель нажал на газ. «Кадиллак» плавно тронулся с места. Набирая скорость, серебристый, мощный, как снаряд, автомобиль влился в поток машин и направился в сторону аэропорта «Домодедово». Сидя на заднем сидении, Даниэль грустно смотрел на оживлённую Еву. Не подозревавшая о настоящих причинах, побудивших её отца лететь без неё в Лондон, Ева с азартом стучала пальцами по клавиатуре iPhone. Даниэль осторожно пододвинулся ближе и рассмотрел знакомые иконки Facebook-Чат, никнейм «7~» и фотографию какого-то мальчишки. На вид юноше было лет двадцать-двадцать пять: удивительно гармоничные черты лица, улыбчивые глаза и ослепительная белоснежная улыбка. Оценив свои впечатления, Даниэль решил, что мальчишка ему понравился. «Такой может положить свою гордость к ногам девушки, не потеряв при этом ни лица, ни характера», — подумал Даниэль и поинтересовался у Евы:

— Детка, это кто?

Ева подняла встревоженный взгляд на отца:

— Так. Просто один мой приятель. Друг из соцсети. Он англичанин. Русский учит. А мне помогает с маркетинговыми материалами на английском.

— И как его зовут?

— Не скажу. Не обижайся, папа, но — пока не скажу. Тем более, что мы с ним вряд ли когда-нибудь увидимся. Просто он — очень хороший. Правда, поверь мне…

Даниэль поискал подробности в глазах дочери, но Ева нахохлилась и снова уткнулась в iPhone. Вздохнув, Даниэль посчитал за лучшее промолчать. К тому же, переписка в социальных сетях не казалась ему чем-то из ряда вон выходящим. Рядом громко и завистливо вздохнул Деак.

— Что, ревнуешь хозяйку, лучший в мире охранник? — Даниэль, потрепал пса по голове и мысленно попросил прощение у Макса. Даниэлю было, за что извиняться. Перед тем, как отдать Уоррену «корветт» с серийным контроллером, Даниэль приказал вмонтировать в машину ещё одну микросхему. Подобное оборудование стояло и в «кадиллаке». Хитроумное устройство, созданное наподобие GPS-маркера, позволяло Даниэлю наблюдать за всеми перемещениями этих автомобилей, а заодно прослушивать и записывать все ведущиеся в них разговоры.

«Доверяй, но проверяй. Я доверяю Максу, но мы живём не в Стране Чудес. И мой жизненный опыт подсказывает, что безопасность не даётся по праву рождения ни нам, ни нашим детям.»

— Ева…

— Да?

— Включи в своём iPhone функцию «геолокации». Пока меня не будет, я хочу знать, где ты.

— Хорошо, папа.

@

6 апреля 2015 года, воскресенье, вечером.

Лондон Бридж Госпиталь, Тули Стрит, Лондон.

Великобритания.

В белой больничной палате умирал Дэвид Кейд. Работали медицинские приборы, снимая последние показатели его жизни. На стене тикали обрамлённые в белый пластиковый круг часы, отмеряя последние минуты. В воздухе неуловимо присутствовал запах смерти. На маленькой кушетке всего полчаса назад уснула измученная Эль, не отходившая от отца двое суток. Но сон оказался сильней и всё-таки сморил её. Мив-Шер посмотрела на забывшуюся во сне дочь, смахнула с глаз слёзы и стиснула в смуглой руке обточившуюся до прозрачности руку мужа.

— Дэвид, пожалуйста, не уходи, — прошептала Мив-Шер. Кровь, прилившая к её сердцу, ускорила его толчки и сделала обжигающим прикосновение пальцев. И Дэвид очнулся. С трудом, но он приоткрыл рыжие ресницы. «Глаза Cherie напоминают янтарь, плавающий в воде, — наблюдая за Мив-Шер, подумал он, — даже её печаль красива».

— Привет, Cherie, — еле слышно прошептал Дэвид.

— Дэвид, ты пришёл в себя, — обрадовалась Мив-Шер, — сейчас я разбужу Эль. И Дани будет здесь с минуты на минуту. Его самолет приземлился полчаса назад, и он едет сюда, в больницу. — Мив-Шер сделала движение, чтобы встать, но Дэвид удержал женщину.

— Нет, Cherie, ты останешься там, где ты есть, — произнёс он. — Не буди Эль, пусть спит. Я не хочу, чтобы она видела мою смерть. И я очень надеюсь, что Дани тоже её не увидит… Знаешь, когда молодые с тоской провожают стариков — в этом есть что-то неправильное. Молодость должна отпускать старость с лёгкостью. Две-три слезы — этого более, чем достаточно. А ты, Cherie, лучше послушай меня. Представляешь, мне снился ангел. И этот ангел дал мне совсем немного времени, чтобы я смог вернуться и попросить тебя об одном одолжении.

— Ангел? Какой ангел, милый? — Мив-Шер показалось, что Дэвид бредит, но мужчина смотрел на женщину ясными зелёными глазами. Бледные губы Дэвида насмешливо дрогнули, брови поползли вверх. В глазах появилось знакомое Мив-Шер упрямое выражение.

— Не пугайся, Cherie, я пока ещё в своём уме. — Дэвид попытался усмехнуться, но это была лишь слабая тень его улыбки, и Мив-Шер всхлипнула. — Ну перестань, ну не плачь… Знаешь, мне снилась Евангелина. Помнишь, я ещё рассказывал тебе о ней? — Мив-Шер кивнула. — Так вот, она пришла за мной. И она со мной разговаривала. Попросила завершить неисполненное. Помнишь то свидетельство о рождении Эль? Пожалуйста, отдай его моим детям… Я хочу, чтобы именно ты всё рассказала Эль и Дани. Необходимость лгать детям всегда меня расстраивала. И теперь, когда Ева выросла, а Эль и Дани по-прежнему вместе, я хочу, чтоб все тайны разрушились.

— Но… но Ева не примет правду. Это же перевернёт всё, — попробовала возразить Мив-Шер. Дэвид кивнул:

— Вот именно. Это всё изменит, но это и позволит Эль и Дани жить настоящей жизнью. Хватит тайн… Пообещай мне, Cherie, что ты исполнишь мою последнюю просьбу.

— Хорошо, Дэвид. Я сделаю, как ты хочешь, — прошептала Мив-Шер. Женщина вообще была готова сказать всё, что угодно, лишь бы Дэвид остался с ней, но тот упрямо сдвинул рыжие брови:

— Нет, не так. Ты должна пообещать. Ты никогда не нарушала своего слова. Значит, сдержишь и это… Давай, Cherie, я жду. — Пальцы Дэвида дрогнули, он попытался сжать хрупкую руку Мив-Шер.

— Хорошо, Дэвид, — сдалась та, — я тебе обещаю.

Дэвид с удовлетворением кивнул:

— Спасибо, детка. Вот теперь я уйду спокойно.

Дэвид замолчал. Мив-Шер смотрела в его глаза. Тишина — как и много лет назад, когда они были молоды и встретились в прекрасной Александрии — окружила их, и каждый из них подумал о том, что будет, когда красный закат обратится в ночь, и им придётся проститься. В порыве невыразимой тоски Мив-Шер судорожно прижала холодеющую ладонь Дэвида к своим губам:

— Пожалуйста, прости меня, милый.

— За что? — удивился тот.

— За то, что я солгала тебе в тот день, когда сказала, что не смогу полюбить тебя. Я же влюбилась в тебя в тот самый день, когда ты впервые назвал меня Cherie. Я так на тебя разозлилась… Ты даже не представляешь себе, как я тогда испугалась и разозлилась.

— Да ладно тебе, — с трудом улыбнулся Дэвид. — Я виноват перед тобой не меньше, Cherie. Я тоже тебя обманывал.

Мив-Шер подняла на мужа заплаканные глаза:

— Что? Когда? — не поняла она.

— Ну, когда ты сказала, что ты меня не полюбишь. Так вот, я тогда не поверил тебе ни на минуту. Я знал, что ты будешь моей: твои губы лгали, а вот глаза сказали мне правду.

Мив-Шер всхлипнула и соскользнула на пол. Опустилась на колени. Её хрупкие руки сжали седую голову Дэвида.

— Как я буду жить без тебя, скажи? — дрожа от муки, шептала и плакала женщина.

— Ну, всё еще будет хорошо, — угасая, ответил Дэвид. Слова он произносил совсем тихо. Речь удавалась ему уже с трудом, но Дэвид знал: пока он дышит, он не оставит свою Cherie в безмолвии тишины. — Когда я уйду, пожалуйста, не плачь обо мне… Бог подарит тебе еще много счастливых дней. Распорядись ими с умом… Найди своего брата… Помирись с ним. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть… — Дэвид помолчал. — А ты знаешь, Cherie, почему я стал архитектором? — Мив-Шер покачала головой. — Просто у меня всегда дух захватывало при мысли о том, что из камня, стекла и бетона можно создавать музыку. Я всегда мечтал, чтобы созданное мной пережило меня… И вот теперь, когда моя мечта почти совсем исполнилась, я хочу сказать тебе… когда ты будешь глядеть в небо, то думай о том, что я вернулся в свой дом… А я буду верить, что ты — когда-нибудь, когда пройдет еще очень много счастливых для тебя лет — однажды тоже захочешь быть там со мною… Я люблю тебя навсегда, Cherie — я тебе обещаю.

Дэвид так и умер с улыбкой. Обнимая тело, которое покинула душа, Мив-Шер не сразу почувствовала сильные руки Даниэля.

— Мама, встань… Мама, очнись… Мама, не плачь, пожалуйста. Что с отцом? Ему плохо? Я сейчас, только позову доктора, и… — Даниэль крепко прижимал мать к груди, но его глаза смотрели только на Дэвида.

— Ничего не надо, — прошептала Мив-Шер, прячась в надёжных объятиях сына, — Дэвид ушёл… Его последняя мысль была о тебе, и об Эль. Он так любил вас… Я так перед тобой виновата, Дани… Я думала, я потеряла тебя навсегда. И только Дэвид всегда говорил, что ты ко мне вернёшься… И вот теперь, когда Дэвид ушёл, я обрела тебя, и ты… — Мив-Шер застыла, так и не окончив фразы. Пожилая, ещё красивая женщина увидела, как вцепившись в больничную кушетку, с ужасом смотрит на Даниэля белая, как стена, Эль. Перехватив испуганный взгляд дочери, Мив-Шер посмотрела в лицо Даниэля и громко застонала. В глазах сына — мужчины, которого ничто не могло сломить — мать впервые увидела слёзы.

Глава 5. День пятый

«Любовь и ненависть — движения маятника души. Остановка — смерть».

(Сергей Кормин)

@

6 апреля 2015 года, ночь с воскресенья на понедельник.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №3.

«23:35. Пока ещё воскресенье. Идёт дождь. Сижу дома, на полу. Рядом iPad с зацикленным плейлистом (Джаред Лето с его «Hurricane» и «War») и бутылка односолодового «Glenkinchie», которую я медленно добиваю прямо из горла. Кто-то звонит на мобильный, но я не двигаюсь. Сейчас мне всё равно. Я не хочу никого ни слышать, ни видеть.

Кручу в пальцах шахматную фигурку белой королевы. Когда-то она принадлежала моему отцу. И я думаю, что уже через несколько часов всё будет кончено, и моя месть свершится. Если честно, то я рад этому — и не рад. Сейчас, оглядываясь назад, я хорошо понимаю, что если моим самым большим пороком было распутство, то моим самым большим достоинством были сыновий долг и умение держать своё слово. И вот теперь я должен выбирать между словом и долгом. Долг сына перед отцом — что это такое? У меня есть всего несколько воспоминаний об отце — и много лет, которые я прожил, зная, что рядом со мной есть наставник — человек, которому я обязан за всё хорошее. Этим человеком был для меня дядя Саша Фадеев. Шестнадцать лет назад, выполняя свой долг перед отцом и перед тем, кто вложил в меня всю свою душу, я поклялся найти того, кто довел до самоубийства моего отца. Папа был лучшим другом Дядьсаши. Шестнадцать долгих лет я искал убийцу, но все мои поиски и расспросы заканчивались одним: «Уважаемый господин Исаев, на Ваш запрос за номером… от… сообщаем, что, по имеющейся у нас информации, Ваш отец пропал без вести 11 сентября 1999 года». Но я никому не верил, потому что чувствовал, знал: мне навязывают придуманную кем-то ложь. По чьей—то злой воле меня искусно обносят стеной молчания. И я продолжал упрямо искать правду. Год назад моё желание исполнилось. В тот день я нашёл в сейфе матери капсулу с гравировкой «СИМБАД Альфа». Зная, что слово «SIMBAD» — имя Дядьсаши в его электронной почте, я собирался вернуть владельцу детективного агентства «Альфа» его пропажу. Но оболочка капсулы была нарушена, нарез сошёл, и я увидел начинку. На записке стояли инициалы моей матери: «С.И.» — Светлана Исаева. Это насторожило меня, я вытащил свёрнутое письмо и прочитал его. В двух словах, Фадеев, человек, которому я доверял на столько, на сколько это вообще для меня возможно, признавался моей матери, что он её любит и поэтому рано или поздно уберёт с дороги своего извечного соперника — моего отца. Своего лучшего друга…

Простая истина, кратко и честно изложенная в письме, стала моей эпитафией, а капсула — не подарком, а гробом. Никому ничего не сказав, я забрал с собой капсулу. Выйдя от матери, я сел в машину, подумал и поехал во «Внуково». Я помнил, что в свой последний рейс мой отец уходил именно оттуда. Поставив автомобиль рядом с лётным полем на Киевском шоссе, я лёг на капот машины. Всю ночь я лежал и смотрел, как взлетают и садятся самолёты. Как и мой отец, они жили на грани касп — точки невозвращения. Я глядел в небо и пытался понять, как мог Фадеев, предавший моего отца, продолжать с этим жить. Дышать. Ходить. И мне улыбаться. Я лежал на капоте и, ждал, что выберет моя душа, метавшаяся между двумя сильнейшими чувствами — привязанностью, которую я все ещё чувствовал к Фадееву и ненавистью, которую я испытывал к нему. Когда пришёл рассвет, любовь умерла, а ненависть победила. В ту самую длинную в моей жизни ночь я прошёл все круги ада. Сначала это было элементарное человеческое сопротивление тому, что не хотело принимать моё сердце. Но, сопоставив факты и убедившись в том, что Фадеев действительно мог быть убийцей, я ощутил скорбь по утерянному мной миру. «За что?» и «почему?», задавал я себе вопросы, на которые мало кому из живущих на этой земле удалось получить ответы. Потом ко мне пришло понимание, что я никогда не смирюсь и не прощу убийцу, даже если он умрёт, стоя на коленях у моих ног. Именно в тот миг я и возненавидел свой шрам: ведь теперь, рядом с памятью о дочери, вставало ещё одно воспоминание — своей жизнью я обязан убийце отца. Ну что ж, я принял и это…

И я отправился домой. Переступив порог квартиры, я достал бутылку (как теперь), сел на пол (как сейчас) и начал продумывать план мести. Довольно быстро осознав, что я ни при каких обстоятельствах не смогу поднять руку на маму, я просто вычеркнул её из своей жизни. А что касается Фадеева, то для него у меня была припасена целая куча вариантов. Я мог подстроить ему аварию. Мог его пристрелить. Мог избить до смерти. Мог вколоть ему чистый калий и вызвать смертельный сердечный спазм. Я мог убить его быстро, и я мог убить его медленно. Я мог всё. Но я ничего не мог, потому что ничего из этого мне не подходило. По моей личной переписи, Фадеев был почётным гражданином ада. И все те казни, что я придумывал ему, было не равнозначным тому, что испытал мой отец перед тем, как свести счёты с жизнью. Если разобраться, Фадеев не просто украл у моего отца мою мать — он украл у него сына. Он приручил меня. Он предал моего отца. И меня он тоже предал. И вот тогда я понял, что меня устроит только один вариант: Фадеев перед смертью должен будет пережить то же, что и мой отец. Я хотел разрушить жизнь Фадеева так, чтобы он, сам обрывая её, увидел в смерти своё спасение. И я целый год искал способ, как этого достичь. Целый год я не жил, а шёл по минному полю. И весь год ненависть точила меня изнутри, как червь. Эта ненависть ела меня день за днём, каждый час, каждую минуту. Каждый раз, когда я видел своё плечо с меткой Симбада, я шёл на дно. Эта ненависть изуродовала меня до того, что я сам себя перестал узнавать в зеркале. Чтобы выжить и не выдать себя, я нацепил на себя маску шута-шалопая и избавился от всех эмоций. Остались лишь пустая клоунада и подпитывающая меня злость — неподдельная, настоящая.

Спасала меня лишь одно: работа, которой я дорожу и которую я умею делать. А что касается мести, то в какой-то момент моё желание отомстить стало очень походить на желание освободиться. Моё терпение было уже на исходе, когда вчера Фадеев сам рассказал мне, что может его убить. И на меня снизошло откровение. Я понял, как будет выстроена моя вендетта и что станет возмездием. А ещё я осознал, какую боль испытал Иуда, самый первый предатель Учителя на земле, перед тем, как повеситься на осине. «Uragiri wa boku no namae wo shitteiru», — однажды прочитал я у Хотару. Переводится это так: «Предательство готовилось узнать моё имя». Абсолютно корректно, если учесть, что до этого низость и я были не знакомы. Подлость никогда не жила в моей крови. Но, дав Фадееву обещание, которое я не собирался исполнять, я сам определил свой выбор.

И теперь я должен буду играть грязно и быстро. Итак, шестнадцать лет назад Фадеев отнял у меня отца. Я решил отнять у него его сына. Фадеев фактически убил моего отца, чтобы получить мою мать. Я решил получить женщину, которой до самозабвения дорожил его Митя. Так на шахматном поле моей мести выстроилась простая, идеальная комбинация: я — чёрная ладья, и белый ферзь — королева. Королевой для меня была только Ира Самойлова. Исчезая под моим ударом, она потащила бы за собой на дно и сына Фадеева. Узнав, за что я сделал с его Ирой такое, Кузнецов никогда бы не простил этого своему отцу. Что Фадеев потом мог сделать мне — мне было всё равно… В общем и целом, это был просто отличный план. В нём всё было идеально, кроме одного: я до сих пор никак не могу уговорить себя использовать Иру. Я сто тысяч раз повторил себе, что мы с ней — чужие люди, которые однажды просто встретились, вот и всё. Я двести тысяч раз сказал себе: ты ей ничего не должен. Беда была в том, что я обещал защищать её. И дал я это обещание не Фадееву вчера — и не себе, когда шесть лет назад пришел за ней на «Алексеевскую». Это произошло тогда, когда я «ломал» другую женщину. Так неужели Бог Истины решил вернуть мне старый должок, числящийся за Самойловой?

Сижу на полу и разглядываю эмалевую королеву. Сейчас эта шахматная фигурка напоминает мне не столько о моём отце, сколько об Ире Самойловой. Когда-то эта женщина была моим наваждением и единственной моей слабостью. Это ей я обязан самой большой нежностью, которую я испытал к женщине, и самыми мучительными переживаниями. Это её взгляд вытянул меня из небытия вины за смерть маленькой девочки. Это к ней я шёл за прощением, когда Таня Кэрри увезла мою дочь, чтобы похоронить её. Тогда мне казалось, что глаза Самойловой из той редкой породы, что лгать не умеют. Эти глаза невозможно забыть, если хоть раз заглянуть в их глубины. Я столько лет искал ту же искренность, которую видел в её глазах, когда в первый раз поцеловал её. Я не нашёл этого взгляда ни у кого. Ни разу почему-то не видел… Я не нашёл этого взгляда и в прошлый четверг, когда на Ламбетском мосту смотрел в «волчьи» глаза Самойловой. Время неуловимо изменило её, сгладив детскую остроту черт и хрупкость детского образа. Годы сделали её изысканней, но они отняли у неё то главное, что мне так в ней нравилось — тепло. Нежность. Слабость. Податливость её взгляда. Всё, что я помнил, ушло из её души. Осталось только красивое, холодное лицо женщины, хорошо знающей себе цену. Окей, но вчера ставки изменились, и теперь цену Самойловой назначу я. И, какой бы эта цена ни была низкой, Ире придётся принять её. Я давно перестал быть хорошим парнем. Мне просто некогда было быть им. Меня убивали. Я пережил смерть. Я узнал, что такое подлость. Мои идеалы разбились и стали прахом и пеплом. Я видел ангелов, сброшенных в ад, и бесов, стремящихся в небо. Я многое видел и многое узнал. А что до Самойловой, то и она, судя по всему, тоже времени зря не теряла. Например, отлично выучила, как за пару минут сделать ничто из мужчины.

Ну, а я зато узнал, что растлить можно любую. И, на мой взгляд, теперь Самойлова и я — две стороны одной фальшивой медали. Она водит за нос в социальных сетях. Я — но в реальности — делаю то же самое. Она и я — мы стремимся показать людям то, чем мы не являемся на самом деле. Но все мои мысли и вся моя суть — в моём «Живом журнале». И если следовать этой логике, то в «секретных» досках Самойловой тоже может кое-что обнаружится. Например, какая-нибудь пошлость и грязь — ведь Самойлова ничем не лучше меня. И, между прочим, проверить мою догадку можно прямо сейчас: стоит всего лишь просмотреть её «секретные» доски на «Pinterest». Так что меня останавливает? Моё отношение к ней? Ха! Моё чистоплюйство дурацкое? Да гори оно ясным пламенем. К тому же, в конце-то концов, имеет Самойлова право получить удовольствие в постели со мной? И кстати, это даже не вопрос, потому что в данном конкретном случае я абсолютно честно готов предоставить будущей экс-королеве любые секс-услуги. Как шлюха, я вообще готов на всё, лишь бы отомстить Симбаду.

«Вот кем я стал, Ира. А теперь ты расскажи мне, какой ты стала.» Хватаю iPad, выключаю музыку, и, не давая себе передумать, выхожу на «Pinterest». Быстро ищу знакомый никнейм «IF». Нахожу, и совершенно по-подлому ввожу код Интерпола, который через минуту взломает все тайные доски Самойловой. Проходит десять секунд — ключ подобран — и я их открываю… Смотрю — и глазам своим не верю. Я много чего ожидал, но что б такое… Минуты две ошарашенно таращусь в iPad, потом начинаю хохотать. Захлёбываясь пьяным смехом, хватаю бутылку и жадно глотаю виски прямо из горла. Подавившись «Glenkinchie», который сжёг мне и нёбо, и гортань, поднимаю глаза и вижу своё изломанное лицо в стеклянной двери балкона. На улице идёт дождь, а по моему искривлённому хохотом лицу сбегают вниз дождевые дорожки. Серебряная мишура, сотканная из капель дождя. Но мне почему-то кажется, что это не дождь, а — слёзы, и что плачу это я, а не моё отражение. «Самойлова-то, может, и стерва. А вот ты… ты… ТЫ!», — и я снова начинаю хохотать, рыдая от пьяного смеха. Ещё бы: вскрыв «секретную» доску Иры, я был готов ко всему. Не ожидал я лишь одного — увидеть там всего один-единственный «пин» -GIF[13] с изображением звёздного неба и надписью:

«Настоящая любовь — это то, что не проходит вечно.»

Вот так. Оказывается, стерва умеет любить и у стервы есть сердце. Ну что ж, повезло её Мите. Я уничтожен, и я растоптан: Ира данным-давно меня стёрла. А я-то всё думал: трогать её — не трогать… «Ну ладно, стерва, завтра сыграем с тобой в одну игру. Попробуй у меня выиграть!» Вскакиваю, и, как хромая утка, сбивая по пути все углы, судорожно ищу ключи от квартиры. Не хочу быть больше один — не могу. Сейчас мне нужна любая — да кто угодно! — кто поможет мне забыть всё, немедленно и сразу. Спотыкаюсь, но успеваю ухватиться за висящий на вешалке пиджак. Каким-то чудом в него влезаю и попутно соображаю, что нужно захватить деньги и телефон. Вываливаюсь из квартиры. Последнее, что приходит мне в голову, когда я ловлю такси и называю адрес, так это мысль о том, когда же всё в моей жизни пошло не так? — не так… «Кто меня так обидел?»».

@

6 апреля 2015 года, понедельник, утром.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №4

«On and on the rain will fall

Like tears from a star,

On and on the rain will say

How fragile we are[14]»

Господибожемой… Где я?

С трудом разлепляю ресницы, и первое, что вижу — вот сюрприз—то! — свою Наташу. Терентьева уютно устроилась у меня на груди, одетая в какой-то кукольный, кружевной (и довольно пошлый) халатик. Оглядываюсь вокруг и узнаю знакомые пределы спальни, устроенной Терентьевой в стиле дорогого борделя. Схожесть с glamour-лупанарием дополняет тот факт, что Наташа, её орущий голосом Стинга iPad и я — мы, как ménage à trois, лежим на одной кровати. Прекрасное начало дня, что и говорить… Я непроизвольно морщусь.

— Привет, Наташ, — сиплю я. — Я тут какими судьбами?

— Доброе утро и тебе, милый, — игриво смеётся Терентьева (улыбка белозубая, хоть «Colgate» продавай) и игриво проводит пальцем по моей щеке. Потом тянется к моему правому плечу. Я немедленно перехватываю её руку. Ненавижу этот её интимный жест. Меня злит одна только мысль о моём шраме. Сажусь и, отгоняя первый, так некстати прилетевший ко мне вертолет, начинаю исследовать своё внутреннее содержание. Итак, во мне плещутся «Glenkinchie» (виски, ага, я его дома пил), сладкая сливочная дрянь («Baileys» — любимый ликёр Наташи) и что-то ещё, от чего у меня невыносимо болит голова.

— Наташ, у тебя «пенталгин» есть? — «Ну и голос у меня: точно кто по стеклу ногтем водит».

— Сейчас найду, солнышко, — Наташа мотыльком вспархивает с кровати и бабочкой несётся на кухню. А я, пользуясь её отсутствием, рассматриваю свой фасад (на мне чёрная футболка с красноречивой надписью «I scare normal people[15]» и серые, драные джинсы). Оглядываюсь вокруг и вижу свой новый чёрный пиджак от «Bottega Veneta», который аккуратно висит на спинке кровати, а рядом с ним стоят на полу мои любимые серые чукка.

«Так, значит, это я в таком виде из дома сбежал… похоже, куда-то „мылился“. А куда?»

— На, пей, солнышко, — Наташа заботливо держит стакан с водой и зелёную таблетку-«торпеду».

— Спасибо, — благодарно принимаю подношение я. — Наташ, а во сколько я к тебе вчера завалился?

Весьма довольная собой Терентьева тут же забирается на кровать. Укладывается на бочок и опирается головой на руку.

— Часа в два ночи. Считай, что сегодня, — Наташа улыбается, — причем, ты приехал не один.

— А с кем? — и я пугливо оглядываюсь.

— А с бутылкой «Carte Blanche».

— А, ну тогда всё понятно…

Ещё бы мне не понятно. Итак, вчера я, вместо того, чтобы в собственном доме эстетично предаться греху пьянства, сорвался и поехал в любимый бар, чтобы подснять там кого-нибудь. Но, очевидно, передумал, купил шампанское и поехал к Терентьевой. А Наташа, как обычно, меня приняла… Ну, я и сволочь.

— Наташ…

— Что, солнышко?

— Второй вопрос: мы переспали?

— Да уже лет шесть назад, как переспали, — смеётся Терентьева. — И сейчас ещё спим.

— Вчера? — уточняю я.

— Нет, вчера мы не переспали: ты на это был не способен. А что, ты уже хочешь?

И тут у меня вылетает:

— Ни под каким видом!

— Что-что? — брови Терентьевой немедленно взлетают вверх, и она надувает губки. Пару дней назад меня очень возбуждала эта её мимика. Сейчас ужимки Терентьевой кажутся мне чем-то нелепым до отвращения. К тому же меня навещает очередной приступ вертолетной болезни. Дышу, как тяжелобольная жаба, опираюсь локтями о кровать и со стоном подтягиваюсь вверх. Спальня и кровать Терентьевой тут же уплывают набок. Но я мысленно показываю своему телу фак и требую прекращения банкета, потому что мой организм всё ещё подпитывается из бочки со спиртным, которое я вчера в себя залил.

— Андрюшечка, тебе очень плохо? — Не смотря на участливый тон, Наташка придвигается ближе, делает из двух наманикюренных пальцев «козу» и начинает сноровисто вышагивать пальцами мне по колену. Другой рукой она проворно забирается мне под футболку. А я ловлю себя на мысли, что выражение «ловкость рук» заиграло новыми красками.

— Наташ, не сейчас, — бормочу я.

— Ну ладно, не хочешь — как хочешь. Ты с прошлого четверга вообще какой-то странный. Ничего не хочешь. — Терентьева печально вздыхает и, делая хорошую мину при плохой игре, пробует поцеловать меня. Я пытаюсь ответить, и тут мой взгляд падает на её настенные часы. В мою голову тут же приходит мысль, да такая, что я, моментально протрезвев, одним движением спрыгиваю с кровати.

— Терентьева, сейчас точно шесть тридцать утра? — ору я не своим голосом.

— О господи, ты что, спятил? Ну да, всего шесть тридцать… А кстати, с чего это ты так задёргался? — Наташа подозрительно сощуривается на меня и садится на пятки. — Ты что, к кому-то спешишь?

— Ага, спешу, — думая о своём, я стаскиваю футболку и бросаю её на кровать.

— Что—о? — слышу я злобный голос Терентьевой.

— А? — поднимаю голову и, расстёгивая ремень, ловлю её разъярённый взгляд. Ревнует Наташа бешено. — Да нет, ты не так поняла, — мне уже смешно, — Наташ, я на работу опаздываю.

— Только это? — хмурится Терентьева. — Или есть еще что-то… или кто-то?

Вместо ответа подхожу к кровати и наклоняюсь.

— Наташ, никого нет. Есть только ты, — целую её в шею.

Терентьева радостно вспыхнула:

— Иди сюда, моё солнышко, — заводит она свою любимую песню и снова тянется ко мне. Но я отстраняюсь.

— Сделай мне кофе, — прошу её я, — а я пока в ванную. — Вылезаю из джинсов.

— А знаешь, Исаев, ты всё-таки нахал. Хотя, конечно, и клёвый. — Вздохнув и кинув последний мечтательный взгляд в область моей задницы, Терентьева ищет на полу свои туфли от «Paciotti» на двенадцатисантиметровых каблуках. А я проворно укрываюсь в её ванной, предварительно прихватив с собой телефон. Щёлкаю задвижкой на двери, осматриваюсь, обнаружив себя в самой уродливой комнате, которую я только видел (красная плитка на стенах, чёрная — на полу, вокруг — зеркала, как в свинг-party-клубе). И тут я в полный рост вижу себя в зеркале. Застыв, разглядываю всю нездоровую медицинскую радугу у себя на лице: лицо зелёное, глаза красные, под глазами синие круги, на языке белый налет. Кошмар. Ужас какой-то.

— Андрей, впустишь меня? У меня кофе готов, — Наташа деликатно стучит в запертую дверь.

— Нет, — отрубаю я и немедленно врубаю воду.

— Кофе остынет. — Наташка делает последнюю попытку проникнуть в ванную и присоединиться ко мне.

— Ничего, я и холодный выпью, — квакнул я. Терентьева что-то пробубнила в ответ, но я её уже не слышу, потому что на полную запустил воду в её джакузи. Честно говоря, я бы и фанфары здесь врубил, если бы они тут были. Под грохот воды слышу удаляющийся, недовольный стук каблуков. Пользуясь передышкой, набираю сестре. Слышу два гудка, потом три, четыре. «Возьми трубку, Диана… Диана, пожалуйста, ответь… Ответь, и я всё для тебя сделаю… Так, быстро взяла телефон, или я не знаю, что сделаю с тобой!» На этом самом месте моя сестра соизволит, наконец, взять телефон.

— Аллё—о, — сонный голос и отчаянный зевок, — Андрей, ты с ума сошёл? На часах — полседьмого. Я спать хочу. Ну, чего тебе от меня надо?

— Во-первых, привет.

— Ну привет.

— Во-вторых, хочешь мою машину? — свистящим шёпотом спрашиваю я, попутно прикрывая ладонью динамик.

— Машину? Твою? Конечно, хочу! — моментально просыпается сестра. — А что это у тебя вода так шумит?

— Персональный ниагарский водопад у меня тут шумит! Диана, слушай внимательно. Если хочешь мою машину, тогда сначала быстро дуй ко мне домой. Захватишь мои права и ключи от «BMW» — найдёшь их на стойке в прихожей — и чтобы ровно через полтора часа ты была на Кутузовском проспекте. Встанешь во дворе у дома сто двадцать четыре, у второго подъезда. Там охрана на шлагбауме, но мою «бэху» здесь знают и тебя пропустят. Самсона с собой возьми. И захвати мои спортивные шмотки, — прошипел я в телефон не хуже Самсона — британского кота моей мамы.

— А кот-то тебе зачем? — Диана хихикает в телефон. — Будешь с ним по утрам бегать?

— Нет, прыгать буду… Короче, кота привезёшь, — отвечаю я и кошусь на дверь ванной, потому что за дверью снова бродит Терентьева.

— А кроме Самсона и спортивных шмоток тебе больше ничего от меня не надо? — ехидничает Диана.

— Надо. «Fahrenheit» мой привезёшь, — отвечаю я, с отвращением разглядывая батарею розовых бутылочек Наташи.

— А «Кутузовский сто двадцать четыре» означает, что ты у этой своей Терентьевой? — всё-таки докапывается до самой сути сестра. — Брр, как же я её ненавижу… Дура безмозглая. Рыба-прилипала… А ты тоже хорош! Андрей, вот сколько раз я и мама тебе говорили, что… — И тут я понимаю, что сейчас услышу очередную лекцию о моём моральном — точнее, аморальном облике. И мне немедленно хочется встать на колени и побиться головой о бортик джакузи Терентьевой.

— Так, стоп, стоять. Стоять, дорогие фашисты. Слушай меня, Диана, — обрываю я не в меру разошедшуюся сестру. — Я не знаю, что творится в голове у нашей с тобой мамы, но если ты — ты! — ровно через полтора часа не перезвонишь мне от подъезда Терентьевой и не произнесёшь три заветных слова «я здесь, Андрей», то на мой кошелёк и на моё хорошее отношение к тебе можешь больше не рассчитывать.

— Фи, как меркантильно… Я и не знала, что у тебя всё так серьёзно. Так бы и сразу сказал, что Терентьева тебя достала. В таком случае, я бы вообще уже ехала к тебе, — безапелляционно заявляет Диана и отключается. Не успев дай ей по мозгам за новое выступление, опускаю руку с трубкой: так или иначе, но дело всё-таки сделано. Полтора часа я как-нибудь продержусь. Открываю шкафы в ванной и ищу зубную щетку.

Через час я снова бог (отмыт), хотя и немного помят (не брит плюс последствия алкогольного возлияния). Диана тоже молодец. Я как раз доедал бутерброд и допивал кофе, а Наташа топталась на кухне, когда мой криптофон запрыгал на столе и высветил на дисплее слово «Di» (домашнее имя Дианы, о чём мало кто знает).

— Это еще кто? — тут же «делает стойку» Терентьева.

— Это? А это моя домработница. Она у меня ненормальная… А у тебя йогурт несладкий есть? — беспечно спрашиваю я и отвечаю на вызов: — Да, дорогая?

— Я здесь, Андрей, — чеканит в трубку Диана и немедленно отключается.

— Отлично, — я безмятежно гляжу в злые карие глаза Терентьевой и прячу телефон в карман.

— Андрей, ты совсем обнаглел? Тебе уже при мне твои сучки звонят? — Наташа яростно бабахает по столу упаковкой живых бифидобактерий и готовится устроить мне маленькую домашнюю трагедию. В ответ неторопливо притягиваю к себе разгневанную и обиженную девушку. Именно в такие минуты, когда Терентьева так бешено ревнует меня, мне почему-то кажется, что она действительно меня любит. И мне хочется открыться ей, рассказать, чем я живу и что я чувствую, но тайны связывают людей. А этого мне не надо…

Вместо этого я говорю:

— Иди сюда.

— Я люблю тебя, — шепчет Наташа.

— Я знаю. — Мои прикосновения выветривают все мысли из её головы. Да, она меня любит. Беда только в том, что влюбилась она совсем не в того человека.

В итоге, мы с Наташей прощаемся рекордно-короткие пять минут.

— Все, давай, увидимся. — Не дожидаясь лифта, сбегаю вниз по лестнице.

— А сегодня вечером ты мне после работы позвонишь? — кричит вслед Терентьева.

— Постараюсь, — прыгая по ступеням, отвечаю я, — ну, или эсэмэс, как обычно.

— Удачи! — доносится до меня голос Терентьевой.

— Угу, спасибо, honey. — Выскакиваю из подъезда.

Вылетаю на улицу и вижу свою машину, за рулем которой сидит Диана и задумчиво барабанит пальцами по оплётке руля. Почувствовав мой взгляд, сестрица поворачивается и улыбается мне. Начинает открывать дверь, чтобы освободить мне место, но я запрыгиваю на заднее сидение.

— Привет, Ди. А где Самсон и мои треники?

— Привет, bro, — фыркает Ди, — ну ты и выглядишь… ещё похлеще, чем вчера. Глаза разуй: вон твои шмотки, в пакете лежат. Кот сидит за пакетом, и… эй, это ты что делаешь? — Моя младшая сестра во все глаза на меня пялится. Ещё бы: извиваясь на заднем сидении, как профессиональный стриптизёр, я начинаю вылезать из одежды под звучащую в МP3 какую-то кислотную музыку. Кот Самсон, чуя неладное, опасливо прячется от меня за пакетом.

— Так, Ди, давай, быстро заводи машину и дуй в сторону Юго-Западной улицы, — приказываю я. — По дороге объясню, что мы с тобой делать будем… И не смотри на меня, мне переодеться надо.

— Так. Ну всё, приехали, — «слямзив» у меня эту фразу, Диана начинает кивать головой, как китайский болванчик. Глаза у сестры карие, чистые и прозрачные, внешние уголки длинных глаз лукаво вздёрнуты вверх — спасибо нашей маме. — Поздравляю тебя, Андрюша, — с театральным оживлением говорит сестра, — мало того, что ты и в тридцать два года таскаешь на руках кучу кожаных браслетов, так ты ещё успел успешно освоить параллельную профессию, как я погляжу… Как же приятно осознавать, какой богатый творческий потенциал у моего брата! А, между прочим, я тебе всегда говорила: тебе вредно встречаться с Терентьевой, потому что тебе нужна другая, умная и… — на этом месте назидания моей сестры обрываются, потому что в зеркале заднего вида она перехватывает мой взгляд. И, видимо, у меня на лице поистине бесценное выражение, поскольку Диана бледнеет, со стуком закрывает свой рот и быстро заводит машину.

— Вот именно, — киваю я, — заткнись и поезжай вперёд.

Диана ведёт машину и недовольно кривится. Кажется, она всерьез обиделась на меня. Но не объяснять же мне этой двадцатидвухлетней девочке, что я пропах женщиной, в постели которой я провёл ночь, а сейчас я еду ловить одну очень умную Красную Шапочку. И если только Самойлова учует Наташкин парфюм, то ничего не получится… Вру: как объяснить младшей сестре, что её старший брат — скотина?..

В точке, где Смоленский бульвар переходит в Зубовский, сестра останавливается на красный сигнал светофора и смотрит на меня:

— Ну что, ты уже закончил свои причуды?

— Закончил. Двигай на пассажирское сидение, только быстро, — командую я. Сестра демонстративно вздыхает, но быстро выполняет мою команду. Перекинув ноги вперёд, перескакиваю за руль. Самсон с облегчением говорит «мяф» и с удовольствием подминает под себя мои джинсы.

— Андрей, ты на пожар, что ли, спешишь? — Диана завистливо смотрит, как я управляюсь с «BMW».

— Хуже. Нам за полчаса надо успеть на Юго-Западную улицу. В девять мы должны быть на съезде на Профсоюзную, — я бросаю на сестру короткий взгляд. — Мне помощь твоя нужна.

— Ну, я как всегда готова.

— Отлично. Тогда объясняю, что мы будем делать. Там, где я остановлю автомобиль, есть: а — съезд с парковки, б — место для стоянки и ц — кусты сирени на противоположной стороне дороги. Дорога шириной метров в шесть. В девять утра или около того с парковки выедет серый «фольксваген туарег», регистрационный знак «ВЕК 413». За рулём машины будет сидеть женщина. Как только я увижу, что кроссовер выехал со стоянки, я выпущу котевича. Самсон, как мы с тобой знаем, понесётся через дорогу к тебе. Женщина в машине будет вынуждена затормозить. Я сзади навалюсь на её бампер, заору, как от боли, и упаду этой женщине прямо под колёса. И вот как только это произойдет, то ты сразу же хватаешь Самсона, садишься в машину и едешь домой — ну, или куда ты там хочешь. «Бэху» можешь взять покататься на три дня, потом созвонимся. Understand, поняла?

— Нет, не поняла, — вредным голосом отвечает сестра. — Скажи мне сначала, кто эта женщина, перед машиной которой ты хочешь выпустить моего кота? А вдруг эта ведьма возьмёт, да и задавит Самсончика?

— Не задавит: эта женщина любит котов и хорошо водит машину.

— А я всё равно против, — упорствует Диана и впивается в меня взглядом. — Быстро отвечай, зачем это тебе понадобилось падать под её машиной?

— Затем, что эта женщина должна остановиться и поверить тому, что я ей скажу, — терпеливо объясняю я, следя по зеркалам за «мерсом». Водитель «мерса» (упертый упырь) решил поиграть со мной в салки. Но я быстро нахожу щель перед ним и идущим в его фарватере «вольво», бью по тормозам, а потом резко ухожу в сторону Профсоюзной под злобные вопли его клаксона.

— Круто, — оценив мой маневр, говорит сестра. — Ну, а если эта женщина тебе не поверит? Что тогда?

— Не беспокойся: ещё как поверит.

— Андрей, а с чего это у тебя такая уверенность? Ты что, её знаешь? — В глазах у Дианы загорается знакомый мне боевой огонёк. — Слушай, bro, вот сколько раз мне тебе повторять, чтобы ты прекратил шастать по девк… — начинает очередную нотацию Диана.

— Ди, лучше заткнись, — предупреждаю я. Диана моментально надулась и молча отвернулась в сторону. — Слушай, я вообще эту женщину не знаю, — извиняющимся тоном говорю я.

«Вот интересно, и почему я вечно должен перед всеми извиняться?»

— Зато ты знаешь, что эта женщина любит котов, — отрезала Ди.

— И что из этого? — отмахиваюсь я. — Единственное, в чём я точно уверен, так это в том, что проблема большинства женщин состоит в том, что они чаще доверяют дуракам, которых спасают от смерти, чем верят в рыцарей, которые спасают от смерти их. Вот и всё.

Диана молчит, обдумывая мои слова. Наконец, кивает:

— Ладно, согласна… Ну, а если что-то всё-таки пойдёт не так?

— А если что-то пойдёт не так, то я импровизирую на месте, а ты при первой же моей команде хватаешь кота и быстро уезжаешь. Тачка твоя в любом случае на три дня. Я тебе это обещал? Ну и всё. Своих слов я не нарушаю.

Мне хочется верить, что дискуссия окончена. Диана отворачивается и начинает терзать пальцем кожаную обшивку сидения. Я вздыхаю:

— Господибожемой, ну что ещё?

— Дурак ты, Андрей, — грустно сообщает мне Диана. — Ты что думаешь, я приехала к тебе только из-за машины, да?

Молчу. Подбираю слова.

— Нет, Диана, — в конце концов, признаюсь я — ты приехала, потому что ты единственная, на кого я могу положиться.

— Просто я тебя очень люблю, — шепчет сестра.

Но я знаю это даже без её слов. На секунду обнял Диану и, потрепав её по плечу, быстро отпустил. Диана выросла на моих глазах. Я сделал всё, чтобы заменить ей отца. Я никогда не был c ней ласков. Но я всегда был с ней откровенен, и, если я мог сказать ей правду, то я говорил её. В этот раз я не мог сказать сестре правду.

— Андрей, пожалуйста, будь осторожен, — между тем шепчет Диана. — Пожалуйста, пообещай мне, что с тобой ничего не случится. Я помогу тебе, я всё для тебя сделаю. Ты же знаешь, я всегда была «за» тебя и никогда «против». Даже когда мы ссорились, я никогда просто так не уходила. Но если ты пострадаешь, если ты только попробуешь «подставиться», то я тебя убью.

Мне смешно, и я приподнимаю брови. На мой взгляд, последняя фраза Дианы — лучший пример женской логики.

— Перестань, не накручивай. Эта женщина мне никто. Я из-за неё не пострадаю. Мои страдания — это исключительно твоя привилегия. — Я привычно пытаюсь перевести всё в шутку, но Диана пропускает мой игривый тон мимо ушей.

— Нет, ты пообещай, — настаивает сестра, — пообещай, что с тобой ничего не случится.

Перевожу на неё взгляд. Милая, добрая, умная девочка, которая знает мою душу. И я говорю ей:

— Хорошо, Ди. Я тебе обещаю.

— Ну, тогда всё точно будет хорошо. Я тоже тебе обещаю. — И тут Диана ровно четыре раза зачем-то дёргает свой серебряный кафф. Я усмехаюсь:

— Колдуете помаленьку, Диана Сергеевна?

— Ага, — таинственно шепчет сестра.

— Что пожелала? — Если честно, то мне не особо интересно.

— Не скажу, а то не сбудется, — абсолютно серьёзным голосом заявляет Диана. Красноречиво закатываю глаза и сосредотачиваюсь на дорожных просветах.

К 08:55 Диана, Самсон и я уже были на месте. Присев за сиренью, я почёсываю кота. Диана на другой стороне дороги замерла в «BMW», и, приоткрыв дверцу, смотрит на нас с тревогой и напряжённой улыбкой. Котевич исправно урчит под моей рукой, но всё-таки глядит на Диану, мечтая о том, как окажется подальше от меня и поближе к любимой хозяйке. Короче говоря, вся наша троица ожидает Красную Шапочку.

«А если Самойлова уже уехала, или вообще, отменила все свои планы, или выбрала другую дорогу?», — думаю я. Но мое шестое чувство, настроившееся на Иру, утверждает: Самойлова будет здесь. Она уже где-то рядом.

И я не ошибся: ровно в 09:00 я почувствовал два глухих знакомых удара сердца и увидел серый «туарег», плавно выезжающий со стороны стоянки.

— Диана, приготовься. — Дав отмашку сестре, я скорчился так, чтобы меня вообще не было видно. Прикинув скорость Красной Шапочки, я отмерил ей на торможение положенные семь метров. Потом поставил кота на асфальт, примерился, отсчитал секунды, и дал коту несильный пинок кроссовком под зад. Послав мне на голову кошачье проклятье, Самсон шмыгнул в сторону Дианы. Но ровно на середине дороге притормозил и — вот же фак, вот же гадство! — решил вернуться ко мне, чтобы со мной посчитаться. Диана отчаянно вскрикнула и тут же испуганно припечатала ладонью рот. Удивлённый её реакцией Самсон тормознул и сел на дороге. Не обращая внимания на приближающийся к нему «туарег», кот с удобством обосновался на асфальте, как Илья Муромец на печи, и теперь с интересом разглядывал двух «каликов» — Диану и меня — знаками умоляющих его встать на толстые ножки и пойти. И тут Диана начала вылезать из машины, намереваясь перехватить кота. Кидаюсь наперерез к этому плюшевому идиоту, молясь, чтобы мне не пришлось закончить жизнь под колесами «туарега». Взвизгнули тормоза. Рядом звонко закричала Диана. Но я уже успел нагнуться, схватить на руки кота и в этот самый миг в моё правое плечо пришёлся приличный удар фары. Самойлова заехала прямо в мой шрам. Вот тут-то я действительно заорал от боли. Успев подмять под себя Самсона, я упал под передние колеса «туарега». Когда я пришёл в себя — ну ладно, вру: перестал костерить Самойлову, кота и Фадеева, купившего этот чёртов автомобиль — то первое, что я услышал, были разгневанные и возмущённые вопли сестры:

— Вы что, девушка, спятили? Вы что, его не видели? Вы что, с ума сошли?.. Девушка, эй, я тут с кем говорю?.. Ой, девушка, вам что, плохо?

Стиснув зубы, вытаскиваю из кармана куртки припрятанный туда с вечера GPS-трекер — маленький передатчик, «электронный поводок». GPS-трекер заряжен ровно на двадцать четыре часа слежения. Примерившись, пришпиливаю трекер у правого колеса кроссовера Иры и начинаю помаленьку выбираться из-под её машины, чтобы разбавить своим ненавязчивым присутствием этот девичник. Кот когтями вцепился в меня, я поднял его левой рукой, и не глядя, сунул Диане.

— Держи кота и перестань голосить, — говорю я ей.

«Быстро вали отсюда», — приказываю я глазами. Диана кидает мне ответный взгляд, который означает «придурок, так и знай, я всё маме расскажу». Садясь в машину, сестрица успевает исподтишка погрозить мне кулаком, после чего отчаливает. Но мне уже не до неё. Сейчас передо мной только Ира. Очевидно, пока я валялся под её машиной, Самойлова успела выбраться из неё. Теперь, «познакомившись» с моей сестрой, Красная Шапочка стоит, покачиваясь, на своих стройных двоих и держится за дверь «туарега». Ира в знакомых мне по Лондону узких джинсах, симпатичной зелёной куртке и неизменных «конверсах». Нервно грызёт рот и, периодически отлипая от двери, ищет что-то в своём iPhone.

— А вы, девушка в кедах, собственно говоря, звонить-то куда собрались? — беспечно интересуюсь я, растирая свой шрам Иуды.

— «Скорую» вам вызываю. А себе — ГИБДД, — выдыхает Ира. От своего занятия она не отрывается и на меня не смотрит.

— «Скорая» отменяется — я жив, — бодро сообщаю я. — А что касается ГИБДД, то повреждений на вашем транспортном средстве нету. Я, можно сказать, лично это проверил: и снаружи посмотрел, и под вашей машиной.

Почувствовав в моём голосе ехидцу, Красная Шапочка медленно поднимает на меня глаза. У меня на лице предельно вежливое выражение. Зато у Самойловой застывшие в ужасе зрачки и обострившиеся скулы цвета мела. Увидев, что я жив и здоров и даже весело улыбаюсь, Самойлова тихо всхлипнула, безвольно выпустила из пальцев свой iPhone и начала оседать под машину. Спасибо моей реакции: я успел подхватить и женщину, и её хлипкий аппарат. Присев на капот «туарега», притягиваю к себе Иру, сую в карман её куртки её мобильный и ставлю Иру между своих коленей. Самойлову — несчастную жертву моей авантюры, трясет, как осиновый лист. В тепле моих рук Ира всхлипывает и судорожно вцепляется в мою куртку. Судя по силе хватке, оторвать Самойлову от меня можно только с частью моей грудной клетки.

«Так, всё, приехали. Доигрался я в шпионов: сейчас у Красной Шапочки настоящая истерика будет», — думаю я, чувствуя мощные выбросы адреналина в её маленьком теле.

— Всё хорошо, только не плачь. Я жив, машина цела, кот домой уехал. Свидетельницу происшествия я тихо прикончу завтра, и она никому ничего не скажет… Ты на меня можешь посмотреть? — спрашиваю я у Иры. Самойлова судорожно кивает и, хватая ртом воздух, поднимает глаза и встречается с моим взглядом. Даже без зеркала могу сказать, что она там видит. То же, что видел добрый десяток до неё: взгляд, вызывающий ощущения, которые многие женщины предпочли бы никогда не испытывать. Вот и Самойлова быстро краснеет и опускает глаза вниз. И тут к моей бочке мёда (понимание слабости и податливости женского естества) добавляется солидная ложка дёгтя (лёгкая, странная усмешка, промелькнувшая на лице Самойловой). Выражение в глазах Иры сейчас можно сравнить только с удивлением белого лебедя, к собственному неудовольствию приземлившегося в грязное болото с лягушками. «И как это меня, такую красивую и умную женщину, занесло сюда?», — словно спрашивает Ира. И это настолько забавно, что я не сдержался и фыркнул. Самойлова вздохнула, а я почувствовал на своём лице её тёплое дыхание. Невольно перевёл взгляд на её приоткрытый рот и провел по её губам костяшкой указательного пальца.

— Знаешь, что? — возмущенно ахает Красная Шапочка.

— Знаю, — тихо говорю я.

Да, я конечно знаю… Всю свою жизнь я предельно чётко помнил её аромат — не похожий ни на что запах тиаре. За все те годы, что я учился её забывать, я понял простую истину: подделать в женщине можно всё, кроме её аромата и взгляда, когда она действительно принадлежит тебе. Этот взгляд и аромат даётся каждой из них с рождения — как персональный код, как личный шифр, не подлежащий взлому. Запахом моей Иры всегда был аромат тиаре. Самойлова, как «Парфюмер» Зюскинда, владела запахом, который без боя завоевал ей моё сердце. А вот что касается её взгляда, то… И я стремительно наклоняюсь и касаюсь её губ поцелуем.

И всё, я пропал. Ни с кем — ни до, ни после неё — я не любил целоваться. Откровенно говоря, я всегда рассматривал поцелуй как самый простой и действенный способ пригласить женщину в свою постель и понять, как нам там будет вместе. Но с Красной Шапочкой всё и всегда было не так. С ней всё было по-другому. С Ирой поцелуй не был прелюдией, заставляющей меня параллельно искать подступы к ей одежде. Я целовал ей, и точно с душой её разговаривал. Это была настоящая «химия» душ и тел: я читал в её поцелуе её мысли, растворяя в них её «нет», вытягивая из неё её «да», давая ей почувствовать своё «хочу» и «так всё равно будет». И то, что происходило сейчас между Самойловой и мной, напоминало быструю промотку кинофильма с конца на начало. Это очень походило на чувство, когда после долгого отсутствия ты возвращаешься к себе домой, узнаёшь дом — и в то же время не узнаёшь его. Тебе кажется, что здесь всё теперь не так. Не лучше и не хуже — просто по-другому. Но проходит всего лишь секунда, и ты заново влюбляешься во всё, чем ты так дорожил и чего тебе так не хватало.

Вот и сейчас моё тело тянется к Ире, и я впаиваюсь в Красную Шапочку, точно горячий нож в масло. А она, как и много лет назад, испуганно от меня закрывается.

— П-пусти, — шепчет она, — п-послушай, ну не надо.

Потом Ира пробует выскользнуть из моих рук. Но я в последний миг успеваю перехватить её. И теперь Самойлова покорно стоит в моих объятиях и быстрыми, рваными глотками втягивает воздух в лёгкие. Усмиряя желание, я прижимаюсь лбом к её лбу и вижу её брови, ресницы, а ещё — маленькие точки-родинки над левым надбровьем.

Сидя на капоте «туарега», пользуюсь случаем и внимательно рассматриваю Иру. Время пощадило её, но, безусловно, Самойлова изменилась. Обточилось когда-то нежное лицо. Взгляд стал знающим, острым. Однако светлые волосы всех оттенков золота и серебра по-прежнему стянуты в аккуратный, тугой хвост. Золотистая гладкая кожа, навсегда поцелованная солнцем, и даже капризный разрез мягких губ — всё это осталось прежним. Зато более заметной стала лёгкая асимметрия её черт, от чего лицо Самойловой только выигрывает. Теперь оно запоминается. Когда Ира снова посмотрит на меня, то я знаю, что увижу большие скифские глаза настоящего синего цвета, и при этом цвет глаз будет таким, о котором так часто говорят, но который так редко видят в жизни. Раньше мне хотелось окунуться в эти глаза с головой. А сейчас мне её просто хочется. Но хочется до боли, хочется так, что её просто невозможно не трогать. И я снова наклоняюсь к ней в попытке её поцеловать.

— Нет. Я же уже сказала. — Самойлова окончательно высвобождается из моих рук и почему-то морщится.

— Почему «нет»? — отрывисто, резко — резче, чем мне хотелось бы, спрашиваю я. Красная Шапочка коротко и недовольно вздыхает:

— Послушай, ты же специально целуешься так, что у меня бабочки порхают внутри.

«Самойлова, какие к чёрту бабочки: у меня внутри с четверга уже целый зоопарк резвится».

Эту шутку про зоопарк я придумал сам. Вру: выудил эту хохму из социальных сетей и творчески переработал. Но я предпочитаю промолчать. У меня хорошая память, и я прекрасно помню, чем закончились для меня в Лондоне такие вот шутки с Ирой.

— Скажи-ка мне, мы же встречались раньше, да? — слышу я его насмешливый голос.

— Ага, встречались. В Лондоне. В прошлый четверг. А теперь приятная встреча в Москве, ты не находишь? Кстати, привет, — ухмыляюсь я.

— И тебе хэллоу. А, собственно говоря, ты мне не хочешь напомнить, как тебя зовут? Или в Лондоне ты не успел представиться? — ехидно спрашивает Самойлова, и я прямо вижу, как она загружает в свой мозг приложение под названием «осуществить быстрый поиск и понять, что задумал этот чувак». Это довольно забавно, но я не улыбаюсь. Пошарив в нагрудном кармане куртки, невозмутимо выуживаю на белый свет маленький прямоугольник визитки. Протягиваю её Ире:

— На, держи.

Ира непринужденно зажимает визитку указательным и большим пальцами и начинает читать вслух (причём, некоторые фразы она произносит с явной издёвкой):

— Какая интересная визитка… у метро печатали? Итак, Вас зовут Андрей Сергеевич Исаев, и вы — независимый юрисконсульт. Чудненько!.. Международное уголовное право… Кандидат юридических наук… Ну всё, я сейчас прямо расплачусь от умиления… Мобильный. И личная электронная почта тоже есть. Но вообще-то не густо… Так-так. А почему это вы, Андрей Сергеевич, в такую рань, да с визитками? — начинает Ира в своей привычной манере доставать меня.

— Ну, если я тебе скажу, что бегаю тут по утрам, чтобы падать под «туарегами», то ты вряд ли в это поверишь, — парирую я и спрыгиваю с капота. — А если я тебе ещё что-нибудь совру, то ты тут же поинтересуешься, кто та девочка с котом и почему это я упал именно под твою машину.

— А что, правда — это не ваш… то есть не твой конёк? — Самойлова с независимым видом переправляет в карман своей куртки заготовленную мной визитку.

— А я тебе попозже отвечу, хорошо? — ухожу от ответа. — А пока, пожалуйста, я тебя очень прошу: давай уберёмся с дороги. Во-первых, мы начинаем привлекать к себе повышенное внимания. Вон, смотри, какая-то тётка уставилась на нас из окна: сейчас дыры протрёт на твоих джинсах. Во-вторых, мне надо домой за обезболивающим, потому что у меня болит плечо, в которое пришёлся удар твоей фары.

— Боже мой, я же совсем забыла. Тебе очень больно? — участливо тянет Ира, но подойти ко мне и пожалеть меня она так и не решилась. Очевидно, Ира Самойлова ни на йоту не доверяла мне. «Умная девочка», — думаю я с досадой. Я-то признаться, думал украсть у неё еще один поцелуй. А может быть, и не один…

— Так что я могу для вас сделать, Андрей Сергеич Исаев? Или… или мне лучше называть тебя просто Андрей?

«А вот это уже интересно…»

Оглядываю женщину и возвращаю ей её ироничный взгляд:

— Для тебя просто Андрей. И, если тебе не сложно, то довези меня до дома и помоги мне подняться в квартиру. Ехать недалеко, всего пять минут. Я живу в трёх остановках отсюда.

— Но… — пытается возразить она.

— И будем считать, что этим ты искупишь свой наезд на пешехода и не загремишь в тюрьму, — веско говорю я. Да, вот такой я шантажист. Самойлова подняла на меня испуганный взгляд и неверяще ахнула. — Ну, соглашайся, — мило улыбаюсь я.

Пока мы так стоим и болтаем, мимо нас проходит какая-то девица, которая с навязчивым интересом разглядывает нас. Да уж, со стороны, Самойлова и я производим странное впечатление. Я — извалявшийся под её «туарегом» чувак с очаровательной улыбкой бога подлости и коварства ростом метр восемьдесят шесть и весом в восемьдесят два килограмма, облачённый в тёмно-серый спортивный костюм от GAP. Ира — породистая женщина с аристократичными манерами в дорогом casual. Весит раза в два меньше меня и ниже почти на голову.

Проводив девицу очень недобрым взглядом, я сунул руки в карманы тренировочных штанов и, похлопав ресницами, немедленно превратился в пай-мальчика. Самойлова отметила смену выражений на моём лице и тяжело вздохнула. Потом, смиряясь, скользнула за руль и неохотно распахнула мне дверь со стороны пассажира:

— Ладно, садись. Так и быть, отвезу тебя домой, — бубнит она.

— Вот и ладушки, — морщась от боли в плече, я устраиваюсь рядом.

— Пристегнись.

— Не могу.

«Сама меня пристёгивай. Давай, наклоняйся ко мне, вдыхай мой запах, ощущай воздух и тепло между нами. Мне же нужен контакт с тобой? И нет ничего проще, чем заставить тебя почувствовать мою осязаемость через такие вот прикосновения.»

И Самойлова послушно тянется к ремню. На секунду прижалась к моему левому плечу полной, упругой грудью, наклонилась — и тут наши глаза встретились. И я понял, увидел, прочитал в её глазах: она меня узнала. Нет, вру: она давно знает, кто я. Смотрю на неё. И что же я вижу, спрашивается? Тот же самый взгляд, которым она встретила меня в Лондоне. «Это же ты», — тогда говорили мне её глаза. Так что же это получается? Ира обливала меня презрением на Ламбетском мосту, прекрасно отдавая себе отчёт, что перед ней — я? Нет слов… А вообще-то мои впечатления от происходящего сейчас можно сравнить только со звонкой пощёчиной, если бы она мне её отвесила. Я в упор тараню Самойлову взглядом. Ира нервно сглатывает и невольно отводит в сторону зрачки.

— Ну, дальше, — как ни в чём не бывало, предлагаю я, — продолжай. Так что там с ремнём безопасности?

Ира быстро отстраняется от меня:

— Нет уж. Так поедешь.

— Тогда, солнышко, штраф с тебя. — Я даже не улыбаюсь.

— Я тебе не «солнышко», — огрызается Ира и пристёгивается.

— Ну, ты же, в отличие от меня, так и не представилась, — невозмутимо парирую я, — надо же мне хоть как-нибудь тебя называть?

Вот он, наш «миг кайрос» — наш главный момент истины. Между Самойловой и мной повисает тишина, вязкая и многозначительная. Я жду, что Ира ответит мне. Но вместо этого Самойлова молча заводит «туарег», ударяет пальцем по кнопке музыкальной системы и переключает режим на «движение». А я откидываю голову на подголовник и прикрываю глаза. Из-под ресниц мажу по ней взглядом. Ира покусывает губы, и при этом пытается создать видимость, что полностью погружена в процесс управления «туарегом» и прослушивания песен в своём МР3. Кстати, что это она там слушает?

«I’ll soon be gone now —

Forever not yours.

It won’t be long now

Forever not yours[16]», —

звучит высокий голос Мортена Харкета. И тут мне на ум приходит одна мысль: вообще-то, если сопоставить виденный мной фоторобот брата Иры, то он, с его синими глазами, был бы очень похож на норвежца Харкета. Кошусь на Красную Шапочку. Так вот, чем обусловлена эта лёгкая асимметрия её черт и некая андрогинность сущности. Такое у близнецов бывает, как у меня с сестрой. Мы с Дианой часто думаем и действуем, словно две половинки. Теперь я откровенно разглядываю Иру. Она, в свою очередь, бросает на меня недовольной взгляд, но при этом явно вслушивается в слова песни. Вот же чёрт, вот же гадство-то, а? Да она же там настроение ловит! Попросить её выключить эту музыку? Но я боюсь сделать только хуже, потому что пальцы Иры уже неосознанно тискают руль. Кстати сказать, автомобиль Самойлова ведёт левой и действует довольно уверенно. Ни колец, ни украшений на её левой руке нет. Перевожу взгляд на правую руку. Пальцами правой Ира судорожно вцепилась в стройную коленку. На тонком запястье красуются матово-чёрные новомодные часы от «Michael Kors» и два прикольных браслета. Один — чёрный, кожаный, второй — каучуковый, с золотыми вставками. Смотрится всё это довольно стильно, вместе с кольцами в её ушах, но я снова перевожу взгляд на её пальцы.

«Так и не вышла ты замуж, Ира. Интересно, и чем тебе твой Зайка не угодил? Неужели всё дело в измене? Или — у тебя еще кто-то есть, любовь к кому не проходит вечно?» — с иронией думаю я.

Почувствовав моё неприязненное внимание, Красная Шапочка покусала губы, потянулась к карману куртки и достала оттуда початую пачку «Esse One». Левой рукой ловко выбила сигарету из пачки. Прикурила и, отгоняя голубой дымок, снова помахала левой рукой. И левой же открыла окно со своей стороны, выпуская дымок наружу.

— Слушай, а ты ведь левша, да? — осеняет меня. Ира коротко кивает.

«Надо же, Самойлова — и левша. А я и не знал этого…»

Подтягиваюсь на сидении повыше и устраиваю поудобней своё больное плечо. Шрам дёргает так, что мне выть впору. Но я снова прикрываю глаза. Чувствую, как Ира тайком косится на меня. На третьей затяжке нервно сминает в пепельнице сигарету.

— Андрей, где тебя высадить? — спрашивает отрывисто.

— В моей квартире, у аптечки с лекарством, — лениво отвечаю я, и, игнорируя возмущённый взгляд женщины, показываю свой подъезд и место, где можно остановиться.

— Паркуйся и пойдём, — по-доброму предлагаю я, — только сумку с документами от машины захвати. Здесь небезопасно.

— А у меня нет сумки. А зачем мне идти с тобой?

— А кто будет провожать раненого? Там, куда ты ударила меня фарой, болевой спазм. И у меня нет с собой никаких таблеток. Я могу потерять сознание на дороге, — говорю ей я, абсолютно неблагородно играя на её благородстве. Ира продолжает сидеть за рулём и задумчиво меня рассматривать. Что-то больно много она думает сегодня. Сейчас как додумается, что ей лучше всего сбежать от меня. Выхожу из кроссовера, недовольно хлопаю дверью. Огибаю её адский автомобиль, открываю дверь ей. Вежливо подаю руку, предлагая внешнюю сторону своей ладони. Ира смотрит на мои пальцы и почему-то ёжится. Вот интересно, что она там нафантазировала себе? Как я её душу? Не сдержавшись, фыркаю.

«Ничего этого не будет, Ира. У меня для тебя припасен другой вариант, не менее впечатляющий. Только сначала мне надо заставить тебя войти в мою квартиру и кое в чём разобраться. Например, выяснить, что за игру ты затеяла со мной. И если это именно то, что я думаю, то я тебе такое устрою, что ты на всю жизнь запомнишь и моё имя, и отчество, и фамилию!»

— Вы, девушка в кедах, что-то медленно думаете сегодня. В четверг вы были куда как проворней, — поддразниваю я Самойлову и нетерпеливо шевелю в воздухе пальцами.

— А ты в менуэте, что ли, меня по двору поведёшь? — отзывается Красная Шапочка.

«Нет, всё-таки поразительное качество у этой женщины враз доставать меня!»

— Невероятно смешно, — говорю я. — Я руки вымазал в грязи, пока ползал под твоей машиной. Слушай, думай уже быстрей и решай, кто и куда идёт. У меня правда плечо болит.

И тут Ира выкидывает финтиль. Она переворачивает мою ладонь и касается моих ссадин. Потом Красная Шапочка, невинно склонив голову к плечу, смотрит на меня своими фантастическими глазами и улыбается. В этой улыбке — её душа. Теперь сглатываю я. Очевидно, этот взгляд и жест — фирменный приём Красной Шапочки под названием: «сейчас я тебя сделаю, чувак». Ладно, я тоже не лыком шит и не сирота казанская. Поднимаю бровь и немедленно вытаскиваю из своего арсенала самое мощное оружие массового женского поражения. Ага, я тоже улыбаюсь ей. Самойлова уставилась на меня и громко задышала.

— Ну что, пойдём? Или так и будем здесь стоять и дурака валять? — смеюсь я.

— Ладно, так и быть: доведу тебя до двери квартиры. Но дальше так и знай, не пойду, —ворчит Ира и, положив пальцы левой руки на моё запястье, свешивает вниз две ножки. Прыгает на асфальт. Её кисть чуть вздрагивает, и я чувствую, как Ира делает еле заметное движение, словно хочет переплести наши пальцы. Пытается сделать независимое лицо, но я уже распознал этот истинно-женский жест обладания. Но я не поддаюсь. Теперь мы стоим и смотрим друг на друга. Не знаю, что там видела Ира, но я-то замечал многое. Например, что Самойлова избегала моего взгляда и всё равно что-то беспомощно искала в нём.

— Почему ты так на меня смотришь? — спрашиваю.

— Это как «так»? — она поднимает бровь.

— Ну, словно ты меня боишься.

— А что, мне надо тебя бояться? — голос у Иры становится холодным, а глаза — ледяными.

— Нет, тебе не надо. Уже… — беспечно отвечаю я, — потому что ты мне очень нравишься. — Последнее сказано мной абсолютно честно. Ира опускает вниз радостно вспыхнувшие глаза. Пользуясь паузой, достаю из кармана тяжёлую связку с ключами от входной двери. На связке нет ни брелока, ни других опознавательных знаков. Это — маленькая часть обдуманной мной вчера стратегии.

— Я просто открою дверь ключами и войду, — сообщаю я, — а ты, если захочешь, сможешь уйти в любую минуту.

Но я вру. Вчера я, чтобы идеально «слепить» её, вытащил из своей памяти всё, что сам знал о ней — и то, что Фадеев рассказал мне. И вот тогда я понял, как именно я должен действовать. Но, разрабатывая свой план, я сверял наши позиции так, точно я и Ира представляли фигуры на шахматной доске. Шахматы — это честная игра. В шахматы выигрывает не тот, кому повезёт, а тот, кто терпеливее и умнее. В шахматы меня научил играть мой отец, а он был виртуозом. И я, вопреки всему, решил дать Красной Шапочке шанс честно сразиться со мной. Я даже предоставил ей преимущество, назначив себя чёрной ладьей, а её — белой королевой. Я решил: пусть Ира попробует выиграть у меня так, как когда-то я её выиграл…

— Ну что, идём? — предлагаю я ей. Самойлова кивает: она готова войти в мой подъезд, но не войдет в квартиру. Итак, её первый ход сделан, и игра началась…

Мой отец любил играть со мной в шахматы. «Используй силу противника, Андрей. Зачастую, противник сам подставляется»…

Тяну на себя уродливую, тяжёлую железную дверь подъезда и пропускаю вперёд Иру. Мы вместе проходим мимо стеклянной будки, из окошка которой выглядывает глупое лунообразное бабье лицо. Это — моя консьержка. У неё всего две простых задачи — прилично выглядеть (чтоб не повергать в трепет гостей) и охранять вход (то есть воров отпугивать). Вместо этого эта бабища целый день гоняет миниатюрный телевизор и собирает все сплетни во дворе. Остаётся только добавить, что голос у неё такой, что, по выражению Лескова, его можно неделю лопатой выгребать из головы, а зовут ее Аллой Степановной. Лично я зову её «Алла Сарафановна» и каждый раз, вручая ей за месяц триста рэ, молюсь, чтобы это прозвище не сорвалось с моего языка. При виде меня и Красной Шапочки, Сарафановна расплывается в златозубой улыбке ведьмы из пряничного домика. Ещё бы: впервые за всё время Его Величество Андрей ведёт к себе какую-то женщину.

— Добрый день, Алла Сара… Степановна, — преувеличенно вежливо здороваюсь я.

— Добрый день, — вежливым эхом вторит Самойлова.

— Здравствуйте-здравствуйте, — поёт басом Сарафановна, любопытная старая карга, пытаясь разглядеть Иру. В глазах у Сарафановны вопрос: «Это кто ж с нашим принцем такая?».

— Познакомьтесь, это моя невеста, — вальяжно вываливаю Сарафановне я, — веду её квартиру свою осматривать. Женюсь, если одобрит моё приданое.

Ира замирает, а у Сарафановны отпадает челюсть. А я, посмеиваясь, хватаю онемевшую Самойлову за локоть и волоком тащу к лифтам.

— Какого…? — придя в себя, начинает возмущаться Ира. От Самойловой прямо искры летят. Наклоняюсь к ней, чтобы заглушить её гневный шепот.

— Слушай, ну какая тебе разница, как я тебя представил, а? — Потом громко говорю: — Да-да, моё солнышко. Раз ты моя невеста, то и Алла Степановна теперь будет пускать тебя ко мне в любое время дня и ночи… В основном, ночи.

Веселясь, нажимаю на кнопку и вызываю лифт. Сверху спускается гремящая коробка. Я все ещё радуюсь своей шутке. Как воспитанный человек, собираюсь вступить в лифт первым. Ира дёргает меня за рукав и пальцем подманивает к себе.

— Что? — Я послушно наклоняюсь к ней.

— Знаешь, Андрей, а кому и кобыла невеста, — с невинным лицом заявляет мне Красная Шапочка и важно шагает в кабину первой. Застываю с открытым ртом. Сообразив, что этой цитатой из Ильфа и Петрова Ира намекает на мои мошеннические проделки в духе Остапа Бендера, начинаю хохотать. Вхожу в лифт следом за ней.

— Если ты уже навеселился, то скажи, на какой этаж жать, — строго одёргивает меня Ира.

— Жми на седьмой. Квартира номер сорок, — с наивным видом сообщаю я, и ошарашенная этой информацией, Самойлова превращается в памятник изумлению. Здорово я её удивил. А что? Да, у меня такой же номер дома, как и у неё, такой же этаж — даже номер квартиры такой же. Такие вот совпадения, бывает. Но вместо того, чтобы обсуждать этот удивительный факт, я с ухмылкой смотрю на Красную Шапочку. Ира демонстративно закатывает глаза, недовольно качает головой и нажимает на кнопку с цифрой «7». Мы молча едем в лифте. Так же молча я предлагаю ей выйти из лифта первой. Да, вот такой я джентльмен. Самойлова отрицательно качает головой:

— Нет, я не пойду, я же уже сказала. Иди в квартиру, я подожду, пока ты дверь не откроешь, и уеду.

Пожимаю плечами и выхожу из лифта. Не оглядываясь, иду к своей двери. В два захода открыл замок, снял сигнализацию. Поворачиваюсь.

— Заходи в гости, — по-хорошему предлагаю этой упрямице я, — я тебя угощу кофе. В честь нашей встречи.

— Спасибо, но я уже сказала тебе, что я не могу. У меня ещё дела есть. Всего тебе хорошего, Андрей. И за ГИБДД, кстати, тоже спасибо. — Самойловой прицеливается нажать кнопку первого этажа, чтобы сбежать от меня. Ага, так я ей и позволил.

— Знаешь, солнышко, чая с пирожками у меня нет, но я действительно могу предложить тебе очень хороший кофе. А кстати, как мне тебя называть? Может быть, Ирой? А может, Ириной Александровой? Или Самойловой? Или ты по-прежнему Файом? А хочешь, я буду звать тебя просто и со вкусом? Например, так: Маркетолог…

В последнюю фразу я вкладываю всю свою иронию. Сказанное мной громким выстрелом раскатывается по этажу и растворяется в глубине шахты лифта грохотом сброшенной вниз скалы. Да, вот такой я интриган. Сделал всё, как хотел. И сделал всё, как надо, потому что, едва я закончил фразу, как увидел загоревшиеся жаждой расправы «волчьи» глаза и как Ира стремительно шагнула ко мне из лифта…

Мой отец учит меня играть в шахматы. «Следи за белой королевой, Андрей. Предугадывай её ходы. И только тогда ты выиграешь»…

— Ах, так ты меня, значит, вспомнил, Серый Волк Андрей? — яростно выдыхает Ира, и я с готовностью киваю ей. Гостеприимно распахиваю дверь и отступаю, приглашая возмущённую женщину переступить порог. Самойлова отрицательно качает головой. Но поговорить она явно хочет. Вернее, не поговорить, а с пеной у рта высказать мне всё, что она обо мне думает. Безусловно, это далеко не то, о чем я мечтал, но это абсолютно то, что позволит мне завлечь Иру в свою квартиру, где я уже расставил на неё неплохую ловушку.

— Входи, и мы поговорим, — миролюбиво предлагаю Самойловой я.

— Нет, я не пойду. Я же тебе сказала.

— Ну, тогда good-bye baby. — Равнодушно пожимаю плечами, сам переступаю порог и демонстративно закрываю входную дверь прямо перед носом Иры. Но я точно знаю, что она никуда не уйдёт. И Самойлова действует, как по нотам: бесстрашно сует ногу в «конверсе» в дверной проём и пытается отрезать мне выход. Но и в квартиру мою не заходит. Не идёт? Ничего, сейчас зайдёт, плохо она меня знает.

— Ты, талантище в области маркетинга, определись, куда тебе, — говорю я, оставляю дверь в полном распоряжении Иры и отправляюсь на кухню. Там холодильник, а в нём — моё единственное спасение: таблетка с обезболивающим, которое быстро вернёт меня к жизни, потому что мне сейчас дико больно — больно до кровавых мальчиков в глазах. Как я столько держусь, мне и самому непонятно. Открываю кран с водой и слышу, как Ира осторожно, крадучись вползает в мой дом. Выглядываю в коридор, и обнаруживаю, что входную дверь Самойлова всё-таки оставила приоткрытой. А вот это меня категорически не устраивает.

— Ты с открытой дверью и в «НОРДСТРЭМ», со своим Зайкой общаешься? Чтобы все были в курсе ваших секретов? — «добавляю» я Ире и снова скрываюсь на кухне. Я мою руки. Шумит вода, и что там делает Ира, мне не очень понятно. — Ир, слушай, дверь, пожалуйста, закрой, — прошу её я, — дверь автоматически защёлкивается на верхний замок и блокируется. Связка с ключами на стойке перед зеркалом. Если ты мне не доверяешь, то на время разговора можешь оставить ключи себе. Потом сама себя выпустишь.

Самойлову мне по-прежнему плохо слышно (шум воды) и не видно (она в коридоре, я — на кухне). Иду к холодильнику, беру коробку с надписью «диклофенак», вытряхиваю на ладонь таблетку. Глотаю обезболивающее и с интересом наблюдаю, как Самойлова, нахмурившись, тщательно и раздумчиво выбирает связку с ключами. Так, ну и что она там выбрала? Ту, что побольше? Поймав мой ироничный взгляд, Самойлова с независимым видом переправляет мои ключи себе в карман куртки, поближе к моей визитке.

— Вот ты у нас молодец, — хвалю я Иру…

Отец часто играл со мной в шахматы. «Тебе первый „шах“, Андрей. А теперь попробуй устроить королеве „цугцванг“: принуди её к нужному ходу»…

— Ладно, Андрей, ключи у меня. А теперь ответь мне на пару вопросов, и я пойду. Итак, вопрос первый: откуда ты столько про меня знаешь? Ну, быстро и конкретно!

Ничего себе, ну и тон у неё. Вообще-то, я у себя дома. А она — у меня в гостях.

— Вот сама себе и ответь, — не менее «дружелюбно» предлагаю я своей зарвавшейся гостье, — и, кстати, если уж ты решила здесь задержаться, то будь так любезна, куртку свою хотя бы сними. Мы не на вокзале, детка. Свои «конверсы» можешь оставить, все равно тут моя сес… моя домработница каждый день убирается.

Подавая Ире пример, стягиваю с себя «ветровку», стаскиваю кроссовки (ага, весной и летом носки не ношу — выглядит это убого и смешно, так же, как и голый чувак, скачущий в носках перед дамой). Куртку бросаю на кресло и невольно морщусь: любое движение сейчас вызывает адскую боль. «Диклофенак» подействует, но только через четверть часа. Только через пятнадцать минут я смогу перейти к своей активной программе. Красная Шапочка оценивающе смотрит на меня и составляет свой собственный план действий с учётом ширины моих плеч и постигших меня увечий.

— Значит, так, Андрей. Поскольку я здесь задерживаться в принципе не собиралась, то и куртку я снимать не буду, — безапелляционно заявляет она.

— Нет?

— Нет!

— Ну, тогда свободна. — Театральным взмахом руки показываю Самойловой, где у меня тут выход. Ира недовольно-вопросительно поднимает бровь. — Мой дом — мои условия, Ира, — преспокойно констатирую сей непреложный факт я. Самойлова недовольно покусала губы, нехотя мне кивнула и начала медленно расстёгивать свою куртку-парку. Возясь с молнией, бросает мне из-за плеча:

— Знаешь, что я заметила?

— Что?

— Что в тебе непостижимым образом сочетаются несочетаемые вещи.

— Например?

— Например, потрясающее воспитание и удивительная наглость. На мой взгляд, ты вообще цивилизован ровно на половину, — насмешливо заканчивает Ира, встаёт на носочки и аккуратно вешает свою куртку на вешалку.

— А куда делась другая половина моего воспитания, не подскажешь? — смеюсь я.

— Не знаю, куда она делась. Наверное, осталась у разбойников с большой дороги, —усмехается она. — Ты, кстати, неуловимо на них похож. С этим твоим хитрым взглядом. — Окончив фразу, Ира одевает спокойствие на лицо и суёт худенькие пальцы в шлёвки-петли на джинсах.

— То есть я тебе не нравлюсь? — уточняю я.

— Вообще нет. Ни разу. — Ира стоит, покачивается с пятки на носок и с улыбкой на меня смотрит.

— Точно? Уверена?

— Ага.

«Нда. Ира у нас — это что-то: ни в чём по-хорошему не убедишь!»

— Жаль, — говорю я.

— Это ещё почему?

— Потому что ты мне как раз очень нравишься. — Провёл по ней взглядом снизу-вверх. На мгновение задержался на её белой рубашке. Разбойник с большой дороги, говорит она? Зато сегодня кое-кто, оказывается, забыл одеть лифчик. И я, пользуясь моментом, откровенно разглядываю её округлую грудь, упруго натянувшую тонкую ткань сатина. Такая грудь отлично смотрится и без белья. Взять бы её в ладони, прижаться к ней ртом и оставить два мокрых следа на полупрозрачной ткани. Так, чтобы белая ткань стала совсем прозрачной, а в синих глазах Самойловой заискрилось желание. Поднимаю на Иру красноречивый взгляд и вижу, как смущённо заметались её глаза и заалели щеки.

— Что, — ехидничаю я, — вторая половина моего воспитания тоже к разбойникам ушла?

— Нет, к вождям краснокожих! — Самойлова злится и, как школьница, одёргивает блузку, чтобы ткань больше не льнула к телу, да ещё и руки складывает на груди.

«Господибожемой, как будто в броню оделась…»

— …знаешь?

— Ир, что, прости? — отвлёкся я от своих нечестивых мыслей.

— Ты что, оглох?

— Нет, ослеп от твоей красоты. Так что ты там пробубнила?

— Андрей, — вспыхнула Ира, — повторяю свой вопрос: откуда ты обо мне столько знаешь? Говори, или я в полицию сейчас позвоню. Там много специалистов по таким вот независимым юрисконсультам в тренировочных штанах… бегающим по утрам с визитками.

«Угроза? Или намёк на то, что, если я её трону, то дело для меня плохо кончится?.. Ну-ну, мечтай…»

Я хмыкнул. Между тем, думая, что сразила меня этой «смертоносной» стрелой наповал, самоуверенная Красная Шапочка с изяществом прима-балерины Большого театра надменно отставляет правую ножку в третью балетную позицию и победоносно смотрит на меня. В ответ мне тоже очень хочется поддразнить её. Например, прочитать ей пару подходящих к случаю эротических танка Рубоко[17]. Но я сую руки в карманы и приваливаюсь к кирпичной стене своей белой прихожей. Кошусь на свои «Swatch». Прошло всего пять минуты, и «диклофенак» ещё не работает. Одним словом, ни рояля у меня в кустах, ни Сочи на прикупе.

«Ладно, Ира, давай ещё поболтаем с тобой. А там и обезболивающее активизируется.»

— Слушай, Ир, оставь пока мои тренировочные на мне хорошо? Скажи-ка мне лучше вот что: почему это я тебе не нравлюсь, если ты при нашем первом знакомстве называла меня «сладким»?

— Тебе давно не четырнадцать лет, Андрей, и ты давно уже не «сладкий» … И, кстати, Исаев, а что тебе, собственно говоря, от меня надо? Зачем ты ко мне вернулся? И почему — сегодня? Я, между прочим, за тобой не посылала. — Последнее сказано Самойловой поистине барским тоном. Мне сразу хочется на лбу себе написать: «Дворовый, тридцати двух лет. Трудолюбив, да и недужит редко». В оригинале я такое у Минаева читал, в его незабвенном «ДухLess». И я ловлю себя на мысли, что я уже не на шутку завожусь от тона превосходства Иры. Похоже, Самойлова пытается столкнуть наш разговор в эмоциональную область. Там — её исконно-женская территория, на которой она одним щелчком вышибет почву у меня из-под ног. Так, ну и что же мне делать?..

Отец любил играть со мной в шахматы. «Андрей, белая королева сказала „гарде“. Она перешла в атаку»…

— Зачем я вернулся? А я, представь себе, Ира, очень соскучился по тебе с прошлого четверга, когда нечаянно встретил тебя в Лондоне. Ты же у нас незабываемая, вот я и решил разыскать тебя в Москве, — заявляю я на голубом глазу.

— Ах вот как, значит, Исаев… в Лондоне ты меня встретил… понятно. Да ты же не узнал меня в Лондоне, Андрей!.. А ну-ка, Серый Волк, погоди-ка. Кажется, я тоже кое-что припоминаю. — Ира бросает на меня неприятный и неприязненный взгляд, от которого мне хочется укусить её, и начинает медленно расхаживать по прихожей. Три шага в одну сторону — три в другую. — Говоришь, в Лондоне?.. Ладно, Исаев, тогда давай начнём с Лондона… Итак, это был четверг. Такой чудесный, светлый, весенний день. Но тут появляешься ты, и всё портишь, пытаясь, как тот несчастный мальчишка-баскетболист, склеить меня на глазах у моей подруги. А всё почему? Да потому, что ты меня не узнал. Или у тебя тяга к собачьим свадьбам? Или — ты решил ещё раз попытать судьбу, потому что тебе «нет» девушки в принципе не говорили? — Самойлова хмыкнула и вопросительно посмотрела на меня. Но я молчу. Ира ждёт моей реакции, но, так ничего и не дождавшись, поворачивается ко мне спиной и снова делает от меня три шага. — Ладно, идём дальше, — назидательно продолжает она. Потом оборачивается: — Кстати, а сейчас ты мне тоже ничего сказать не хочешь? Например, объяснить мне, с чего это ты бросился под мой «туарег»?

Но я не удосуживаюсь с ответом. Во-первых, меня уже нереально бесит эта её манера цедить слова. Во-вторых, я до сих пор не понимаю, почему Ира так агрессивно настроена и что за игры ведёт тут со мной. И я молча смотрю на Самойлову. Ира узит зрачки, зачем-то поправляет свои браслеты, после чего раздражённо щёлкает застежкой часов от «Michael Kors»:

— Молчишь? Ладно, молчи, Исаев… Потом расскажешь, кто помог тебе меня вычислить. Ишь, Маркетолога он нашёл… Джеймс Бонд доморощенный!.. Ну, а я пока продолжу. Итак, на чём я остановилась?

«На самом быстром способе достать меня.»

— На Лондоне, — с жемчужной улыбкой любезно подсказываю.

— Ах да, — косой взгляд в мою сторону. — Итак, сразу после Лондона, утром в воскресенье, — снова шаг в сторону от меня, — рядом с Митиным «лексусом» стоял двухколесный «BMW», на котором сидел мотогонщик, одетый во всё чёрное — ни дать, ни взять, прямо князь тьмы… Ха-ха тебе два раза! Мите я отдала Такеши. У мотогонщика был шлем с заклеенной на нём цифрой сорок шесть, и этот мотогонщик шёл за мной по пятам по МКАДу. Загнал меня в правый ряд своими маневрами, пионэр. Проводил аж до «Верейской Плазы» … Кстати, Исаев, это случайно не ты был?

Я как воды в рот набрал, но желваки у меня точно играют. Ира с удовлетворением обозревает плоды своих интеллектуальных трудов и решает поддать мне жару:

— Ладно, Исаев, не дрейфь, ты пока ещё не на суде и не обвиняемый. Идём дальше. Сегодня на дороге огромный такой кот сидел — здоровенный, не меньше Такеши… Полчаса назад я заехала тебе фарой в плечо. Жаль, не по тому месту врезала… Ты притащил меня в свою квартиру… А ну, быстро сознавайся, какого чёрта тебе от меня надо?! И почему — именно сегодня?

В общем и целом, её монолог выглядят ровно так, как Фадеев и предсказывал: Ира, как танк, наступает по всем фронтам, сминая всё на своём пути, отстреливая и наших, и ваших. В ответ мне хочется взять её за ухо и выставить из своей квартиры вон. Но поскольку подобные действия абсолютно исключены, меня обуяет лихой бог юмора и веселья. Тихо всхлипываю, вытаскиваю бумажную салфетку из кармана тренировочных штанов, начинаю промокать оба своих серых глаза.

— Ир, ты не знаешь, но у меня такие проблемы, такие проблемы, — жалостливо бормочу я.

— Какие ещё у тебя проблемы? — Ира немного сбавила обороты. Понижаю голос до тайного шёпота:

— У меня, Самойлова, маниакальный синдром: фетиш на белые кеды. Абсолютно неизлечимо. — Я тут же делаю лицо Квазимодо. Самойлова испуганно сглатывает и пятится от меня. А я продолжаю ёрничать: — Ир, ты даже не знаешь, какой я извращенец. Я так долго следил за тобой, потому что в Лондоне ты меня послала. И я решил: будь что будет, но я найду тебя. Вот и выследил в Москве. А теперь ты в моей квартире… Так что дай мне один разок по-дружески за проделанную мной работу? В принципе, я, конечно, могу и два, и даже три раза, но тогда ты должна будешь побегать за мной… на четвереньках, как перед своим Зайкой бегала. — Последнее — мой безжалостный намёк на её бесценный диалог с Кузнецовым, который я подслушал в воскресенье. Из-под салфетки стреляю глазами в Самойлову. Та возмущена до предела. Убираю салфетку от глаз, стираю клоунскую ухмылку с лица. — Ну как, — уже вполне серьёзно спрашиваю я, — побегаешь? Или просто дашь мне?

— Не дам! — Самойлова не то гневается, не то боится. — Значит, ты ещё и шпион, Андрей?

— Нет, Ир, я — шут гороховый.

— Ты не можешь без этих своих вечных шуточек, нет? — злится она.

— А кто сказал, что это шутка? Я же ещё в четверг открыл перед тобой все козыри и признался, что ты мне очень нравишься. А ты сначала радостно вспыхнула, а потом жизнерадостно меня отшила. Сегодня мы снова встретились. Ты долго ломалась, но всё-таки довольно резво прискакала ко мне домой. Из чего я делаю вывод, что ты без ума от меня… Так, с чего начнём нашу постельную с цену? Тебя раздеть, или ты сама?

— Не смешно, — Самойлова огрызается, но вздрагивает.

— Не смешно — и не надо. Я тоже не в цирке работаю… Ир, ты кофе будешь? — пытаюсь объявить короткое перемирие я.

— Нет.

— Нет?

— Нет!

«Ух ты, как воинственно!»

— Может, выпить хочешь? — «Чёрт, да я прямо само радушие с ней.»

— Нет. Я за рулём, если ты, конечно, заметил. А тебе, судя по твоему развесёлому настроению, уже точно не надо… Андрей, ответь мне на мой вопрос, и я пойду.

— Господибожемой, ну какой ещё вопрос, зайка?

Ира чуть ногами на меня не топает:

— Не смей меня так называть!.. Второй вопрос. Я тебя спросила, зачем ты вернулся ко мне и почему именно сегодня?

— Затем же, зачем и ты, Ира, ворвалась сюда, — с убийственным спокойствием, устав от этих игр, режу я правду-матку.

— Что ты имеешь в виду? Я не понимаю.

«Снова этот высокомерный взгляд и менторский тон?»

— Да ну? — Я изогнул брови, ловко собезьянничав жест Иры. — А, по-моему, всё предельно ясно. Но вообще ты, Самойлова, молодец. Я, признаться, думал, что ты сдашься первой. Но поскольку мне весь этот трёп уже порядком надоел, то я предлагаю остановиться на той простой и здравой мысли, что ты и я — мы давно взрослые люди, что ты меня хочешь и что я не против. Так почему бы и нет, один раз, здесь и сегодня? Будет, что вспомнить, когда мы разойдёмся, как корабли в море, и ты на всех парусах помчишься обратно к своему Кузнецову, и…

— Ты вообще соображаешь, что ты несёшь? — Ира отступает.

— А ты? — Я прищуриваюсь. — Во что со мной играешь ты? Ты же узнала меня в Лондоне. Так зачем же ты тогда закатала мне в лоб? Это что, детские комплексы? Или такая специальная женская тактика: завлекать — но не давать? В опасные игры играешь, Самойлова…

— Что ты сказал, Андрей? У меня? У меня комплексы? — Самойлова нарочито смеётся. — А у тебя тогда, интересно, какие комплексы, если ты на полном серьёзе нашёл меня в Москве, сунулся под мой автомобиль и потом притащил сюда? Что, я так тебе нравлюсь? Или — я одна такая единственная, кто за всю твою жизнь тебе не дала?.. Слушай, ну как мало тебе надо, чтобы вот так завести тебя. И, главное, столько усилий, сколько стараний ради какого-то одного раза… продолжительностью в пару минут? — Ира уже хохочет. — Спасибо за оказанную честь, но я пропущу. Не люблю разочарований.

«Так, ну всё понятно: Ира решила не просто дать мне по башке, но и довести моё либидо до импотенции.»

Кошусь на часы: осталось пять минут до полного выздоровления. Осторожно кручу плечом:

— Самойлова, а тебе никогда не приходило в голову, что один раз со мной может быть таким, что тебе его до конца жизни хватит? — уже вполне серьёзно спрашиваю я. — Или у тебя только один опыт: один раз продолжительностью в пару минут? Кстати, о позах: к позам у тебя есть пожелания?

— К позам у меня пожеланий нет. Но вот сейчас я точно в полицию позвоню. Там мне подскажут и про твои позы, и про твой опыт… извращенец. — Ира хмурится и отворачивается от меня.

— Самойлова, я не понял: ты с наручниками, что ли любишь? — смеюсь я, разглядывая насупившуюся женщину. — Откровенно говоря, я не большой сторонник вывертов в постели, но ради тебя, так и быть, сделаю исключение… Самойлова, может, хватит собачиться? Объясни мне простым, доступным русским языком, почему ты так повела себя в Лондоне? Зачем ты спектакль этот затеяла, скажи?

Ира теряет дар речи. Потом вздыхает с фальшивой грустью:

— Нет, ты точно с ума сошёл.

— Да нет, я-то как раз в полном порядке. — Смотрю в её глаза и тут меня осеняет: — Слушай, Ир, а ты ведь не даром мне здесь сцену устроила. Ты же явно хочешь что-то выяснить про меня. Так, ну и что именно? Спрашивай, и я отвечу.

Она прищуривается:

— Андрей, почему ты подошёл ко мне в Лондоне?

— Ты подала мне намёк, и я на него повелся.

Она морщится:

— О господи, опять эти твои фантазии… Ладно, тогда зачем ты нашёл меня в Москве?

— День свободный выдался. А у твоих коленок как раз выходной от твоего Мити.

«Что, получила за своё враньё?»

— Так, всё. Хватит, Андрей. Наш разговор окончен. Договорим потом как-нибудь. Давай, Исаев, увидимся, — небрежно бросает мне Красная Шапочка, после чего лихо выуживает мои ключи из кармана куртки и деловито берёт куртку подмышку. А я обнаруживаю, что я растерянно и зло сжимаю кулаки, услышав знакомую фразу, но уже применительно к себе, любимому… Я тут же себя одёргиваю и снова вальяжно приваливаюсь к стене.

— А хочешь, Красная Шапочка, я тебе кое-что расскажу, пока ты будешь эту дверь отпирать? — предлагаю я шёлковым голосом, поглядывая на часы.

«Ещё две минуты — и всё.»

— Не хочу я с тобой разговаривать, — между тем сухо кидает мне Самойлова, роясь в связке с ключами.

— Ищи, ищи ключи… ключница. Итак, почему ты так повела себя в Лондоне, ты мне пока не скажешь. Ладно, оставим отгадку на десерт, а пока займемся другим любопытным моментом. Я, Ир, очень хочу понять, почему ты так агрессивно ведёшь себя. Что я тебе сделал?

— Ты мне не нравишься, — раздражённо оборачивается она.

— Да?

— Да.

— Ага. А зачем тогда ты вошла сюда?

— Андрей, да оставь ты меня в покое. Скажи лучше, как эта дверь отпирается, и я, наконец, уйду.

— Ну нет. Это ни фига не ответ на мой вопрос, даже если я — придурок, а ты у нас что-то типа сапиосексуала[18]. А может, ты действительно сапиосексуал, а? — Я фыркаю. — Слушай, Самойлова, а ведь действительно, эти твои бесконечные загадки, эта твоя работа, до предела разрекламированная в социальных сетях. Это твоя демонстрация умственного превосходства над окружающими, — я тру плечо, поглядывая на часы, — этот твой интеллектуальный коллажик, составленный из картин Магритта… Что, твоя чувственность только так расправляет крылья? Чтобы завести тебя, нужен кто-то умный? Номер первый во всём, так? А то, что тебя ко мне тянет, никак не вписываются в твоё мировосприятие? Так, ну а я в чём виноват?

— Коллаж не мой, а Эль, — зачем-то сообщает мне Ира, но тут же прикусывает язык.

— Поздравляю вас обеих, но мне наплевать. Так возвращаемся к моему вопросу. Почему ты, такая умная девочка, сегодня пошла ко мне, но тут же засобиралась обратно, как только поняла, что я всерьёз настроен с тобой переспать? Не хочет поговорить об этом? — Ира вздрагивает, но молчит. — Ну, не хочешь — и не надо. — Вот теперь я точно в своём фарватере. — Ир, а ты ведь вправду меня боишься.

— Давай-давай, Исаев, ты у нас от скромности тоже не умрёшь. — И Ира снова принимается терзать ключами мою дверь.

«Странно, и как это ещё она не выдохлась бороться с моей дверью? Я бы уж точно обо всём догадался.»

— Не-не, стоп, — говорю я. — Стоять, дорогие фашисты. Ир, я не о простом человеческом страхе с тобой говорю. Я имел в виду другое: ты боишься не меня, а того, что я могу с тобой сделать.

Самойлова грозно расправляет плечи и бросает мне из-за плеча:

— Знаешь, Исаев, я боюсь только одного: что ты у меня так и останешься синонимом к двум словам: «тупость» и «нахальство».

— Нет, Ир, я у тебя останусь синонимом к другим словам: «похоть» и «любопытство».

— Да не хочу я тебя!

— Да?

— Да.

— Ну да. Ну, тогда, пожалуйста, повернись ко мне… Повернись, я с кем, в конце концов, разговариваю?

Самойлова выполняет мою просьбу и с непередаваемым чувством пренебрежения оглядывает меня с головы до ног.

— Ну, что тебе ещё надо? — Безразличный взгляд, усталый тон. — Как же ты достал-то меня.

— Твоя грудь, — говорю я.

— Что «моя грудь»? — округляет глаза Ира.

— Офигительная у тебя грудь. И просто потрясающе на меня реагирует.

Ира ахает, широко распахивает глаза, глядит на меня, потом на вздыбленную ткань рубашки и заливается яркой, жаркой краской стыда. А я понимаю, что в попытке поставить её на место несколько перестарался. Подняв голову, Самойлова яростно впивается зубами в нижнюю губу и собирается швырнуть мне в голову тяжёлую связку с ключами. Я в извиняющемся жесте вытягиваю руки вперед.

— Ладно, прости, — пытаюсь угомонить разбушевавшуюся женщину. — Ир, ну подумай, ну я-то в чём виноват, что тебя так ко мне тянет? Ты же видишь, я даже не смеюсь. — На самом деле, я уже кисну от смеха. — Ну ладно, иди ко мне, моя беспонтовая детка. Я тебя пожалею. Трах… в смысле, доставлю тебе удовольствие, а потом ты исче… В смысле, пойдёшь к себе домой или к своему Зайке. Или — ещё к кому-нибудь… Кис, кис, Самойлова. У тебя глаза сейчас синие, как у сиамской кошки. Обожаю злых кошек. Я — весь твой, иди ко мне. — Театрально распахиваю ей объятия. Белая от бешенства Ира вытягивает вперёд шею и шипит:

— Ты! Слушай, ты! Я давно уже поняла, что всё в твоей жизни только к одному и сводится. Подошёл, поулыбался, почирикал, брякнул какую-нибудь шутку — и всё, девочка готова. Ты таким ещё в детстве был. А сейчас ты стал ещё хуже: в башке — всего два тупых действия. Сначала «милости прошу в мою постель», а потом «пошла вон из моей постели». Ты же такой, да? Я правильно угадала? Ты же по-другому не можешь. Тебя же только одно всегда интересовало: пределы твоей чувственности. — Ира поднимает на меня откровенные глаза. — В общем так, заруби себе на носу: я никогда не буду одной из твоих бесчисленных девочек-дурочек, потому что… — И тут Самойлова испуганно осекается, поняв, что, увлекшись, выдала себя с головой.

— Ах, так вот в чем дело у нас, оказывается, — насмешливо тяну я. — Ты у нас, значит, другая? И видимо, именно поэтому ты решила сыграть на моём самолюбии? Чтобы остаться для меня первой и единственной, да? Той самой вечной любовью, которую я никогда не забуду? — От понимания, что она пыталась сделать со мной, мне становится жарко и мерзко. Я смотрю на неё: — Ир, а скажи-ка мне: кто тебя так жестко, прости за выражение, отодрал в первый раз, что ты стала такой стервозой? — Самойлова ахает, а я продолжаю: — Фи, Ира, вести себя вот так… как ты… это уж совсем мелко.

Самойлова прикусывает губы до белизны и распрямляет спину.

— В общем, так, милый мальчик, — твёрдо и решительно говорит она. — Во-первых, немедленно открой дверь и выпусти меня из квартиры. Во-вторых, запомни: ничего я от тебя не хочу и никогда не хотела… Ты мне эту проклятую дверь когда-нибудь откроешь? — Ира, уже не сдерживаясь, зло бабахает по ней кулаком.

Я подхожу к ней ближе.

— А ты, Самойлова, не торопись, потому что ты никуда не уходишь, — уже серьезно говорю ей я.

— Как это «не ухожу»? — растерялась Ира.

— А так. И, кстати, не пугай меня статьёй УК РФ, не имеет смысла.

— А причём тут Уголовный Кодекс?

— А при том. Ты мне тут разные намеки делала… Так что позволь мне тебе изложить, как по факту будет выглядеть наша встреча. На случай твоего шантажа или жалоб в соответствующие инстанции… Так вот, во-первых, ты у нас женщина совершеннолетняя. Ты говоришь, что это я тебя в квартиру заманил? Ага, а ты не заметила, у меня на лестничной площадке установлена камера наблюдения? Маленький такой красный глазок? Камера пишет, а запись смотрит полиция. И на плёнке есть видео, как ты ломилась в мою квартиру, и как самодовольно закрывала за собой дверь. Ты вошла сюда. Сама вошла. Так рвалась на своих стройных двоих, что чуть дверь мне не вынесла… Теперь, во-вторых. Я — хоть я парень, в общем, и бессовестный, — но это я предложил тебе выбрать ключи, чтобы уйти отсюда. А ты выбрала эту связку с ключами. А вдруг ты специально взяла её, чтобы не уходить? Что тогда?

— Погоди… так что… так это не те ключи, да? — Ира переводит тоскливый и жалобный взгляд на стеклянную полку со вторым комплектом ключей.

— Ага. Молодец. Тебе пятерка… Садись — вернее, ложись. Те ключи, что тебе нужны — вон они, в связке поменьше. — Заметив жадный взгляд Самойловой, брошенный в сторону второго комплекта ключей, я отсекаю ей доступ к полке. Смотрю на нее. Ира с вызовом встречает мой взгляд. В этот момент я и принимаю решение. — Значит так. Прелюдия закончена. Как выигравший в этом раунде, я предлагаю тебе два варианта дальнейшего развития событий. Вариант первый: ты тихо-мирно рассказываешь мне, во что ты со мной играешь, после чего валишь домой. Вариант второй: я, в качестве альтернативы, один раз тебе «задвигаю», после чего ты расскажешь мне, в какие игры ты играешь. Предупреждаю сразу: то, что у тебя на уме, я так и так узнаю.

Ира смотрит на меня расширившимися зрачками. Поморгала, покусала губы и — вот, нате вам:

— Знаешь, что, Исаев? Пожалуй, есть ещё третий вариант развития событий. Например, я с удовольствием расскажу тебе, как я к тебе отношусь. Так вот, ты — избалованный инфантильный мальчишка, который никогда никого не любил. А когда понял, что жизнь умеет бить, ты, вместо того, чтобы вырасти, взял, да и озлобился на весь божий свет… И не сверли меня взглядом серого волка, не надо. Потому что ты ничего мне не сделаешь. Ты против меня всегда был слабаком — таким ты и остался. Таким я тебя и запомню… И ты ничего не понял про меня… А теперь открой эту дверь и выпусти меня отсюда, или я тебя уничтожу.

«Мальчишка? Слабак, который никого не любил?.. Ах ты, стерва, всё-таки до меня достучалась!»

— Так, всё, прости-прощай УК РФ. А ты… ну-ка иди сюда!

@

6 апреля 2015 года, понедельник, утром.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №5.

Нас разделяют два моих шага. Делаю первый шаг к ней. Самойлова вздрогнула и отступила. Делаю второй шаг. Загнал её в стену, рядом с дверью, в которую она спиной и впечаталась. Забираю из её ослабевших пальцев бесполезную связку с ключами и её куртку и бросаю всё это на жалобно звякнувшее стекло полки в прихожей. Куртка беспомощно падает на пол. А Ира выставляет вперёд руки и пытается от меня увернуться, решив, что я к ней лезу за поцелуем. Но сейчас её поцелуи интересуют меня меньше всего. Перехватил её запястья, вздёрнул их наверх, безжалостно вжал их в стену. Пока Самойлова лихорадочно соображает, что же ей теперь делать, я левой рукой расстегнул её джинсы. Самойлова даже «мама» сказать не успела, когда я продел пальцы в шлёвки на её джинсах, и, присев перед ней на колено, рванул вниз по её ногам её джинсы вместе с трусами. Трусы ничего так себе, кружевные, оранжевые, с лейблом «Victoria’s Secret». На ногах у Самойловой остались только чулки с широкими кружевными резинками.

«Ух ты, какие бантики на чулках.»

— Классно, — хвалю я Иру и медленно провожу ладонями у неё под коленями. Гляжу на неё снизу вверх. — Для кого наряжалась, красавица? Для меня? Или для своего Зайки любимого? — После чего радую Иру удачным исполнением свиста на мотив «Pretty Woman». Смотрю на неё и вижу пунцовые щёки и ледяные глаза, таящие слезами исступления и унижения.

— Не смей смотреть на меня… не трогай меня… да иди ты вообще в ад, Исаев! — кричит Ира и пытается разбить мне коленкой нос. Как же, разбежалась: я ноги-то ей зачем джинсами спеленал?

— Только вместе с тобой, — говорю я. Поднырнув под Красную Шапочку, взваливаю её на плечо и тащу, как добычу, в спальню. Ира пытается лягнуть меня и вопит что-то оскорбительное про ошибки в моей родословной. Недолго думая, я в ответ звонким шлепком впечатываю ладонь в её задницу, которая сейчас очень напоминает перевёрнутое золотое сердечко. Даже потёрся об него щекой.

— Ай! Пусти меня… Пусти немедленно, а то заору!

— Только попробуй, и я тебя голой из квартиры выставлю, — не то в шутку, не то всерьёз грожу я. — Я тебе уже сказал, что у меня на лестничной клетке установлена камера наблюдения? Ну так вот, ещё раз посмеешь повысить на меня голос, или оскорбить меня, или заговорить со мной в своём любимом менторском тоне, и я порадую родимую полицию, выставив тебя на лестничную площадку, в чём мать родила. Голой. А твою одежду в окошко выкину. И ещё консьержке своей позвоню. А там уж моя консьержка поговорит с твоей консьержкой — и привет Маркетологу.

— Ты не посмеешь, — испуганно пыхтит Ира. Ей страшно. Да и висеть ей на моём плече, видимо, не очень удобно.

— Да—а? А ты попробуй, проверь, — подначиваю я и подкидываю её повыше. На самом деле мне наплевать, даже если Красная Шапочка будет «SOS» орать: у меня звукоизоляция в квартире. Но Самойлова ведётся на мою нехитрую ложь и испуганно закрывает рот. Я уже праздную победу, когда Ира мстительно всаживает мне в копчик все десять своих ногтей. Я со свистом втягиваю воздух в лёгкие. Нет, всё-таки, я осёл. Простыми угрозами Самойлову не унять. А боль в спине дикая.

«Ладно, сейчас я тебе тоже кое-что покажу, моя несговорчивая девочка. А ну-ка, непослушная Красная Шапочка, прокатись-ка по моей спине вниз головой…»

Увидев пол, приближающийся к ней с головокружительной скоростью, Самойлова крепко обхватывает меня за талию и трусливо пищит:

— Не надо, псих. Ты же меня уронишь.

— Тогда драться со мной не надо!

А вообще-то приятно, что она так вцепилась в меня. Так мы с Самойловой и въехали в мою спальню.

— Конечная остановка, приехали, — объявляю я и стягиваю с её дрыгающихся ног один за другим оба кеда. Белые «конверсы» падают со стуком, как резиновые мячи. Сорвав с Самойловой джинсы, добавляю туда же её оранжевые, как апельсин, миниатюрные трусы, и кидаю все тряпки в угол. А Самойлову швыряю на постель и лезу к ней. Ира пятиться от меня боком, как краб, прикрываясь руками.

— Последний шанс для чистосердечного признания, — говорю я. — В последний раз спрашиваю, что за спектакль ты затеяла в прошлый четверг, в Лондоне? Скажи мне правду, и я тебя не трону и отпущу.

Я терпеливо жду, и вот — нате вам: Красная Шапочка выходит из ступора, опирается на локти и со словами «да что ты вообще о себе возомнил?» гневно, метко и точно засаживает мне розовой пяткой в левое плечо (спасибо, что метила всё-таки не в правое).

— Ах, так? — В отместку хватаю полы её рубашки и безжалостно рву их в стороны. Пуговицы летят дождём, градом стучат по полу. Ира ойкает, а её рубашка превращается в два бесполезных полотна. Развожу её руки в стороны и жадно рассматриваю обнажившуюся грудь, струнки рёбер и впалую окружность живота.

«Как же она мне нравится…»

И тут я, к собственному изумлению, получаю чувственный, рваный вздох женщины, которая очень чутко и остро реагирует на меня.

— Ир, а ведь я с тобой не ошибся: ты действительно хочешь. — И, глядя в её расширившиеся зрачки, беру её за щиколотки и рывком тащу под себя. Ира с испуганным воплем вцепляется в меховое покрывало и отправляется ко мне уже на нём. Раскидываю в стороны её ноги, прижимаю брыкающиеся колени к кровати, опускаю вниз голову — и…

— Исаев, нет. Исаев, не смей!.. Андрей, ну пожалуйста, ну не надо. — Язык у неё заплетается. Удивлённо поднимаю голову и вижу белое, как снег, лицо насмерть перепуганной женщины. Я даже оторопел:

— Ира, да ты что?

— Это — отвратительно, — Самойлова чуть не плачет и пытается сесть. Толкаю её обратно.

— Отврати… Чего? — я подумал, что я ослышался.

— Отвратительно. Я такого ещё никогда… Да отпусти ты меня уже. — Воспользовавшись моим замешательством, Ира, оскорблённо сопя, всё-таки садится. А я во все глаза смотрю на неё. Нет, я с ней точно с ума сойду. Да с кем она вообще была и у кого свой опыт перенимала? «Отвратительно», подумать только… Но раз женщина не хочет так, как могу я, то я могу и по-другому. Я вообще много чего могу. Да, я, может быть, и подонок, но подонок с большим опытом.

В следующее мгновение перекатываю Самойлову на живот и сажусь на неё верхом.

— Андрей!

— Да не бойся ты: больше «так» не буду… Пока — не буду, — уточняю я. — А ну тихо, я кому сказал? А не то передумаю.

Убедившись, что моя добыча затихла и испуганно затаилась, сдёргиваю с себя футболку. Мать моя в айкидоги, да на белом трикотаже — дыра, проделанная Иркиными когтями, а рядом с дырой — три ослепительно-красных полосы. Это — моя кровь от оставленных ею царапин. Швыряю футболку в угол. Чёрт, а спину-то жжёт.

«Всё-таки стерва ты, Ира. Я любить тебя хочу, а ты со мной дерёшься.»

— Ир, между прочим, ты мне всю спину отделала. Не хочешь поцеловать моё больное место? — Теперь я тащу рубашку с неё.

— Н-не… То есть хочу. — Опомнившись, Красная Шапочка пытается отстоять свою блузку. — Андрей, не трогай. Слезь с меня, и я сама поцелую твоё дурное место. — Распрощавшись с блузкой, Ира замирает в нелепой надежде, что я поведусь на её безропотное смирение. Вместо этого я, пользуясь небольшой передышкой, запускаю под неё свою руку.

— Ага, нашла дурака, — нахожу её грудь. Я ещё помню, как ей нравилось. — Ир, а ты прогнуться можешь? А то мне так неудобно.

— Отвяжись от меня, — стонет она.

— Ладно, не напрягайся. Лежи, солнышко отдыхай… Я сам со всем справлюсь. — И я оставляю свою левую руку там, где она гуляет сейчас, а правой стаскиваю резинку с Иркиного хвостика. Волосы Самойловой рассыпаются с шёлковым, хрупким шелестом, а я окунаю лицо в мягкие белые пряди волос. — Ир, ну хватит воевать, — шепчу я, вдыхая такой знакомый запах, — ты же мне синяков наставишь. А мои девочки скажут, что ты меня побила. Слушай, ну давай тихо-мирно переспим, как я хочу, а потом ты домой поедешь…

Самойлова с неожиданной яростью вцепляется мне в запястье. Ничего себе, ну и заявка на победу. То есть я притащил Красную Шапочку в своё волчье логово, а она вернулась, прихватив с собой разом всю волчью стаю? Да еще её и возглавила? Вообще-то, Ира орудует своими когтями не хуже разъярённого Самсона. Зашипев от боли в руке, перестал стесняться и я: взял да и применил к ней отоши[19]. Но поскольку Красная Шапочка мне точно не спарринг-партнёр по «ката», то и я мягко держу её за локти, которые завожу ей же за спину, чтобы вздёрнуть её повыше и поставить перед собой на колени. Не сообразив, чем это может для неё закончиться, Самойлова наклоняется в попытке юркнуть головой вперёд и сбежать. Естественно, что её золотистая задница немедленно упирается мне в.… короче, уперлась, куда надо.

— О, молодец, прямо в яблочко, — обрадовался я и намеренно похотливо потёрся об её зад соответствующей частью тела. Ира возмущённо пискнула и задёргалась. А я отпустил её руки и опустился на колени. Всё, пора заканчивать наши «мирные» переговоры. Я и так с четверга из-за неё на взводе. И долго я в таком темпе не продержусь. Взял за талию бьющуюся женщину, потянул на себя. Самойлова попыталась зубами цапнуть меня за пальцы. Спасаюсь от неё в самую последнюю секунду.

— Ир, я кому говорю: угомонись. — Встряхиваю эту упрямицу и прижимаю её спиной к своей груди. — Заканчивай сражаться, а то я ещё тебе синяков наставлю. А твой Зайка скажет, что это я тебя побил. — В очередной раз «проехавшись» катком по её Мите, на всякий случай тут же перехватываю запястья Иры и так держу.

— Ну, спасибо тебе, Исаев. Вот честное слово, спасибо… Очень благодарна и за твою заботу, и за твоё отношение ко мне, — возмущённо пропыхтела Ира. Добровольно сдаваться мне она явно не собиралась.

— Обожаю твое чувство юмора. — Я пытаюсь поцеловать её в висок. В ответной «ласке» Самойлова дёргает головой и ловко заезжает мне в челюсть.

— Ай!.. Всё, Красная Шапочка, второй раунд твой: теперь помимо фингала на плече и царапин на спине, мне ещё и синяк обеспечен. — И я резким толчком ног развожу в стороны её колени.

— Исаев, я тебе уже сто раз говорила: я с тобой спать не буду! — зло кричит она.

— Значит так, Самойлова: это я не буду с тобой спать, поняла? — В конце концов, я потерял всякое терпение. Ира на мгновение застывает:

— Тогда что ты задумал?

Я смеюсь:

— А на что это похоже? — и веду свободную руку вниз по её бедрам.

— Ты что делать со мной собираешься? — извивается она.

— То, что мне не удалось с самого начала. Но поскольку так, как хотел я, для тебя «отвратительно», то сейчас будет другая версия, но — того же самого. Обещаю, тебе понравится. Кроме того, будет, что Зайке рассказать. А ты ведь ему всё расскажешь… да, Ира?

— Нет! Андрей, нет! Исаев, ты не посмеешь…

Но я посмел. Зажав в «замок» её щиколотки, нахожу пальцами горячий бархат её плоти. Закрываю глаза, и, прислушиваясь к ответной реакции её тела, начинаю пальцами выписывать букву «О».

— А, — Ира вскрикнула, — а-Андрей, прекрати немедленно. Или я тебя «закажу». У меня пять штук евро есть.

— Переплатишь, — преспокойно говорю я, продолжая «исследования».

— Андрей, остановись, это уже не смешно. Остановись немедленно, или я тебя сама четвертую, и… — И тут ощущения Красной Шапочки вырвались протяжным горловым стоном. Ещё бы: подгадав мгновение, когда она готовилась расписать мне во всех подробностях мою будущую казнь, я дотронулся там, где хотел и где не смог прикоснуться до этого.

— Самойлова, — начинаю ласкать её, — а тебе как больше нравится? Так? Так? Или — так?.. А может, вот так надо?

— Не смей меня тро… о боже. — Ира срывается на стон. Ещё бы: движение своих пальцев я приурочил к её ответам, меняя темп, силу нажатия, прикосновение, ритм. Я пытался определить, как ей понравится больше.

«О, кажется, нашёл… Точно нашёл!»

Ира извивается и стонет. Я наклоняюсь к её уху:

— Так хорошо?

— Н-нет.

— Ах, «нет»? Ну ладно, тогда продолжим… и будем продолжать до тех пор, пока ты, Самойлова, не расскажешь мне чего ты добивалась в Лондоне? Хотела, чтобы я тебя вовек не забыл? Если так, тогда можешь себя поздравить: у тебя всё получилось. И теперь ты тоже меня запомнишь… на всю оставшуюся жизнь запомнишь меня, поняла? — Я нажимаю пальцами на трепещущую плоть. В ответ — хрипы, всхлипы, стоны.

— Ир, так хорошо?

— Н-нет.

— Опять «нет»? Вообще-то это странно, потому что «там» ты мне уже давно отвечаешь… Доказать? — Ещё раз нажимаю пальцами, и Ира беспомощно заходится новым криком и стоном. От унижения она уже готова зарыдать. Пытается вырвать руки, сдвинуть ноги, хотя бы позу изменить, но я ей не позволяю.

— Перестань сопротивляться, — приказываю я. — Не знаю, насколько ты умная, но одно я усвоил точно: ты, Самойлова, единственная, кто смог за полчаса достать меня до самого нутра. И сейчас я тоже тебя достану. — Подтверждая всё выше сказанное, я касаюсь её везде, где хочу. Даже там, где нельзя. В ответ — вопли и крики. Удивительная смесь сопротивления и желания. Убираю руку и даю ей отдышаться.

— Ир, ещё раз спрашиваю: «так» было хорошо?

— Д-да.

— И — где именно? — у меня вылетает злой смешок.

— Не надо, — обречённо шепчет Ира. — Отпусти меня. Я всё поняла. Достаточно…

— Поняла? Отлично! Но, к твоему сведению, это был только первый урок. И теперь, когда ты выучила, что ты — вовсе не та Снежная королева, какой пыталась казаться, я тоже знаю, что реагируешь ты на меня просто потрясающе. Я, откровенно говоря, вообще приятно поражён… А теперь урок второй. Сейчас мы с тобой, Ира, попробуем выяснить пределы твоего разочарования. — За то, что я делаю с ней, я руки себе отрубить готов: я, как палач, превращаю ласку в пытку.

— Иди к чёрту, — задыхаясь, шепчет Самойлова, — я знаю, что ты задумал. Но я тебе не позволю. Ничего у тебя выйдет.

«Ещё как выйдет — плохо ты меня знаешь…»

— А вот это, солнышко, тебе штрафной балл. За сопротивление очевидному. — В качестве наказания, отправляю пальцы туда, где судорогой сводит мышцы. Где всего пара тактов — и всё взорвётся крещендо.

— Ну нет, Самойлова, просто так ты не отделаешься, — убираю руку. — Ир, знаешь теперь, что такое разочарование?

— Да: я тебя ненавижу…

— Не торопись, солнышко: скоро дойдём и до ненависти. — Перемещаю руку на исходную точку, Самойлова заходится в новом стоне, а у меня в паху долбит так, что и сам я почти на грани. Впился зубами в губы и почувствовал во рту солёный привкус крови. Ничего, губа потом заживёт (сейчас закончу с Самойловой, выставлю её вон и сам решу все свои проблемы). Женщина бьётся в моих руках. В моих ушах — странная комбинация, составленная ею из четырёх слов:

— Я умоляю, нет, Андрей… Андрей, нет, я умоляю.

И тут Иру буквально швыряет на меня сильная дрожь, а её мышцы внутри начинают бешено сокращаться. Я знаю, что это такое и что будет с ней ровно через минуту. Уже не пытаясь избавиться от меня, Самойлова вытягивается в струну, готовясь соскользнуть за ту грань, где нет ни смерти, ни любви, ни моего насилия, ни моего предательства. Вообще никого и ничего нет. Втягивая воздух в лёгкие, она закрывает глаза. Ну нет, я хочу это видеть и навсегда запомнить, потому что я уже понял: эта женщина не давалась мне не потому, что она не хотела. Она расчётливо и жестоко закатала мне в лоб, чтобы я захотел ещё больше. И за это её сейчас ждёт третий урок — самый жёсткий и самый жестокий. Расчётливо сбрасываю напор. Несчастная Ира заметалась, а я услышал жалобный женский вой, умоляющий дать ей освобождение. Я согласен на это, но только при одном условии:

— Открой глаза и смотри на меня. Потому что сейчас будет урок последний.

Поняв, что ей со мной не совладать, Самойлова покорно поднимает на меня свой взгляд. Но я вижу в её глазах лишь ненависть. А вот это меня не устраивает. Наклоняюсь к ней:

— Потерпи, скоро закончим. Но напоследок разберёмся, кто я такой в твоей офигительной жизни… Скажи-ка мне, то, что происходит сейчас, и то, как именно это происходит — это ведь твой первый такой раз, да? Я правильно угадал? Ну и как оно тебе, это желание ощутить всё — и страх обнажить эмоции? Но ты хочешь этого… всегда хотела испытать хотя бы раз… И всё это у тебя происходит — и с кем? С тем, кого ты, по твоим словам, презираешь и ненавидишь? А что, если я сейчас дам тебе настоящую причину для ненависти, взяв и разом всё прекратив, а? И кстати, как тебе пределы твоей собственной чувственности? Ты уже полчаса как визжишь подо мной. Долго ещё так выдержишь?

— Н-нет.

— «Нет»? Отлично… Наконец-то хоть капля правды во всех твоих историях. Ну давай, не сворачивай с прямой полосы: последнее признание, Самойлова… Скажи мне прямо сейчас то, что я должен был услышать ещё полчаса назад, когда спрашивал тебя по-хорошему. — Но Ира молчит. Тем не менее, я вижу ответ в её глазах: её злость сменяется отчаянием, потом — покорностью, и наконец, беспомощностью перед осознанием того простого факта, что я не остановлюсь до тех пор, пока мы не расставим все точки над «i». — Ир, говори. Сама говори. И я дам тебе то, что ты хочешь. — В ответ — всё, что угодно, кроме её слов. — Ну, тогда не обессудь. Раз… два… — на цифре «три» я готовлюсь совсем убрать руку.

— Д-да, — сокрушённо шепчет Ира.

— Что «да»?

— Да. Я сделала… это… намеренно.

— Что ты сделала?

— Словами… убила… тебя…

— Где, В Москве? В Лондоне? Говори правду! — окончательно разъярился я.

— Нет, только в Лондоне, Андрей… Только в Лондоне. Ты же знаешь…

— Знаю? Ну, твоюмать! Зачем ты играла со мной?

— Чтобы ты меня вспомнил… Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, прости меня.

— Простить? Самойлова, я же любил тебя! — Кажется, я выкрикнул это вслух, но мне уже всё равно. — Вот тебе вся правда о том, кто ты, и кто я… А теперь на, возьми всё. И живи с этим вечно.

Последних два такта — и всё, скрипичная струна оборвана. Я слышу душераздирающий женский крик, предвещающий освобождение, чувствую резкую судорогу ног, вижу бессмысленный, иступленный взор — и наконец, всё сменяется удивительно-чистым взглядом цвета аквамарина и неба. Сейчас в этих синих глазах есть только я. Но моя ласка — это не любовь, а клеймо, которое я на неё поставил, потому что эта женщина больше никогда и никому не позволит сделать с собой такое. Но даже если я ошибаюсь, то каждый раз, рассыпаясь в страсти, она будет видеть моё лицо рядом с лицом другого. Вот теперь я точно её победил. И я её отпускаю…

Перевожу дух и приказываю себе подождать всего пять коротких минут. Стараясь смирить чудовищное, скручивающее меня пополам, желание, смотрю на растерзанную женщину у моих ног. Лежит, точно кукла сломанная…

— Ир, в душ пойдёшь? — Она молчит. — Тебя отнести? — Она молчит. — Понятно: дома сходишь. В общем, так, Самойлова: ключи от двери — на полке. Какую выбрать связку — ты теперь знаешь. Ключ для замка — жёлтый. А теперь навсегда свободна… Если что — передашь мои координаты Зайке. С удовольствием увижусь с ним и отвечу на все его вопросы.

«А если не передашь, то завтра я сам найду его.»

Тяжело дыша, я начинаю вставать. Ира прячет лицо в изгибе локтя. Я уже успел сбросить с постели ноги, когда услышал тихий, жалкий всхлип. Оборачиваюсь: Самойлова горько плачет. Я даже дышать перестал: а я-то думал, что Ира встанет на задние лапки и попросит ещё, как просили у меня те, другие.

«Боже мой, я даже имён этих женщин не затруднился запомнить…»

Наклоняюсь к ней:

— Ир, да ты что? — Я откровенно смущён и впервые в жизни растерян.

— Андрей, как ты мог? — Её слёзы бегут ручьём из-под пальцев. — Лучше бы ты меня ударил… Лучше б ты просто убил меня, чем вот так, безбожно… Ты же… так… ничего… и не понял.

— Ну почему же не понял? — безжизненным голосом отвечаю я. — Это же очень просто. Тянуло тебя ко мне, но разумом ты всегда выбирала другого. Того, кто понадежней. Что ж, хорошее решение, но, видишь ли, оно сопряжено с раздраем души и тела. Ничего страшного, переживёшь как-нибудь… И кстати, ты мне здесь больше не нужна. Так что давай, вставай, собирайся и отправляйся к Мите. Закончите вместе то, что начал с тобой я… Если, конечно, сможете.

«Вот зачем я сказал это?»

Услышав мои последние слова, Ира ударяется в отчаянный рёв. Уже не таясь от меня, она рыдает так, точно заглянула в лицо позору и нашла там своё собственное отражение. Злость и ярость отступают при виде того, как она горько плачет. Не зная, что делать, я, в попытке её утешить, пытаюсь погладить её плечи, и понимаю, что совершил очередную ошибку. Почувствовав мои руки, Ира всем телом дёргается от меня:

— Не трогай меня! Никогда больше меня не трогай…

Меня как током ударило. Я же не выиграл у неё — я же её сломал. Сломал так, как когда-то меня сломали. Но я — это я, а Самойлова-то совершенно другая. А я взял и выбил из неё всё, что делало её женщиной. Я же столько лет мечтал о ней — и для чего? Чтобы растоптать её? Чтобы унизить её? Чтобы стать самым страшным её кошмаром?

«Вот чёрт… Моя. Не отдам. И плевать, что силой её добивался. И пошло оно всё лесом, включая Зайку, Симбада, Терентьеву…»

Сдираю с себя одежду. Запустил собственные тряпки в угол. Лихорадочно соображаю, где у меня «защита». Ах ты фак, я же у себя дома. А сюда я никого не приводил. В очередной раз наплевал на все свои принципы и в два рывка разложил Самойлову на постели.

— Андрей, нет! — Ира плачет и беспомощно от меня закрывается.

— Так, всё, хватит — наигрались в войну… Ир, да перестань ты дёргаться-то! Ты хотела меня? Ну, значит, сейчас ты меня и получишь. Всего один раз, ты помнишь? Вот сейчас и будет наш с тобой один-единственный раз. Но нормальный и настоящий.

Поняв, что я — сильней и что я уже давно двумя ногами на том самом свете, откуда невозможно вернуть взбесившееся от желания животное, Самойлова отворачивается от меня, а я подвожу под неё руки.

«На хрен позы, к черту акробатику. К дьяволу Камасутру… Моя. Всего один раз, но — моя. Никого „до“ и ничего „после“.»

— Иди ко мне, ну, давай. — И я, подловив Иру на выдохе, одним движением вошёл в неё, поставив этим точку в нашем дурацком и бесконечном споре. Почувствовав её в первый раз, застонал так, что даже сам испугался. Самойлова захлебнулась криком и вздохом, дёрнулась и испуганно сжалась. Боясь, что я сделал ей больно или что сейчас сделаю ещё больней, я начал двигаться в ней предельно осторожно, вниз и вперёд, едва-едва нажимая. «Медленней, — приказываю я себе, поглаживая её дрожащие ноги, — только не спеши. Только не торопись, просто дай ей время. И она обязательно ответит тебе. Она уже отвечала тебе, и ещё раз обязательно это сделает.» Ласковые движения моих рук — и медленные, поступательные движения внутри неё.

— Ир, если б ты только знала, как долго я тебя хотел и как мне хорошо с тобой, — шепчу я. И я не вру: каждый миг, когда я мечтал о ней, каждый мой год, когда я умирал без неё — они стоят этого раза. Но Ира отворачивается, закрывая руками лицо.

— Ир, ну не прячься ты… ну посмотри ты на меня… Ну не заставляй ты чувствовать меня виноватым… Это же по-прежнему, ты и я… Ты нужна мне… Ну пожалуйста, ну, давай… — Я ни на что уже не надеюсь (спасибо, что хоть дышит), как вдруг Ира разжалась, и, став мягкой и упругой, впустила меня до конца. И теперь я ощущаю, какая она там, внутри, и как она мне отвечает. И ничего не может с этим поделать, потому что её тянет ко мне. Тащит так же, как и меня — к ней. Нас несёт друг к другу с непреодолимой силой. Чудо желания, которое было у нас. Страсть, которая никуда не уходила. Мои размеренные движения покачивают её, как на волнах. Я смотрю, как на моё согнутое колено в последнем протесте ложится её сжатая в кулачок рука. Легла — да так там и осталась… Как другая рука соскользнула с оголённой груди на покрывало, и как Ира тихо вскрикнула, выгнулась и забрала в ладонь полную пригоршню ткани. Как её голова заметалась из стороны в сторону. Как вспыхнуло и обточилось в страсти её лицо. И как она застонала. И как, стесняясь своего порыва, попыталась погасить крик ладонью.

— Ир, так хорошо? — Я хочу, чтобы она убрала ото рта руку. Я хочу её слышать.

— Д-да…

— Ещё?

— Да… — Стон и еле различимый шёпот.

«Наконец-то её долгожданное „да“…»

Я никогда не рассматривал постель как оружие. Влечение к тебе — это власть, данная тебе лишь на время. Но теперь, глядя на ту, что я когда-то любил, забывшуюся в собственной страсти, добровольно мне отдавшуюся, я должен признаться честно: она обезоружила меня. И тот, кто слышал её стоны и видел её так, как сейчас вижу я — тот погиб и никогда не найдет дороги обратно.

— Андрей, — Ира находит мой взгляд. — Ты правда… любил… меня?

— Да… Но давно.

— А — сейчас?

Вместо ответа я опускаюсь на неё. Ира подстраивается под меня, точно мы фрагменты одной головоломки, которую мы сейчас должны собрать вместе, целиком. Она тянется ко мне, пытается прикоснуться губами к губам, но я отворачиваюсь и, воспользовавшись её замешательством, утыкаюсь носом ей в шею. Теперь я двигаюсь резко, так, как привык, наслаждаясь вкусом её влажной кожи, которую чуть-чуть прикусил. Трепет плоти. Тихие всхлипы. Стоны. Громкие удары её сердца — и моего. Сейчас эта женщина действительно принадлежит мне.

И я поднимаюсь над ней на руках. Теперь это другой ритм, свирепый, захватнический, отчаянный — бьющий, как выпады клинка, темп, подтверждающий мое право на владение ею. Наше слияние завершается. Я опускаюсь на неё:

— Ир, поднимись чуть повыше.

Она обвивает мою шею. Но я сбрасываю её руки и развожу их в стороны, переплетая с ней пальцы. Она, не мигая, смотрит на меня. Уже теряя контроль, я пытаюсь разжать свои пальцы и оставить её, но Ира изо всех вцепляется в меня.

— Нет, не уходи.

«Теперь она хочет удержать меня?»

— Ир, я не хочу ни абортов, ни детей. — Едва собой владея, я все ещё пытаюсь уговорить её по-хорошему, прежде чем силой скину её руки со своих.

— Не бойся… ничего этого не будет. Сейчас! — Ира оплетает меня всем телом и ловит мой взгляд. Итак, Самойлова поняла мои правила. И сейчас она хочет увидеть то же, что несколько минут назад читал в её глазах я. Проблема в том, что Ире нужна частица моей души, тогда как я брал взаймы лишь частицу её тела. И я закрываю глаза — увы, у меня есть, что прятать. А потом я выгибаюсь — последний миг — и я рассыпаюсь…

Вот и всё. Я сделал то, о чём я так долго мечтал и от чего не смог отказаться. Душу готов заложить, чтобы вернуть всё обратно — или же повторить всё сначала. Да, я снова хочу её так, что мне волком впору выть. Но если я сейчас пойду на поводу у собственных эмоций, то я навсегда «залипну» на ней — как те, что были у неё до меня. А вот этого мне не нужно. Переношу вес на локоть. Лежу, восстанавливаю дыхание и проклинаю свой мир, который больше не станет прежним.

— Андрей…

— Да?

— А что у тебя с плечом?

«Фак, нашла, что спрашивать!»

Меня как кипятком ошпарило. Я пытаюсь отстраниться и сесть, но Ира уже обняла меня и теперь вопросительно на меня смотрит. «Послать её куда подальше? Соврать?». Но я принимаю соломоново решение. Поморщился и кивнул, разрешая ей до меня дотронуться. Тёплые, тонкие пальцы бережно бегут по рубцам, стянутым на коже.

— Как странно выглядит… точно знак. Андрей, что это?

«Это, Ира, самый дурацкий вопрос, который мне задавали.»

— Шрам. Знак Иуды. Меня зачеркнули. Мне наплевать, — отвечаю я и сажусь. Я хочу, чтобы все вопросы закончились, и чтобы она ушла именно сейчас, пока я снова всё не испортил.

— Nemo me impune lacessit[20], — между тем раздумчиво произносит Ира. — Наверное, тот, кто это сделал, больше не существует?

«Ничего себе, бойкая девочка. И — как быстро очухалась-то.»

— Не существует, — неохотно отвечаю я, вспоминая помощь Симбада. — А к чему ты привела этот шотландский девиз? — Я убираю её ладонь со своего плеча и кладу её на покрывало.

— А ты, стало быть, знаешь, что это девиз, да? — Ира на секунду смутилась, но виду не показывает: она явно не из тех женщин, что цепляются за мужчин, когда те их отвергают.

— Я-то знаю, что это за девиз: «никто не тронет меня безнаказанно». Ты-то его к чему приплела?

«Так, ну и как я буду теперь её выпроваживать? Может, предложить ей…»

— Потому что ты всегда даешь сдачи, Андрей.

— Ага. А ты, видимо, до упада зачитывалась «Бочонком амонтильядо» По или «Театром» Моэма, — отвечаю я, глядя на неё из-за плеча и зачем-то развивая наш бессмысленный пост-коитальный диалог. — Скажу честно, так себе чтиво. Читай лучше Ремарка. Да, и кстати…

«И кстати: тебе пора.»

— Ненавижу кровавые фильмы о войне и книги с плохим финалом, — Ира нажимает голосом, — а вообще-то у тебя странное отношение к шраму.

— В смысле? — оборачиваюсь.

«Ох, чует моя душа: дело сейчас плохо кончится.»

— Ну, этот крест на твоём плече. Ты знаешь, на что он похож?

— На букву «хе», — насмешливо предлагаю свою версию.

— Да ну тебя, — Ира нарочито смеется. — Твой шрам похож на крест Святого Эндрю. Ему поклоняются шотландцы. В России этого Святого зовут Андреем Первозванным. Перед тем, как его распяли, он защищал женщину — до конца… Этот шрам — дар, а не проклятье. За то, что произошло шесть лет назад, не нужно так себя ненавидеть. Не ты был виноват в смерти той девочки.

Услышав то, что я ни при каких условиях не ожидал услышать, я даже вздрогнул:

— Что ты сказала? Повтори, что ты сейчас сказала? — смотрю на неё в упор. Словно извиняясь, Самойлова сама ко мне тянется.

— Иди сюда, — просит она, пытаясь обнять меня. — Ну, не злись.

«„Не злись?“ Фак, Ира, да я сейчас просто в бешенстве!»

— Ир, зачем ты это делаешь? — отстраняясь, спрашиваю я, тараня ее глазами.

«Странно, и как это Ира ещё от моего взгляда не поседела?»

— И что же я такого делаю? — Самойлова испуганно моргает и отводит в сторону глаза.

— Что делаешь? Ты в душу ко мне лезешь! Ир, я тебя туда приглашал?

— Нет, не приглашал. Зато сам залез в мою душу. И тоже, между прочим, без приглашения. И теперь я очень хочу увидеть тебя, настоящего… Андрей, послушай меня, — Самойлова берёт себя в руки и теперь уверенно на меня смотрит. — Ладно, хорошо, признаюсь: да, я знаю, что это за шрам и как ты получил его. И мне очень жаль, что с тобой такое произошло. Когда дядя Саша мне это рассказал, я поехала к тебе в больницу, но меня к тебе не пустили. Сказали, ты никого не хочешь видеть. И жить ты тоже не хочешь… И я… — Самойлова набирает в лёгкие воздух, явно собираясь идти до конца, — и я тогда решила на время оставить тебя в покое. И перед переездом с «Алексеевской» — знаешь, я к тому моменту квартиру продала — я дала новой хозяйке свой адрес и номер телефона оставила для тебя. Думала, ты ко мне придёшь. Ну, или хотя бы позвонишь мне. Но ты не пришел. Почему, Андрей?

— Не пришёл? Да уж, Ира, я — точно не пришёл… — От злости у меня даже зубы заболели. — Ир, а что ты ещё знаешь? — Вот теперь мне нужна вся правда.

— О том, что та девочка была твоей? Нет, дядя Саша мне этого не говорил — он не знал. Но я тебя знаю. Вот так и догадалась. — Ира целует меня в плечо и грустно на меня смотрит. А я понимаю, что теперь всё наконец-то на своих местах. С Симбадом и так все понятно (сука та ещё), а что касается Самойловой, то это вовсе не Красная Шапочка, нет. Это, дьявол её раздери, моя персональная мать Тереза! Сначала визитирует меня в МГИМО. Потом едет спасать в больницу. Потом в Лондоне даёт мне по башке. А теперь с непередаваемым изяществом ещё и под дых мне закатала. И где, спрашивается? А в моей собственной постели. И когда? А после того, как мы с ней всё-таки переспали. Да, много чего в моей жизни было, но такого ещё не было…

Чтобы не заорать, одним прыжком сваливаю из кровати, открываю шкаф, лихорадочно ищу джинсы, футболку.

— Андрей!

Оборачиваюсь: Ира сидит на коленях, опираясь спиной об изголовье кровати. Даже не прикрывается.

«Отлично выглядишь, стерва. И поза-то какая красивая. Вот только не надейся, больше я на тебя не полезу — будь ты хоть трижды золотом изнутри выложена.»

Наклоняюсь и поднимаю её вещи. Кидаю их ей:

— Спасибо за один раз: было нереально круто. А теперь тебе действительно пора. — В ответ ловлю её растерянный взгляд.

«Что, тебе больно, Ира? Так вот, плевать я хотел на это, поняла?»

— Андрей, я не понимаю. Почему ты сейчас так со мной ведёшь? Почему ты так со мной разговариваешь? Ты же по-настоящему сейчас пугаешь меня.

«Ага, пой, ласточка, пой… Давай, шипи, змеюка!»

— Всё ты понимаешь. Я сказал: собирайся и уходи. — Закрываю дверь в спальню, а сам иду в ванную. Включаю воду и так стою, подставив лицо струям. Не слышу, как открывается и хлопает дверь, но зато чувствую холодный воздух, бьющий по ногам. Я опираюсь ладонями в стену и наклоняю голову:

— Уходи, — повторяю я. Но вместо этого абсолютно голая Ира резко распахивает штору.

«Вот интересно, и какие помехи в её голове превращают моё „нет“ в её „да“, а?»

— Ира, мне что, силой тебя выгонять?

— Андрей, прости… Послушай, я не хотела. Хорошо, да, ты прав: да, я хотела. Просто ты заставил меня… и ты унизил меня, и я в ответ не сдержалась. Да, я не имела права сейчас сама заводить с тобой разговор про Энди, потому что это было как удар ниже пояса… А теперь вернись ко мне. — И, немного помедлив: — Я же нужна тебе.

— Ты? — злым коротким смехом отвечаю я. — Ир, да ни разу. — Я отворачиваюсь от неё и выплевываю воду в стену.

— Ну, хорошо, — Самойлова собирается с духом, и тут я слышу: — А что, если я скажу тебе, что ты нужен мне? Что тогда?

Ошеломлённо распахиваю глаза и смотрю на неё.

— Повтори, — предлагаю я, — я что-то не расслышал.

— Сейчас я тебе так повторю, — и Ира бесстрашно переступает бортик ванной. Встаёт лицом к лицу ко мне. Поднимается на носочки и пробует отыскать мои губы. Ну нет, в эти игры я с ней больше не играю. И я отвожу назад голову. Но Самойлова у нас тоже пленных не берёт: её поцелуи бегут обжигающей цепочкой вниз по моей шее и замирают между моими ключицами. Мне становится смешно: «Она что, там мои кнопки ищет?». Я фыркаю:

— Ир, заканчивай это.

— Почему?

— Да потому, что так это не работает. — Я даже руки от стены не убрал. Закусив губы, Самойлова пробежала взглядом по моему лицу и телу, что-то быстро себе прикинула. И вдруг одним хорошо рассчитанным движением соскользнула под меня вниз. Я не успеваю ничего предпринять, когда она меня находит. Умения и опыта у неё кот наплакал, но сам факт, что она делает это со мной, убивает наповал.

— Интересный… способ… извиняться, — с трудом выдыхаю я. Я всё ещё злюсь. Хочу обидеть её, но у меня больше не получается. Вместо этого я продеваю пальцы в её спутанные волосы, жадно к себе притягиваю, помогаю найти нужный ритм. Через пару минут, доведя дело практически до развязки, Ира абсолютно не гуманно отрывается от меня и мерцающими глазами насмешливо смотрит на меня снизу вверх:

— А теперь как, работает? Так хорошо? Ну, «да» или «нет», солнышко?

— Стерва ты, Самойлова, — говорю я и тащу её к себе. Помогаю обвить ногами мои бедра и вбиваюсь в неё, раз за разом, сильно. Последнее, что я вижу, это её откровенные, затуманенные страстью, ярко-синие глаза.

— Я — это ты, — шепчет она, и её взгляд ускользает. А потом мы вместе стоим под струями воды. Я по-прежнему опираюсь ладонями о стену. Ира молча стоит позади меня. И я чувствую её руку, скользнувшую мне на плечо:

— Андрей, ты по-прежнему хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, — отвечаю, помедлив. — Не хочу…

Юн Эво однажды написал, что во время дождя никто никого не любит. Враньё: просто дождь часто делает нам больно, размачивая наши души, ссохшиеся без тепла и любви…

— Тогда повернись ко мне, ну пожалуйста, — просит меня Ира.

— Нет, — я тяну её к себе за руку. — Нет. Просто иди сюда…

— Андрей, давай что-нибудь поедим? Я утром не успела позавтракать. — Ира отжимает от воды свои длинные волосы. Сейчас она неуловимо похожа на чувственных женщин с картин Ланкре. Смотрю на неё с интересом и отмечаю, что она, кажется, перестала меня стесняться.

— Давай, — соглашаюсь я. — Там на холодильнике, на магните, висит рекламка. Закажи что-нибудь на свой вкус. — Отворачиваюсь к зеркалу и вешаю свою футболку на шею, наподобие полотенца. Ира тайком бросает на меня быстрый, любопытный взгляд и тенью выскальзывает из ванной. Пока я брился, сушился и натягивал джинсы и майку, она каким-то чудом успела смастерить невероятно пышный омлет с колбасой и даже пристроить к нему кусок чиабатты с сыром.

— Вот, «заказала». Взяла всё, что в твоём холодильнике есть. Приятного аппетита, — с довольной улыбкой торжественно объявляет она и вонзает белые зубы в бок груши.

— Спасибо, классно… Ир?

— Что, Андрей? — передразнивает она. Я смущённо ерошу волосы:

— Самойлова, не подскажешь, почему я себя чувствую, как загулявший муж, вернувшийся домой после недельной отлучки?

— Что, извиняться хочется? — смеётся она.

— Да. Нет. Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Хотя, наверное, скорее «да», чем «нет».

— Ну, тогда и не объясняйся. Иди, ешь, «загулявший муж». С тебя, кстати, кофе. — Прихватив с собой вторую грушу, Ира с удобством усаживается на диван.

— Не понял, — я смотрю на её грушу и на свой омлет, — а ты что, есть со мной не будешь?

— А я уже ем. Я уже год, как вег. — В очередной раз ошарашив меня, Ира уютно поднимает колени к подбородку, вытаскивает из кармана телефон и, пока я лопаю её омлет, просматривает звонки и почту. Закончив с омлетом, я говорю «было очень вкусно, спасибо», получаю в ответ беспечный кивок, после чего встаю и завариваю нам кофе. Протягиваю Ире первую, самую вкусную кружку. Прикуриваю и сажусь в кресло, привычно перекинув ноги через подлокотник.

— Андрей, а у тебя сигареты далеко? — Ира откладывает телефон, плавно встаёт, безмятежно берёт мою пустую тарелку и ставит её в мойку. После чего подходит к окну. Солнце истончает ткань её одежды, и я вижу её — почти всю.

— Ир, может, тебе дать футболку? — Я кидаю ей «Rothmans». — Если ты стесняешься.

Самойлова оглядывает свою порванную рубашку, завязанную на груди.

— Нет, спасибо, мне и так хорошо. Кстати, благодаря тебе, я уже мало чего стесняюсь. — Ехидно хмыкнув, Самойлова ловко, на лету, перехватывает левой рукой сигаретную пачку и заглядывает за оконные жалюзи в поисках пепельницы. И вот тут происходит неизбежное.

— Ах, так вот в чём дело, оказывается… а я-то, дурочка, все гадала, и как это Серый Волк так ловко меня обставил, — медленно произносит Ира, рассматривая то, что я прячу от чужих глаз. — Между прочим, Исаев, я о твои медальки, пока ты красоту на себя в ванной наводил, чуть зуб себе не сломала. — Ира кивает на круглую стеклянную вазу из IKEA. — Я приняла то, что ты держишь здесь, за шоколадки. Ты бы хоть табличку повесил: «Не кусать, а то уйдёте без зубов».

— А зачем табличка, если я сюда никого, кроме тебя, не приводил? — спрашиваю я, отслеживая её реакцию.

— Не приводил? — радостно вспыхнула Ира. — Но я думала… — И тут Самойлова, перехватив мой заинтересованный взгляд, быстро отворачивается. А я усмехаюсь: «Знаю я, что ты думала: что у меня тут рота девок перебывала. Нет, дорогая, ты у меня тут — и первая, и единственная, и последняя».

Между тем Самойлова усиленно делает вид, что её заинтересовала пепельница.

— Ир…

— Что?

— Тебе понравилось?

— Да, — отвечает она, не раздумывая. Потом смущенно: — Прости, а ты о чём?

— Ну уж явно не о пепельнице, — фыркнул я и поймал её недовольный, косой взгляд. — Но если без шуток, то, поскольку у нас с тобой, как видно, намечается некоторое продолжение, то я хочу кое о чём с тобой договориться ещё на этом берегу… Во-первых, извини меня за утреннее насилие. Откровенно говоря, это вообще не мой стиль. Обещаю, подобное рукоприкладство больше не повторится. — Спина Иры на минуту напрягается, но потом она опускает плечи и коротко, согласно кивает мне, но на меня не смотрит. Я спокойно продолжаю: — Во-вторых, запомни раз и навсегда: то, что ты узнала про мой шрам — это только моё, и никого не касается. Даже тебя… И в-третьих, пожалуйста, усвой, наконец: ты мне — не героиня-любовница. Меня не нужно защищать, спасать, направлять и опекать, как ты это любишь делать. Почему — ты теперь знаешь. — Я ловлю её взгляд и подбородком указываю на подоконник. — Ир, ты действительно очень мне нравишься. Но если ты ещё раз позволишь себе зайти на ту территорию, которую я тебе только что обозначил, то я очень больно тебя прищемлю. И не будет второго раза.

Самойлова пружиной разворачивается ко мне и узит зрачки:

— Вот как? А если ты сам мне повод дашь?

— Даже если я дам тебе три повода… Ир, повторяю: заканчивай свои походы к МГИМО, в больницы… ещё куда-нибудь.

— То есть ты у нас — мизогин[21], да, Андрей?

— Ир, ну не передёргивай ты. — Я морщусь. — Меня вполне устроит равноценное партнерство с тобой. Свои границы я тебе озвучил. О твоих ты сама мне скажешь… Пойми, ты действительно мне нравишься, и я не хочу делать тебе больно.

Ира выгибает бровь:

— А может быть, ты просто-напросто боишься мне проиграть?

— Нет, не боюсь.

— Почему?

— Потому, что я обычно выигрываю.

— Уверен?..

— Ну, ты же ещё здесь. И это ты пришла сюда.

От этого неоспоримого аргумента Самойлова прикусила губу и уставилась на меня молча и мрачно. А я ловлю себя на мысли, что эта женщина каким-то непостижимым образом всего за пару часов вписалась в мою квартиру и в мою жизнь. И мне действительно очень хорошо с ней. Вот пусть всё так и остаётся — на час ли, на день ли, на неделю. Ровно на столько, на сколько это вообще возможно для нас двоих, зная её норов (sorry, нрав) и мой непростой характер.

Поймав напряжённый взгляд Иры, встаю с кресла и иду к ней, чтобы скрепить нашу сделку. Самойлова вздрагивает, но в этот раз отступать не собирается. Подойдя к ней вплотную, я накрываю ладонями её хрупкие пальцы. В глазах у Иры появляется желание, которое вытянуло и спасло нас, но остаются тревога и неуверенность. Ира не знает, что от меня ждать, потому что не может «прочитать» меня. Зато я хорошо знаю, что у нас с ней давно свои, абсолютно диаметральные жизни, которые сегодня вдруг сошлись в одной ослепительной точке, да так в ней и остались.

— Ты правда любил меня? — шепчет Ира и прячет лицо у меня между ключицами.

— Да, правда, — подхватываю её и сажаю на кухонный стол.

— А — сейчас?

— А сейчас я тебя обожаю. — Я укладываю её на стол и расстёгиваю её джинсы. Ира приподнимается, опираясь на локти:

— Андрей, что ты делаешь?

— Работу над ошибками. И потом, я же должен тебе долг вернуть?

— Слушай, давай не будем. Считай, что я его тебе простила и.… и к тому же я уже говорила, что я так не люблю, и не надо, и…

— Ну-ка цыц, партнёрша. Ты же пока остаёшься? — Ира растерянно кивает, наблюдая за тем, как я обнажаю её ниже пояса. А я замечаю, что это почему-то всё ещё смущает её. Впрочем, сегодня я уже видел в этих синих глазах подобные эмоции, сдобренные, правда, пикантной толикой пыла и сопротивления.

— Что, пытаешься обнаружить во мне признаки разбитого сердца? — дразню её я и, подвернув под себя ногу, сажусь напротив того места, где сидит Самойлова.

— Андрей, не надо.

— Ир, ляг, а?

— Нет, я просто поверить в происходящее не могу. — Самойлова откидывается назад, но тут же снова приподнимается: — Нет, давай мы лучше поговорим.

— Давай, говори, — и я опускаю вниз голову. В ответ — хриплые крики и стоны. Женщина выгибается, а я держу её. Такое просто никогда не может надоесть, особенно, если знать вкус победы.

Потом был душ, диван и мой плейлист. Моё кресло и её первая робкая инициатива. Совместный заказ обеда и ужина в «Delivery Club». Мои шутки о её заумных постах в Facebook. Её едкие и остроумные подколки относительно того, почему я бегаю по утрам с визитками. Две чашки кофе, одна сигарета на двоих, и, наконец, спальня. На своей кровати в час ночи я всё-таки угомонился.

— Ир, всё. Больше не могу. Давай спать. — Я вью уютное гнездо у неё под боком.

— Давай, спи, — отвечает Ира и, закинув за голову тонкие руки, задумчиво смотрит в потолок. Там квадратики и полоски света играют в прятки с тенями. Но мне почему-то кажется, что тени прячутся лучше, чем свет, поэтому и выигрывают.

— Ир, ты спать собираешься, или как?

— Или как, — Самойлова ушла от меня в какой-то свой мир. — Андрей, я о маме думаю.

— И — что? — осторожно спрашиваю я.

— Грустно. Знаешь, мне было всего четыре года, когда она и папа уехали. Ни она, ни отец больше не вернулись. — Ира продолжает разглядывать потолок.

— Если хочешь, то расскажи мне, — предлагаю я. На самом деле, мне не очень интересно, но и обижать мне её не хочется.

— Знаешь, когда мама уезжала, я не хотела её отпускать. А мама засмеялась. Сказала мне, что у них с папой есть ангел-хранитель. И что он защитит их. — Ира поворачивается ко мне. — Знаешь, Андрей, а я видела этого ангела.

«Она что, бредит? Или — это вполне реальный человек?»

— Ну и как он выглядел? — осторожно спрашиваю я.

— Я.. ну, если честно, я не очень его помню, — Ира хмурится. — Ну, он был такой высокий. Знаешь, такой… ну, одним словом, как принц из «Тысячи и одной ночи», — Ира смущённо смеётся. — Я не помню его лица, зато остро помню своё первое впечатление от него. Он был каким-то несгибаемым. Очень сильным и независимым… а еще я поняла, что он очень любил мою маму. Любил по-настоящему — так, как любят в жизни всего один раз. Я поняла это по его взгляду. Так смотрел на мою маму только мой отец. Но папа знал, что он любим. А этот мужчина любил мою маму без взаимности. Любил, потому что сам этого хотел, потому что сам когда-то так выбрал… Порой мне кажется, что у моей мамы и у этого мужчины могла быть какая-то немыслимая история любви — такой, что никогда не заканчивается.

— Ага. И ты это всё поняла в четыре года. — Я всё-таки не смог удержаться, чтобы не подколоть её.

— Нет. Конечно, нет, Андрей. Я поняла это много позже, когда уже выросла. Но и в четыре года я видела, я чувствовала, что этот мужчина действительно любил мою маму… Поверь мне, дети любовь всегда чувствуют, а взрослые не всегда понимают. Просто дети живут на грани реальности. Дети жадно ловят все впечатления, потому что только-только приходят в этот мир… Ты разве не замечал, что чем старше мы становимся, тем ярче вспоминаем свои первые эмоции? Первую любовь, первую боль… свой первый опыт?

— Замечал, — с неохотой вынужден согласиться я. Ира внимательно смотрит на меня, и, спохватившись, я натягиваю на лицо привычную маску невозмутимой насмешливости. Самойлова вздыхает и отводит глаза в сторону:

— Ну вот и я иногда вспоминаю своё детство. И того мужчину я тоже не могу забыть. Знаешь, от него исходила какое-то невероятное обаяние. Он покорял, с первого же мгновения брал в плен одним только взглядом… Одной улыбкой он делал этот мир лучше. Немного похоже на то, как ты привязываешь к себе, — Ира горько усмехается. — Только ты подавляешь, а тот мужчина — он был другим. — Снова пауза и выразительный взгляд, брошенный в мою сторону. — Знаешь, я тогда спросила у мамы, как зовут этого её ангела. А мама улыбнулась. Сказала, что его имя на букву «С» — как «секрет». И ушла с ним… Больше я маму не видела. Мне сказали, они с папой погибли.

«На букву „C“. „С“ — как Симбад…» — от этой мысли я дёргаюсь.

— Что с тобой? — Рука Иры заботливо ложится мне на грудь. — Что-то болит?

— Нет, ничего не болит. Слушай, Ир, а скажи мне, этот мужчина — это не мог быть твой дядя Саша? — предельно осторожно спрашиваю я, чтобы не напугать её. — Ну, тот самый Дядьсаша Фадеев, который меня на английский отправил в ваш дом и потом неустанно сдавал тебе меня со всеми потрохами? Это не он был?

Самойлова растерянно смотрит на меня. Но, подумав, расслабляется и отрицательно качает головой:

— Нет, Андрей, это точно не он. К тому же, я знаю, как звали маминого ангела. Однажды подслушала, — смущается она. — Мама называла его «Омега».

Я сажусь. В моей голове образуется вихрь из миллиона вопросов, главным из которых является следующий: тот ли это «Омега», который в восемьдесят третьем году объявил в розыск пропавшего брата Иры?

— Ир, а ты настоящего имени этого «Омеги» случайно не знаешь? — ровным, почти скучающим тоном спрашиваю я. За то, как я сейчас играл, я бы и двух Оскаров себе не пожалел… Вру: мне тошно её обманывать.

— Нет, его имени я не знаю, — с сожалением говорит Ира. — У мамы я побоялась спрашивать: я же тогда подслушивала… Но, когда мама умела, я задала этот вопрос бабушке. А та только глаза отвела и сказала, что «Омега» исчез вместе с мамой… Андрей, а кстати, ты с дядей Сашей ещё общаешься?

— Что? — Приходя в себя, тру ладонями лицо и смотрю на неё. — Да, конечно, общаюсь. Почти каждый день вижусь. Он же… в общем, он дружит с моей матерью.

— И это всё. Да? — насмешливо говорит Ира.

— А что ещё? — поднимаю брови я.

— Ну-ну, — пробормотав это, Ира отворачивается от меня и скатывается в клубок, лежа спиной ко мне.

— Ир, — прошу я, — ну забудь ты это всё. Спать пора: полвторого ночи. — Я прошёлся пальцами по её бедру, поцеловал ямочку на пояснице — одним словом, утешил. — Теперь будешь спать?

— Не надо, не напрягайся. — Ира отстраняется от меня. — И кстати, прости меня за эти мои откровения. Зря я вообще затеяла этот разговор. Просто иногда мне трудно справиться со своим одиночеством. Слишком много призраков в тишине: родители меня бросили. Потом бабушка умерла… Все, кого я любила, ушли… Все, кого я могла любить, мне лгали… Я просто очень долго жила одна, замкнувшись в своём мире… Но это вовсе не означает, что я нуждаюсь в твоей жалости или во вранье.

«Ах, так ты у нас, значит, самая-самая честная? Ну что ж, Самойлова, давай мы с тобой кое-что проверим.»

— Ир, а скажи откровенно, когда именно ты поняла, что я найду тебя в Москве? — Я встаю и отправляюсь за сигаретами. Потом присаживаюсь на подоконник, прикуриваю и слежу за красной точкой из обожжённой бумаги и табака. Открываю балконную дверь. Тянет дождём и прохладой: всё, как мне нравится. И я слушаю, как дождь выстукивает по стеклам балкона своё первое скерцо.

— А почему ты это спросил? — Самойлова старательно кутается от меня в одеяло.

— Ир, да оставь ты покрывало в покое. Твое тело уже не тайна для меня. И моё для тебя, кстати, тоже. — С иронией наблюдаю за женщиной. — Ты, Ир, пожалуйста, на меня смотри, когда мы с тобой разговариваем. Вот-вот, прямо мне в глаза — как ты этого не любишь… — Делаю глубокую затяжку и насмешливо замечаю, как растерянно моргает Самойлова. — Ну-ну, я тебя слушаю, правдивая ты моя, — подначиваю я Красную Шапочку. Та задумалась, помедлила, покусала губы, а потом в её глазах появилась знакомая мне искорка.

— Ну, то, что я предполагала, это скорей из разряда теории вероятности, Андрей, — вдохновенно начинает Ира. — Просто я попыталась разделить число благоприятствующих событию нашей встречи исходов на число всех элементарных равновозможных исходов, и…

Нет, эта женщина точно невыносима. Ещё пару часов назад я был готов придушить её за вранье, а сейчас мне просто смеяться хочется.

— Что? — замечая моё фырканье, невинно спрашивает эта девочка-лиса. — Может, мне перестать рассказывать?

— А может, тебе перестать морочить мне голову? То ты намекаешь, что я — проходимец, каких поискать, воспользовавшись цитатой из Ильфа и Петрова. То, подбираясь к разговору про шрам, выдаешь мне строчки из По и Моэма. Теперь, вместо того, чтоб прямо ответить на мой вопрос, приплетаешь сюда Ферма и Паскаля. Ага, те еще теоретики в области создания кодов и шифров… Что, пытаешься просчитать мою реакцию? Ничего у тебя не выйдет, Маркетолог. Балда ты, Красная Шапочка. — Я наклоняюсь и шутливо тяну Ирку за ногу.

— Да—а? Ну ладно, твоя взяла… Ишь, какой умник выискался. Казанова с Теплого Стана, вот кто ты. — Ира хихикает, но через секунду становится серьёзной. Кутаясь в покрывало, она садится на кровати напротив меня. — Андрей, ты меня послушай…

— Только этим и занимаюсь, душа моя.

— Нет, ты послушай серьезно. — Самойлова ещё медлит, но явно собирается идти до конца. — Да, ты правильно угадал: я ещё в Лондоне знала, что ты найдёшь меня. Потому что я… В общем, я никогда тебя не забывала.

— Да ладно. — Я безмятежно выпускаю колечки изо рта.

— Нет, не «да ладно». — Повозившись и завернувшись в покрывало, точно в римскую тогу, Ира устраивается на подоконнике, бок о бок со мной и упирается подбородком в согнутые колени. — Помнишь, как ты подошёл ко мне на том мосту?

— Как не помнить: домогался до девушки в кедах, а та оказалась стер… Медузой Горгоной.

— Кем-кем? — фальшиво смеётся Ира. — Ну, знаешь, у тебя и сравнения порой… Вообще-то, когда ты подошёл ко мне, то я очень обрадовалась. Я думала, что ты меня вспомнил. Ну, или вообще… нашёл меня специально.

— Ага, — я не поддаюсь на её провокацию, — это я тебя в Москве специально нашёл. И ты это знаешь.

— А — почему нашёл?

— А я слегка недоверчив и предпочитаю не ждать милости от природы.

— Что ты сказал? Что «ты слегка недоверчив»? — Ира с сарказмом оглядывает меня. — Исаев, не льсти себе: ты вообще недоверчив. Ты же никому не веришь, — Ирка грустно вздыхает, — даже не знаю, и почему ты такой…

«Зато я, Ира, знаю. Частью это — твоя школа, а частью — школа Симбада.»

— Там, в Лондоне, — между тем раздумчиво продолжает Самойлова, — я действительно очень обрадовалась, когда увидела тебя. Но когда я заметила в твоих глазах омерзительную пустоту и невероятную уверенность, что я, как и все, вприпрыжку побегу за тобой и сделаю всё, что ты хочешь… когда я, наконец, сообразила, что ты просто не узнал меня, то… в общем, я даже передать тебе не могу, кем я себя почувствовала.

— Красавицей среди пиратов? — любезно подсказываю я.

— Нет, Андрей. Пустым местом… Так со мной еще никто и никогда себя не вёл. Ну, я и разозлилась. Взяла, да и врезала тебе так, как могу, чтобы привести тебя в чувство. Чтобы заставить тебя вспомнить меня. Единственное, к чему я не была готова, так это к тому, что ты так быстро придёшь за мной. Ты поэтому нашёл меня сегодня?

«Опять — двадцать пять…»

Тушу в пустой пачке окурок. Спрыгиваю с подоконника, сажусь на кровать и, уперев подбородок в ладони, молча смотрю на Иру. Мне нравится, как она выглядела при солнце и как она смотрится в лунном свете. Точно бледно-желтый сироп обливает её шею, руки, плечи, растекается по спине и остаётся в белых волосах, распавшихся на крупные, мягкие пряди.

— Ир, скажи, а сразу всё это нельзя было мне сказать, да? Обязательно было надо выставлять меня на эмоции и делать из меня зверя? Что, так секс круче?

Самойлова поднимает брови:

— Сказать сразу, Андрей? А как ты это себе представляешь? «Привет, милый, я так тебя ждала, вот ты и пришёл. Ах, какое счастье…». А потом что? Празднуя воссоединение, улечься с тобой в кровать, чего ты с самого начала и добивался? Переспать, как ты того и хотел, а потом дождаться, когда ты предельно вежливо укажешь мне на дверь и навсегда распрощаешься? Ты бы ведь так сделал, да? — Я молчу. Но молчание — знак согласия… — Ну нет, Андрей, это больше не моя история… У меня, знаешь ли, хорошие инстинкты с точки зрения самосохранения.

— Инстинкты просто отличные, что и говорить, — киваю я. — Благодаря этим инстинктам у тебя опыт в постели, как у инженю[22]. Уж прости за откровенность.

— А тебя это как-то напрягает, да? — Ира вымученно улыбается.

— Нет. Откровенно говоря, мне это даже нравится.

— Учителем себя почувствовал? Как тогда, с поцелуем? — Самойлова зло прищуривается.

— Опять не угадала. Просто с таким опытом, как у тебя — а вернее, с полным его отсутствием — ты не сможешь сыграть то, что ты на самом деле не чувствуешь. А мне нравится, как ты на меня реагируешь, вот и всё.

— И что теперь? Будешь вить из меня веревки?

— Да, — смеюсь я, — буду. Иди сюда. — Похлопал рядом с тобой по постели.

— Не получится, — отрезала Самойлова, — я уже давно не та девочка, которой ты морочил голову на «Алексеевской».

— Это я тоже заметил, — киваю я. — Вот только убивать тебе, Ира, по-прежнему хочется тех, кто тебе не безразличен. Да?

Самойлова, не мигая, смотрит на меня.

— А тебе? — шепчет она. — А тебе, Андрюша?

«А мне, Ира, всегда хотелось убивать только тебя…»

— Иногда хочется, — равнодушно отвечаю я. — Но в последнее время хочется этого всё реже и реже.

— А — почему?

«Да потому, что я давно уже пустой изнутри: я же любил тебя, Ира. Любил по-настоящему. Но я влюбился в тебя слишком рано и чересчур сильно, и эта любовь выжгла меня до костей, до остова, оставив лишь пепелище. И по сравнению с тем, что я чувствовал к тебе, всё теперь — звёздная пыль, тлен и ржавчина.»

Но я пожимаю плечами и говорю:

— Ир, да какая разница? Я же не спрашиваю тебя, почему ты здесь, со мной, а не со своим Зайкой?

— Какая разница, говоришь? — нажимает голосом Ира. — А для меня есть разница. Скажи мне, вот ты сегодня признался, что когда-то любил меня. А как это было?

— А если я соврал? — усмехаюсь я. — Давай предположим, я просто хотел сделать тебе приятное.

Ира внимательно смотрит на меня. Потом качает головой:

— Нет, ты не врал. Ты, как я заметила, лгать вообще не любишь, а чужое враньё чувствуешь за версту и на дух не переносишь… У тебя, Андрюшечка, другой грех: ты любишь играть в прятки. Или — просто отмалчиваться. Но молчание — это тоже ложь. Даже ещё хуже. — Пока я перевариваю сказанное ею, Ира узит зрачки: — Ну, так как это было? Так, муки оскорблённого самолюбия, или же ты любил меня так, что выть в голос хочется, а прийти ты не можешь, потому что понимаешь: человек, который тебе нужен, уже выбрал своё одиночество? И ты ничего не сможешь изменить, и теперь всё, что тебе остаётся, так это просто взять и убраться с его дороги? Так у тебя так было?

«Так? Нет, не так. У меня ведь не твоё сердце, Ира… Но теперь, благодаря тебе, мне будет и так тоже — и даже ещё хуже, потому что к воспоминаниям о том, что испытывал к тебе я, добавится понимание, что ты любила так же сильно, как любил тебя я, но — кого-то другого. И всё, на что я могу рассчитывать теперь, так это осколки твоей, давно разбитой кем-то, души… Жаль. Впрочем, эта правда наконец-то избавит меня от иллюзий. И завтра утром мы с тобой расстанемся тихо-мирно…»

— Нет, Ира, у меня было не так.

— А как? — упрямо допытывается она.

— А никак.

— Но…

— Всё, Самойлова, хватит. Давай на этом и остановимся. Потому что наше прошлое к нашему будущему уже никак не относится.

— «Не относится»? — Ира внимательно смотрит на меня, а я вижу, как её синие глаза темнеют, как напрягается линия рта, как заостряются скулы. — Жаль, что ты так считаешь, Андрей… А хочешь, я расскажу тебе, как я в первый раз влюбилась? — Я отворачиваюсь. — Хочешь расскажу? — настойчиво предлагает Ира.

— Нет, не хочу.

— Тебе это точно понравится, — уверяет она. — Я тебе обещаю. Однажды…

— Ир, — потеряв всякое терпение, говорю я, — я не хочу слушать про тебя и твоего Митю-Зайку.

— Про Митю? — удивляется Ира. — А Митя-то тут причем? Вообще-то это история совсем даже не про него, а про моего самого первого учителя. И про мой самый первый опыт.

«Та-ак, всё, приехали. Вот только этого мне не хватало!»

— Слушай, Самойлова, тебе обязательно надо поругаться со мной на ночь глядя? Без этого не спится, нет?

Словно не слыша меня, Ира, не отрываясь, смотрит в мои глаза и говорит:

— Ему было всего тринадцать лет, Андрей. Он учил меня целоваться…

Я замираю и мне становится невыносимо жарко. В моей голове что-то щёлкнуло, и я враз онемел, ослеп, обездвижил и обезножил. Единственное, что я слышу — это тиканье часов и безжалостный, хриплый голос, который медленно выводит слова:

— Когда мы с ним познакомились, это был долговязый такой подросток. Ещё не мужчина, но уже и не мальчик. Но — очень уж обаятельный, с этими его длинными ресницами и насмешливыми глазами. И в то же время, с самого первого взгляда было ясно, что он — хулиган, каких поискать. Невинное лицо, смешливые глаза — а с губ слетают сказанные бархатным голосом слова, которые краснеть заставляют. А еще у него была улыбка, способная ночью зажечь солнце… Оглушительное, убийственное сочетание. Вот такой и была моя первая любовь. Она сразила меня наповал… Моё первое, самое сильное чувство пришло ко мне раньше понимания законов морали и желаний тела. Моя первая любовь могла быть счастливой, Андрей, если бы я просто приняла её. Но в семнадцать лет очень сложно осознавать, что тебя тянет к подростку. Об этом мне не то, что сказать кому — об этом мне было стыдно даже подумать… А потом этот мальчик взял и поцеловал меня. И я поняла: мне некуда бежать, потому что мне больше никто не нравится… А этот мальчик взял, да посмеялся надо мной. И я поняла: он же со мной играет. Ему просто нравилось, что от него потеряла голову девушка его старше… То, что я испытывала к нему, этот мальчик понял намного раньше меня. У него, знаешь ли, было отличное, прямо-таки звериное чутье. И все соответствующие качества волка: терпение, наблюдательность и понимание, как подобрать ко мне ключик. Он был единственным, кто всегда знал, как сделать мне больно… А потом этот мальчик вырос, и стал опаснее всех, кого я только знаю. Потому что если раньше он понимал, как забраться ко мне в душу, то теперь он отлично знает, как отравить моё тело. Однажды я пообещала ему, что я брошу его первой. Но вышло так, что это он всё время бросал меня… Ну, как тебе эта история? — Ира отворачивается от меня.

— Отличная история, что и говорить, — соглашаюсь я. — Вот только в ней надо кое-что подправить. Насчёт того, кто и кого бросил… Да, наверное, я был инфантильным дураком. А ты была чересчур гордой.

Самойлова спрыгивает с подоконника и подходит ко мне:

— «Подправить»? Это я была «гордой»? Прости, пожалуйста, а кто из нас сразу же оборвал все связи? Кто не брал трубки? Да, не спорю, это была глупая девчоночья месть, когда я при тебе целовалась. Но это ты прошёл мимо меня и исчез. Ни разу не позвонил мне. Ты ничего не сделал, чтобы вернуть меня… Помнишь ту нашу с тобой встречу в метро? А как насчёт моего визита к тебе в МГИМО? Я пришла к тебе — пришла, потому что тебе было плохо. А ты отвернулся, облив меня презрением, и ушёл… Про то, как я трижды таскалась к тебе в больницу, я даже вспоминать не буду… И вот теперь возникает вопрос: что же такого произошло в твоей жизни, Андрей, что ты через столько лет сам нашёл меня?

Услышав последнюю фразу, пришёл и мой черед закусить губу: у Иры всегда была голова на плечах и прекрасная логика. Посмотрев на меня, Самойлова кивнула:

— Что, опять молчишь? Снова играешь в прятки? Почему, Андрей? Что тебя так беспокоит? Чувства ко мне — или какие-то тайны? Или это такой специальный подход, чтобы добиться меня? Если так, то можешь даже не напрягаться: ты уже взял у меня почти всё, потому что это ты был моим первым учителем… Моё первое влечение к тебе сделало меня уязвимой, и я выбрала другого, чтобы защититься от тебя… Но память о том, что когда-то я испытывала к тебе, заставляла меня находить тебя — приходить к тебе снова и снова… Но это ты раз за разом отвергал меня. И с той поры я научилась прятаться… А потом ты обидел меня в Лондоне. А сегодня ты вообще заставил меня испытать самый мучительный стыд в моей жизни… Но — знаешь, что? Я, откровенно говоря, даже тебе признательна, потому что сегодня ты раз и навсегда ампутировал все мои страхи.

Поднимаю глаза:

— Ир, что ты хочешь от меня? Чтобы я извинился? Я уже это сделал. Что бы я тебе признался в любви? Я это делать не буду.

— Чего я хочу? Я просто хочу твоей откровенности. Я хочу эмоций в твоих глазах. Я хочу платы за прошлое. — Ира подходит ещё ближе, и её покрывало касается моих голых ног. — Ты должен мне, Исаев. И ты всё ещё дорог мне. И осталась я здесь не потому, что ты выиграл, а потому, что ты тоже этого хотел, а ещё потому, что в твоём доме нет другой женщины. Ты это сам сказал. И если я по-прежнему тебе нужна, то давай попробуем выстроить наши отношения… Ты тут говорил о равноправном партнёрстве. Что ж, меня это вполне устраивает… для начала. Но у меня будет к тебе одна просьба: перестань играть со мной в злого серого волка. Ты не такой бездушный, каким хочешь казаться. За этот день я хорошо поняла, каким ты можешь быть. И однажды я это из тебя вытащу. Я тебе обещаю.

— «Знаешь»? «Вытащишь»? «Ты мне обещаешь»? — Я прищуриваюсь. — Что, за один день вдоль и поперек меня изучила? Ир, а ты не много на себя берешь?

— Я тебя не изучала — я поняла тебя, — устало говорит Ира. — Просто ты — это я… А теперь, скажи мне, почему ты вернулся за мной сегодня? — Ира делает паузу, давая мне шанс объясниться с ней. Но я молчу. Самойлова придвигается ко мне ещё ближе. — В общем, так, — подумав, твёрдо говорит она, — если всё, что было сегодня, это всего лишь развлечение — ну, или твой реванш за все твои детские обиды, то скажи мне об этом прямо. И я уйду. Но я уйду сегодня, сейчас. Я не хочу, чтобы мне потом было больно.

Отвожу в сторону глаза. Мне надо подумать. Мне нужно всего десять секунд, чтобы принять решение.

— Андрей…? — зовёт меня Ира. И я поднимаю глаза:

— Хочешь, чтобы всё было по-честному? Хочешь со мной отношений? В таком случае пообещай мне, что ты просто так от меня не уйдёшь, и никогда не будешь «против» меня… Пообещай, и тогда мы продолжим.

— Что?.. Почему…? Андрей, что вообще происходит? — Ира пытается сесть рядом со мной на постель, но я её удерживаю. Я уже всё сказал, и теперь мне нужен её ответ. Ира ищет в моих глазах правду. И это не выносимо, потому что взгляд этой женщины забирается мне под кожу. Но я не останавливаю её и не отвожу глаз. Я всегда умел ждать. Когда-то именно так я её и выбрал. Именно так я и получил её. И я никогда её не предам. И теперь у Самойловой есть выбор: уйти сейчас или остаться, но — на моих условиях.

— Ты любишь меня? — напрямик спрашивает она. Вместо ответа молча сдёргиваю с неё покрывало. Ткань с мягким шелестом опускается вокруг её ног. Ира вздрагивает. Я обнял её за талию. Закрыв глаза, прижался лицом к бедру, потёрся о золотистую кожу:

— Ира, ну пожалуйста, я тебя очень прошу, ну не задавай ты мне больше этот вопрос. Просто пообещай мне то, что я у тебя попросил, или уходи. Но уходи сама. Уходи первой.

— Ну, хорошо. Я — я тебе обещаю. — В её голосе страх и неуверенность. И я тяну её к себе. Сейчас я отчаянно ей нужен. Вру: я знаю, что это может быть наш последний раз, потому что завтра я сам расскажу ей, кто я и как я хотел использовать её в своей грязной вендетте. Но Ира, быть может, и простит меня, потому что здесь нет предательства — ведь, в итоге я выбрал её, а не свою месть Симбаду. Ира Самойлова уйдет от меня только в одном случае — если узнает, почему я нашёл её именно сегодня.

Я потянул её к себе. Уложил на бок. Я любил её так нежно и бережно, точно брал её душу или сам лежал внутри неё. Я знал, откуда берётся это чувство, знакомое только тем, кто любил сам — и никогда тем, кого только любили. Ртом, плотью, пальцами — всем телом я привязывал её к себе, с отчаянием понимая, что и сам к ней привязываюсь. То, что начиналось как жестокий урок, как ни к чему не обязывающий адюльтер, вдруг стало нашим самозабвением и попыткой остаться вместе, вдвоём против всего мира. Несколько раз Ира пыталась повернуться и увидеть моё лицо. Но я не позволял ей. Я боялся, что она прочитает в моём взгляде, к тому моменту потерявшем всякое самообладание, ту самую тайну, которую я скрывал шесть долгих лет — с того дня, когда потерял её.

— О боже. Я теперь знаю… — всхлипнула она, — каким был бы наш с тобой первый раз, если бы всё было иначе… Моя дурацкая мораль. И твоя гордыня проклятая…

Я на секунду замер. Потом рывком повернул её к себе, вцепился в её затылок и заставил её поднять голову. Впившись взглядом в её глаза, я увидел именно то, чего уже не мечтал встретить. Сегодня я читал в глазах этой женщины злость, желание, целомудрие, страсть, стыд, влечение, презрение — даже вызов мне, даже ненависть. Не видел я лишь этой удивительной нежности. Так Ира Самойлова смотрела на меня много лет назад, когда я впервые поцеловал ее. Она любила меня тогда. Она ещё могла полюбить меня…

Глядя в мои изумлённые глаза, Ира робко улыбнулась и прошептала:

— Поцелуй меня, как тогда, в первый раз.

И я всё-таки сдался…

А потом она заснула. А я, подперев голову рукой, лежал и рассматривал идеальное лицо идеально созданной женщины. Сегодня я показал ей, что я могу сделать с ней. Теперь вопрос заключался в том, что она теперь со мной сделает. «Я — это ты», — шептала мне Ира. В этом-то и проблема. Я уже понял, что она, как и я, умеет влюблять в себя намертво. И за то, что я сделал с ней, она постарается вытащить из моей души всё, что у меня осталось. А при таком раскладе нас в скором времени ожидает смертельная битва — Mortal Combat — игра, где играют только на вылет. Это будет война, где она и я будем биться насмерть — до победного конца, до первой крови и до последней правды. Здесь не будет девяти жизней, как не будет и помощи зала, потому что она и я — мы не возьмём пленных. И мы будет противостоять друг другу до тех сам пор, пока один из нас не сдастся. Но я чувствую, что Ира уже любит кого-то, и в этом её сила. А у меня есть тайна — единственная вещь, которая делает меня слабым…

«Кстати, по поводу игр и тайн… чуть не забыл.»

Осторожно встаю, чтобы не разбудить Иру. В темноте разыскиваю свой криптофон и ухожу на кухню. Не включая свет, снимаю с блока криптофона двойную защиту: отпечаток большого пальца и голосовой пароль: «warg». В переводе с немецкого это слово означает «оборотень». Это мой «позывной» в Интерполе. Моя собственная версия названия улицы, где я живу. Но Интерпол — Интерполом, а приоритетом для меня всегда была только «Альфа», и Фадеев пока ещё остаётся моим начальником. Он просил меня защитить Самойлову — и я это сделаю. В любом случае, мои личные разборки с Симбадом к делу никак не относятся.

Быстро проверяю в своём телефоне работу GPS-навигатора в «туареге» Самойловой. «Жучок» ещё держит сигнал, и я беру лежащий на столе Ирин мобильный, чтобы «вдуть» туда второй «жучок». IPhone Иры светится, и… Фак, вот чем хороша продукция Apple, так это тем, что все сообщения, пришедшие на iPhone или iPad, уже сразу на экран выведены! Волей-неволей, читай — не хочу. Я вижу пропущенный звонок от адресата «Эль». И следом ещё два письма — и оба они от Мити.

«Зайка, ты где?», — отправлено пять часов назад.

«Набери мне, волнуюсь, люблю тебя» — это сообщение отправлено полчаса назад. Прикидываю время и начинаю задыхаться от ярости: оно пришло тогда, когда я занимался с Ирой любовью.

Меня бьёт дикая ревность. Ревность — это чудовище с зелёными глазами, забирается мне под кожу, и, как рак, начинает ест моё сердце. В мою голову тут же приходит мысль, что грош цена всем обещаниям Самойловой. Пытаясь отогнать эти мысли, контрабандой проникшие мне в голову, спрашиваю себя: какое, собственно говоря, право я имею так ревновать её и почему я ей не верю? Положим, она где-то немного слукавила, ну и что? Я же давно знаю: все секреты отпираются, как ключом, простым, хорошо подобранным фактом. Нужно только выкинуть из головы эмоции и запастись терпением. Утром выясним, что у неё за отношения с Митей.

«Моя. Больше я её не отдам.»

Перевожу дыхание, загоняю ревность в тёмный чулан, запираю на засов. Ставлю «жучок» в телефон Иры, синхронизирую трекер со своим телефоном. Да, вот такой я специалист. И — да, я очень хорошо делаю свою работу.

Подумав, открываю контактный блок в своём телефоне. Нахожу номер Терентьевой. Пишу Наташе: «Привт. нужнопоговрить. Сегодня В 13 яу тебя дома». Прихватив свой криптофон, возвращаюсь в спальню. Ложусь, отключаю у телефона звук, прячу криптофон под подушку.

— Андрей, что случилось? — сонно шепчет Ира.

— Ничего, спи. — Я отодвигаюсь от нее, но она берёт мою руку, лукаво целует мои пальцы. Потом абсолютно собственническим жестом отправляет мою ладонь себе под щёку. Я прячу улыбку в россыпи её волос и на удивление быстро засыпаю.

Мне снятся люди, призраки, туннели, поезда и мой отец. Он грустно на меня смотрит и виновато кивает мне. Однажды я уже видел этот сон: в ту ночь, когда я в последний раз провожал его.

— Подожди, — прошу я его. Но к нему подходит какая-то женщина. Неосязаемая, как фантом, она берёт отца за руку и хочет увести его.

— Мне пора, — говорит отец. — Впрочем, ещё один раз мы с тобой увидимся.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро, Андрей.

— Подождите. Кто вы? — Я пытаюсь остановить женщину. Она оборачивается ко мне:

— Ты меня знаешь, — тихо произносит она. — Я — это ты…

И я вижу, что у женщины такие же серые глаза, как и у меня. И мне становится по-настоящему страшно, точно я — беглец от той, что знает мою последнюю тайну…».

@

6 апреля 2015 года, понедельник, вечером.

Квартира Стеллы Фокси Мессье Кейд.

Риджент Стрит, дом 235, Лондон.

Великобритания.

Весенний лондонский день умирал в вечерних сумерках, оставляя вместо себя неоновую рекламу, яркие витрины и зажжённые фонари. Игра света и теней сошла на город, как кьяроскуро[23] да Карпи. Немногочисленные лондонцы спешили на свидания, торопились в рестораны и кафе, или же шли домой. По узким улицам города плыли красные фары обтекаемых чёрных, белых и серебристых «седанов» и «купе». Над автомобилями нависали громадные красные даблдекеры с подсвеченными золотистым окнами. Обрывки речи людей, говоривших в телефон, или перебрасывающихся фразами со своими спутниками, лёгкий смех, громкий разговор — всё это скрывалось за периметром полутёмной гостиной, где сейчас находились мужчина и женщина.

Это были Эль и Даниэль Кейд. Прижавшись щекой к коленям, Эль сидела на тёмно-зелёном диване и грустно смотрела на мужа. Опираясь рукой о белую решетку окна, одетый в чёрный костюм Даниэль думал о Дэвиде, которого они проводили сегодня[24]. А еще о том неприятном разговоре, который ждал его.

— Что с тобой, Дани? За последние полчаса ты мне и слова не сказал, — грустно сказала женщина. Даниэль медленно обернулся. Закат резко очертил тени на его тонком лице и выкрасил в кровавый цвет белую ткань рубашки.

— Знаешь, о чём я думал? — Эль покачала головой. — О том, как я устал от вранья, — тяжело вздохнул Даниэль. — Я смертельно устал от той лжи, в которой жил с тобой все эти годы. Мы спрятали правду за обманом, habibi. Сначала потому, что правда грозила нам уничтожением. Потом — из страха потерять родительскую любовь и из-за необходимости сохранить покой Евы… А скорей всего, потому, что я и ты — мы просто так привыкли. Нам так было удобно. У нас тобой одна запутанная история на двоих, Эль, — Даниэль горько усмехнулся, — я запрещал тебе говорить правду Еве, а ты запрещала мне говорить правду Дэвиду. Чрезвычайная удобная позиция, ты не находишь?

— Дани, это не так.

— Не так? — изогнул бровь тот. — А — как тогда, Эль? Ну, положим, что касается Евы, то тут все однозначно: маленькая девочка, которую убьёт правда, что её мать приходится сводной сестрой её же отцу… Но ты, я, моя мать и Дэвид — мы-то взрослые люди. Ещё год назад, когда Дэвид вызвал меня из Москвы и отдал мне своё завещание, он предупредил меня о том, что скоро умрёт и попросил меня беречь тебя. В тот день я и должен был сказать ему правду. Но меня остановил всё тот же проклятый страх. И я придумал себе отговорку и извинение, что любое потрясение приблизит смерть Дэвида… Я просто испугался, Эль. Раз тридцать после этого я хотел снять трубку и позвонить ему. Рассказать ему о том, в чём я виноват. Но я так и не смог этого сделать. Ты была его дочерью. Меня он считал своим сыном. Он любил нас. Что я мог сказать ему? Что я много лет назад переспал с его дочерью, а теперь воспитываю её ребёнка? Или что я построил свою жизнь и карьеру благодаря ему, и что я в благодарность обманул его? — Даниэль хмыкнул и отвернулся к окну.

— Дани, у тебя не было выхода.

— О да, конечно, Эль… К твоему сведению, любая подлость всегда начинается именно с этих слов: «у меня просто не было выхода» … И при этом умение лгать приходит к нам только с жизненным опытом. И чем старше мы становимся, тем врём всё лучше. А к концу жизни мы становимся совершенными подлецами… Потрясающе… Всё, Эль, хватит! По большому счету, с нами и так всё понятно. Дэвид умер, и я уже не успею сказать ему правду. Теперь у меня есть только Ева, ты и мама… Да, кстати, чуть не забыл. — Даниэль шагнул к стулу, на спинке которого висел его пиджак, приподнял его и порылся во внутреннем кармане. Вытащив примятый жёлтый конверт, он протянул пакет Эль: — Вот, возьми. Мама попросила меня отдать это тебе, перед тем, как отправилась распорядиться благотворительным вкладом[25].

— Что там? — без особого интереса спросила Эль, принимая конверт.

— Не знаю, я не смотрел. — Даниэль пожал плечами. — Сейчас откроешь?

— Нет, потом посмотрю, — отказалась Эль и положила пакет на диван. — Если бы это было срочно, то мама сказала бы.

— А знаешь, что странно? — прищурился Даниэль. — Ты в курсе, что Дэвид попросил маму перевести благотворительный фонд куда-то в Колчестер?

Эль испуганно подняла на мужа глаза. Кейд кивнул:

— Вот, вот. Я тоже замер, когда услышал об этом. Мне даже в голову пришла мысль, что Дэвид всё-таки знал о нас правду… Может такое быть, как ты думаешь? — Мужчина вопросительно, с робкой верой в чудо посмотрел в лицо жены.

— Нет, это невозможно, Дани, — осторожно произнесла женщина, отдавая себе отчёт, что убивает этим его надежду. — Ты же знаешь, Евангелина была единственной, кто знал о нас. Крёстная Евы верно хранила наш секрет двадцать лет. И ни разу — ни поступком, ни словом — не выдала нашей тайны.

— Да—а? Ну, в таком случае, боюсь, у меня для тебя плохие новости, Эль. — Даниэль пересёк комнату, но к жене так и не подошёл. Просто остановился напротив и, покачиваясь с пятки на носок, обозрел её изломанную фигурку, съёжившуюся в углу дивана. — В субботу, когда ты звонила мне с известием, что отец в больнице, — начал он, — я был на могиле у крёстной нашей дочери. Кстати, за день до этого Ева призналась мне, что устроилась на работу в «НОРДСТРЭМ». И даже соизволила объяснить мне, почему именно это сделала.

Эль подняла брови:

— И что? Это разве плохая фирма?

— Да нет, фирма просто отличная. Плохо другое. Дело в том, что истинной целью визита Евы в эту замечательную корпорацию стало желание свести меня с некоей Ириной Александровой. Есть в Москве такой Маркетолог.

Эль отпустила колени и уселась глубже на диван.

— Продолжай, — ровным, спокойным тоном предложила женщина. Даниэль вытащил правую руку из кармана и раздражённо провел по волосам:

— Я.… в общем, я около года сам искал эту женщину. Хотел взять её на работу.

Эль прищурилась, разглядывая мужа:

— А что, эта Ирина Александрова так уж хороша?

— Ну да. Она — профессионал, — Даниэль пожал плечами, подбирая слова, — и хорошо знает дело, которым занимается. Отличное понимание конъюнктуры рынка и технологий рекламы. Только положительные отзывы. Стопроцентно успешные проекты. Вот, собственно, и весь набор. Достаточно, чтобы заинтересовать меня.

— Ах, вот как, значит… — Эль скептически подняла тонкую бровь. — А Еве зачем так загорелось свести тебя с этой женщиной?

— Ну, Еву не устраивает моё… э—э, одинокое существование. — Теперь Даниэль произносил слова так же медленно, как переставляет ноги человек, идущий по вязкому болоту.

— То есть, проще говоря, Ева очень хочет видеть тебя женатым на этой женщине, так? — без обиняков подвела черту Эль. Её узкая рука скользнула на спинку дивана, а длинные пальцы стали выбивать по зелёной обивке воинственный марш.

— Нет, не так. Твоей дочери двадцать лет, и у неё в голове одна романтика, — огрызнулся Даниэль.

— Ага. И именно поэтому из миллиона женщин Ева выбрала для тебя именно эту. — Эль иронично фыркнула. — Дани, не играй со мной в слова. Я тебя хорошо знаю. Я тебя спрашиваю, почему Ева остановилась свой выбор именно на этой женщине?

«Быстро же Эль дошла до сути», — мрачно подумал Даниэль.

— Ладно, Эль, твоя взяла. В общем, Ева как-то раз подглядела, как я читал посты этой женщины. Ничего такого, — быстро поправился Даниэль, — просто эта женщина интересно и с юмором пишет. Но не это главное.

— А что главное? — Эль грозно прищурилась. — Аватар красивый, да?

— Просто божественный, — фыркнул Даниэль. — Эль, мы не о том с тобой говорим. Главное заключается в том, что эта Ирина Александрова — эта, дьявол её раздери, Маркетолог! — она племянница нашей Евангелины и дочь женщины, убившей моего родного отца. Ну, как тебе это?

— Ну и что?

— Как это «ну и что»? — оторопел Даниэль. Он нахмурился. Стоя напротив жены, он откровенно недоумевал, чем вызваны этот её ледяной тон и взгляд — знающий, ироничный, насмешливый. Но Эль как ни в чём не бывало сидела на диване, и, барабаня по плюшу пальцами, терпеливо ждала ответ на свой вопрос. Даниэль чертыхнулся, подтянул к себе стул и сел напротив жены.

— Эль, послушай меня, — начал он. — Не хотелось бы мне сейчас вспоминать своё прошлое, но, боюсь, без этого мы не обойдёмся. — Даниэль откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. — Итак, если откинуть все библейские истории, рассказанные мне Евангелиной, то мой уважаемый, «древний мусульманский» род на самом деле принадлежит к коптской общине. С семидесятых годов семью возглавляет брат моей матери, Рамадан. Как глава семьи, Рамадан единолично управляет всеми активами фамилии. Это значительные банковские счета, акции золотоносного рудника и доходы от крупной гостиничной сети в Саудовской Аравии, Иране, Ираке и Египте. При этом Рамадан, а также некоторые другие члены семьи до недавнего времени занимали высокие посты в «Аль-Мухабарат аль-Амма», которая является главной гражданской спецслужбой Египта, а проще говоря — разведкой…

Таким образом, все члены семейства Эль-Каед, облечённые властью, тайно поддерживали и поддерживают христианскую церковь в сугубо исламском мире. Более того, они охраняют эту церковь. И все это происходит не где-нибудь, а под самым носом у радикальных, экстремистских организаций. — Кейд сделал паузу и наклонился к Эль: — А теперь, habibi, представь на минуточку, что будет с моей семьей и со всеми, кто связан с ней, если эта тайна откроется.

— Твоя семья станет изгоем, как твоя мать, вышедшая замуж за Дэвида?

Даниэль горько усмехнулся, встал и прошёлся по комнате. Потом обернулся к жене:

— Нет, Эль. Они не успеют стать изгоями. Их просто убьют. Но сначала их изуродуют. Вариантов много, от средневековых пыток выжигания православного креста на пятке, чтобы стопой попирать христианский знак, до сожжения заживо в железной клетке… Впрочем, есть и другие варианты казни… Напомнить, как, включая запись на камеру, мужчин и подростков в оранжевых робах ставят в один ряд, а потом детей заставляют перерезать горло родственникам? — Даниэль замолчал, увидев, как побледнела жена.

— Дани, — воскликнула Эль, — сейчас две тысячи пятнадцатый год, а не средневековье!

— Да что ты? — Кейд саркастично посмотрел на Эль и снова опустился на стул. — А ты почитай газеты, дорогая, — горько посоветовал он. — Телевизор включи. Наконец, посмотри в Интернете историю всех террористических актов за последние месяцы. Вспомни записи всех казней, размещённых террористами на телевизионных каналах… Помнишь людей, которых заживо сожгли в Сирии? Ну и кого исламские террористы истребили в первую очередь? Христиан и коптов.

— Это — как тот, террористический акт против «Charlie Hebdo», — Эль вспомнила историю, потрясшую средства массовой информации в марте 2015 года. Кейд коротко вздохнул:

— Нет, Эль. Теракт против той французской газеты — это нечто иное. Редакция и владельцы «Charlie Hebdo» — это совсем не борцы за веру, или свободу слова, или демократию. Соболезную их родным и убитым, но — все они были виноваты в элементарном хамстве к чувствам двух миллионов мусульман, проживающих в настоящее время во Франции. Отличная мораль: оскорбить другого, чтобы сделать себе имя. Жаль, что редакции этой газеты не пришло в голову сначала нарисовать карикатуру на католического бога… Реакция публики была бы куда более зубодробительной, уж ты мне поверь.

— А что бы произошло?

— А то, что тридцать пять миллионов человек, проживающих во Франции, являются истовыми католиками. Они бы сожгли офис этой газеты вместе с редакцией… Невежество и злоба убивают наповал, Эль. Во всех остальных случаях можно договориться.

— Понятно. А скажи, Дани, разве правительство и церковь не могут защитить твою семью? Ну, или христианская община? Есть же и общественность, наконец.

— Кого защитить, Эль? Тех, кто тайно внедрился в структуры исламского государства? В сам государственный аппарат? — Даниэль невесело хмыкнул. — Скажи мне, женщина, ты знаешь много веротерпимых людей хотя бы среди христиан? Религия — это же вечная и беспощадная война, потому что война выгодна.

— Но есть же законы Бога, и они выше людских законов…

— Ага, точно. Только тут, Эль, есть одна проблема: для людей превыше всего законы, написанные ими самими. И эти правила, мягко говоря, отличаются от канонов, написанных для людей Богом… Возьми хотя бы нашу с тобой историю. Что нас извиняет, Эль? Только то, что мы жить друг без друга не можем?

Эль кивнула. Подтащила к себе маленькую подушку, прижала к груди, обняла руками колени.

— Вот именно, — невесело кивнул Даниэль. — А теперь вернёмся к нашему разговору о моей семье. Итак, в самом начале восьмидесятых мой родной отец и Рамадан работали на разведку и сотрудничали с русскими. У меня нет этому прямых доказательств, но есть один намёк: однажды я видел в доме своего отца человека. Внешность этого мужчины я вспомнить уже вряд ли смогу, но одну фразу, брошенную этим мужчиной, я запомнил. Он адресовал эту фразу моему отцу. И сказал он её на русском: «Я — „Омега“». Я спросил у отца, что произнёс незнакомец. Отец перевёл. Я спросил, что это за язык. Отец ответил, русский. Тогда я задал отцу ещё один вопрос: «Что такое „омега“»? А он ответил мне, что так обозначают предел или конец чего-то. Что эта буква часто используется в астрономии наряду с альфой.

— Ты мне об этом никогда не говорил, — удивилась Эль.

— А я этого никому не говорил, до сего момента.

— Почему?

Даниэль пожал плечами:

— Это была не моя тайна.

— Но мне ты этот секрет всё-таки раскрыл? — Эль не понимала.

— Ты — моя жена. К тому же у нас с тобой тоже есть секрет. И эта тайна пострашней иных прочих.

— Да, Дани… Но продолжай. И что же было дальше?

Даниэль снова откинулся на стуле:

— А дальше президент Садат приказал выкинуть из моей страны всех русских, а мой отец был зарезан женщиной, которую звали Лилия Файом. Рамадан уверил меня, что эта женщина тоже была русской. В тот день я, мальчик, потерявший отца, поклялся найти эту женщину, если она жива. Если умерла — то её детей. В детстве мной руководила жажда мести. Я хотел отомстить за мать и за себя, — презрительно хмыкнул Даниэль. — Потом, когда детский пыл прошёл, то я захотел узнать, кто и почему поступил так с моим отцом. И я собрал все данные, но отложил их на самую дальнюю полку своей памяти. Как ты понимаешь, искать семью убийцы я собирался не где-нибудь, а в Москве.

Эль оторопела.

— Так ты что, именно поэтому двадцать лет назад выбрал для себя Москву, когда увозил туда Еву? — с ужасом пролепетала женщина.

— Да, Эль, — невозмутимо кивнул Даниэль. — Именно поэтому я и уехал в Москву. Я всё ещё хотел раскрыть тайну смерти своего отца Амира. Я очень любил его. К тому же, я обещал это.

— Дани, это ж когда было… — Женщина всплеснула руками.

— Эль, — и Кейд поднял бровь, — а было хоть раз, чтобы я когда-нибудь не сдержал своего слова?

Молчание Эль стало лучшим ответом. Глядя в встревоженные глаза жены, Даниэль бесстрастно продолжил:

— Вот так, Эль. Но сначала волей судьбы я попал в Британию, потому что после смерти моего отца моя мать очень быстро сошлась с Дэвидом. Соседи по улице чуть не растерзали её. — Даниэль на секунду прикрыл глаза, словно увидел призраки прошлого: пронзительный свист и улюлюканье толпы, злобное шипение женщин, оскорбительные взгляды мужчин, брошенные вслед его матери. И он, одинокий подросток, идущий сквозь беснующуюся толпу, не в силах защитить мать от позора. Отгоняя воспоминания, Даниэль провёл ладонью по лицу.

— Дани, мой отец очень любил твою мать. — Мягкий, зовущий, искренний голос Эль ворвался в его сознание, и Даниэль очнулся.

— Любил, — не стал спорить он. — Но я подозреваю, что связь моей матери с Дэвидом не обошлась без участия Рамадана.

— В смысле? — удивилась Эль. Даниэль усмехнулся:

— Видишь ли, habibi, моя мать очень любила моего родного отца Амира. Ещё больше она любила Дэвида. Но предана она была только своему брату. Только Рамадан безраздельно царил в её сердце. И без одобрения Рамадана мать не пришла бы к Дэвиду.

— Ты так уверен в этом? — Эль неприязненно подняла бровь. Даниэль кивнул:

— Так уверен, что если бы передо мной поставили моего родного отца, Дэвида и Рамадана и попросили бы меня указать на того, кому принадлежит душа моей матери, то я, не раздумывая, выбрал бы Рамадана. И я бы выиграл этот спор, клянусь. Именно поэтому я и считаю, что сойтись с твоим отцом мою мать заставили дела рода Эль-Каед. Мать что-то скрывала. — Даниэль извиняющимся жестом тронул руку жены. — Эль, любовь между Мив-Шер и Дэвидом была — просто она пришла чуть позже. Но важно другое: моя мать вышла замуж за Дэвида, у которого была дочь — ты. Прошло немного времени, и после всех битв, которые у нас с тобой были, я, проигравший, сдался на милость победительнице. Тебе, Эль… Потом ты попросила меня отвезти тебя в Колчестер, потому что в этой церкви тебя крестили. Потом ты забеременела. Впоследствии я отправился в эту церковь один и встретил там Евангелину. Слово за слово, и Евангелина открывает мне тайну моей семьи, что даёт мне возможность на тебе жениться. И не просто жениться, а обвенчаться с тобой, несмотря на то, что ты и я — мы сиблинги. Как пошла на это праведница Евангелина, ума не приложу, но, тем не менее, факт остается фактом: она обвенчала нас. Там же, в Колчестере, появляется на свет наша дочь, которую ты и я называем в честь её крестной. Поскольку для всех связь между ними — это грех и позор, то ты и я принимаем решение разделиться. Моя дочь, записанная как Ева Самойлова, уезжает со мной в Москву. Ты остаёшься здесь. О том, что Ева — моя родная дочь, сейчас, кроме нас, знают только двое. Это сама Ева и Макс Уоррен.

— То есть ты всё-таки сказал Еве, что я её мать? — лицо Эль радостно вспыхнуло.

— Нет. Этого я дочери не говорил, — Даниэль поморщился. — Я бы и Максу ничего не сказал, но мне было нужно, чтобы Макс присмотрел за Евой, пока я здесь, в Лондоне. И помощь Макса будет тем искренней, чем меньше я буду скрывать от него правду. Но о том, что Ева твоя дочь, Макс, конечно не знает… А теперь, разобравшись с прошлым, перейдём к настоящему. Итак, у нас с тобой растёт дочь, которая становится единственной после меня наследницей рода Эль-Каед и корпорации «Кейд Девелопмент». В день, когда Еве исполнится двадцать один год — то есть всего через несколько месяцев — нашу дочь ждёт солидный трастовый фонд и акции очень успешной компании.

Но это — одна сторона медали. Другая сторона — подделка и ложь, потому что история рождения Евы насквозь фальшивая. А её положение в обществе вообще колосс на глиняных ногах. Истина же в том, что Ева по-прежнему ребенок двух сиблингов. И для моих соотечественников, и для твоих, а может быть, и для целого мира, моя маленькая дочь — выродок. А это, дорогая моя, ещё хуже, чем просто ублюдок. — Даниэль вздохнул. Протянул пальцы к воротнику рубашки, словно тот душил его, и расстегнул несколько пуговиц.

— Дани… — Эль отложила подушку и потянулась к мужу.

— Нет, Эль, не перебивай, мне и так трудно, — остановил жену Даниэль. — И я очень хочу, как можно быстрей покончить с этой неприятной историей и объяснить тебе, в чём, собственно говоря, проблема с этим Маркетологом… Итак, почему я оказался в Москве, это мы с тобой выяснили. Мне остаётся только добавить, что я не оставлял попыток найти детей Лилии Файом с момента переезда. Я искал правду, как мог. Обращался в соответствующие архивы. Сулил любые деньги, врал — одним словом, использовал любые возможности, чтобы получить информацию, но меня постигло разочарование. Везде и всюду я сталкивался со стеной молчания. Единственное, что мне удалось выяснить, так это то, что все члены семьи Файом умерли между восемьдесят вторым и восемьдесят третьим годами. То есть еще за двадцать лет до того, как я переехал с Евой в Москву, этой семьи уже не существовало. Это факт, и факт бесспорный. И тогда я смирился. Но я ничего не забыл. Уж слишком подозрительным казалось мне это всеобщее молчание. Впрочем, на тот момент у меня оставалось ещё одно дело: уезжая в Москву, я фактически скрылся от семьи и оборвал связь со своей матерью.

— Ты уехал, потому что Мив-Шер не сказала тебе, кто ты, — прошептала Эль.

— Не совсем так, — Даниэль поднял глаза на женщину. — Откровенно говоря, Эль, я боялся за Еву и за тебя. Именно поэтому примерно за год до двадцатилетия Евы я попросил Макса навести справки о Рамадане. Соврал Уоррену, что моя мать скучает по брату. И Макс сумел выяснить, что Рамадан жив-здоров, и судя по всему, чувствует себя неплохо, потому что у Рамадана растёт сын, которого зовут Лейс Эль-Каед. Этому Лейсу сейчас тридцать два года или около того, и он постоянно мотается между Александрией и Лондоном. Других сведений о нем нет. Я даже не знаю, как этот Лейс выглядит.

— А зачем тебе понадобился этот молодой человек? — удивилась Эль. Даниэль усмехнулся:

— Эль, откровенно говоря, мне он вообще без надобности. Я просто хотел выяснить, есть ли у рода Эль-Каед другой наследник, помимо меня. Рамадан был главой рода. Если у Рамадана есть сын, то для меня и Евы — это плюс: никто не востребует в Александрию ни меня, ни Еву. Но для Евы это минус: она не получить все деньги Эль-Каед.

— Вот и отлично, — улыбнулась Эль со всем снобизмом прекрасно обеспеченной женщины, которой нет дела ни до чего, кроме счастья её семьи. Даниэль улыбнулся и продолжил:

— Узнав, что у Рамадана есть сын, которому он должен будет передать права на наследство, я успокоился. А теперь возвращаемся к причине, побудившей меня найти Маркетолога… Итак, примерно год назад экономическая ситуация в России начала ухудшаться: санкции, кризис, намечающийся застой в делах. В итоге — сворачивание проектов в сфере недвижимости. К тому же, «Кейд Москва» начала «продувать» конкурентам. Можно было бы свернуть бизнес и уехать в Англию, как этого хотела ты. А можно было остаться в Москве и заняться диверсификацией бизнеса, подгоняя его под сложившиеся обстоятельства.

— И поскольку ты не ищешь лёгких путей, то ты остался в России, — сухо резюмировала Эль.

— А ты хотела, чтобы я на брюхе приполз к Дэвиду? — изогнул бровь Даниэль. — Или чтобы я отобрал у тебя бразды правления в «Кейд Девелопмент»? Нет, Эль. Несмотря на завещание, которое огласил Дэвид, и контрольный пакет акций в моих руках, «Кейд Девелопмент» — это твоя фирма. А не моя. У меня другая история: я живу в другой стране, которая приняла меня и приютила, и я благодарен этой стране. Поэтому, прежде чем лечь на спину, поднять руки кверху и признать своё поражение, или, — и Даниэль кинул очень выразительный взгляд на жену, — или скинуть с руководящего поста тебя, Эль, я решил провести исследование. Заказал аналитический отчет, в котором и наткнулся на один занимательный проект, связанный с ре-брендингом конкурентов и диверсификацией их бизнеса. Это было три года назад, но, как оказалось, именно реализация этого проекта и помогла моим заклятым друзьям-партнёрам победить «Кейд-Москва» в тендерах. Я запросил дополнительные материалы по проекту и прочитал их. И я поразился: настолько все было просто, чётко и ясно. И я решил выяснять имя автора этого проекта. Я действовал сам. Материалы и данные постепенно вывели меня на посты некоей Ирины Александровой. Так я и разыскал эту женщину в сети Facebook. Она и есть наш таинственный Маркетолог.

— А мне ты почему ничего не сказал? — с ноткой ревности осведомилась Эль. Даниэль улыбнулся:

— Ну, потому что ты и так у нас самая умная на работе. «Кейд Девелопмент» — это твоя епархия, кто бы и что бы там не считал. Но, оставляя головной офис тебе, я бы предпочёл оставить «Кейд-Москва» в своём полном распоряжении. Ты не находишь, что это справедливо?

Эль пришлось кивнуть.

— И что же дальше? — спросила женщина.

— А дальше, Эль, начинается странная цепь совпадений. — Даниэль помрачнел. — Десятого января умирает Евангелина. Но перед смертью она просит меня похоронить её на выбранном ею же кладбище. Это её последняя воля и её единственная просьба, отказать в которой попросту невозможно. И ты, и я — мы сделали так, как она просила. Ты взяла на себя заказ памятника и поехала на кладбище с какой-то там переводчицей, а я остался дома с рыдающей Евой.

— Дани, мне надо тебе кое-что рассказать. Прямо сейчас, — резко и быстро перебила мужа Эль. От нетерпения она даже вытянулась.

— Нет, подожди, — остановил её Кейд, — дай мне закончить сначала.

— Но, Дани…

— Так вот, — как ни в чем не бывало, продолжил Даниэль, — именно с того самого дня у нас с тобой начались дикие ссоры из-за Евы. Ты стала реже приезжать, а я, пользуясь излишками свободного времени, — и тут Даниэль ехидно и многозначительно покосился на жену, — одним словом, я попытался разыскать в социальной сети этого Маркетолога.

— Теперь мне всё ясно. Ева, подглядев историю страниц, которые читал ты, сделала неправильные выводы… Дани, пожалуйста, прости меня за необоснованные подозрения. — Эль винилась искренне, и Даниэль кивнул:

— Да, Эль. Ты у нас всегда была ревнива, как испанка. А Ева пока ещё не в меру романтична. Впрочем, ты в её возрасте была точно такая же.

Эль вспыхнула, но предпочла пропустить шпильку мужа мимо. Она отлично поняла, в какой огород кидал камешки её Даниэль: муж прозрачно намекал Эль на коробку с его детскими письмами, которую она до сих пор бережно хранила.

— Короче говоря, Ева решила, что я хочу получить эту женщину для себя, — поглядывая на жену, продолжил Даниэль. — И вот Ева — эта маленькая сводница! — пошла по ссылкам на страницы этой женщины в Facebook, где и выяснила, что Ирина Александрова делает проекты для «НОРДСТРЭМ». Сложив один и один, Ева сделала абсолютно правильный вывод и отправила в эту компанию своё резюме. Она даже ухитрилась устроиться в «НОРДСТРЭМ» — причём, на довольно хорошую должность. Но мне Ева об этом предпочла ничего не говорить, а сначала дождаться тебя. И пользуясь тобой, как щитом, только потом вывалить мне всю правду. Но я докопался до истины сам, и произошло это в пятницу… А следом за этим выяснилось ещё несколько пренеприятных вещей, — Даниэль нахмурился. — Во-первых, в субботу, когда мы с Евой были на кладбище, наша добрая девочка подошла к какому-то памятнику. Она хотела поправить цветы. И обнаружила, что там захоронена мать Ирины Александровой, которая по отцу — Файом, по матери — Самойлова, а по роду и племени — дочь убийцы и племянница крёстной Евы. И эта умная, взрослая, прекрасно образованная Ирина Самойлова, которой хватает хитрости уже год как скрываться от всех в социальных сетях, берёт мою дочь к себе на работу. Проводит с ней собеседование, — Даниэль зло прищурился, — вытаскивает из Евы всю её подноготную, — Кейд раздражённо фыркнул, — и помещает Еву под крылышком у своего любовника. И кто у неё любовник? — Тут Кейд вальяжно вытянул вперед длинные ноги. — А любовник у неё — Дмитрий Кузнецов, вице-президент «НОРДСТРЭМ» и по совместительству глава внешней разведки этой же фирмы. Из чего я делаю простой вывод: Самойлова и Кузнецов уже выяснили, кто отец Евы. Ну, или очень скоро выяснят это. — Даниэль вскочил со стула и, сунув кисти рук в карманы брюк, лихорадочно прошёлся по комнате, пиная мебель, попадавшуюся ему на пути.

— А откуда ты знаешь про отношения Самойловой и Кузнецова? — поинтересовалась Эль. В её карих глазах засветились тревожные огоньки.

— Макс выяснил, не я, — сердито бросил Даниэль, — но это я его просил.

— Когда и зачем? — разволновалась женщина. Кейд перестал беспокойно метаться и вернулся к Эль.

— Помнишь контракт на закупку кода «НОРДСТРЭМ»? Мы обсуждали это пару дней назад на видеоконференции? — спросил он и сжал ладонями спинку стула.

— Уж как не помнить, — буркнула Эль. — Ты мне одних эсэмэсок штук восемь послал, чтобы обуздать мое желание рассказать о себе Еве.

— Ничего, ты тоже в долгу не осталась, — огрызнулся Даниэль. — Так вот, покупкой кода «НОРДСТРЭМ» и подписанием договора с этой корпорацией занимался Уоррен. Воспользовавшись… э-э удобной ситуацией, Макс навёл справки.

— У него что, такие влиятельные друзья в «НОРДСТРЭМ»? — не поверила женщина. Даниэль хмыкнул:

— Эль, ну ты же взрослая женщина и прекрасно знаешь Макса. Он вытащил эти данные у кого-то из сотрудниц «НОРДСТРЭМ». Просто переспал с кем надо, вот и всё.

Эль ахнула. Даниэль цинично осклабился:

— Эль, да не играй ты в муки совести. Ты всегда знала, что представляет из себя Макс.

— Ага, а ты приставил его к моей дочери, — возмутилась женщина.

— Личная жизнь Макса ни к делу, ни к бизнесу, ни к Еве никак не относится, — парировал Даниэль. — К тому же Макс теперь знает, что Ева — моя родная дочь. Он к ней и близко не сунется. Так что не передёргивай.

Эль покусала губы.

— И что же дальше? — раздражённо осведомилась она.

— А дальше, — Даниэль сел на стул и вонзил жёсткий взгляд в лицо жены, — а дальше, Эль, представь себе на одну минуту, что эта Ирина Самойлова, благодаря откровениям своей родственницы и крёстной нашей дочери, знает тайну Евы и рода Эль-Каед. И винит мою семью в гибели своей матери. В таком случае, Самойлова могла расставить ловушку на мою дочь, когда та отправилась в «НОРДСТРЭМ» и тем невольно сыграла Самойловой на руку. И если эта женщина решит мне отомстить, то впереди Еву и мою семью ждёт всё, что угодно, от откровенного шантажа и вымогательств, до любых, самых страшных последствий, о которых я тебе уже рассказывал. Вот и всё.

— Нет, не всё… Дани, я тебя знаю. Что ты ещё сделал, признавайся?

Даниэль пожал плечами.

— Для начала объявил слежку за этой Ириной Самойловой, — сказал он. — Я хочу знать её подноготную. Всю её историю. Все её связи. А дальше я уже буду действовать по обстоятельствам. Либо оставлю Самойлову под своим присмотром. Либо сам встречусь с ней. Поговорю, а в случае необходимости, и пригрожу ей. Или устрою ей такую жизнь, что ей будет не до моей дочери… В конце концов, выкину её из «НОРДСТРЭМ», подставив её Максу, а после уничтожу её репутацию. В общем, вариантов много. — Даниэль безжалостно фыркнул. — Но сначала мне нужны данные на неё. А их я получу уже в эту среду. То есть — послезавтра.

— Дани, ты… ты что, ты натравил на Ирину Самойлову детективное агентство? — ужаснулась Эль.

— Ага, — беззаботно подтвердил догадку жены Кейд. — А что, мне надо было просто убить её? — с сарказмом спросил он.

— Дани, ты с ума сошёл. — Эль застонала от ярости, потом в гневе отшвырнула подушку, и её глаза загорелись недобрым огнем. — Ты хоть представляешь, что ты наделал?

— И что я такого наделал? — искренне удивился Даниэль.

— Да ты же подставил меня! — закричала Эль и вскочила с дивана.

— А ты-то тут причём? — опешил Кейд, наблюдая за судорожными движениями женщины.

— Я «причём»? А при том, что твоя Ирина Самойлова уже почти два года, как работает у меня! На меня, Дани! Что же ты наделал?..

Повисла очень неловкая пауза.

— Эль, лучше сама говори, — очень тихо приказал Даниэль. Эль согласно кивнула:

— Сейчас расскажу, только дай мне сначала телефон. Я наберу Ире, и… — Эль попыталась сделать шаг к своей сумке, но Даниэль перехватил её за руку:

— Нет уж, habibi. Сначала ты расскажешь мне правду, здесь и сейчас. Что это значит «она на тебя работает»?

Эль вздохнула и покорно плюхнулась на диван:

— Ладно, Дани, давай объяснимся до конца. Только быстро, пока твоё сыскное агентство не успело сунуть нос, куда не следует… В общем так. Когда в Россию пришел кризис, я решила усилить твою маркетинговую команду. Ты моё предложение не поддержал, — Эль бросила на мужа зловредный взгляд, — ну, и я, как вице-президент «Кейд Девелопмент», поступила по-своему. Твои люди где-то не дорабатывали. На мой взгляд, они — руки, к которым нужно было приделать голову.

— А моей головы было мало, да? — огрызнулся Даниэль.

— А ты не маркетолог, а владелец бизнеса. Маркетинг — это тебе не подарки клиентам на новый год выбирать, — парировала Эль. — Вот я и отправила запрос в хедхантинговое агентство[26]. Попросила специалистов агентства дать мне предложения по маркетологам в Москве. В ответ мне прислали десяток резюме, но я остановила свой выбор всего на трёх кандидатах. Каждый из них когда-то работал на твоих конкурентов. И каждый из этих кандидатов прошёл собеседование. На заключительном этапе, воспользовавшись одним из выходных, я лично приехала в Москву, чтобы пообщаться с каждым из троих. На мой взгляд, на должность подходили все трое, но меня очень заинтересовала женщина, которую, как выяснилось, звали Ирина Самойлова[27]. Минусом было только то, что на постоянную работу эта женщина не соглашалась: она была фрилансером.

— Так ты на её фамилию клюнула? — догадался Кейд. — Из-за Евангелины, да?

Эль кивнула:

— Да, точно. Мне просто стало интересно. И вот я назначила встречу кандидатам в «Марриотт-Тверская». Договорилась с агентством, что заключительный этап собеседования проведу там, в неформальной обстановке. О собеседовании с двумя первыми кандидатами рассказывать нет смысла. Остановимся только на встрече с Ириной Самойловой. Когда она подошла к моему столу и меня окликнула, то я сразу поняла, что её фамилия — это не совпадение.

— И что же такого ты увидела, Эль?

— Её лицо. И то, как она говорила, как она держалась, моментально напомнило мне крёстную моей дочери. Особенно улыбка и этот жест, которым Ира склоняет голову к плечу. В процессе обсуждения вакансии, я задала ей несколько личных вопросов. Попросила её рассказать о себе и своей семье. Как ты понимаешь, я хотела разузнать, имеет ли отношение Ирина Самойлова к крёстной моей дочери. Ведь Евангелина никогда не говорила, что у неё есть родственники.

— Ты никогда не была излишне доверчивой, Эль, — фыркнул Кейд.

— Это еще мягко сказано, — небрежно усмехнулась женщина. — Так вот, продолжаю… Ирина Самойлова сказала, что родных у неё нет. И тогда я отложила её резюме в долгий ящик. Решила проверить, говорит ли она правду. Как ни странно, служба безопасности «Кейд Девелопмент» полностью подтвердила её слова. Оставалось только одно средство расставить все точки над «i». И я позвонила Евангелине. «Что ты хочешь узнать, милая?», — спросила та. — «Вы родня или нет?». — «Ну, Самойловы — весьма распространённая фамилия. А что тебе говорит твоё сердце, Эль»? Я подумала и ответила, что эта женщина мне понравилась. И я не солгала, Дани. Ни на грамм не соврала. Что-то подкупало меня в ней с самого начала. Более того, у меня возникло странное чувство, что если я упущу эту женщину, то впоследствии очень пожалею об этом. Евангелине я так и сказала. «Тогда делай так, как подсказывает тебе твоё сердце. Может быть, вы не так просто встретились», — это были её последние слова. Таким образом, ровно через две недели, после выполнения всех формальностей, Ирина Самойлова вышла на работу ко мне. Это было в апреле 2013 года. Сработавшись с Ирой, я решила оставить её у себя… Ну, не то, чтоб я тебе не доверяла, но… но что моё, то моё. А ты — мой. Вот, — припечатала женщина.

— Молодец, Эль, — прошипел Даниэль. Он помедлил, пытаясь обуздать свой гнев: — Спасибо тебе за доверие… Ну и что же дальше?

Эль неторопливо встала. Нашла в сумке пачку сигарет, прикурила и подошла к окну. Стрельнула глазами в мужа:

— Не обижайся, — попросила она, — просто я помню, сколько женщин было у тебя до меня, и…

— Эль, не отклоняйся от цели. Что насчёт твоей Ирины Самойловой? — жёстко напомнил Даниэль.

— Ну, в общем Ира стала работать на меня. Оценивала то, что делали твои маркетологи, и исправляла их недоработки.

— А я-то считал, что это твоя заслуга, Эль, — «укусил» жену Даниэль.

— Погоди, погоди. О моих заслугах речь пойдет дальше… Итак, работала Ира очень хорошо, даже талантливо. Была дружелюбна и приветлива, но меня к себе близко не подпускала. Мне это не нравилось, потому что я не люблю вопросов без ответов и предпочитаю всегда добираться до правды. И я начала аккуратно сближаться с ней… Сначала всё было так, как обычно бывает у двух женщин, увлеченных одним делом и тесно связанных по работе. Обсуждения рабочих моментов и чуть-чуть — личных тем. Потом разговоры стали чуть более откровенными. Иногда, когда я задевала какую-то струнку в её душе, Ира мне открывалась. — Эль выпустила в воздух последнюю затяжку и притушила сигарету. Встала спиной к окну и оперлась бедром о подоконник. — Знаешь, Дани, я не могу сказать, что судьба была очень благосклонна к Ире. Я тебе кое-что о ней расскажу, но ты пообещай мне оставить это только при себе. Хорошо?

— Хорошо, Эль.

Эль подняла бровь, Даниэль перехватил взгляд жены.

— Ладно, Эль, не гляди так: я тебе обещаю, — неохотно выдавил он. Эль удовлетворенно кивнула:

— Отлично. Так вот, Дани, Ира выросла без родителей. Она попросту их не знала. Её воспитывала мать ее отца, которая постоянно болела. Сердечная недостаточность — всё то, что было и у папы, у Дэвида. Потом эта женщина умерла.

— О девочке что, некому было позаботиться? — поднял бровь Кейд.

— Ну почему же «не было». У Иры есть и был тот самый Дмитрий Кузнецов из «НОРДСТРЭМ», но: она ему — не любовница. Просто первый серьёзный роман, первый мужчина, вот и всё…

— Она могла выйти за него замуж. Отличная бы партия получилась, — хмыкнул Даниэль.

— Возможно. — Эль не стала спорить. — Кстати, точно так же, как и ты, видимо, рассуждал и Кузнецов. Но проблема в том, что Ира его не любила. Вернее, она не его любила.

Даниэль усмехнулся и встал. Положил локти на спинку стула и наклонился к женщине:

— Ну-ну. Продолжай, Эль. Как я понимаю, я еще не весь сценарий женского романа выслушал.

Эль недовольно дернула ртом.

— А ты не иронизируй, Дани, — мрачно посоветовала она, — твоя жизнь тоже похожа на сериал, и в нём не меньше задушевных историй. В общем, обойдёмся без этих твоих сарказмов… Итак, Ира и Кузнецов разошлись примерно шесть лет назад. Поначалу Кузнецов хотел вернуть её и даже пытался контролировать её личную жизнь, — красноречивый взгляд, брошенный Эль на мужа, цели не достиг, — но, в конце концов, Кузнецов Иру отпустил. К счастью, им удалось сохранить душевное тепло и даже остаться друзьями.

— И твоя подруга кинулась во все тяжкие, — насмешливо предположил Даниэль.

— Нет. Мне кажется, Ира просто ушла в своё одиночество. Ей не надо связей из области «так полагается», — спокойно отрезала Эль. — Вот поэтому все эти «страсти» её душу не трогали. А внимание мужчин раздражало. И Ира погрузилась в работу с головой.

— Ах, какая волшебная и душещипательная история о современной Золушке, — Даниэль язвительно поморщился и попинал стул, — но это не приближает меня к пониманию причин вашей дружбы.

Эль взглянула на мужа:

— Сейчас объясню. Помнишь те первые дни после похорон Евангелины?

— Да, — Даниэль нахмурился. — Я остался с Евой, а ты поехала на кладбище, чтобы заказать крест на её могилу. Но это, Эль, мы с тобой уже обсуждали.

— Вот именно, — женщина кивнула. — Я хотела тебе сразу про Иру рассказать, но ты меня не дослушал. Не дал мне и слова вставить… Итак, мы остановились на том, что я отправилась заказывать памятник. Но поехала я не одна. Со мной отправилась переводчица. В роли переводчицы выступала Ира.

— Что, прости? — Даниэль решил, что ослышался. — Нет, Эль, я с тобой точно с ума сойду… Эль, с тобой туда могли отправиться я и твоя дочь, — возмутился Даниэль. — Потому что у тебя, Эль, есть семья.

— Нет, Дани. С некоторых пор у меня есть только ты, а я в одиночку сражаюсь с тобой за дочь, — Эль опустила голову.

— Слушай, Эль, — нетерпеливо выдохнул Даниэль, — но ты же сама…

— Вот именно! — Эль вскинула голову и её глаза гневно блеснули. — Вот именно, Дани, что «я сама»! И теперь всё, что мне остаётся, так это спать на той постели, что я себе застелила. И нести ответственность за свой выбор. Или… — Эль зло оттёрла глаза, — или же найти себе такую же одинокую душу и научить эту душу жить, чтобы самой не умереть в одиночестве… Вот почему я вцепилась в Иру. Не она — в меня, а я — в неё.

Даниэль нетерпеливо вздохнул:

— Так, Эль, что было дальше, когда вы приехали на кладбище?

— Ах да, — Эль расслабила плечи. — Пристроив машину на парковке, Ира попросила меня подождать в машине, потому что ей надо было купить цветы. Вернулась она через пять минут с белыми лилиями. И это в январе, когда таких цветов нигде нет. «Где ты их взяла?», — удивилась я. — «Мама умерла зимой, — ответила Ира. — И я каждый год заказываю эти цветы для неё. Заглянем к ней по дороге?». Я кивнула. Мы шли к могиле Евангелины, и напряжение нарастало. «Они что же, рядом похоронены?» — думала я, приближаясь к могиле крёстной своей дочери. «Это здесь, Эль», — позвала меня Ира, когда до могилы Евангелины оставалось метров десять. Когда мы подошли к памятнику матери Иры, тут вся правда и открылась… Дани, представь себе невероятное совпадение: два участка рядом, отделённые лишь полосой деревьев. Вот так и обнаружилось, где была похоронена сестра крёстной моей дочери. А Ира узнала, что рядом с ней долгие годы жила её родственница. И если меня это поразило, то Иру сразило наповал.

Даниэль задумчиво посмотрел на жену.

— А что, если это была игра, рассчитанная на тебя, Эль? — осторожно спросил он.

— Нет, Дани. Я так не думаю, — покачала головой женщина. — То, что я заметила в глазах Иры, невозможно сыграть. Такое я видела в жизни только два раза, и оба раза на твоём лице. А ты у нас мастер по маскам невозмутимости.

— А я-то тут причем? — хмыкнул Кейд.

— Хочешь правду? — Эль изогнула брови.

— Очень хочу.

— Ладно, скажу. Просто… просто точно такая же безысходная боль была на твоём лице в то рождество, в Оксфорде, когда ты решил от меня отказаться.

— Ясно, — Даниэль фыркнул. — А второй раз когда?

— Вчера, — помедлив, неохотно призналась Эль. — Когда папа умер. А ты… ты смотрел на него и плакал.

Даниэль закусил губы и закрыл глаза.

— Дани, — тихо и мягко позвала мужа Эль. Даниэль поднял голову. Его взгляд снова был безмятежным.

— Рассказывай дальше, Эль, — ровным, бесстрастным голосом потребовал он.

— Ну, хорошо, — покорно вздохнула женщина и взяла ещё одну сигарету. — В общем, так мы с Ирой и объяснились. Выяснили все, до конца. Мы вообще в тот день очень долго с ней говорили. Я рассказывала ей про то, какой была Евангелина… До сих пор не понимаю, почему Евангелина не призналась мне, что у её сестры была дочь и почему она не стала искать Иру? — Эль бросила на мужа вопросительный взгляд. Даниэль покачал головой:

— Откровенно говоря, Эль, я тоже не понимаю… Ну, а что твоя Самойлова?

— А Ира поведала мне про своих родителей… Знаешь, Дани, как это бывает? Родители любили дочь, но бросили её… Мать отца Иры очень её любила, но умерла, скрыв от девочки тайну смерти ее родителей… Получается, все, кого Ира любила, оставили её. Уходили один за другим. Без объяснений, в молчании. А ведь это самая страшная форма прощания. Но самое страшное для ребенка — это предательство матери. И я.… — Эль запнулась и вскинула на мужа злые карие глаза: — Знаешь, в чём наша проблема, Дани? Твоя забота обо мне — это контроль. Чувствуешь разницу между двумя этими словами? В юности мне это нравилось. Сейчас это душит меня. Но есть ещё кое-что. Это — страх. Я постоянно боюсь тебя потерять, Дани… И если ты всегда мог читать в моих глазах мою любовь к тебе, то я не всегда могла сосчитать, сколько раз по-настоящему бьётся для меня твоё сердце. Ты всегда и всё держал под контролем и так редко показывал мне своё настоящее лицо… Дани, это же больно. Но есть то, что дважды, трижды больней для меня. Я живу далеко от своего мужчины и от единственного ребёнка. Я вижу вас с Евой всего пару раз в неделю. Ты всегда ограничивал общение моей дочери со своей матерью и с моим отцом, сведя их встречи к одной поездке в год на рождество и двум-трем телефонным разговорам… Да, я знаю, ты боялся выдать тайну Евы, и ты защищал её интересы, но… но я никогда не говорила тебе о том, что я каждый день раскаивалась в своей слабости. В минуту слабости я отдала тебе дочь. Наказанием стало то, что моя дочь выросла без меня и считает, что я ей — чужая. — Эль отвернулась к окну.

— Эль, ты ей — не чужая, и мы это уже обсуждали, и.… — начал Кейд, но женщина подняла голову. В её рыжих прядях засветились золотые блики света, проникающего из окна, и на секунду Даниэлю показалось, что голова и плечи Эль объяты пламенем.

— Нет уж, Дани. Теперь ты меня послушай, — резко сказала женщина. — В тот день, когда Ира Самойлова поняла, что она ничего не знает о своей семье, потому что так хотели её родители, Ира покарала их забвением. А я, взрослая женщина, со всей очевидной ясностью поняла, что, выбирая тебя и защищая от правды свою девочку, я тоже однажды её потеряю. Моя дочь живёт без меня. Это я, а не ты, лгу ей. И она никогда не простит мне этого. Именно с того дня и началась наша с тобой война. И это сражение никогда не закончится. Потому что я не устану требовать, чтобы ты перестал защищать от меня мою дочь. Я больше не хочу прятать от неё правду!

— Эль, — негромко позвал жену Даниэль, — а что, если Ева не примет эту правду? Что, если эта правда её убьёт?

Женщина вздохнула:

— А с чего ты так решил? Да, я боюсь реакции девочки на то, что я ей скажу. И даже предполагаю, что Ева не сразу примет правду. Но я уверена, что со временем моя дочь простит и поймёт меня. В конце концов, между нами двадцать лет любви и взаимопонимания… И больше лгать своей дочери я не хочу. И тебе лгать я не хочу, кстати, тоже. Так что, если уж на то пошло, знай: Ира знает, кто ты.

— Что? — сглотнул Даниэль и опустился на стул.

— Я говорю, что Ира Самойлова знает, кто ты. Как знает и то, что ты женат на мне, а равно и то, что у нас с тобой есть общий ребенок — Ева. А ещё она знает, что у тебя есть подозрения относительно её матери. Но до тех пор, пока не будет фактов, доказывающих или опровергающих это, Ира остаётся при своём: её мать бросила её и от неё отказалась. Но и с тобой встречаться Ира, по понятным причинам, тоже особо не жаждет. — Эль насмешливо посмотрела на оторопевшего мужа: — Так что будь уж так любезен, Дани, когда — а вернее, если ты встретишься с Ирой когда-нибудь, то общайся с ней с учётом всего вышесказанного. Повторяю, я дорожу этой дружбой, и в обиду Иру я тебе не дам. И я не хочу, чтобы её откровения со мной стали оружием в твоих руках. Теперь тебе всё понятно?

— Более чем, — мрачно отрезал Даниэль. — А что же насчет «НОРДСТРЭМ» и Евы?

— А теперь насчёт Евы, — Эль затушила сигарету и скрестила руки на груди. — Я знала, что Ева торчит в Facebook, но придавала этому несколько иное значение. Какое — я тебе уже сказала. Что до Иры, то она позвонила мне в тот день и час, когда наша Ева пришла к ней на собеседование. Ира знала, как выглядит моя дочь — я показывала ей фотографии. И Ира спросила, что ей делать, потому что моя девочка ей понравилась, и она бы взяла её. И я попросила Иру устроить мою дочь в этой фирме. Пусть подучится перед тем, как придёт в «Кейд Девелопмент». Пусть начнёт с самых азов, думала я. Ну, а что до Дмитрия Кузнецова, то он устроил Еву в свой штат по просьбе Иры, потом что там Еву никто не тронет и никто не обидит. Между прочим, с Дмитрием Кузнецовым я тоже знакома — он, кстати, отличный парень. Симпатичный и с хорошим чувством юмора. А ты прости мне, что я сразу не сказала тебе об этом. Но у меня была для этого причина.

— Kuss’o… да к чёрту! Твоюмать, Эль, какая ещё причина?

— А такая: если однажды выбор встанет между тобой и моей дочерью, то в этот раз я выберу свою дочь. Вот так. Понимай и принимай это, как хочешь.

Даниэль набрал в лёгкие воздух и смерил Эль взглядом. И тут в голову ему пришла одна идея:

— А ответь-ка мне ещё на один вопрос, habibi, — прошипел он, — как давно ты знаешь про Facebook и про то, что я там искал Маркетолога? Это тебе твоя Ира сказала, да? — спросил Кейд с нескрываемым отвращением.

— Да как тебе сказать? — Эль насмешливо побарабанила длинными пальцами по подоконнику. — Ну, вообще-то, Маркетолога как человека никогда не существовало…

Пауза — а потом с губ Даниэля сорвался нервный, хриплый смешок:

— Ты с ума сошла? — спросил он неуверенно.

Эль грациозно пожала плечами:

— Ну, я-то как раз в полном порядке. В отличие от тебя… Да успокойся ты, Маркетолог — это же просто шутка такая. Надувательство, афёра. В своём роде, просто блеф. Дело в том, что Ирины Александровой не существует. А «Маркетолог@» — это всего лишь идея и проект на спор. Знаешь, как на спор за девять месяцев пишут книгу? Вот и этот проект такой же.

Даниэль воззрился на невероятную женщину.

— Эль, говори, всё, — простонал он.

— Ладно, хорошо, — безмятежно согласилась та. Кинула взгляд на часы, подошла к дивану и села, закинув ногу на ногу.

— В общем, Маркетолог — это проект, который родился в ноябре на дне рождения Иры, — Эль довольно хихикнула. — Там в Москве, я стала свидетельницей одного очень занятного спора. Мы были в ресторане. Узкий круг: Дмитрий Кузнецов, их общий с Ирой приятель, которого, кажется, зовут Михаил Иванченко, и крёстный отец Иры, которого зовут Александр Фадеев и которому принадлежит какое-то детективное агентство… ну, или фирма. Что-то в этом роде, — Эль задумчиво посмотрела на мужа. Даниэль подобрался, но и глазом не моргнул. И Эль успокоилась: — В общем, день рождения как день рождения — ничего такого. По соображениям личного характера, Ира умолчала, что работает на меня. Ну, а я представилась частью своего девичьего имени — назвалась Эль Фокси Мессье… Сначала разговор, как это водится, был общим. Потом Кузнецов и Ира начали обсуждать некоторые частности кода «НОРДСТРЭМ» и то, как вокруг этой идеи можно построить систему безопасности, а я принялась раздумывать о том, как бы рассказать об этом тебе…

Мысль о том, чтобы защитить финансы «Кейд-Москва» мне всегда очень нравилась. И вот я сидела и ломала голову, размышляя, как бы преподнести эту идею тебе — да так, чтобы ты решил, что это — твоё личное изобретение. — Услышав это, Даниэль заскрежетал зубами. Глядя на него, Эль фыркнула: — Вот-вот, Дани. Фадеев тоже зубами заскрежетал, услышав про код «НОРДСТРЭМ». И в качестве шутки взял, да и пожелал Ире поменьше думать о сложных проектах, а побольше сосредотачиваться на личной жизни. Уж не знаю, на что Фадеев ей намекал, но он сделал очень крупную ошибку. Впрочем, эта глупость свойственна большинству умных мужчин, которые почему-то считают, что могут обвести любую женщину вокруг пальца. — Эль прищурилась.

— Попрошу без намёков, — раздражённо перебил жену Кейд, — дальше что было?

— А дальше в ответ на претензии, высказанные Фадеевым, Ира разозлилась. Мне кажется, Фадеев своими намёками задел её. И Ира пообещала ему доказать: в своём деле женщина может быть профессиональнее мужчины… Надо сказать, что Фадеев — сыщик с большим стажем, — задумчиво произнесла Эль. — Он умеет находить людей и информацию, и, честно говоря, я бы не решилась с ним связываться. Но Ира — она другая. Подумала, за пару секунд провертела в голове все варианты и приняла решение. Посмотрела Фадееву в глаза и сказала, что она на спор спрячется в социальной сети, а Фадеев никогда не найдёт её… Ты бы видел лицо Фадеева, — и Эль снова хихикнула.

— Плевать мне на его лицо. Какое ты принимала в этом участие? — зло сузил зрачки Даниэль.

— Я? А самое активное. — Эль невинно взмахнула ресницами. — Я предложила Ире помочь ей. В тот день Ира и я — мы поехали к нам на Тверскую, и… Да, на Тверскую! … И не дыши ты так… И не надо сверлить меня глазами!.. И вот там мы за полчаса, пока ты ещё не пришёл, мы с Ирой разработали свой план действий. У нас было очень мало времени, чтобы изобрести некий персонаж, вполне реальный для социальных сетей. Поскольку проект касался маркетинга, то Ира назвала этого виртуального пользователя «маркетолог». А я предложила сделать Маркетолога женщиной. Для того, чтобы эта виртуальная женщина ожила, мы должны были создать картинку —аватар, придумать никнейм, регулярно вести посты в социальных сетях, а еще сделать остроумный указатель на страницу Иры в сети «Pinterest». Я не говорила, что первая профессия Иры — переводчик, нет? — Даниэль отрицательно покачал головой, разглядывая женщину, на которой он был женат двадцать лет и, как оказалось, совершенно не знал её. — Ага… Так вот, Дани, полезная для переводов информация была у Иры на «Pinterest». Ну, и мы разработали сценарный план. Потом Ира сочинила тематику первых постов, а я, используя свой опыт работы с фотографиями, который приобрела еще в школе «Queen’s», взяла на себя аватар маркетолога и коллаж в Facebook. Коллаж был составлен из двух картин Магритта… Ты же знаешь, как я увлекаюсь его работами, они ещё у меня в офисе на всех углах висят, — шёлковым голосом пропела Эль.

— Потрясающе… Просто потрясающе, Эль. Продолжай, дорогая, — свистящим шёпотом сказал Кейд, стараясь не думать о том, что он хочет свернуть умной Эль шею.

— А на чём я остановилась? — задумалась Эль, не подозревая о планах мужа. — Ах, ну да… Итак, после коллажа предстояло создать аватар Маркетолога. Времени у меня особо не было, и мне пришло в голову идея составить аватар из чёрно-белых фотографий двух лиц, причём правая половина лица была моей, а левая — Иры. Как ты понимаешь, точно так же родился и никнейм «Ирина Александрова». Его первая часть указывает на имя Иры. Вторая часть — на город, в котором родился ты. Александрова — как Александрия… Так что, создавая этот маленький шедевр для соцсети, я думала о тебе, Дани… В ноябре 2014 года мы запустили проект в сеть. Ну, а потом… — и Эль снова фыркнула.

— Что потом? — мрачно спросил ошельмованный муж.

— Ну, а потом… ой, не могу… ну, а потом я с удовольствием наблюдала, как один почтенный директор фирмы, одинокий и весьма импозантный, но излишне самоуверенный Даниэль Кейд, ночью взахлёб читает наши посты, пишет нам комментарии и даже ставит «лайки». Ещё большее удовольствие я получила от писем твоих сотрудников и прозрачных намеков на незабываемую встречу с тобой, если… если я только пойду на неё… хи! — Эль вытерла глаза, слезящиеся от смеха. — В общем, я провела множество счастливых минут наедине с самой собою, наблюдая за собственным мужем, ставшим поклонником отчасти и моего творчества… А вообще, как вам мои английские посты, господин Кейд? Ещё их читать будете?

— Так, Эль, ещё какие-нибудь новости есть? Давай, не стесняйся: у меня как раз подходящее настроение выслушать их все, — проскрипел Даниэль. В его голове уже созревала идея ответного «подарка» этой нахалке.

— А собственно, это всё, — сказала Эль и с облегчением вздохнула, весьма довольная тем, что ей так ловко удалось обойти все острые углы. Но Даниэль не вздыхал.

Он пересел на диван, потом беззаботно на нём раскинулся:

— Ну, в таком случае, позволь и мне обрадовать тебя, habibi, потому что в этот четверг я лишу тебя твоей дивной подруги.

— Как это? — насторожилась Эль.

— Ну, а что ты хотела? — с иронией спросил мужчина, разглядывая растерянное лицо женщины. — Пока ты так приятно проводила время в социальных сетях, я чуть с ума не сошёл, представляя себе эту авантюру в несколько ином свете. В прошлую пятницу я открыл пост Маркето… Вот дьявол, я теперь даже это слово произнести спокойно не могу!.. В общем, я буквально воспользовался твоими — прости, вашими с Ирой советами. Я поискал себе подрядчика на один занимательный проект по идентификации Маркетолога и выбрал в помощники детективно-охранное предприятие «Альфа». Кстати, ещё одна приятная новость, Эль: агентством владеет не кто-нибудь, а — тот самый Фадеев Александр Иванович… старый обманщик, чтоб его! — Эль ахнула и схватилась за голову. — Вот-вот, — язвительно кивнул Кейд, — так что вчера я, вместо того, чтобы поехать к Дэвиду и застать его в живых, — Даниэль кинул быстрый и безжалостный взгляд на Эль, — вместо этого я вчера заявился в «Альфу». Там я припёр Александра Фадеева к стенке и добился, чтобы он приставил к Маркето… вот чёрт, короче, к этой твоей «альтер эго» своего оперативника. И я видел этого специалиста. Ручаюсь тебе, Эль: парень — хоть куда. Руку заложу, что очень скоро этот ловкий молодой человек вытащит на белый свет все тайны твоей Иры. И преподнесёт Фадееву, а заодно, и Кузнецову, удивительный сюрприз: воспитанница одного и бывшая любовница другого весело играет с ними в прятки.

Эль ахнула.

— Дани, Дмитрий Кузнецов в курсе нашей с Ирой задумки! — призналась Эль. — Он не то, чтобы был против неё, но для его проекта в «НОРДСТРЭМ» крайне важна незапятнанная репутация Иры… Что касается отношений Дмитрия Кузнецова с Фадеевым, то, на мой взгляд, они не особо ладят… И, по-моему, Фадеев никогда не придёт к Кузнецову с исповедью о том, что он организовал слежку за Ирой… А тебе я рассказала про Иру только потому, чтобы ты понял: тебе ничего не грозит… Дани, пожалуйста, сними свой заказ на Иру! Прямо сейчас аннулируй его… Я тебя очень прошу. Вернее, не прошу, а — требую! — Эль сердито топнула ножкой.

— Да—а? — насмешливо протянул Даниэль. — А зачем? Как я понимаю, первый результат слежки будет у меня на руках уже в эту среду. Так что ровно через день твою Иру Самойлову и её Дмитрия Кузнецова ждет незабываемый комментарий от меня к её — ах, прости! — к вашим с Ирой постам во всех социальных сетях. И к каждому своему комментарию я прикреплю ещё и материалы, «наработанные» этим оперативником.

— Фадеев не отдаст тебе материалы на Иру, — пригрозила Эль.

— Отдаст, если не захочет со мной судится, — Даниэль щёлкнул зубами. — Ещё как отдаст. Потому что кем бы он ни был этой твоей Ире, но он подписал со мной контракт и взял на себя обязательства. А стало быть, я заставлю их его выполнить… как это по-русски? — а, вот: не мытьём, так катаньем.

— А… а зачем же Фадеев вообще подписал этот контракт? — еле слышно прошептала Эль. — Или же ты думаешь, что у него тоже зуб на Иру?

— Эль, ну не будь ты инфантильной, а? Он же пытался защитить её. — Даниэль хмыкнул. — Теперь мне понятны эти его корчи… хитрый, старый мошенник. Да он же был вынужден взяться за этот контракт, чтобы я не пошёл к его конкурентам!.. Ну, ничего… — Даниэль усмехнулся и подумал, что у него есть, чем ответить Фадееву, просто-напросто развернув бумеранг в сторону хозяина «Альфы». — А что касается тебя, habibi, то ты тоже готовься, — и Даниэль с иронией посмотрел на жену. — Ты повозила меня об стол морд… то есть, ты надо мной посмеялась. А я в отместку поссорю тебя с твоей закадычной подружкой. Обещаю тебе, карьера Самойловой в «НОРДСТРЭМ» будет закончена… Впрочем, Эль, у тебя есть выход.

— Какой выход? — свирепо прошипела женщина. — Что ты хочешь, мерзкий шантажист?

— Я хочу, чтобы завтра ты и я отправились в Оксфорд, и всё рассказали матери.

— Нет! — воскликнула Эль, и её щеки побелели.

— Да, Эль. — Даниэль встал и подошёл к жене, взял её за плечи. — Да, Эль. Мы поедем в Оксфорд. И я выложу маме всю правду о нас. О том, что я люблю тебя. О том, что ты останешься со мной и что у нас есть дочь… Эль, наша с тобой взаимная ложь не дала мне попрощаться с Дэвидом, и я никогда себе этого не прощу, — признался Кейд. — Но я виню в этом только себя самого, потому что это я принял решение отправиться в «Альфу», а не к отцу… И, кстати, пока я жив, запомни, Эль: я люблю тебя не меньше, чем ты любишь меня, но это я за тебя отвечаю… Ну, а пока мы будем готовиться к поездке в Оксфорд, ты, Эль можешь позвонить своей Ире. Расскажи ей о том, что за ней ходит «хвост». Я — уж так и быть! — дам тебе описание этого оперативника. А потом я позвоню в детективное агентство, отменю контракт и выплачу неустойку. Ну как, согласна? — Кейд прищурился. Эль с готовностью кивнула головой. И Даниэль дал жене полное и максимально точное описание Андрея Исаева, быстро восстанавливая по памяти черты его лица, особенности фигуры и внешности.

— Откровенно говоря, Эль, я не уверен, что Фадеев отправил на слежку за Самойловой именно этого парня, — признался Кейд. — Просто я столкнулся с ним в воскресенье, когда я спускался по лестнице вниз, а он поднимался в «Альфу». Но если я прав и если к твоей Ире будет приставлен именно этот человек, то ей не поздоровится.

— Почему? — испугалась Эль.

— Потому что такие, как он, опасны. Они живут в очень опасном мире. И не дай Бог твоей Ире в качестве развлечения попробовать поиграть с ним. Он съест её, как… ну не знаю, как кто…, например, как волк — красную шапочку.

Эль бросила на мужа короткий, недовольный взгляд.

— У тебя предубеждение против Иры, — буркнула она, вытащила из сумки iPhone и начала набирать номер Самойловой.

— А причем тут мои предубеждения, если этот парень — хищник? — усмехнулся Кейд.

— А это ты с чего взял?

«Да потому что я, до встречи с тобой, был точно таким же…»

— А мне так показалось, — безмятежно ответил Кейд.

— Дани, Ира не отвечает. — Раздосадованная Эль покусала губы.

— Сообщение ей напиши, — посоветовал Даниэль. — И кстати, заодно передай своей Ире, что я собираюсь аннулировать контракт между ООО «Кейд-Москва» и «НОРДСТРЭМ». Впрочем, этот контракт в скором времени возобновится, просто сейчас… ну, меняется руководитель «Кейд Девелопмент» … и всё такое…

— «Всё такое»? — Эль нахмурилась. — Опять какие-нибудь твои авантюры, да? — Даниэль поднял брови, но промолчал: про ссору, возникшую между ним и Максом, упоминать не стоило. К тому же Даниэль уже решил объясниться с Максом лично по возвращении, а при необходимости и извиниться перед ним. Эль между тем вздохнула и отложила телефон.

— Нет, Дани, сообщения я Ире посылать не буду. — Эль бросила в сумку бесполезный аппарат. — Во-первых, она мне и так перезвонит. А во-вторых, напиши я ей эсэмэску, а её ещё кто-нибудь увидит… Может, она сейчас и не одна…

— Твоё дело. Ну, а теперь, когда мы с твоей Ирой более-менее разобрались, тебе осталось прочитать письмо, оставленное для тебя моей матерью. — Даниэль кивнул на жёлтый конверт. — Давай, Эль. Покончи со всем разом.

— Дани, открой конверт сам, — попросила Эль.

— А ты?

— А я пойду, заварю кофе.

Даниэль пожал плечами и распечатал конверт. Эль успела включить чайник, как голос Даниэля позвал её из кухни в комнату:

— Эль, кофе может и подождать… Иди сюда. Это действительно важно. — Голос Даниэля звучал странно и напряженно. Эль вздрогнула, оставила кофеварку в покое и припустилась назад.

— Что там? — спросила женщина, входя в комнату и разглядывая побледневшее лицо мужа. Но тот только головой покачал.

— Прочитай сама, — предложил он и протянул конверт Эль. Та села на диван и несмело вытянула из конверта первый листок. Пожелтевший и хрупкий от времени, этот документ представлял собой Свидетельство о рождении. Бумага чётко и ясно излагала суть: 8 сентября 1974 года в больнице при Монастыре Святой Девы Марии в Колчестере, в графстве Эссекс, на свет появилась Изар Фокси Мессье. В графе «мать» стояло имя «Изар Оливия Ирарагорри». В графе «отец» значился прочерк.

— Изар Оливией звали мою маму, — ахнула Эль. — И это что же, Свидетельство о моём рождении?.. Да, дата совпадает. Но я не знала, что я родилась в Колчестере, в том же самом монастыре, где родилась моя Ева. И почему здесь написано «Изар», если моё имя — Стелла? И почему в графе «отец» никто не записан? Ведь мой папа — Дэвид, я ношу его фамилию, и.… это не про меня, наверное? Это — какое-то совпадение, да?

— Читай дальше, — тихо посоветовал Даниэль. Он покосился на жену, прошел на кухню, налил в стакан воды и вернулся к ней. Аккуратно поставил перед Эль стакан: — Второй документ, Эль.

И Эль вытянула второй лист из конверта. Это было свидетельство об удочерении. Акт гласил, что Дэвид Александр Кейд удочерил Изар Фокси Мессье сразу после её рождения и дал ей другое имя — Стелла. Так Стелла Фокси Мессье Кейд — Эль — стала приёмной дочерью Дэвида.

— Прочитай подпись свидетелей, — посоветовал Даниэль. Глаза Эль перебежали на последнюю строчку.

— Евангелина… Самойлова, — едва слышно прошелестела она, — Дани, что происходит?

— Это еще не всё, Эль, — осторожно ответил тот. — Открой последний документ.

И Эль развернула третью бумагу. Это было медицинское заключение, составленное главным врачом Королевской военной академии в Сандхерсте в день, когда восемнадцатилетний Дэвид сдавал тесты для поступления в британское военное высшее учебное заведение. Заключение врача говорило, что по состоянию здоровья Дэвид Кейд был годен к обучению и последующему несению службы. И в то же время, бумага оглашала неумолимый приговор: Дэвид Александр Кейд никогда не будет иметь собственных детей из-за нарушений сперматогенеза.

— Ты понимаешь, что это означает, Эль?

— Кажется, нет, — прошептала женщина. На лице у Эль была паника.

— Ты хочешь, чтобы я это озвучил, да? — Даниэль вздохнул. Вынул из рук похолодевшей Эль листки, сложил их в конверт, отбросил конверт в сторону.

— Эль, послушай меня. — Даниэль взял похолодевшую ладонь Эль в свои теплые руки. — Правда в том, что Дэвид никогда не был твоим биологическим отцом. Он любил тебя, и он удочерил тебя. А Евангелина, к которой я пришёл в Колчестере двадцать лет назад и которой рассказал о тебе, — она знала, кто ты. У нее был доступ к венчальным книгам. Едва только твоё имя сорвалось с моих губ, как Евангелина поняла, о ком я говорю. Подозреваю, что она просто вспомнила тебя. Изар Фокси Мессье — это редкое имя. Евангелина, поставившая свою подпись на документе о твоём удочерении, знала, что наша связь и наш брак не нарушит законов. Ты не была дочерью Дэвида, как и я не был его сыном. Между нами не было никаких кровных уз, никаких родственных связей. Вот почему Евангелина нас обвенчала. Теперь я знаю ответ на вопрос, который так давно мучил меня.

— Так почему же она мне ничего не сказала? Почему не открыла мне тайну моего рождения? Почему папа не сказал мне ничего? И почему Мив-Шер промолчала? — выдохнула Эль и вцепилась в запястья мужа белыми дрожащими пальцами.

— Ты… ты что, ты точно ничего не понимаешь? — удивился тот.

— Кажется, нет.

Даниэль смущённо взъерошил волосы. Потом обошел стул, на котором сидела Эль, опустился перед ней на корточки. Подышал на её холодные дрожащие пальцы.

— Эль, Дэвид и моя мать не открыли тебе эту тайну не из-за тебя, а из-за меня, — признался он. — Моя мама — она действительно тебя защищала. Ты родилась от неизвестного мужчины. Ты не была родной дочерью Дэвида. Узнай я эту правду тогда, и безжалостный, самовлюбленный мальчик, единственный наследник богатого рода, некоронованный принц, каким я тогда себя считал, превратил бы в ад жизнь вечно сопротивлявшейся ему девчонки. И, поверь, я бы сделал это — в то время против тебя мне бы подошло любое оружие… Зная это, моя мать сделала всё, чтобы защитить тебя. Скрыв от меня тайну твоего рождения, Дэвид и моя мать предоставили мне выбор: поладить ли с тобой, быть ли мне с тобой или забыть о тебе. И я принял решение… Я выбрал тебя, Эль. И я ни разу не пожалел об этом.

Женщина робко подняла голову. Даниэль мягко улыбнулся ей. Эль прижалась лбом к его плечу и заплакала.

— Ну, а что касается Евангелины, то не вини её, — поглаживая плечи Эль, попросил Даниэль. — Помня о том, что она сделала для нас, я могу предположить следующее: твоя мать пришла в церковь в Колчестере, уже будучи беременной. Ты как-то рассказывала мне, что в начале семидесятых Дэвид, как архитектор, много работал на проектах по восстановлению церковных зданий и строений. Возможно, именно там и тогда твоя мать и познакомилась с Дэвидом. Они поженились, и он удочерил тебя. А потом в эту церковь пришла ты с просьбой о любви — и я с просьбой о вере… Так мы и выбрали свою судьбу, Эль.

Женщина подняла голову и вытерла слёзы.

— Знаешь, о чём я думаю, Дани? — прошептала она.

— О чём?

— О том, что мы открыли этот конверт в тот день, когда сами захотели разрушить все тайны… И всё же, странно знать, что у меня был другой отец. Как ты думаешь, узнаю ли я когда-нибудь, кто он?

Даниэль покосился на жёлтый конверт.

— Мы постараемся узнать всё, что только можно, — пообещал он Эль и отпустил её. Подошёл к пиджаку, брошенному на диван, вытащил свой мобильный и посмотрел на женщину:

— Знаешь, Эль, я тут подумал: тебе больше не придётся выбирать между мной и дочерью. В субботу я сказал Еве, что я женат на её матери. А завтра ты скажешь Еве, что она твоя дочь.

Эль только руками всплеснула.

— Ты снова обманул меня, да? — сквозь слезы улыбнулась она.

— Я? — поразился Даниэль. — Куда уж мне до тебя, Маркетолог… — и Даниэль нажал на вызов в телефоне. — Макс? Да, Макс, привет! Выполнишь завтра мою просьбу?.. Да, я насчёт Евы… Да чёрт с ним, с этим контрактом «НОРДСТРЭМ», подождёт до послезавтра… Так, записывай рейс Евы… Да, «British Airways—232», вылет из «Домодедово», завтра в семнадцать пятьдесят… Да, устраивает… Да, я сейчас же предупрежу Еву… Да, пока, до встречи. — Даниэль ходил по комнате и говорил в телефон. Он так не заметил, как Эль обняла себя за плечи и подошла к столу, где по-прежнему лежал желтый конверт, заботливо подписанный рукой Дэвида Александра Кейда.

— Папа, спасибо тебе за всё. Я и Дани всегда будем любить тебя, — прошептала Эль, глядя на последний дар им, живым — от уже ушедшего.

Глава 6. День шестой

«Разомкни свои объятья,

Дай немного отдышаться.

Мы летали выше неба,

А теперь пора снижаться…»

(«Несчастный случай»).

@

6 апреля 2015 года, вторник, утром.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №6.

«06:30. Меня будит какой-то писк, и я соображаю, что это звук чужого мобильного. «Иркин, что ли?» — думаю я. Начинаю разлеплять ресницы, чтобы отключить её телефон, но через мгновение сигнал пропадает.

— Спи, — хрипло шепчет Самойлова, и её теплые губы касаются моего лба.

— Ладно, сплю. Просто так не уходи, — засыпая, прошу я Иру.

— Просто так я не уйду — я же тебе обещала.

— Это хорошо, — шепчу в ответ я и немедленно проваливаюсь в сон, сладкий, толстый, счастливый. Спал я долго и без снов. Впервые за много дней выспался. Я ещё не совсем проснулся, когда, не открывая глаз, пошарил рукой рядом с собой. Холод простыни, Иры нет. Зато я натыкаюсь на собственный мобильный. Вчера, как мне помнится, я оставлял свой криптофон «отдыхать» под своей подушкой. Неужели Самойлова нашла мой телефон и рылась в нём? Моментально открываю оба глаза. Сажусь, ввожу в криптофон код — и выдыхаю. Я не прав: Ира даже попытки не делала проникнуть в него. Пользуясь тем, что сейчас я один, быстро просматриваю звонки и сообщения. Вижу несколько не отвеченных мной вчера вызовов: мама, Терентьева, снова мама, трое подчинённых и пара клубных приятелей. В общем и целом — так, ничего важного. Пробегаю глазами сообщения: реклама, выписки из банка, приглашения из ночных клубов — ерунда полнейшая. Перехожу к звонкам и эсэмэскам, полученным мной уже сегодня. Пропущенный вызов от Наташи Терентьевой и от Виталика Петрова. И два сообщения. Последнее из них отправлено мне в семь тридцать утра, и оно от Терентьевой:

«Милый, привет! Мне вчера Алекс звонил. Когда поедем в Прагу? Приезжай ко мне к часу дня, я буду дома, поговорим.»

— Ага. Уж куда ты денешься, — хмыкаю я, и стираю нашу с ней переписку.

Смотрю на первое, ещё не прочитанное мной сообщение, отправленное мне с незнакомого номера. Уже собираюсь открыть эсэмэс, но мой взгляд падает на настенные часы. Мать моя в айкидоги! Да уже восемь утра! Ничего себе, я разоспался… Обычно встаю на рассвете, а тут даже тренировку проспал… Прислушиваюсь и ловлю эмоции: в моей квартире царит мёртвая тишина. «Так, я не понял: где Ира?»

— Ир! — зову я. — Самойлова, ты где? Ау!

В ответ — ничего, только тиканье настенных часов. Вскакиваю с постели, иду искать Иру.

«Ну и где ты, моя Красная Шапочка? Куда спряталась от меня?»

Поискал её в кухне, в другой комнате посмотрел. Даже в душ заглянул. Потом переместился в прихожую. А Красной Шапочки нигде и нет. Нет ни её одежды, ни куртки. Ни белых «конверсов», ни моих ключей, ни её прощальной записки. Ничего нет, потому что Красная Шапочка ушла от меня. Улизнула, спетляла, смылась. Бросила меня — вот и весь сказ. Стою в прихожей и беспомощно сжимаю в руке криптофон. Вспоминаю про то, первое сообщение, которое я ещё не открыл. Соображаю, что оно может быть от Иры. Нахожу эсэмэску — и вот, нате вам:

«07:01. ИА, доброе утро. Как я тебе и обещала, просто так я не ушла: я твою дверь закрыла на ключик. Ключи оставила у твоей консьержки. Звони, если не отопрёшься — так и быть, приеду, спасу тебя. Хор. тебе дня и цц, IF. PS: Но что-то мне подсказывает, что у тебя есть и второй комплект ключей от двери, Андрей :-)».

Вообще-то, у меня действительно есть второй комплект ключей, ну и что такого?

— Потрясающе, — говорю себе я и перевожу взгляд на своё отражение в зеркале. — Ну что, поздравляю тебя, «умник»: Ира Файом у нас премудрая «IF», а ты, Исаев Андрей, ИА. Иа-Иа — есть такой ослик. А «цц» — это, вероятно, целую. Так? — Из серебристой глади зеркала на меня растерянно взирает чувак с лохматой головой и красным, заспанным рубцом на щеке от подушки. — Твоя «IF» тебе бы ещё написала: «спасибо за всё, Андрей!». — Я смеюсь над своим несчастным отражением. Чувак в зеркале немедленно делает злое лицо, его глаза загораются очень недобрым светом. Запускаю руку в волосы: причёска, как будто на меня напали. Ужас какой. Кошмар… — Да ладно, всё нормально, — утешаю я своё несчастное отражение.

Но вообще-то, всё совсем не нормально, потому как у меня есть вопрос: почему Ира сбежала? Неужели только из-за того, что у меня был второй комплект ключей? Но вообще-то, запасные ключи от квартир есть у всех нормальных людей. Тогда в чём же дело, спрашивается? Я снова и снова задаю себе этот вопрос, и тут мне на ум приходят два сообщения, отправленные ей Кузнецовым в тот момент, когда Ира была со мной. Я моментально припоминаю дружелюбный порыв, охвативший этих двоих, когда они встретились в воскресенье. «Они всегда были вместе, — шепчет мне моё самолюбие. — А ты был третьим лишним». В моей голове моментально образовывается зимняя вьюга. Сердце оборачивается в глыбу льда, в желудок ввинчивается раскалённый шуруп. Ревность запускает в мой мозг острые когти, и мне уже хочется не объятий Иры, а её крови. В качестве алаверды проверяю местонахождение «туарега». Итак, GPS-трекер исправно работает в кроссовере, а автомобиль Красной Шапочки мирно стоит на парковке рядом с её домом. Это хорошо, но где сама авторша проникновенного послания? Судя по второму трекеру, iPhone Самойловой где-то в её квартире. Интересно, а она там… одна?

Подумав, вызваниваю своему оперативнику.

— Привет, Петров, — бодро начинаю я.

— О, привет, Сергеич. А ты чего в семь утра мне не позвонил? У нас же так было с тобой условлено. — Виталий Петров явно поражён так не похожей на меня несобранностью. — Я же на смену к «объекту» должен был заступить, мы же с тобой договаривались. Я тебе даже сам набрал, но ты не взял трубку.

— Э-э.… прости, так вышло. — Да, я соврал. А что я мог сказать ему? Что я — идиот, которому было так хорошо вчера, что сегодня он проспал всё на свете? Или — что Виталику надо было приехать к моему дому и принять Самойлову на слежку прямо тут? Нет уж, спасибо, увольте…

— Сергеич, блин, что случилось-то? — не унимается любознательный Петров.

— Виталь…

— А?

— Га. Ты время не трать на вопросы. — Я тру лоб. — Слушай сюда. Похоже, «объект» сейчас у себя дома. Запоминай адрес: Юго-Западная, дом семь, квартира сорок. Седьмой этаж. Полное имя «объекта» — Ирина Игоревна Самойлова. Вчера я установил «жучки» в её «туареге» и в iPhone, схема — два к одному. Пароль для входа в GPS-сеть и ссылку я тебе сейчас скину. Проверь, что девушка дома. Позвонишь мне, если она куда-нибудь соберётся, или… или если у нее подозрительные гости с утра дома сидят. — Да, я всё-таки не удержался. Да вот такой я «хороший» специалист: использую служебное положение в личных целях… Мне тошно от этого. —Виталь, проверь лично, что с ней всё в порядке, хорошо? — прошу я по-человечески.

— Будьсде, Сергеич. — Теперь Петров по-спартански краток. — Мне как, разносчиком пиццы представиться? У меня кепка и сумка с прошлого раза остались.

— Проснись, какая пицца в восемь утра?.. Подожди-ка, — я быстро соображаю, — ты лучше вот что сделай. Помнишь дело «S-114»?

— Ну да, месяц назад следил по твоему указанию за одной куклой. А что?

— Вот это дело и бери за основу. Представишься курьером из «Мира цветов». Купи букет понарядней. Попросишь пустой талон там, где букет выберешь. Позвонишь «объекту» в дверь и прямо с порога громко объявляй ей, что ей цветы от Иванпетровича. Если у барышни дома посторонний чувак, то он обязательно выскочит.

— Захочет узнать, от кого цветы, да? — осеняет Виталика.

— Точно. А ты посмотришь в талон и скажешь, что ты ошибся: перепутал номер дома с номером квартиры. Так тебя не заметут.

— Хорошо.

— Ну и хорошо, что хорошо, — я тяжело вздыхаю. — Только действуй поаккуратней. Не наследи. И еще: захвати какую-нибудь верхнюю одежду на смену. Очки и кепку тоже возьми.

— А это зачем? — Петров недоумевает.

— А кто на улице за «объектом» будет следить? — напоминаю я Петрову.

— А что, эта барышня уж такая наблюдательная? — зная наш «контингент», Петров настроен скептически.

— Еще какая наблюдательная, — я ставлю точку в дискуссии. — Удачи, — желаю Виталику. — Направляю ему ссылки на GPS-трекеры, кидаю телефон на полку в прихожей и, недовольный, тащу себя в ванную.

Мрачно залезаю под душ и вытаскиваю из стакана зубную щетку. Выдавливаю на нее пасту «ZACT Smokers» (ненавижу налёт на зубах и запах изо рта, который по утрам преследует всех курильщиков). Отвлекаюсь и вижу, что зубная щетка мокрая. Рыжая щетина с резиновым покрытием сохнет довольно быстро, а зубы я чистил пять часов назад. Тогда почему моя зубная щетка ещё не высохла? Ну не высохла и не надо. Пожимаю плечами, сую щетку в рот и тут же чувствую вкус Иры. Меня немедленно начинает трясти от ярости и возбуждения. Пытаюсь привести себя в чувство и включаю холодную воду. Приказал себе успокоиться. Не сдержавшись, фыркаю. Причина есть: по всем законам жанра мне не грустить, а радоваться сейчас полагается. Штука в том, что за последние одиннадцать лет моей сознательной жизни самым сложным для меня являлся вопрос не «с кем переспать?», а «куда деть эту женщину утром?». И если я не решал этот вопрос сам, быстро и проактивно, то проблема утреннего присутствия гостьи напоминала эффект снежного кома.

Итак, всё крылось в прошлом. Конкретно до сего дня у меня были «правильные» и «неправильные» девушки. Утром от «неправильных» девушек легко и просто сваливал я. «Неправильные» девушки никогда не рылись в моём телефоне, но могли поинтересоваться, кто и зачем мне звонит. «Неправильные» девушки легко принимали все мои условия. Возможно, именно поэтому они никогда не лечили мне мозг, не буравили в нём дыру и не заливали в неё отбеливатель. По большому счету, они всё делали ровно так, как этого хотел я. Почти идеальной «неправильной» девушкой как раз и была Терентьева. Терентьева была бы совсем идеальной, если бы не два её «но»: природная лень и вечное желание выставить меня перед всеми своим «постоянным». Впрочем, все недостатки Наташи компенсировались её яркой внешностью, искренней тягой ко мне и игрой в лёгкую независимость.

Другое дело, женщины «правильные». О, это совсем другая история. На мой первый (и, как я уже понял, ошибочный) взгляд, Самойлова как раз была «правильной» девушкой. Общение с этой категорией женщин напоминало мне «День Сурка», помноженный на «Английского пациента». У «правильных» девушек всегда был свой собственный план на меня, как отлаженная к действию боеголовка. «Правильные» девушки сразу начинали с того, что пытались захватить весь мой периметр и всё моё время. «Правильная» девушка под любым мало-мальски внятным предлогом оставалась ночевать у меня дома, а утром обязательно просила меня дать ей какую-нибудь футболку. Потом «правильная» девушка делала мне завтрак из того, что было в моём холодильнике. Если же в холодильнике у меня ничего не было, то меня ждала полная намеков трепетная лекция о необходимости наличия у меня «правильной» девушки. У «правильной» девушки обязательно были «хозяйственная жилка» и «общие интересы» со мной. Интересно, это какие же? Неужели — мой аморальный облик и горячее желание поскорей выставить её из квартиры? «Правильная» девушка всегда поддерживала меня. Выражалось это в том, что мы обязательно должны были созвониться с ней вечером в пятницу, чтобы договориться на выходные. «Правильные» девушки любили изображать по-театральному мощный оргазм и болели одним, общим на всех, склерозом. Они постоянно «забывали» у меня своё бельё, косметику, паспорта, ключи и бог знает, что ещё. После чего «правильная» девушка считала своей привилегией убивать мой телефон звонками и сообщениями. Лет восемь назад получив звонок от такой вот «правильной» девушки («Андрей, немедленно открой мне дверь, ты не один. Или я режу вены») я пережил самый отвратительный в своей жизни скандал и «забил» на всех «правильных» девушек разом. Аннулировав старую «симку» от МТС, я в один день лишился Кати, Киры и Маши, двух Ань, и, кажется, ещё какой-то там Светы. Потом я купил квартиру на Тёплом Стане, встретил Терентьеву и раз и навсегда зарёкся приглашать в свою квартиру вообще любых женщин.

Самойлова стала первой, кого я за много лет привел к себе. Самойлова стала единственной, кто вот так, по собственному почину, сама взяла и свалила из моей квартиры. «Почему? За что? Ну, что я не так сделал? Стерва… Ненавижу». В попытке успокоиться, закидываю голову вверх и подставляю лицо прохладным струям. Набираю в рот воду и выплёвываю её в стену. Окей, положим, я тоже ни разу не хорош: не предложил ей остаться. Не попросил у неё её номер. Ну и что? Я же не предполагал до сегодняшнего дня, что проснуться со мной — это такое уж несчастье. Что до Иры, то она — с её потрясающей сноровкой «давить» из меня нужные ей эмоции — за один день сумела сделать главное: вытащить из меня все те чувства, которые я — как я считал! — я давно похоронил. И теперь я мог как угодно беситься, проклинать её и бесноваться из-за неё. Я вообще мог всё, что угодно, кроме одного: я больше не мог оставаться к ней равнодушным. Это-то меня и раздражало. Я до сих пор не понимал, ну что в ней такого? Судя по тому, что я видел вчера, «Камасутра» не была её настольной книгой. Исходя из того, что я встретил этот день с телефоном в руках, а не с ней в одной кровати, Ира умела профессионально делать только одно: организовывать бесшумные побеги из чужих квартир под утро. Откровенно говоря, Самойлова не вписалась ни в один мой стереотип, ни в один мой шаблон, ни в одну из категорий женщин. Она была исключением из правил. И, если честно, то она была сделана ровно так, как сделал бы её для себя сам я. Единственное, что я бы исключил из неё: это то, что я — при том, что я фактически «читал» её — был вынужден «просчитывать» её постоянно. Я не понимал, почему это так. Промучившись минут десять над неразрешимой загадкой и так и не найдя мало-мальски вразумительного ответа, я дал моей персональной пытке время одуматься и перезвонить мне самой. «В конце концов, что за наглость сбегать вот так, отделавшись эсэмэской?»…

Повеселевший, бодрый и свежий, выплываю из ванной. Разыскал в шкафу чернильные джинсы и футболку с миниатюрным Эйнштейном и надписью цвета графита «Keep Calm and Think[28]». Сам себе смастерил бутерброд. Сам заварил себе кофе. Поболтался по пустой квартире, послушал тишину. Покурил. Включил «LifeNews» и «порадовался» данным «Росстата»: оказывается, за пять лет организованной борьбы с заклятыми любителями табака наше поголовье сократилось ровно на пять процентов. Зато количество палаток (или владельцев малого бизнеса) уменьшилось вполовину». Вот так. Ну и сколько налогов вы, уважаемые, в казну не добрали? Впрочем, в действиях депутатского корпуса, принимающего подобные законы, всегда есть сокровенный смысл. Например, в данном конкретном случае врагам народа (не надо, я не всех так называю и не всех под одну гребенку гребу!) можно ещё минимум год получать свою зарплату и на полном серьёзе обсуждать, сколько нужно будет проинвестировать в палатки «Роспечати», чтобы в 2016 году вернуть в них продажу табака и спирта. Жесть. Нет слов.

Порадовавшись за политиков, которые тратят силы на поиски того, чтобы, по меткому выражению Джорджа Мартина, стать самыми популярными покойниками в этом городе, я начинаю проглядывать биржевые сводки. Меня интересует, как в кризис выросли мои активы и обесценились мои кровные сбережения. Да, у меня есть акции, и да, я играю на бирже. А на что бы я, спрашивается, купил эту квартиру и сестру содержал? На свои две зряплаты («Альфа» и Интерпол), что ли? На пенсию за отца? Но всё, что было у моего отца, принадлежит моей сестре и матери. А я себя сам как-нибудь обеспечу. Да, вот такой я идейный. И — да, я ненавижу запреты, потому что, на мой взгляд, умного человека отличает не способность запрещать и уничтожать, а умение договариваться. Другое дело, если твой партнёр не соблюдает договоренностей, и.… гм… по утрам от тебя «сваливает» … Обнаружив себя, снова размышляющим о Самойловой, я перекидываю ноги через ручку кресла и начинаю просматривать посты в социальных сетях. Не нашёл там ничего интересного. Открыл рабочую почту, и убедился, что там для меня тоже ничего занимательного нет. Сообразив, что для всех в «Альфе» я сегодня на дежурстве (в связи с чем письма от моих подчиненных и шефа-Фадеева полетят в меня только вечером), я с чистой совестью лезу в свою личную почту. Нахожу там письмо от Алекса Ресля.

«Ahoj, příteli[29], — пишет мне по-чешски Алекс, — а у меня в гостях Микко. А ты в Прагу когда приедешь? И с кем: с Терентьевой? Или она уже не „алло“? Спрашиваю, потому что мне так показалось после нашего с ней разговора.»

Вот он, неповторимый стиль моих лучших друзей: зрят прямо в корень проблемы!

«Ahoj, moi, привет, — здороваюсь по-чешски, по-фински и по-русски я. — Скоро точно приеду.»

«А с кем?», — не унимается Алекс.

«Один. А может быть, и с одной интересной девушкой.»

«Она красивая?»

Я представляю себе лицо Самойловой, и пишу в ответ:

«На мой взгляд — да.»

«И сколько по твоей шкале?»

«Двенадцать из десяти.»

«Ого, так она идеальная… Слушай, Андрей, а ты случаем не влюбился?» — Алекс любит меня подначивать.

«Возможно», — отвечаю я.

«:-) И в который раз на этой неделе?»

Вот гад! В ответ присылаю Алексу два коротких слова: «fuck you». Алекс тут же перезванивает мне на видео.

— Ну, давай, расскажи, похвастайся, какая она, — смеётся Алекс. — И в Прагу привози, если конкуренции не боишься.

— Стоп, а третий наш bro где? — интересуюсь я у Алекса. Я имею в виду Микко Ботаса…

Расскажу вам про моих друзей. Мы (Алекс, Микко и я) — почти ровесники, но мы — совершенно разные. У Алекса, например, (он самый младший из нас троих), интригующий западный акцент и по-настоящему броская внешность. Алекса легко описать в двух словах: «стиль» и «напор». С этим его взглядом ярко-зелёных, почти изумрудных, глаз любая столетняя бабушка-пенсионер сразу же ощущает себя девушкой. Еще бы: Алекс — ведущий актёр чешского театра «Národní divadlo» и восходящая секс-звезда Голливуда. Что до Микко Боттаса (экс-русский еврей Миша Ботвин), то с ним я дружу с первого класса школы. Он старше меня на два года и был первым чуваком, закатавшим мне в бубен, когда я только-только пришел в эту школу. Сошлись мы с Мишей немного позже, на почве общей любви к математике… Ненужный родному Отечеству, изобретатель от Бога, Миша Ботвин покинул Россию в конце девяностых и сделал головокружительную карьеру в транснациональной «Nokia». Именно он помог мне с GPS-трекерами и миниатюрными квадрокоптерами для технического оснащения «Альфы». Да, это — его изобретения, и Фадеев до сих пор использует их — правда, с небольшой модификацией от меня. Но это к делу не относится (ага, вот такой я скромный)…

— Так, ну и где наш третий bro? — допытываюсь я у Алекса.

— Спит после вчерашнего возлияния «У Томаша».

— Понятно. Завидую вам белой завистью… а ты, кстати, чего бродишь в такую рань?

— А мне скоро на репетицию. В театре новая постановка, — хорошо поставленным голосом докладывает Алекс. — Так что готовься, на премьеру тебя приглашу. И твою идеальную девушку тоже. Лучшие места, как обычно, да?

— Что играете? — Если честно, то мне не особо интересно (это моя маман любит по театрам ходить, а не я).

— Мы «Бурю» поставили. — Тут Алекс элегантно прищёлкивает пальцами и торжественно цитирует мне: «Все грешны, все прощенья ждут, да будет милостив ваш суд…».

Этот стих Шекспира, произнесённый на чешском, звучит для русского уха уморительно. Но я не смеюсь, потому что знаю, как звучит для иностранцев русская речь: примерно так, как колыбельная в исполнении Агузаровой. Сплошное «ррр» и «е-е», как выкрики туземцев. Что до грамматики, стилистики и речевых оборотов, то здесь нас обогнали только японцы, французы и венгры.

— Алекс, тебя что, в театре уже на характерные роли стариков перевели? — подкалываю я Алекса (строчка, процитированная им, принадлежит старику Просперо). — А как же герои-любовники?

— Ne, — Алекс качает головой. — Я-то как раз герой-любовник. Но — герой-любовник по жизни. — Тут Алекс поднимает вверх указательный палец и самодовольно кривит тонкий рот. — А ты, Андрей, любовник по недоразумению. Разницу сечёшь?

— Ага. Согласен. Но — с маленькой корректировкой. Я герой-любовник по необходимости. Ты — только на сцене. А Микко — так тот вообще герой, с этой его женой, двумя детьми и тёщей.

Алекс от души хохочет.

— Ну ладно, ты снова всех уел, bro, — соглашается он. — А кстати, как зовут эту твою новую идеальную шатенку?

— Вообще-то она блондинка, — неохотно выдавливаю я.

— Ого! Это что-то новенькое. До этого у тебя блондинок не было. Ну и как её зовут?

— Её зовут Ира. Знаешь, какие у неё глаза?

— Ты лучше расскажи мне, какие у неё ноги. — Алекс весело фыркает. — Знаю я твои вкусы… Говоришь, Ирой зовут? Значит, полное имя — Ирина? Красивое имя. — Алекс одобрительно цокает языком. — А кстати, ты знаешь, что имя «Ирина» образовано от Айрены, богини любви и мира?

— Да что ты? — Я иронично хмыкаю и тру лоб. — Но, вообще-то, на неё это похоже.

«Ира, созданная сияющим Богом Любви… Моя идеальная женщина.»

— А фамилия есть у этой Иры? — между тем допытывается Алекс.

— Есть, — говорю я, — Исаева.

— Чего? — у Алекса ошарашенный взгляд. — Ты там не рехнулся часом? Э-э… то в смысле, ты женился? То есть, я тебя поздравляю… А когда именно это произошло?

— Никогда, — усмехаюсь я, — я пошутил. Но если ты, любовник по жизни, только попробуешь к ней сунуться, то премьера твоей «Бури» пройдёт уже без тебя, — вполне так искренне обещаю я.

— А как же твой должок за Терентьеву? — Алекс Ресль поднимает вверх чёрную бровь.

— Какой «должок»? — Я делаю вид, что не понимаю.

— Как это «какой»? А кто шесть лет назад на спор изящно увёл у меня Терентьеву из-под носа?

— Да ладно, это когда было-то? — требую справедливости я. — У тебя, brother, за это время уже сто любовниц сменилось. А я всего-то утащил у тебя одну. И, заметь, не постоянную, а — потенциальную… Разница есть?

— Есть.

— И кстати, я её на спор не уводил. Она сама от тебя сбежала.

— Ага, ну конечно. Вот прямо взяла и без твоей помощи купила себе билет в Москву, куда и уехала, разорвав контракты на модельные съёмки в Праге. Знал бы, что такое случится, не стал бы тогда тебя к себе в гости приглашать. — и Алекс делает такое грустное лицо, что, будь я девушкой, то немедленно бы разрыдался.

— Ага. А если бы я знал, что ты такой злопамятный жлоб, то я бы накостылял тебе у посольской школы ещё двадцать лет назад… Кто тогда на улице Фучика жалобно рыдал, потерявшись между двумя домами[30]? — бессердечно напоминаю я о дне и месте нашего знакомства с Алексом.

— Да, было дело. — На лице Алекса играет голубоватый свет от монитора, по лицу блуждает отражение того, что называется ностальгией. А до меня донесся веселый женский смех, и я тут же навострил уши.

— У тебя что, и Алиса в гостях? — догадываюсь я.

— Ano, да, но только не в гостях. Алиса здесь по работе, она пресс-релиз пишет. Судя по смеху, уже сочинила что-то забавное про меня. — Алекс улыбается своим мыслям, потом, спохватившись, стирает улыбку с лица, отворачивается и очень грозно кричит: — Алиса, позови сюда Микко. Скажи, Андрей звонит. И потише там, а то ты нам мешаешь, — требует Алекс, и серебряный женский смех немедленно умолкает. Убедившись, что его Алиса надёжно укрыта от моих глаз, Алекс поворачивается ко мне: — Ну и что ты теперь будешь делать?

— С чем?

— Не с чем, а с кем. С Ирой и Терентьевой.

— Честно?.. Алекс, я не знаю, — сознаюсь я.

— Значит, твоя Ира ещё не в курсе твоей проблемы. Да? — Я неохотно киваю. — Понятно… Ну-ну. — Алекс считывает по моему лицу нежелание развивать эту скользкую тему и тактично переводит разговор на другой предмет. И я благодарен ему. В свой черёд, пока не подошёл Микко, расспрашиваю Алекса про Алису. — С Алисой всё прекрасно, не переживай: я с ней не сплю и работу с личным не смешиваю… Ты мне вот что лучше скажи, что делать будем с главой нашего будущего благотворительного фонда? Есть хоть какая-нибудь внятная кандидатура?

— Кажется, есть.

— Вот это здорово, Андрей. Только резюме этой кандидатуры сначала Алисе пришли, пусть она посмотрит. Она у нас в Public Relations большой специалист.

«Спасибо, что хоть не маркетолог…»

Я киваю, а к монитору выползает очень заспанный и очень толстый Микко Ботас. При росте метр девяносто два Миша весит уже килограммов сто двадцать. Микко-Миша здоровается со мной и Алексом одним коротким финским словом:

— Moi (привет).

— Ага, я твой, — смеюсь я, разглядывая Мишу. — Ну, ты и увалень. Ты сколько с прошлого раза набрал, Архангел Михаил?

— Килограмма два, не больше, — уверяет тот.

— Не больше? Да мне скоро новый монитор придётся покупать.

— Зачем? — спрашивают Алекс и Микко хором.

— А Микко уже в старом не умещается, — отвечаю я, на что Алекс хохочет, а Миша укоризненно смотрит на меня. Впрочем, улыбка у него добрая.

— Смейтесь, смейтесь, паяцы, — говорит Миша. — Зато я, в отличие от вас, всегда сытый, довольный и счастливый. — И Мишка любовно оглаживает свой круглый живот, обтянутый ядовито-зелёной майкой. На его футболке выведено «Avada kedavra, bitch» (непереводимая игра слов, понятная лишь фанатам Поттерианы). — У меня жена и два ребенка, — «ага, думаю, майку папе младшенькая купила, она такие майки любит», — и ещё теща любимая есть, которая меня подкармливает. В общем, все меня холят, любят и лелеют. И уважают, в отличие от вас, двух завистливых дураков.

— Ну и где сейчас твой фан-клуб? — спрашиваю я у Миши.

— А в Питере, на каникулах. Ты же знаешь, мать после смерти отца в Питер к сестре перебралась, но не ужилась с ней, а в Москву возвращаться не хочет. Вот поэтому я девочек, жену и тёщу к матери отвёз. Мать одна, и ей скучно без тёщи. Моя мать вообще любит мою тёщу больше меня… Так и живём душа в душу.

— Гений, что и говорить, — говорю я Алексу и показываю на Микко.

— Да, я такой, — улыбается Миша…

Вот так мы и живём. Мы — это жители трёх разных стран. Я — из России, Микко — уже из Финляндии, ну а Алекс вырос в ЧССР, причём Микко и Алекс теперь жители Евросоюза. На первый взгляд, у нас нет и не может быть никаких общих тем и точек соприкосновения. Но мы дружим больше двадцати лет. Вопреки всему, мы постоянно переписываемся, стабильно видимся по четыре раза в год и каждый вторник разговариваем по видео с тех самых времен, как только появилась эта технология.

— Ладно, мне пора, — в конце концов, я закругляю разговор. — Давайте, чуваки, увидимся.

— Ano, děkuji («да, спасибо» — это Алекс, по-чешски). Kiitos, hei (по-фински, «спасибо» и «пока», и это уже от Миши). Экран меркнет, поглощая лица моих друзей. А я наливаю себе ещё кофе, закуриваю и бездумно пялюсь в окно: сейчас я нереально хочу увидеть своих «прштелле». Алекса, который при всей своей богемности, по-настоящему предан двум вещам: своей актёрской профессии и своей потрясающей Алисе. И Мишу Ботвина, у которого уже давно есть семья и две обожаемых дочки: Элис, крестница Алекса, и Маша — младшая, моя любимая крестница. И если бы дочь Тани Кэрри выжила тогда, то сейчас она была бы ровесницей маленькой Маши, которая любит присылать мне самодельные открытки и футболки со смешными надписями. Но Энди Керри не выжила — она умерла. И в этом виноват только я. Потому что я позволил всем моим страхам одержать надо мной вверх. И это я, поддавшись панике, представил себе Иру мёртвой в том подвале. Именно поэтому и убили мою дочь. Но я никогда не скажу об этом Самойловой. Не могу и не хочу, потому что эта тайна похоронена вместе с Энди. И так останется навсегда… А я, когда освобожусь от работы, то возьму свои законные десять дней отпуска и улечу в Прагу. Здесь я чувствую себя почти как дома. Словно я у себя, в Москве. А Москва — это мой город.

Возможно, благодаря своей памяти, менталитету и абсолютному слуху, позволяющему мне схватывать чужие языки буквально на лету, я мог бы жить в любой точке мира. Но я люблю только Москву — люблю со всеми её пробками, выхолощенными парками и бесконечными, давно уже не нужными коренным москвичам, стройками. Я люблю этот город со всей его грязью, со всеми его проблемами. Я люблю этот город так, как может любить только человек, который в нём родился и вырос. Я люблю этот город, как может любить только однолюб — преданно и верно…

Мои мысли снова плавно перемещаются к Ире Самойловой. Я не хочу торопиться с ней. Всё, что нам нужно сейчас — это лучше узнать друг друга. Но на это нам потребуется время, и поездка в Прагу, возможно, стала бы тем самым ключом к нашим с ней отношениям. Но если бы я взял с собой Иру, то я бы показал ей один старый дом на площади Академика Павлова. Я бы сводил её в одну забавную пражскую забегаловку, которая называется «U Kalicha» (по-русски — «У чаши»), где я в первый раз улыбнулся после того ужаса, который пережил в день смерти дочери Тани. К сожалению, ресторан «U Kalicha» давно опорочен в социальных сетях русскими жлобами. Их дело, но лично мне «U Kalicha» очень нравится. Во-первых, там играет миниатюрный, но вполне приличный такой оркестр с самыми настоящими медными трубами. Во-вторых, в нарядные раструбы этих духовых каждый гость может бросать монетки, и за это получить от музыкантов небольшой дивертисмент. Я, например, очень даже веселился, наблюдая, как за мои кровные двести баксов весьма бодрые чехи активно выдували «Катюшу», «Боже, царя храни» и «Амурские волны» под заливистый смех Алисы и глубокомысленный взгляд Алекса. И, наконец, там, «U Kalicha» подают занимательное меню, составленное по мотивам «Похождений бравого солдата Швейка». Забавная, острая, мудрая, и, увы, неоконченная Гашеком книга о настоящей человеческой доброте, спрятанной под клоунской маской злого остроумия. Этот роман — одна из немногих книг, которые я люблю не читать, а перечитывать. И уж, конечно, я бы познакомил Самойлову с моими друзьями. Мне кажется, они бы понравились ей, а в особенности Алиса, профессиональная «пиарщица», в свое время рассказавшая мне много чего интересного о мире социальных сетей и об Интернет-маркетинге. Ну, а что до Самойловой, то она… так, стоп, стоять. Стоять, дорогие фашисты… Я тут, понимаете, размечтался о том, как привезу Красную Шапочку в Прагу, а она всё ещё не объявилась. А сейчас, между прочим, уже девять тридцать утра. Ну и где, спрашивается, её звонки мне? Где все её извинения за её утренний побег? И мой оперативник тоже молчит. Впрочем, нет, вот от него сообщение:

«09:29. Сергеич, „объект“ дома одна. Девушка — просто суууупер!! Я бы такой не отказался цветы каждый день охапками таскать.»

Так, и этот туда же…

Встаю, в попытке избавиться от ревности. Часы моей жизни тут же начинают ползти со скоростью улитки, и я понимаю, что мне сейчас предоставлен выбор: либо я звоню (иду) за Самойловой сам, либо… А, собственно говоря, никакого «либо» нет, потому что Ира звонить мне не будет. Она и так уже в каком-то смысле выкинула из окна крепости своей гордости белый флаг, утром отправив мне сообщение. «Чёрт бы побрал эту её дурацкую привычку носиться со своим самолюбием», — раздражённо думаю я, беру телефон и покорно иду сдаваться на милость победительнице. Открываю дверь на балкон, оглядываю окрестности (вид на парк и на трехэтажный торговый центр под названием «Лейпциг»), вдыхаю свежий утренний воздух и нехотя набираю номер, с которого Ира утром отправила мне эсэмэсэку. Самое интересное, что в базе данных Интерпола этого номера Самойловой нет — как и у Фадеева… Стою, барабаню пальцами по оконному стеклу лоджии, размышляю о несостыковке с телефонными номерами Самойловой и жду её голос. Отсчитываю три, четыре, пять, наконец, семь секунд и уже собираюсь повесить трубку, как вдруг слышу запыхавшееся «привет, Андрей», произнесенное голосом абсолютно счастливой женщиной. И этот её «привет» взрывается фейерверком у меня в голове и бьёт меня в солнечное сплетение. Перевожу дыхание, беру себя в руки и начинаю разговор:

— Ну, привет, Красная Шапочка. Как твои дела, лягушка-путешественница?

— Дела? Хорошо… А ты чем занимаешься? Что, дверь пытаешься взломать? — весело смеётся Самойлова. Надо сказать, что в отличие от меня Красная Шапочка просто отлично держится. Прямо-таки чувствуется её солидная квалификация в деле ведения диалогов после первой ночи и последующего побега поутру. В отличие от неё, у меня такой опыт напрочь отсутствует. Впрочем, лиха беда начала: еще пара таких вот побегов Иры, моих последующих звонков ей, и я точно всё наверстаю.

— Я, Ир, пытаюсь понять, что заставило тебя убежать от меня. У тебя что, дом подожгли или «туарег» свистнули?

— О боже, нет, — фыркает Самойлова.

— Тогда, может быть, я так громко спал, что тебе показалось, что мой дом рухнет? И поэтому ты решила от меня бегством спастись?

«Господибожемой, где же ты, о мое непревзойдённое чувство юмора? Где же ты, о мой неподражаемый стиль, мой хорошо подвешенный язык и жуткая самоуверенность?»

Между тем Ира хихикает:

— Да ну. Ну ты что, конечно нет. Ты вообще очень тихо спишь, Андрюша. Но мне на голову упал твой мобильный.

— Чего-чего? — вот теперь смеюсь уже я.

— Ну, ты, видимо, ночью свой килограммовый мобильный к наволочке кнопкой чехла прицепил. Уж не знаю, нечаянно или намеренно, — непринужденно объясняется Ира. — Но потом ты, видимо, решил этой же подушкой и накрыться. Потянул подушку себе на голову, и твой мобильный грохнулся прямо на меня. Откровенно говоря, было очень больно.

— Я могу приехать и поцеловать твоё больное место, — немедленно предлагаю я свои услуги.

— Да ладно, мне не настолько плохо, — с ироничным смешком отвергает мой сервис Самойлова. — К тому же я первый раз в жизни вижу человека, который привык засыпать в обнимку с подушкой и телефоном. — Голос у Иры невинный, но меня не проведёшь: она намекает на то, что я привык спать один и она поняла это.

— Ага. И все увиденное, услышанное и понятое обо мне тебя так неприятно поразило, что ты приняла решение утром покинуть меня? — Тон у меня шутливый, но я упрямо добиваюсь ответа на поставленный вопрос.

— Ну, слушай, у меня же ещё и дела есть, помимо развлечений. — Теперь голос Самойловой звучит сухо и независимо. — Я же вчера поработать не успела, а мне сегодня надо заказ клиенту сдавать… И, к тому же, в центр нужно съездить.

— Какие-то проблемы? — очень вежливо интересуюсь я.

— Что? Ах, нет. Вернее, я думаю, что пока — нет. — Ира делает глубокомысленную паузу, которую я пока не понимаю, и продолжает: — Андрей, а ты почему звонишь мне?

— А я решил пригласить тебя на поздний завтрак. «Бэд Café», севиче-бар или «White Rabbit» — куда отправимся? Выбирай на свой вкус. Тебе на сборы полчаса хватит? Кстати, могу потом тебя и на твою встречу отвезти и обратно привезти тоже. Я сегодня свободен. — Да, мне отчаянно хочется увидеть её. И вот тут — нате вам:

— Что?.. Ах, нет. Прости, но точно, нет, — подрезает мне крылья Ира. — Я не могу… И кстати, Андрей, подожди-ка немного. Дай мне пять секунд: я только файл сохраню. — Самойлова куда-то уходит и возвращается обратно по меньшей мере минуты через две. — Так, и на чем мы остановились? — Теперь голос у нее отстранённый, а тон вообще такой, каким с почтальоном разговаривают, когда объясняют, что он квартирой ошибся.

«Зря я позвонил ей. Мне нужно было просто подождать, вот и всё. И она бы сдалась первой…»

— Мы, Ир, остановились на твоём многозначительном «нет». — Я откровенно раздосадован, но вида не показываю. — А ещё мы закончили на том, что это твоё «нет» означает, что я не вовремя. Или что мы не увидимся. Жаль… Ладно. Извини, что помешал. Иди, работай, Самойлова… И я тоже пойду.

— Куда это?

— А, в «хозяйственный».

— Ты что, в «хозяйственном» юристом работаешь? — смеется Красная Шапочка. — Там что, прищепки крадут, а ты ведешь расследование?

— Пока нет, но все может быть. Мне там другое нужно.

— Что, если не секрет?

— Хочу купить мыло и верёвку. Ты же мне отказала, и теперь я должен от горя повеситься, следуя твоему сценарию… Всё, я пошёл. Пока.

— Андрей, да подожди ты, — и тут Ира запинается. — В общем, у меня действительно нет на тебя времени, но…

«Ах, у неё нет на меня времени? А у меня нет никакого желания продолжать этот разговор, никчёмный и унизительный!»

— Самойлова, ты меня извини, но «хозяйственный» с верёвкой скоро закроется, — обрываю я самовлюбленную женщину. — Всё, давай, увидимся. — Произнеся эту фразу, которая в моём лексиконе является синонимом словам «прощай-провались», я бросаю трубку.

Яркое апрельское солнце мажет меня по лицу, но я поворачиваюсь к нему спиной и опираюсь о подоконник ладонями. Мне неуютно. Я никогда не знал, как вести себя в случаях, когда тебя убивают одним коротким «нет». Проблема в том, что у меня просто не было таких случаев. Я действительно никогда не получал отказов. «Плевать. Забей, — приказываю себе я, — никто ни в чём не виноват. Просто в этом мире есть ты и эта женщина. Вы — как два слепца. Самойлова на никак не увидит, что отчаянно нужна тебе. И наоборот. Ты и она и пяти минут не можете выдержать вместе без того, чтобы не поцапаться. Ты же знал, когда звонил ей, что этим всё закончится? Знал? Ну и всё. Ну, и забей на неё». Не успеваю ни согласиться с этой мыслью, ни её опровергнуть, как слышу вибрацию мобильного. Телефон рвётся из кармана, и я душу готов заложить, что это звонит Самойлова. Но я игнорирую её звонок, потому что я начал прозревать, что же со мной происходит. Я же снова влюблялся в неё, очень сильно и чересчур быстро. От осознания этого непреложного факта мне становится очень не по себе. Ухожу в комнату и пережидаю повторный звонок Иры. На моё счастье, телефон замолкает. Я успеваю неспешно выкурить еще одну сигарету, когда эта упрямица в третий раз набирает мне. Тяжело вздохнув, неохотно поднимаю трубку.

— И снова здравствуйте, девушка, — имитирую я радушие, — ты, солнышко, что-то в моей квартире забыла?

— Да, забыла, — решительно говорит Ира.

— Что именно? Последнее напутствие? Не волнуйся, душа моя, я и так всё уже понял. Всё, дава…

— Андрей, ну всё, хватит! Я была не права. Прости. Я не хотела тебя обидеть. Но с тобой все слишком быстро и сложно, и…

— Ир, что ты хочешь? — очень вежливо и очень спокойно спрашиваю я.

— Я хочу объяснить тебе, что если ты придёшь ко мне прямо сейчас, то вся моя работа сразу пойдёт на фиг. А я не могу этого допустить. Вот так, — неохотно признается Ира.

Ах так?

— Нет, Ир, не так, — говорю я. — Ты хотела сказать, что если я приду прямо сейчас, то вся твоя работа, весь твой миропорядок и все твои принципы — одним словом, вся твоя устроенная жизнь пойдёт нафиг. Причём, пойдет нафиг вместе с твоей одеждой, — безжалостно режу правду я. — И этого ты боишься. Только я-то тут причём? Я что, уже дал повод тебе как-то во мне сомневаться?

— Нет, такого повода ты мне не давал. Ещё, — помедлив, признается Ира.

— Замечательно, — я киваю, хотя она и не видит меня. — Тогда другой вопрос: ну и что нам теперь делать? — Последнюю фразу я произношу пугающе тихо.

— Я.… я не знаю. А что ты хочешь? — беспомощно спрашивает Ира.

— Тебя, — без тени сомнений говорю я. — Я хочу тебя. — Я провожу рукой по лицу. «Интересно, и когда это я из ума выжил?». — Ир, хватит играть в слова. Давай, решай, что дальше делать будем.

Повисает пауза.

— Андрей, я не хочу, чтобы мне потом было больно.

— Понятно. Ты не хочешь, чтобы тебе потом было больно. Это ты мне ночью уже рассказывала. — Я начинаю мерить шагами коридор, мечась, как волк в клетке (ага, очень выть хочется). — Ир, что ты хочешь, чтобы я тебе пообещал? Что тебе больше не будет больно? Я такого обещания дать не могу… Тогда что? Чтобы я больше не звонил тебе? Чтобы я оставил тебя в покое? Ладно, с сегодняшнего дня я оставляю тебя в покое. Так как, не больно?

— Нет. Не то, — Ира замолкает, а я сую в рот сигарету. На мой взгляд, я уже всё сказал. Помолчав, Ира вздыхает:

— Андрей, я очень хочу увидеть тебя. Я.… если честно, то я уже по тебе скучаю. Мне тебя уже не хватает, но у нас по-прежнему открыт вопрос, который я тебе вчера задавала… Почему ты нашёл меня именно вчера?

Чертыхаюсь и молчу. А меня ищет её сорванный голос:

— Андрей, ты меня слышишь?

— Слышу-слышу… Ир, а ты в центр на своём «туареге» поедешь?

Самойлова усмехается от моей незамысловатой хитрости.

— Ты так переводишь стрелки, да? — грустно спрашивает она.

— Да. К тому же, твой «туарег» меня сбил, и я зол на него… Ир, короче, давай определяйся.

— Андрей, скажи, а что ты сегодня делать собираешься? — вместо этого спрашивает она.

— Ну, сначала в контору свою съезжу. — Я предельно аккуратно нанизываю слово на слово.

— Что, надо отчитаться за работу? — Голос Самойловой режет мембрану с неожиданной яростью. Застываю в недоумении: «Чего это она?».

— Нет, хочу долг получить. Мне кое-что задолжали, — отвечаю я осторожно и честно, имея в виду свою встречу с Симбадом.

— И много тебе должны? — уже спокойнее интересуется она.

— Много. Очень много. — «Почти всю мою жизнь.» — А потом в час дня я тоже кое с кем встречусь.

— Что, опять долги собирать?

— Нет. Долги отдавать. — Да, в час дня я собираюсь к Терентьевой. Я должен рассказать ей о том, что произошло, и кое о чём договориться.

— А после этого что?

— А после этого я тебе позвоню. Возьми трубку, если захочешь поговорить со мной. Или не бери, если решишь поставить точку.

— Предположим, я возьму телефон. И что тогда?

— Ну, тогда мы съездим куда-нибудь пообедать, или… в общем, мы можем просто поговорить по телефону.

— И ты мне обещаешь, что ответишь откровенно на мой вопрос?

— Нет. Но я постараюсь.

Повисает новая пауза.

— Ир, решай уже, «да» или «нет». Я тут скоро состарюсь.

— «Да». Но у меня есть к тебе одна просьба.

Я подбираюсь, как зверь перед прыжком, и спрашиваю осторожно:

— И — что ты хочешь?

«Неужели сейчас попросит ответить на вопрос, не я ли ей цветы прислал утром?».

— А ты не мог бы… Словом, давай мы просто с тобой погуляем. Ты не заезжай за мной, а заходи. В три часа, ко мне домой. Будь без машины. — Ира делает паузу. — Улицу и дом, где я живу, ты уже знаешь. А этаж и номер квартиры у меня такие же, как и у тебя. Домофон, как номер квартиры. Набери снизу ноль семь, одиннадцать, звездочка, сорок и входи. Дверь в квартиру я тебе открою. Давай для начала просто сходим погулять, хорошо?

Услышав это, я замираю. Стою и думаю о том, что прошло уже тридцать два года моей жизни, и в этой жизни у меня была всего одна любовь. Когда-то я приручал её. Потом я её ненавидел. Вчера я узнал, как она улыбается, как она дышит во сне и чего боится. Не знал я только одного: как это бывает, гулять с ней, взявшись за руки…

— Андрей? — голос Иры зовёт меня.

— Я приду за тобой в три, — отвечаю я. — Но учти, Самойлова: вот теперь ты точно попала. — Объявляю это так, как говорят, что земля — круглая, звезды — яркие. Что Бог — есть, и что дважды два — это всегда четыре.

— Почему это я попала? — Ира смеётся открыто и легко, впервые с начала разговора.

— Потому что больше ты от меня не сбежишь. И потому, что меня не бросают.

— А ты уверен, что не бросают? — подначивает она.

— Хочешь со мной поспорить? — поддразниваю её я.

— Нет, не хочу. Не хочу я с тобой больше спорить, — вздыхает Ира, — ты всё равно выиграешь.

— И правильно, что не хочешь, — соглашаюсь я. — Будем жить дружно и мирно. А кстати, где мой выигрыш, Самойлова? Каким будет мой приз?

— Придёшь ко мне в три, там и узнаешь… До встречи, Казанова, — Ира заканчивает разговор ласковым смешком и вешает трубку первой. А я стою и продолжаю держать у уха трубку. По беспроводным нитям бегут короткие гудки, а мне кажется, что именно так звучит позывные счастья…

Так проходит несколько минут, а потом я возвращаюсь в настоящее. Набираю воздух в лёгкие и звоню тому, кого лучше б никогда не существовало на свете.

— Доброе утро, Александр Иванович, — прощаясь с хорошим настроением, здороваюсь с Фадеевым я.

— Привет, Андрей. Ну, как всё прошло с Ирой?

— Нормально прошло. Встретился с ней вчера на Юго-Западной. Поболтали мы с ней, — говорю я, — потом прошлое вспомнили. В общем, достойно время провели.

— А потом?

«А потом мы с ней вместе навёрстывали за все мои шесть лет без неё.»

— А потом она домой к себе поехала, — отвечаю я.

— А сейчас Ира где? — А сейчас она дома. Ее мой Петров сторожит. Далее Самойлова отправится по делам, а с трёх дня снова будет у меня под присмотром.

— Вы что же, встретиться с ней решили? — Дядьсаша прямо-таки сражён.

— Нет, — отвечаю я. И это — абсолютная правда, потому что это я решил забрать Иру себе, а вот что она мне ответит, это пока непонятно.

— А Кейд не проявлялся? — «Симбад, сука, всё никак не отлипнет.»

— Нет. Вообще никто не появлялся… Может, ложная тревога, или Кейду Самойлова была интересна только в сексуально-половом приложении? — Я начинаю играть в циника, лишь бы Фадеев отвязался от меня.

— Слушай, Андрей, ты всё-таки выбирай выражения. — Голос у Дядьсаши недовольный. — Ну откуда такое пренебрежительное отношение к женщинам, скажи? Раньше ведь такого не было.

— Раньше много чего не было, — я всё-таки не сдержался, —позже учителя хорошие были.

Фадеев неуверенно хмыкает.

— Хорошо, Андрей, — в конце концов, сдаётся он. — Сегодня и завтра пусть «наружка» ещё поработает. А послезавтра я с Кейдом контракт закрою. Скажу, мы ничего не нашли… Всё, иди, отсыпайся, а то у тебя настроение дурное по утрам, как я посмотрю. На работу сегодня не приезжай. После трёх созвонимся.

«Ну, нет: на „после трёх“ у меня свои личные планы, и вас в них, Александр Иванович, точно нет. Как и вашего Мити, кстати…»

— Погодите, Александр Иванович. Нам всё равно надо сегодня увидеться и поговорить. До часу дня, желательно.

— О чём? Ты же только что сказал, что всё хорошо. — Симбад явно настороже.

— Не телефонный разговор. Но вполне серьёзный и конкретный. — Тон у меня непримиримый. Я бы даже сказал, командирский такой тон.

— Понятно, — говорит Фадеев, который, судя по всему, ничего не понимает. — И во сколько ты хочешь подъехать в «Альфу»?

Быстро прикидываю время.

— В десять не успею. Могу в одиннадцать, — предлагаю я.

— Нет, Андрей, в одиннадцать я не смогу, у меня будет встреча. Хочешь к двенадцати?

— Ладно, хорошо. Спасибо… Дядьсаша. — Я буквально выдавливаю из себя это последнее слово.

— До встречи, мальчик, — отвечает повеселевший Симбад, и вешает трубку.

А я иду в комнату, к сейфу, скрытому в шкафу. Набрав код (дату смерти отца), я открываю замок. Вытаскиваю из хранилища капсулу с надписью «СИМБАД Альфа» и откладываю её в сторону. Взглянул на выданный мне в Интерполе «глок 17» со специальными резиновыми накладками на рукоятке и рычажком предохранителя слева. Последнее — специальная доработка для стрелка-левши. Да, я левша, но об этом знают лишь в Интерполе, да ещё помнит Фадеев и моя мама… Давным-давно моя мама Света переучила меня на правшу, заставив взять в руки скрипку. Но наносить первый удар я предпочитаю с левой. И стреляю я тоже с левой: высокоточная стрельба не может осуществляться с произвольной руки, в отличие от стрельбы в составе тактико-штурмовых отрядов. Прежде чем закрыть сейф, задвигаю оружие подальше. Никогда его не любил, а при необходимости мог и руками убить человека.

Уходя от мыслей о Симбаде и об отце, режущих меня вдоль и поперёк, вытаскиваю из сейфа Белую королеву. Ставлю её на ладонь. Когда-то она принадлежала моему отцу. А папу, по его словам, научила играть в шахматы какая-то женщина. Отец часто вспоминал её, когда держал эту эмалевую королеву в руке. Я всегда знал, когда мой отец вспоминал эту женщину, потому что на лице отца возникало выражение удивительной нежности. «Та женщина», — только так называл незнакомку отец. Однажды, терзаемый ревностью за маму, я спросил у отца, кем приходилась ему «та женщина». Но, видимо, я вторгся на запретную для меня территорию, потому что отец моментально «закрылся» и сухо ответил: «Не важно». Поставив фигурку на доску, отец сделал рукой жест, приглашая меня продолжить игру. А потом отца не стало, и эта Белая королева перешла мне в наследство.

Гляжу на неё, и в тысячный раз пытаюсь представить себе облик отца. У отца была очень интересная манера, хорошо определявшая его характер. Дело в том, что при желании отец мог сделать свой взгляд абсолютно безмятежным и лишить своё лицо вообще любого выражения. Но если он хотел узнать правду или если ему что-то не нравилось в собеседнике, то отец в упор смотрел на своего визави. Продолжалось это всего одну-две секунды, но эффект был поистине сногсшибательным. Мне, например, когда он так однажды поглядел на меня, захотелось сначала залезть под стол, переждать там бурю, и только потом вылезти, и спросить, а в чём, собственно, дело? А ещё у моего отца был удивительное, тонкое, потрясающее чувство юмора. Он буквально читал в душах людей и мог охарактеризовать любого человека в двух словах. Мама любит повторять, что я — копия отца. Но мама ошибается: у меня другой характер, другая улыбка и другие глаза. Они — серые, а не карие. До меня не было в нашем роду ни левшей с серыми глазами, ни людей с такой вот безжалостной памятью, как у меня… Да, я всё еще помню своего отца, но каждый день время трудолюбиво стирает его голос и образ. Из моей памяти уходят черты его лица, выражение его глаз, силуэт, обращённые ко мне слова и даже его улыбка. Я постепенно забываю отца и ничего не могу с этим поделать… Даже эта белая королева теперь напоминает мне не столько отца, сколько Иру Самойлову…

От размышлений меня отвлекает звонок моего телефона. Так, ну и кому я снова понадобился? Чёрту, дьяволу? Терентьевой, маме? Газелям, слонам, оленям? Приглядываюсь: звонит Виталик Петров. Ладно, этот хотя бы по делу. Отвечаю на вызов.

— Говори. — Я закрываю сейф и автоматически отмечаю время. Сейчас 10:20.

— Слушай, Сергеич, тут… в общем, тут случилась одна неприятность. — Явно дёргаясь, начинает Петров. — В общем, в 09:50 твой «объект» — ну, эта милая девушка — вышла из подъезда и отправилась к парковке. Выехала с парковки на своём «туареге» в 10:01. В 10:07 доехала до торгового центра «Лейпциг» и поставила «туарег» на стоянку. В 10:08 вошла в магазин и сразу же направилась к эскалаторам, которые ведут на второй этаж. Судя по огромному количеству сумасшедших баб, снующих вокруг, и по рекламе, на втором этаже «Лейпцига» какая-то распродажа. И этот, из телевизора выступает… как его… а, Александр Васильев… Ну, я пропустил твою барышню впереди себя, вошёл с ней на эскалатор и как раз собирался ей «жучок» на пальто прицепить, чтобы забрать тот, что в «туареге». Но тут у «объекта» зазвонил мобильный, и наша девушка по ступенькам вверх побежала. Ноги у неё, доложу тебе… в общем, славные такие ноги, длинные, и она очень быстро на них бегает. Даже чересчур быстро… Как лань, перепрыгнула на эскалатор, ведущий вниз. Я за ней и.… ну… в общем… я…

— Ты её «жучком» пометил, вместо того чтобы на ноги её любоваться? — мрачнею я, начиная прозревать, что произошло.

— Я не успел, — искренне винится Виталик. — Кружу вокруг, ищу её. Судя по тем трекерам, что ты поставил, один «поводок» до сих пор в кроссовере работает.

— А второй?

— В том-то и дело, что второй тоже в её «кроссовере». Там, видишь ли, из гнезда прикуривателя «хвост» телефонной зарядки торчит. Но сам телефон я не вижу. Наверное, наша барышня мобильник подальше от чужих глаз спрятала. Я её «туарег» пометил «звонком», чтобы она никуда не сбежала. И дублера вызвал к «туарегу». Сам ищу барышню по этажам. Куча народу вокруг, — растерянно выдыхает Виталик. — И… Сергеич, короче, я.… я её не вижу.

— Так, стоп. Не дёргайся. — Я начинаю мерить шагами коридор, размышляя, куда могла подеваться Ира. — Значит, так. Слушай внимательно. В магазине три этажа, первый — «продуктовый». Второй и третий — шмотки. Есть еще два «минусовых» этажа, с туалетами, автосервисом и парковкой. А ещё в магазине есть собственная служба безопасности… Так, ступай к безопасникам, — осеняет меня, — попроси их помочь тебе. Придумай какую-нибудь слезливую историю. Скажи, например, что жену с любовником ищешь. На это все ведутся. Как найдёшь «объект» — позвонишь, — а вот это уже приказ. — И еще: во что Ир… то есть «объект» была одета?

Да, я собираюсь отправиться к «Лейпцигу» сам, и если я не найду там Иру, то я не знаю, что я с ней сделаю… Вру, знаю: либо перезвоню ей на номер, который есть в базе Интерпола, либо просто убью её.

«Только бы с ней ничего не случилось…»

— Барышня? Во что одета? Ну, она была в чёрных кожаных высоких таких ботинках на плоской подошве, чёрных кожаных брюках с разрезами и молниями, еще в чёрном коротком драповом полупальто. А на голове — хвостик. На лице — чёрные, круглые очки от солнца. С логотипом. «Michael Kors», кажется… Сергеич, прости, что не доглядел, — Виталику явно неудобно.

— Я тебя после прощу, когда «объект» найдёшь, — обещаю я ледяным голосом. — Иди к охранникам, я кому сказал!

— Есть, — Виталик испуганно отключается, а меня начинает буквально трясти. Прикидываю квалификацию службы безопасности этого огромного магазина. Мысленно даю Виталику пятнадцать минут на поиски Иры Самойловой. За это время лихорадочно одеваюсь, хватаю ключи от «большого гуся». Пулей несусь к гаражам, хватаю байк, прикатываю к «Лейпцигу».

В 10:40 останавливаюсь у центрального входа. Не успеваю поставить ногу на асфальт, как получаю второе сообщение от Виталика:

«Сергеич, звонок на „туареге“ среагировал. Пока я бегал по этажам, в „туареге“ на заднем сидении появился пакет из „продуктового“. Там (судя по очертаниям пакета) упаковка зернового кофе, хлеб — вроде как чиабатта, и, кажется, еще огромная тушка курицы. Ещё какие-то фрукты и овощи (разглядеть не могу). Но самое интересное, что и пальто девушки тоже тут висит, на спинке водительского сидения. „Объект“ сто пудов по магазину бегает. Слушай, ну не могла же она всё бросить и свалить куда-то без верхней одежды? Короче, Сергеич: я пошёл к службе безопасности. Через 15 мин. снова на связи.»

Если перевести это шпионское послание на русский язык, то получается, что пока Петров изучал второй этаж «Лейпцига», Самойлова решила заглянуть в «продуктовый». А потом, избавившись от лишних вещей и пакетов, она, как и большинство знакомых мне женщин, налегке отправилась по распродажам. Может, зависла с кучей вещей где-нибудь в примерочной? Не скажу, чтобы меня окончательно отпустило, но, по крайней мере, Самойлова была жива и здорова… и очень неплохо бегала. Посмотрев на часы и поняв, что я опаздываю на встречу в «Альфе», трогаюсь с места, выжимаю полный газ и несусь по Теплостанскому проезду в сторону Ленинского проспекта. Преодолеваю перекресток (улица Панферова и Ленинского). Стою на светофоре и чувствую, как мой телефон оповещает меня об очередной эсэмэске. Делаю резкий поворот в правый ряд под возмущённые вопли водителей, подрезаю «газель», останавливаюсь в неположенном месте (плевать на штраф, сейчас мне всё равно) и читаю третье послание от Виталика:

«Сергеич, кое-что наклевывается. „Туарег“ барышни всё еще на парковке у ТЦ, зато я сейчас у охранников „Лейпцига“ сижу. Смотрим „объект“ на камерах наблюдения. Увидели, как в 10:22 барышня вошла в зону лифтов, а в 10:27 перешла на нижний этаж, где находится автосервис. Владелец автосервиса — некий Михаил Иванченко. На вид лет тридцать пять — тридцать шесть. Ничего так мужик, обаятельный. Одет хорошо и глаз у него играет. В общем, приобнял нашу барышню, та его в щёчку чмокнула. И теперь наша барышня, и этот Иванченко в соседний блок вместе ушли. Насколько я понял, там что-то типа кафе для клиентов сервиса. Видимо, разговоры у них…».

«В щёчку чмо… Фак, да какие у неё могут быть разговоры? Иванченко — это вообще кто?» Я зло и судорожно вытряхиваю из памяти все имена, которые знал в приложении к Красной Шапочке. Моя память тут же услужливо выдаёт мне связку: «» Алексеевская» — Ира — Митя Кузнецов — поездка в Серебряный бор — «бабушка, дай пожевать что-нибудь» — и Миша Иванченко».

«Та-ак. Видимо, старая любовь не ржавеет», — раздражённо думаю я и немедленно перезваниваю Петрову.

— Виталь, говорить можешь? — Вообще-то это не вопрос.

— Да, а что? — Виталик явно пугается.

— Иди к этому упырю ногами, — требую я.

— К какому упырю? — Петров не понимает.

— К такому упырю, — нажимаю я голосом. — Иди ногами к этому самому Иванченко. Иванченко — друг детства Самойловой. Как и Кузнецов. — Я разом выкладываю все карты. — Из-под земли достань мне эту сте… эту самую женщину. Убедись, что она с Иванченко в кафе сидит, а не лежи… короче, не находится ещё где-нибудь. У тебя есть десять минут. Всё, позвонишь мне. Не возьму телефон — напишешь.

— Ну, ты даёшь, Сергеич. Всё знаешь. Прямо справочное бюро, — восхищается Петров.

— Да или ты в… — посылаю Петрова к Иванченко.

— Бегу. Пять сек, Сергеич.

«Ну, спасибо тебе за это утро, Красная Шапочка. Век помнить буду!»

Но, если честно, то я не столько устал, сколько взбешён получать такие вот сюрпризы. Что там и с кем было у Иры до меня — это я исправить уже не могу. Но то, что сейчас происходит при живом мне, не лезет ни в какие ворота. Короче, так: я делиться ни с кем не люблю, и третьим лишним не буду. Да, вот такой я собственник. Раздражённый и злой, снова встраиваюсь в дорожный поток. Поиграв на Ленинском в «пятнашки» с «мицубиши», к 11:47 я уже был на парковке у «Альфы».

Подъезжаю к своему законному месту и вижу, что на нём красуется неизвестный мне красный «Kawasaki Ninja». На ручке байка болтается чёрный шлем с цифрой «46». Шлем поменьше, чем мой. «А вот это уже интересно…». Меня посещает мысль, уж не с хозяином ли этого красного «кавасаки» в одиннадцать утра должен был встретиться Фадеев? Моё сердце тут же даёт два глухих удара, и я хватаюсь за телефон (неужели неладное с Ирой?). Но в телефоне — первозданная тишина. Прислушиваюсь к себе, и меня пронзает одна очень неприятная догадка. Оглядываюсь в поисках охранника.

— Привет, Колобок. Иди-ка сюда, — голосом, не предвещающим ничего хорошего, подзываю я к себе Лобова. «Скала с бейджиком» немедленно подбегает ко мне.

— Привет, Сергеич. А ты…? — начинает Коля, но я его обрываю:

— Да, это я. Это чей зверь? — киваю на «кавасаки». Под моим немигающим взглядом Лобов вытягивается по стойке «смирно» и чуть ли не честь мне отдаёт.

— Извини, что я здесь этот байк поставил. Но все места были заняты, а к Фадееву его знакомая приехала, — винится Колобок. — Тебя мы сегодня не ждали, ну я и отдал твоё место этой знакомой Фадеева.

— Что за знакомая? — быстро расстёгиваю куртку.

— А я… я не знаю.

— Что значит, «не знаю»? — Я в упор смотрю на Колобка. Тот покрывается пятнами и начинает блеять:

— Так эта знакомая к Фадееву приезжает только по выходным, — бормочет Коля. — На такси. Или её сюда ейный мужик привозит. А сегодня она с утра заявилась. На этом вот самом байке. Все настроение мне испортила… Слушай, джинсы у тебя клёвые, Сергеич.

— Ага, сестра сама вязала, — перебиваю я Колобка и возвращаю разговор в нужное мне русло. — Как эту знакомую Фадеева зовут?

— Слушай, ну не знаю я, правда. — Здоровенное, с арбуз, лицо Колобка сжимается в печёное яблоко.

— Опять «не знаешь»? А временный пропуск ты ей как выдаёшь? — прищуриваюсь я.

— А ей временный пропуск не нужен, потому что у неё постоянный сюда есть, — переминается с ноги на ногу Колобок.

— Так, ладно, хорошо. А как эта знакомая Фадеева выглядит?

— Ну, выглядит-то она клёво, — непонятно чему радуется Колобок. — Беленькая такая. Задница у нее просто офигительная. Прямо мечта, а не задница. Представляешь, сегодня она заявилась в такой короткой кожаной куртке. И ноги у неё… такие, я тебе скажу, у неё ноги…

— Колобок, да пёс с её ногами, — начинаю терять терпение я. — Я тебя спрашиваю, какой у неё рост, вес, лицо, глаза, нос… хоть какие-нибудь особые приметы, — требую у этого межеумка я, быстро просчитывая в голове варианты. Да, я решил, что это Самойлова нагрянула к нам в гости. Но в мою стройную версию не вписываются ровно два факта. Во-первых, эта короткая куртка, о которой сообщил Колобок (Виталик предупреждал, что Самойлова ушла из дома в пальто, которое позже оставила в «туареге»). Во-вторых, по базе данных МВД (с которой никак не поспоришь) у Самойловой есть права категории «А», но нет никакого байка. Пока я ломаю голову над очередной загадкой, которую мне подкинула неугомонная женщина, Колобок мучительно морщит лоб, вспоминая приметы гостьи:

— Так, Сергеич. Ну, рост у неё — метр шестьдесят семь — шестьдесят восемь. Вес — не знаю, но она худенькая. Зато грудь у неё точно третьего размера! — оживляется Колобок.

— Господибожемой, Колобок, скотина, я тебя спрашиваю: цвет глаз у неё какой? Голос? Походка? Особенности речи какие? — не выдержал я.

— Да нет у неё никаких особых примет, — Лобов нервно дёргается под моим взглядом. — А глаза у неё… в общем, глаза у неё тёмные. Впрочем, точно не скажу, потому что обычно эта девушка приезжает сюда в очках… А кстати, те, наши, из «Альфы», кто с ней сталкивался, её не любят.

— Это за что же? Она что, остроумные шутки любит шутить?

— Да нет, какие уж там шутки. — Лобов грустно всплёскивает руками. — Она вообще… ну, короче говоря, она вообще ни с кем не разговаривает. Проходит мимо, молча, вот и всё. И фак особо настырным показывает. Мне, например, сегодня, показала, когда я полез к ней, — нехотя сознаётся Колобок.

Факи показывает? А вот это точно не про Иру — интеллигентная, аристократичная, хорошо воспитанная Красная Шапочка никогда так себя не вела. А что касается моей сложной эйдетики, то, видимо, меня подвели эмоции. Да, я боюсь за Иру и при этом отчаянно её ревную.

««Настоящая любовь — это то, что не проходит вечно…”. Вот интересно, кто же этот её загадочный вечный избранник: этот неведомый мне Иванченко — или же этот её, Митя? Ладно, с этим мы в три часа дня разберемся… ишь, «погулять она захотела», гулёна… Я с тобой так в три часа погуляю, что ты неделю ноги ровно ставить не сможешь!»

— Ладно, Колобок, вольно. — Закинув перчатки в рюкзак, я делаю шаг к двери, которая ведёт в «Альфу». Но Лобов обгоняет меня и заглядывает мне в лицо:

— Сергеич, подожди минутку.

— Колобок, я тороплюсь. Меня в двенадцать Фадеев ждёт.

— Ну, всего секунду. У тебя же до встречи минут пять точно есть. Ты же всегда приезжаешь с запасом.

— Хорошо, — недовольно вздыхаю я, — ну, что тебе? Говори, только быстро.

— Сейчас, сейчас, — радостно торопится Колобок, — мне просто совет твой нужен. В общем, тут такое дело, Сергеич, — Колобок интимно наклоняется ко мне. — Я познакомиться хочу с этой знакомой Фадеева. Нравится мне она, понимаешь? Дико нравится, нереально как нравится. А она — ну ни в какую. — Колобок делает умоляющие глаза.

— Так, а я-то здесь причём? — я не понимаю.

Лобов нерешительно мнётся.

— Ну, у тебя же опыт, и.… короче, Вадик Важнов мне такое про тебя рассказывал. — Теперь Колобок смотрит на меня с непонятным мне восхищением. Я хмыкаю:

— И что же такого рассказал тебе Вадик Важнов, пять раз видевший меня в этой жизни и десять лет назад уехавший в США? — насмешливо цежу я.

— Ну, ты не знаешь, но мы с Вадиком очень дружили. Вместе хотели уехать в Штаты. Но Вадим не смог устроить для меня визу. Или не захотел… Но, когда я работу потерял, Вадик не бросил меня, а порекомендовал Фадееву. Я-то, правда, хотел в оперативный отдел попасть, к тебе, но вакансии же пока нету?

— Ближе к делу, — говорю я. — Колобок, давай поконкретней: какое отношение имею я к Вадику Важнову и твоим любовным потугам?

Колобок поднимает на меня ищущие глаза, и, наконец, признаётся:

— Вадик мне про твои шашни с клиентками рассказывал… По секрету, Сергеич: я поэтому и хотел к тебе в отдел попасть. Это ведь действительно офигенно: взять, да и переспать с девкой, чтобы потом сдать её.

— Что? — Я ушам своим не поверил.

— Ну, я про то, твоё дело с Ольгой Романовой. — И тут Колобок замечает мой бешеный взгляд и испуганно пятится. Поздно…

Это было в сентябре 2006 года, ровно за семь месяцев до моей встречи с Тани Керри. Мне было двадцать три. Фадеев только-только взял меня в «Альфу», ввёл в оперативный состав и поручил мне моё первое дело.

— Андрей, твоё задание, — объявил мне светловолосый, еще не седой, Дядьсаша, и выложил передо мной три цветных фотографии. У женщины на фото было льнущее к телу платье, зовущая поволока серых мечтательных глаз и тёмно-русые волосы. Рассматриваю фотографии незнакомки и неожиданно для себя замечаю, что если б не цвет её глаз и волос, то она была бы очень похожа на Иру. Кидаю фотографии на стол.

— Кто это? — спрашиваю.

— Сейчас расскажу, — Фадеев почему-то вздыхает. — Но сначала о главном. Ты, Андрей, пойдешь в напарники к Вадиму Важнову. Он — старший по этому заданию. Завтра ты подменишь его. Только предупреждаю: дело сложное, так что никакой самодеятельности… Если что — сразу ко мне. А теперь слушай, что надо делать…

И дальше Фадеев излагает мне довольно банальную историю, суть которой сводится к следующему. Эта женщина — мой первый «объект». Её зовут Ольга Романова. Ей двадцать семь и она — владелица консалтингового агентства. Её гражданский муж бизнесмен, а у бизнесмена —проблемы. Упущенные сделки, которые были уже на мази. Потерянные контракты с клиентами. Кинувшие его партнеры. Объединившиеся против него друзья. Во всем этом бизнесмен, как водится, винил свою сожительницу. Он предполагал, что его женщина сдавала его конкурентам. Чтобы разобраться, что и почём, бизнесмен заключил с контракт с «Альфой» на слежку за Ольгой Романовой. Я должен был поездить за ней, понаблюдать, сделать фото и записи.

И я сказал «да». Я взял у Фадеева фотографии Ольги Романовой и всю ночь их рассматривал. Утром я принял «объект» у Вадима Важнова. Но вместо того, чтобы следить за «объектом», я спровоцировал аварию с её машиной ровно через пятнадцать минут после того, как взял «объект» на слежку. Оценив помятый бок своего «субару», женщина с криками ужаса побегала вокруг своей машины. Открыла багажник, покопалась там, вытащила и прижала к груди какую-то красную папку. Подняла несчастные глаза на меня. Но, рассмотрев меня поближе, что-то себе прикинула, вытерла слёзы и предложила мне обойтись без ГИБДД. Мне бы насторожиться, но я стоял и, упиваясь первым успехом у взрослой женщины, глядел, как «объект» прячет в багажник папку и извлекает из сумки запечатанную бутылку виски.

— За знакомство, юноша, — и женщина приложилась к горлышку первой. Закашлялась, чувственно облизнула губы и протянула бутылку мне.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Андрей. А тебя?

— А меня — Ольга Романова. Можно просто Оля.

— Ага, ну тогда на брудершафт, Оля, — и я приложился к бутылке. Потом я в шутку предложил женщине свои поцелуи, а она всерьёз мне ответила. В итоге, мы отогнали её помятый «субару» на подземную стоянку недалеко от «Смоленского Пассажа» и переместились на заднее сидение её «субару». Мы пили и разговаривали. Время шло. Оля откровенно рассказала мне про себя и свою злосчастную жизнь с её подлым бизнесменом. Я ей — про свою любовь к той, кого так напоминала Оля. Потом мы накатили с Олей ещё, а день быстро покатился к ночи. Праздник дружбы, секса и любви закончился ровно в полпервого, когда сожитель Оли накрыл нас в её автомобиле.

— Это кто? — Огромный, мощный, одетый в дорогой костюм чувак орал, как лось в гоне, и пытался до меня дотянуться.

— А это твой «засланец» от «конкурентов», — мстительно отвечала ему Оля, закрывая меня спиной и тихонько подпихивала мне одежду. — Беги, я тебя не выдам, — успела шепнуть мне она.

— А ты? — Я был готов защищать её до последнего.

— А я разберусь. Всё, давай, увидимся… Да иди ты уже!

— Идиотка! Да тому «засланцу» под полтинник, а это же совсем зелёный пацан. Где, зараза, были твои глаза? — орал сожитель Оли. Он уже нещадно плевался словами и, на моё счастье, слышал только себя самого.

— Господи, да я же только отомстить тебе хотела… Я-то про того мужика откуда вообще знала? — И тут Оля вся в слезах и помаде припала к груди бизнесмена. Поняв, что еще немного, и женщине придётся в открытую играть против меня, я в одном кроссовке рванул от них и вихрем понёсся к своей машине.

— Ай, он убегает, Оля!

— Ой, держи его!

Сожитель Оли погнался за мной, но я был быстрее…

В «топтуне» из «Альфы» бизнесмен меня не признал. Да и кому такое могло прийти в голову? Номер моего «опеля» в темноте бизнесмен не разобрал, но утром он пришёл к Фадееву. Он попросил Дядьсашу внести в договор с «Альфой» ещё один пункт: найти «гадёныша», одарившего его рогами. В качестве улики Фадееву был доставлен второй мой кроссовок. В качестве альтернативы было предложено заплатить за полный комплект (пара кроссовок и я) дополнительно сто пятьдесят тысяч. Дядьсаша тогда долго смеялся надо мной, а потом припёр меня к стенке. Пришлось мне, как на духу, выложить ему правду и рассказать про Олю, а заодно, и про беспочвенные подозрения её беспонтового бизнесмена. На основании моих слов Фадеев и закрыл с ним контракт. Оля была спасена, а Александр Иванович вернул мне, как Золушке, утраченный мной предмет гардероба, после чего устроил мне такой скандал, что чертям в аду стало тошно. Единственное, что не пришло Фадееву в голову — это то, что я сам найду Олю.

Так мы и стали с ней встречаться. Мы виделись с Олей тайком от всех дважды-трижды в неделю. Мы выбирали гостиницы, квартиры моих друзей, дачи и хостинги. Мы жили во всех средствах связи. Мы звонили и писали друг другу по десять раз в день. У Оли был лёгкий характер, прекрасное чувство юмора и простой взгляд на вещи. Она понимала меня, как никто. А еще нас с ней связывали все виды секса. Тогда мне казалось, что она влюблена в меня и что так будет вечно. Но уже в марте Оля призналась мне, что продолжать наши отношения больше не видит смысла.

— Почему? — я задал этот вопрос в нашу последнюю с Олей ночь.

— Потому, что я люблю тебя. Но ты еще очень юный. Ты хороший любовник, Андрей, но по натуре ты зверь. Понимаешь, что я хочу сказать? — Голая Оля сидела на гостиничном пуфике, смотрелась в висевшее напротив кровати овальное зеркало и старательно красила губы. Она всегда тщательно наводила марафет перед тем, как вернуться к бизнесмену.

— В смысле, я груб? — Я встал с кровати и пошёл к ней. Никогда не стеснялся своего тела. Задумчиво разглядывая меня через отражение в зеркале, Оля медленно вернула колпачок на тюбик губной помады. Положила тюбик на стол. Грациозно развернулась ко мне на маленькой шёлковой банкетке, и окатила меня мерцающим взглядом своих серых глаз.

— Нет, ты не груб. Но ты по натуре хищник.

— Как Серый Волк? — усмехнулся я.

— Ага, как волк. Просто мой так однолюбов называет, — усмехнулась Оля. — Таких вот, как ты и я, убивают только эмоции. Наша слабость — это любовь. Именно так я и люблю тебя.

— Понятно, — ответил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Андрей, а ты меня любишь?

Вместо ответа я опустился перед ней на корточки, и, медленно водя руками вверх-вниз по её бедрам, сказал:

— Оля, ты же знаешь, что ты для меня лучше всех. Уходи от своего. Хочешь, мы поженимся?

Оля как-то странно посмотрела на меня.

— А ведь ты не ответил на мой вопрос, Андрей, — заметила она и, помолчав, добавила: — А ведь я её знаю.

— Кого «её»?

— Ну, эту твою… Самойлову. Сначала я не поняла, о ком ты рассказывал мне в первый день нашего знакомства. Только потом сообразила, когда ты перезвонил мне… Андрей, а она у меня работает. Я пару лет назад взяла её к себе из-за нашего с ней внешнего сходства. В качестве забавы, — Оля невесело усмехнулась. — Одно время я даже подумывала подложить её своему благоверному, но у меня… словом, не вышло. У этой твоей Иры какие-то детские комплексы. А в последнее время у неё ещё и серьёзный мужик есть. Я с таким связываться не намерена. — Оля прикрыла ресницами глаза. — Но самое интересное, что это именно твоя Ира год назад рассказала мне про Фадеева. Хотела проект мне предложить сделать для владельца агентства. Попросила меня пойти скидками навстречу клиенту. И, как видишь, я пошла. — Оля насмешливо кривит уголок рта, — да так пошла, что, когда мой благоверный заподозрил меня в двойной игре, я ухитрилась подсунуть ему адресок этой самой «Альфы».

— Так ты всё-таки передавала конкурентам бумаги, да? — Я поднялся. Я стоял перед Олей и смотрел на неё, пытаясь осознать истину, которая сейчас была представлена мне во всей своей низости.

— Андрей, пойми: речь шла о моём бизнесе. — Оля осторожно взяла меня за руку и подняла на меня грустный взгляд. — А мой бизнес — это очень большие деньги. По-настоящему большие. Мой благоверный прятал выручку через офшор. И если бы я решила уйти от него честно, то он бы никогда не отдал мне то, что мне причиталось. А я всегда хотела быть богатой и свободной. А сейчас я хочу этого больше всего. Больше, чем, когда бы то ни было, потому что у меня появился ты. — Оля нежно потёрлась щекой о мою ладонь. — Ты и я — мы могли бы быть вместе. Уехать куда-нибудь, и…

— Оль, скажи, а Самойлова в курсе наших с тобой отношений?

Оля подняла голову, и наши глаза встретились. Женщина вздрогнула и отпустила мою руку.

— Так вот, в чём дело, оказывается, — очень тихо и очень неприязненно произнесла Оля. — То есть я была реваншем за неё, так? Тебя привлекло наше внешнее сходство? — Не дождавшись моего ответа (который уже и не требовался), Оля поднялась и прошлась по комнате, размышляя о чём-то. Потянула к себе мою водолазку, вдохнула мой запах и тут же отбросила её в сторону. Потом резко обернулась: — Нет, Андрей, твоя Самойлова чиста, как слеза младенца, — с удивительным самообладанием произнесла Оля. — Твоя Самойлова ничего не знает про нас. И знаешь почему? Потому что я боялась, что ты уйдешь от меня к ней… Но, — и тут Оля прищурилась, — ты, Андрюша, имей в виду: на документах, уличающих меня, есть и её имя тоже. Твоя Самойлова подписала несколько финансовых документов за меня, не зная, во что ввязывается… И если ты только надумаешь сдать меня, то я потащу с собой на дно всех вас. И прежде всего, Самойлову. Ты хорошо меня понял? — Оля резко рассмеялась, и я увидел перед собой холодное лицо опытной хищницы, из тех, что всегда с добычей в зубах.

И я начал одеваться. Оглядываясь в поисках забытых вещей, я лихорадочно соображал, что же мне теперь делать. И тут я заметил на столе рядом с зеркалом связку ключей от «субару». Решение вызрело мгновенно. Недолго думая, я кинул рядом с брелоком Оли свою связку с ключами и повернулся к ней:

— Оль, скажи, а ты связываться со мной не боишься?

— Я? Боюсь тебя? Я? — деланно рассмеялась Оля. — Нет, тебя я не боюсь — я достаточно тебя изучила. Ты женщину и пальцем не тронешь, у тебя не то воспитание. — Оля усмехается. — А я завтра уеду на Кипр. Впрочем, ты знаешь, как меня найти. Если что.

— Ага. Ну, давай, увидимся, — сказал я, забрал связку с ключами и, отстранив Олю от двери, которую она заслоняла, приготовился покинуть этот проклятый номер.

— А ты молодец, — услышал я вслед. — Тебе, в отличие от меня, повезло: ты никого не любишь… Ты даже эту свою Самойлову не любишь… Впрочем, желаю тебе однажды полюбить так же сильно, как я. — Слова теряющей хватку «хищницы» хлёстко ударили меня в спину, и я невольно обернулся к ней. Но я увидел не королеву, а безвольно поникшую женщину, готовую встать передо мной на колени. Жестокость на лице Оли расплылась, оставляя вместо себя беззащитность и безысходность потери. Оля была слабой и проиграла мне.

— Обещаю: ты никуда без меня не уедешь, — сказал я ей напоследок. И я выполнил своё обещание. В машине Оли, ключи от которой я попросту выкрал, под «запаской» я нашёл ту самую красную папку. В ней были документы, уличающие Олю в финансовых махинациях. Вытащив из папки бумаги, я сличил подписи и отобрал те файлы, на которых был росчерк Самойловой. Три контракта, сожжённые мною за пять минут… Часом позже я передал папку бизнесмену в обмен на его обещание никогда не открывать дело против «Альфы» и никогда не трогать ту, на кого внешне была так похожа Оля Романова…

— Я хочу, чтобы о нашей договоренности никто и никогда не узнал, — сказал я.

— Понятно… А судьба Оли тебя не интересует? — бизнесмен с интересом меня разглядывал.

— Нет, — честно сказал я. — Мы с ней просто спали.

— Вот как? Просто спали… нечего сказать, идейно. А с тобой мне что прикажешь делать? Я-то, в отличие от тебя, Олю любил.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Впрочем, что хотите. Мне всё равно. Свои условия я вам озвучил, а вы их приняли.

Бизнесмен задумчиво взвесил папку на руке и покосился на меня:

— Угу. Ты ведь кого-то защищал, да? И что, она того стоит? — Я промолчал. Бизнесмен усмехнулся. — Ну что ж, понятно… А вообще ты далеко пойдёшь, мальчик. Возьми мою визитку. Позвони мне как-нибудь.

Визитку я не взял. Фирма Ольги была закрыта на следующий день. Бизнесмен ушёл в депутаты. Олю Романову я больше не видел никогда. А игра с ключами стала той ценой, за которую я вчера получил право на Иру…

«She never takes the train alone,

She hated being on her own,

She always took me by my hand

And says, she needs me…»[31],

— доносится до меня из проезжающего мимо автомобиля…

Я вздрагиваю и возвращаюсь в настоящее. Смотрю на Колю Лобова и прищуриваюсь:

— Так и какую же историю рассказывал тебе про меня Важнов, Колобок?

— Ну, он… ты того… ты только не злись, Сергеич. Ты не знаешь, но Важнов сам тогда запал на эту клиентку. Он мне сам признавался… А чем та история закончилось? Говорят, ты бизнес той бабы за двадцать четыре часа пустил по ветру?

— Пустил… Вот что, Коля. — Я в упор смотрю на Лобова. — Забудь о том, что рассказывал тебе Важнов. Ты меня понял? Или ты вылетишь из агентства и никуда больше не устроишься. Это я тебе обещаю. Кивни, если до тебя дошло.

Колобок испуганно кивает, а я отворачиваюсь от него и набираю код на двери «Альфы». Сейчас я только одно хочу знать: где конкретно находится Ира Самойлова?

12:04. Переношу левую ногу через порог агентства и застываю, как столб, при виде открывшейся моему взору картины. Во-первых, под дверью кабинета Фадеева, скрючившись, как наклонённый на девяносто градусов вопросительный знак, застыла секретарша Фадеева, Даша. Во-вторых, Даша Егорова подглядывает в дверной замок двери нашего шефа. И в-третьих, Даша трагически ломает руки, потому что за дверью Фадеева орёт сам Фадеев. «Ничего себе», — говорю себе я (к пятой точке Даши это никак не относится). Просто я впервые за много лет услышал, как Фадеев повысил голос.

— Тебе что, мисс Манипенни, жить надоело? — обращаюсь я к Даше. — Учти, милая: обычно женщин губит их длинный нос, который они суют в чужие дела.

Нос у Даши действительно очень длинный. Даша испуганно подпрыгивает и оборачивает свои голубые глаза ко мне.

— Фу, напугал… напугали. — На конопатом лице Даши медленно исчезает выражение смущения и страха. — То есть, здравствуйте, Андрей Сергеич, — моментально исправляется Даша и нетерпеливо перекидывает за спину длинную рыжую косу. Аккуратно оправляет шелковое платье с зелёными ромбами и задумчиво смотрит на меня. — Как хорошо, что вы пришли. Александра Ивановича надо спасать. Андрей Сергеич, вы мне поможете?

Надо сказать, что по имени-отчеству и на «вы» Даша обращается исключительно к Фадееву и ко мне. Но если на Александра Ивановича Даша смотрит, как на бога, то я для неё что-то типа местного херувима. Я помогаю ей решать проблемы с техникой и расписанием оперативных групп, а Даша в обеденный перерыв таскает мне тоннами кофе из «Старбакса». В общем и целом, мы ладим. Даша нравится мне (ничего личного, просто в Даше осталась ещё та провинциальная доброта и наивная непосредственность уроженки Нижнего Новгорода). К тому же я давным-давно понял, что ко мне Даша равнодушна: у неё на душе свой секрет…

— От чего сэнсея будем спасать, мисс Манипенни? От твоего любопытства? — я по привычке подшучиваю над Дашей, но та только рукой машет.

— Ой, ну причём тут я. Понимаете, Андрей Сергеич, тут такая история вышла… — Даша придвигается ближе ко мне. Ее глаза лихорадочно блестят и ищут понимания.

— Давай, дочь моя, исповедуйся, — шутливо предлагаю я.

— В общем, в одиннадцать утра к Александру Ивановичу пришла какая-то странная девушка. Я её в первый раз здесь вижу, — заговорщицки шепчет мне Даша. — Колобок пропустил её, потому что у нее был в «Альфу» был пропуск. И эта девушка нахально, ни слова не говоря, прошла мимо меня, открыла дверь и шасть — прямо к Александру Ивановичу. Я даже встать из-за стола не успела, как она уже дверь закрыла. Прямо перед моим носом, — в подтверждении своих слов Даша зачем-то трогает свой нос.

— И эта гостья у Фадеева до сих пор? — догадываюсь я.

— Ну да, — недовольно кивает Даша.

— Так-так. Ну-ну. И чего? — интересуюсь я, поглядывая на часы.

— Понимаете, Андрей Сергеевич, — перехватывая мой взгляд, начинает частить Даша. — Минут пятнадцать всё было тихо и мирно, а потом Александр Иванович громко сказал ей «нет, это не он». И они сразу стали ругаться. Эта странная особа пообещала, что никуда не уйдёт. Мол, сядет и будет тут сидеть, пока не узнает какое-то имя. Александр Иванович ей всё «нет» да «нет». А она ему всё «имя» и «имя». Я уж и в дверь стучала — не открывают. Чай-кофе через интерком предлагала — не хотят. Александр Иванович, бедненький, на звонки отвечать перестал… Я даже к аналитикам ходила, — доверительно сообщает мне Даша и возвращает толстую косу на плечо.

— И что же аналитики?

— А ничего, — Даша делает презрительные глаза. — Я просила их придумать, как бы нам эту оторву из кабинета Александра Ивановича выставить. Она же его своим упрямством до инфаркта доведёт. Но ребята, как только узнали от Колобка, кто именно у Александра Ивановича сидит, то сразу все, как один, мне отказали… Трусы несчастные… Козлы! А эта нахалка — вообще кошмар. И одета — ну просто ужас… Может, вы чего-нибудь придумаете, а? — Даша грустно шмыгает носом.

А на моих часах уже 12:06. И, на мой взгляд, время, отпущенное нахальной знакомой Фадеева, уже давно вышло.

— Давай, Дарья-безыскусница, объединим усилия, — предлагаю я. Даша кивает, глядя на меня благодарными глазами. Перегибаюсь через стойку её стола, нажимаю на кнопку интеркома.

— Да, Даша, я тебя слушаю, — слабым голосом отвечает хозяин «Альфы».

— Александр Иванович, добрый день, к вам ваш оперативник на встречу пришёл. У вас с ним на двенадцать ноль-ноль было назначено, — чеканю я голосом генерального прокурора. Даша прыскает в кулак, а я подмигиваю ей. Впрочем, радовались мы с Дашей недолго, потому что уже через секунду в интеркоме раздался знакомый мне, хриплый, сорванный ночью голос. И этот голос сказал:

— Отлично. То, что надо… Давай, Серый Волк, заходи!

У меня непроизвольно отваливается челюсть. Нет, не то, чтобы я ошарашен (нечто подобное, я признаться, ожидал). Но ситуация слишком быстро переходит из разряда «очень плохо» в категорию «просто отвратительно». Даша в ужасе круглит глаза и смотрит на меня абсолютно безумным взглядом.

— Кто это? Что это? — выдыхает она.

— Это? А это одна богиня любви и мира… Видимо, прямо с распродажи сюда заявилась. — Я швыряю свой рюкзак в руки онемевшей Даши. — Ну, Красная Шапочка, держись, — рявкнул я в интерком. Делаю четыре шага и распахиваю дверь кабинета Фадеева.

Вхожу, захлопываю за собой дверь, с ходу оцениваю диспозицию. Итак, в рабочем кресле, в самом безопасном углу, испуганно втянув пепельно-седую голову в плечи, сидит Фадеев. В отличие от Дядьсаши, Самойлова с удобством раскинулась на мягком креслице напротив его стола, вальяжно вытянув вперед свои бесконечные ноги. Руки она держит в карманах узких кожаных брюк. На ней распахнутая «косуха», из-под которой выглядывает чёрная кожаная жилетка. На столе Фадеева — её «авиаторы», на спинке кресла болтается её моторюкзак. В целом, прикид на «десятку», если б только Самойлова не глядела на меня такими злыми волчьими глазами. Но мне сейчас наплевать на её взгляд, потому что гнев этой девочки ничто по сравнению с яростью, которая бушует во мне. И, будь моя воля, то я бы уже через пару минут напомнил Самойловой, кто тут у нас Красная Шапочка, а кто — Серый Волк. Но поскольку это мне сейчас не светит (кабинет не мой, да к тому же в нём третий лишний — Фадеев), то я прихватываю свободный стул и со стуком ставлю его напротив Иры. Сажусь. «Я хочу видеть тебя настоящего, Андрей…». Её слова? Ну что ж, сейчас она всё и увидит.

Кладу ногу на ногу, делаю безмятежное лицо и поворачиваюсь к Фадееву.

— Здравствуйте, Александр Иванович. Как наши дела? — начинаю я вполне так миролюбиво. Фадеев неловко пожимает плечами.

— Да вот, Ирочка в гости заехала… — В глазах у Дядьсаши вселенская тоска, в голосе —замешательство.

— Это я вижу, — киваю я. — А с какой целью Ира заехала?

— Да вот документы мне по проекту привезла.

— И всё?

— Да вроде да.

— А что за крики «имя»?

— Ну, Ирочка хотела узнать имя оперативника, который… который…

— Следит за ней, — любезно подсказываю я. Дядьсаша быстро кивает. — Ага. А вы ей этого не говорите. Так? — уточняю я.

— Ну да.

— И что, весь сыр-бор только из-за этого?

Фадеев сглатывает и утвердительно кивает мне.

— Понятно. — Поворачиваюсь к Самойловой. — Ну что, Красная Шапочка, а у тебя как дела? Кстати, здравствуй, Ира.

— Привет, Андрей, — металлическим голосом произносит Самойлова, а её синий взгляд говорит мне: «Да будь ты, Серый Волк, проклят». Оглядев позу женщины и задержавшись на деталях (руки, стиснутые в карманах в кулаки, лихорадочное покусывание губ и очень бледные скулы), поднимаю глаза на уровень её глаз:

— Итак, Ира, ты хочешь узнать, кто за тобой следил. Так?

— Да, хочу. Но это ведь не ты был, Андрюша? — Ира с едкой насмешкой смотрит на меня. — Ты же тут не работаешь?

— Ну, вообще-то это был именно я, — как ни в чем не бывало, говорю я. — И, кстати, я тут тоже работаю. Ну и что из этого?

В глазах Самойловой начинает вызревать ураган, а в полумёртвом взоре Фадеева просыпается интерес к жизни. А я смотрю на этих двоих и про себя прикидываю, что в активе у меня несчастный Дядьсаша, который сейчас почему-то «за» меня, а в пассиве — Ира, которая сейчас явно «против».

«Андрей, я никогда не уйду просто так и никогда не буду против тебя…». Вот тебе и все её обещания. Впрочем, давно изучив многоликую женскую натуру, я тоже не особо надеялся, что Ира сдержит слово, данное мне. При этой мысли мои губы украшает весьма циничная ухмылка. Открываю рот, чтобы преподать Самойловой урок почище вчерашнего, но меня прерывает писк моего мобильного.

— Пять минут, и мы продолжим, — сообщаю я всем присутствующим.

— Что, твой наёмник с букетом звонит? Надеюсь, вы там не очень на меня потратились? — Ира просто искрится весельем.

— Какой наёмник? С каким букетом? — оживился Фадеев. В ответ равнодушно пожимаю плечами:

— А я не знаю, с каким букетом. Это у вашей Самойловой надо спросить. Одна романтика у неё в голове: принцы, восточные сказки… И распродажи… Лично мне моя консьержка с утра сообщения шлёт, потому что у меня ключи кто-то свистнул. — И я утыкаюсь взглядом в криптофон.

— Ах ты… — тут же вспыхнула Ира. Не отрывая взгляда от дисплея, бросаю ей:

— Самойлова, может, пока передохнешь, а? Мне, правда, ключи от квартиры нужны.

Ира неохотно кивает, складывает ручки на груди и морозит меня ледяными глазами. Фадеев собирает ладони в замок, трогает кончик носа и задумчиво смотрит на меня. А я пробегаю глазами полученное сообщение (оно четвёртое и последнее от Виталика):

«Сергеич, дружок этой Самойловой (Иванченко) сказал, что она куда-то на Ленинский проспект поехала. Красный „кавасаки“, номер 8776, черный шлем AGV. Имей в виду, байк куплен этим Иванченко, а барышня водит его по генеральной доверенности. У этого Иванченко для её „кавасаки“ даже выделено отдельное место на сервисе. И еще: Самойлова и Иванченко были любовниками. А может, и сейчас в отношениях. Так мне Иванченко намекнул. Что дальше делать будем? Мне ломать его на адрес, куда барышня направилась, или как?».

— Нет слов, — говорю я вслух и пишу Виталику:

«Иванченко с его показаниями нах. А ты, мой друг, готовься писать объяснительную, потому что эта барышня сейчас у Фадеева сидит. Нос не высовывай, пока я не разберусь. Все, отбой тревоги.»

Откладываю телефон, поднимаю глаза и несколько секунд рассматриваю синеглазую лгунью. «Что ты с нами сделала, дрянь? Что ты сейчас со мной делаешь?», — хочу я спросить у неё.

— Ты зачем сюда приехала? — говорю я. — По телефону не могла мне сразу все вопросы озвучить? Обязательно надо было сыграть в игру «кто кого», да? Без этого тебе не сидится?

В ответ Самойлова немедленно включает свой фирменный, знакомый мне ещё по Лондону сука-style: пренебрежительным взглядом окатывает меня с головы до ног и презрительно щурит глазки. Я в ответ даже не улыбаюсь:

— Сорок восьмой размер, третий рост. Нога сорок два с половиной. Но без меня мне на распродажах ничего не бери, а то я носить не буду.

Со стороны Фадеева раздается короткий кашель, очень напоминающий смех. Самойлова отворачивается от меня и начинает пепелить взглядом Александра Ивановича.

— Дядя Саша, ваша школа? — разъяренной кошкой шипит Ира и кивает в мою сторону.

— Нет, Андрей у нас от рождения такой, — отвечаю я за Фадеева. — А вы, Александр Иванович, не обращайте внимания, мы с Самойловой с детства не ладим. Как видите, нам до сих пор только перебранки и удаются.

— Вижу, — коротко бросает Фадеев.

— А я вижу, что ты, Андрей, не очень-то рад меня видеть, — скрипит Ира из своего угла.

— Ничего подобного, это у тебя обман зрения, — с оскорбительной улыбочкой сообщаю ей я. — Наоборот, я сейчас просто безумно весел… А теперь, если все твои вопросы исчерпаны, может быть, ты нас покинешь? У меня тут встреча на двенадцать утра назначена.

— Нет, Андрей, я никуда не пойду, пока всё, до конца, не выясню… Ты зачем вчера притащил меня к себе?

«Оп-ля, во даёт! Как истребитель, заходит на цель сразу.»

Я даже замер. Фадеев выпрямляется и вопросительно на меня смотрит.

— А.…? — начинает он.

— А это моя личная инициатива. — Я беру паузу, во время которой красноречиво и нагло разглядываю свои пальцы, после чего перевожу многозначительный взгляд на Иру и подушечкой большого пальца медленно провожу по своим губам. — У тебя что, клиентка, есть претензии к качеству моей работы? Или — к самому исполнению?

Фадеев не понимает, что именно я имею в виду, зато Ира сглатывает, а её лицо начинает цвести всеми оттенками алого.

— У тебя просто сверхъестественный талант совмещать наглость и воспитание. Я тебе это уже вчера говорила, — задыхаясь, шипит она.

— Ты ошибаешься, — ухмыляюсь я. — На самом деле, у меня большие способности возвращать себе контроль над любой ситуацией. Так что будь любезна, в руки себя возьми. И давай без этих твоих… провокаций… Итак, зачем ты сюда приехала, если ты ещё утром выяснила, кто я?

— Ну и что же я выяснила? — Самойлова зло кривит рот.

— Ну, например, что я здесь работаю. Ты же поэтому сюда припилила, да?

— А еще что скажешь? — прищуривается Ира. — Что ты ещё скрываешь? Почему ты нашел меня вчера?

«Да ё-моё, что ж ты так к этому прицепилась-то…»

— Нашёл, потому что я по тебе соскучился, — безмятежно парирую я. — Я же не знал, что ты у нас из той породы людей, с кем две минуты общаешься, а потом десять лет от них бегаешь.

— Так, ну-ка всё, хватит, вы, оба! — вмешивается Дядьсаша. — Андрей, немедленно прекрати упражняться в собственном остроумии!.. Ну не доставай ты её, смотри, у Ирочки уже слезы на глазах. Тоже, нашел себе спарринг-партнера по словесным дуэлям… А ты, девочка, не нервничай, перестань на Андрея наскакивать и расскажи мне подробно, что у вас вчера произошло. Андрей всего лишь должен был познакомиться с твоим графиком передвижения. А то, что он у меня работает, ты всегда знала.

«Офигеть… У них тут что, вселенский заговор против меня?»

Я мрачно утыкаюсь взглядом в Фадеева, но тот предпочитает не замечать моих глаз.

— Да—а? — Самойлова выгибает бровь. — Так вы же, дядя Саша, еще пять минут назад меня уверяли, что Андрей тут не часто показывается… Что работа в «Альфе» для него не приоритет… Так значит, он вчера с графиком моих передвижений должен был познакомиться? Ничего себе, как он с ним познакомился… А знаете, что? Вы правы, дядя Саша: я, пожалуй, сейчас расскажу вам всю правду о том, что у нас с Исаевым вчера было. И начну я с самого начала. — Во взгляде женщины, обращённом ко мне, появляются решимость и угроза.

— Давай-давай, — подначиваю я Иру и вальяжно разваливаюсь на стуле.

— Итак, сегодня, рано утром меня разбудил звонок от моей заказчицы, — начинает она.

— Как заказчицу зовут? — вклиниваюсь я.

— Предположим, Эль, — Ира хмурится. — А что?

— Эль? Или «Предположимэль»? — Я барабаню пальцами по столу и склоняю к плечу голову.

— Андрей, это та самая Эль. Помнишь, я тебе про неё рассказывал? — Фадеев пытается мне помочь.

— Спасибо, помню.

«Как же не вовремя ты влез-то, Симбад: Самойлова ведь сообразительная…»

— Так-так, попались, — Ира с интересом оглядывает нас. — А вы, как я вижу, просто отлично спелись… Ладно, пока оставим это. Так вот, Эль — а это жен… то есть близкая родственница Даниэля Кейда, сказала мне, что Даниэль в воскресенье нанял агентство «Альфа» собрать на меня данные.

— А зачем Кейду были нужны данные на тебя? — вкрадчиво спрашиваю я.

— А это, Исаев, не твое дело. — Ира гордо и непримиримо смотрит на меня.

— Не моё дело? — переспрашиваю я насмешливо. — Напротив, Ира, это как раз очень даже «моё» дело. Мне, например, безумно интересно узнать, что же такого ты сделала этому несчастному Кейду, что он решил заказать на тебя слежку?

— Даниэль Кейд — бизнесмен, и он хотел предложить мне работу, — моментально отвечает Ира.

«Слишком быстрый ответ, слишком быстрый взгляд. Врёт, как пить дать…»

— Ну-ка, ну-ка, подожди, — начинаю разматывать этот клубок противоречий. — Что тебе Эль сказала? Какое отношение она имеет к Кейду и в чём причина того, что Кейд объявил на тебя охоту?

— Повторяю: не твоё дело, Андрей! — горячится Самойлова.

— Ир, немедленно прекрати играть со мной в прятки! Отвечай: зачем Кейду понадобилось следить за тобой? Он что, тебе угрожал? Или он сейчас тебе угрожает?

Мы с Фадеевым переглядываемся, после чего одновременно «колем» взглядами эту упрямицу. Но Ира грациозно отмахивается от нас, как от двух назойливых мух.

— Так вот, поговорив с Эль, я написала Андрею эсэмэску, встала, оделась, почистила зубы и поехала домой, — продолжает Ира, обращаясь только к Фадееву. — Потом собрала проектные материалы для вас, потом вам позвонила, и…

— А можно без лишних подробностей? — сообразив, куда она клонит, перебиваю я.

— Ирочка, а что значит, «ты встала и оделась»? — Фадеев вопросительно глядит на неё, потом переводит подозрительный взгляд на меня. Я снова пожимаю плечами.

— А ваша «Ирочка» подробно рассказывает нам про своё незадавшееся утро, — невозмутимо излагаю свою версию я. — Знаете, Александр Иванович, кто такие зануды? Это те, кто на банальный вопрос «как дела?» отвечают минут по тридцать — по сорок… Так что ты, Ира, не отвлекайся, — а это я уже к ней, — и давай без этих твоих подробностей.

— Андрей, ты очень хочешь меня унизить, да? — с нескрываемым отвращением спрашивает она.

— Нет, вообще не хочу, — отвечаю я. — Я, Ир, тебе ещё вчера говорил, что ты очень мне нравишься. Но это вовсе не означает, что я буду сидеть и слушать весь этот вздор, или что я жажду узнать все интимные подробности твоей утренней программы. Меня больше интересует, что произошло сегодня часов так с восьми утра.

— Ладно. — Что-то обдумав, Самойлова смиренно кивает и продолжает: — Итак, я позвонила дяде Саше и напросилась к нему на встречу.

— Это я уже понял. А дальше что? — Я снова начинаю отстукивать пальцами боевой марш по столу.

— А дальше, — и тут Самойлова ехидно прищуривается, — а дальше я, Андрюша, взяла свой «туарег», доехала на нём до «Лейпцига», купила там кое-кому кое-что на обед и бросила пакет в машине. Вот.

В ответ лениво поднимаю бровь:

— Да-а? И что же подвигло тебя на этот подвиг? Решила организовать товарищеский обед, собрав всех своих друзей вместе? — Я все-таки не удержался: — За этим в «Лейпциг» моталась, да?

— Нет. Я насмотрелась «Едим дома», — в ответ огрызается Ира. — Мне лавры ведущей покоя не дают. Обожаю кормить по сто человек в день и потом мыть за ними посуду!

— Угу. То есть ты у нас параллельно к профессии маркетолога осваиваешь еще и профессию домохозяйки и жены? — Самойлова вспыхивает и принимается грызть губы. — Ладно, — милостиво киваю я, — на кулинарный кастинг НТВ ты потом отправишься… Если что, оплачу… Так, дальше что было?

— А дальше я оставила в «туареге» своё пальто и забрала свой байк.

«Славатегосподи, вот мы и добрались до сути.»

— Кому «кавасаки» принадлежит? — Я резко меняю тон и гляжу на неё в упор.

— Мне, — невольно вздрагивает Ира.

— Ах, тебе? — насмешливо тяну я. — А твой спонсор в курсе, что мотоцикл твой?

— Деньги мои, а байк куплен на имя Миши Иванченко, и то только потому, чтобы можно было «кавасаки» на его сервисе зимой хранить. Миша Иванченко — мой друг. А ты — грязный шпион, — гордо бросает мне Ира. Меряю её взглядом и поворачиваюсь к Фадееву.

— Вы про мотоцикл знали? — холодно спрашиваю я.

— Я? — поразился Фадеев. — Да я даже не знал, что у нее водительские права категории «А» есть! — Фадеев растерянно разводит руками. — И Митя мне тоже ничего не сказал…

Пока Фадеев размышляет о своих сложных взаимоотношениях с Митей, я задаю Самойловой следующий вопрос:

— Кто мотоцикл учил водить?

— Миша и учил, — Ира с издевкой глядит на меня. — Ещё на «Алексеевской». А твой друг — ну, этот твой, что с букетом — он что, и в автосервис наведался?.. О боже, какие усилия из-за меня… Я сейчас прямо расплачусь от умиления.

Фадеев крутит головой, разглядывая нас. А я подпираю подбородок рукой и смотрю на Самойлову.

— Что? — торжествуя, усмехается та.

— Ничего. Знаешь, Ир, ты просто потрясающая женщина. Единственное, что я пока никак не могу понять: сюда-то ты зачем приехала?

— А ты-то сам как думаешь, Андрей?

А я думаю о том, что вчера мне надо было сделать музыку погромче и тихо придушить её. Или взломать её телефон и уяснить себе всю правду про её любовников-друзей. Или — спрятать ночью ключи и утром не выпускать её.

— Что я думаю? А я думаю, что ты хотела посчитаться со мной. И поэтому решила сыграть против меня. — Голос у меня просто проникновенный. Самойлова заливается издевательским хохотом. Впрочем, этот её жизнерадостный смех быстро обрывается:

— Так вот значит, какого ты обо мне мнения, да? — Но вопрос явно риторический, и я оставлю его без ответа. — Андрей, а почему мы вчера встретились? — Самойлова смотрит мне в глаза. — Или мне вообще всё рассказать? — А вот это уже угроза.

Пользуясь тем, что Фадеев не видит мою левую руку, я показываю Ирке из-за столешницы кулак. «Даже не думай», — приказываю ей взглядом. И что же я получаю в ответ? А в ответ Самойлова непринужденно показывает мне средний палец и тут же разворачивается к Фадееву.

— А знаете, что, дядя Саша? — с неестественным оживлением начинает она. — А ведь я пришла к вам потому, что испугалась, что слежка за мной может существенно осложнить жизнь одному юрисконсульту…

— Ир, только попробуй, — прошипел я.

— …одному спортсмену в тренировочных штанах, с которым мы вчера тра…

— Самойлова, не смей!

— С которым мы вчера переспали. Вот. — Ира лихо заканчивает фразу, а в кабинете Фадеева воцаряется гробовая тишина — предвестница громкого скандала…

— Вот, дядя Саша, почему я явилась сюда, — усмехнувшись, продолжает Ира. — Я за него испугалась, — презрительный кивок на обозлённого меня. — Я, дядя Саша, хотела познакомиться с этим вашим оперативником, который следил за мной, и уговорить его выкинуть все материалы на Андрея. Я боялась, что эта слежка вот ему, — снова кивок на меня, — сильно повредит, в его очень серьёзной, по вашим словам, работе… Но я ошибалась.

— Это всё? — злобно осведомился я.

— Нет, не всё. Я, дядя Саша, думаю, что вы Андрею теперь зарплату должны повысить. Раз так в пять… или в шесть. Впрочем, не помню… Андрюш, а сколько всего уроков ты мне вчера дал? — елейным голосом спрашивает Ира.

— Так, всё, хватит. — Я уже встал. Беру Иру за руку и тяну её со стула. — Александр Иванович, вы нас извините, но мы с Самойловой сейчас на минутку выйдем. После чего она образумится и перестанет нести всю эту чушь… Давай, Ир, вставай. Вставай, я кому говорю?

Окаменевший Фадеев с ужасом наблюдает, как я тяну Самойлову вверх, а она заплетает ноги под ножки стула и пытается от меня вырваться.

— Дядя Саша, да что же это такое? — кричит она. — Андрей у вас что, за адвоката? Или — за насильника?

«Ни хрена себе!»

— Самойлова, я тут за Серого Волка, — говорю я, вцепившись, как клещ, в её худенькое предплечье. — А ну, быстро вставай. Вставай, или я тебя отсюда вместе со стулом вынесу.

— Ирочка, подожди… Андрей, отпусти её и сядь… Да не орите вы, я уже ничего не понимаю. — Фадеев мучительно трет лоб. — Андрей, отцепись от неё, я кому сказал? Что вы как дети, ей-богу! Что у вас вчера произошло, быстро и конкретно, ну?

— Я, Александр Иванович, вам сам через пять минут объясню, что у нас вчера произошло, — говорю я. — А ты, Ир, поднимайся. Хватит ломать комедию.

Но Самойловой уже море по колено.

— Дядя Саша, это вы рассказали Андрею, кто я? Это от вас он узнал, где я живу и кем я работаю? — В голосе Иры звучат слёзы, и я невольно отпускаю её. Бережно заглядываю Ире в лицо и что я там вижу, спрашивается? А вижу я абсолютно сухие и любопытные блестящие глаза. Ни губы у Красной Шапочки не дрожат, ни подбородок. И вообще, Самойлова сейчас очень цепко отслеживает все эмоции на лице потерявшегося в пространстве Фадеева. Быстро перевожу взгляд на Александра Ивановича. А вот тут всё действительно плохо: искренне любящий Иру Дядьсаша явно собирается выложить ей всё, о чем мы с ним договаривались. Так вот, в чём дело-то, оказывается… Эта дрянь воспользовалась преимуществом, которое Александр Иванович невольно предоставил ей, и принялась развивать это преимущество. И теперь Ира вовсю «лепила» Дядьсашу, чтобы узнать, почему я пришел за ней вчера.

Я тут же делаю Дядьсаше упреждающий жест:

— Александр Иванович, не отвечайте ей.

— Почему?

— Да потому что Самойлова вас сейчас «лепит». — Произнеся это, я сажусь на стул и тру лоб. «Какой же я идиот: и кому я вчера только поверил?» Поднимаю голову:

— Ир, послушай меня. — Я пытаюсь поймать ускользающий от меня синий взгляд, но Самойлова упорно меня игнорирует. Не выдержав, пристукнул ладонью по столу так, что Ира даже подпрыгнула. — Ир, посмотри на меня, — жёстко требую я.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать? — моментально взвилась Красная Шапочка.

— Смею, Ир. Я — смею… А теперь, Ирина Премудрая, богиня спокойствия, любви и добра, давай подводить неутешительные итоги… Да, это я следил за тобой, о чем ты, впрочем, сама узнала. Мерси тебе за то, что ты вчера так искусно разыграла удивление при встрече со мной. Премного благодарен тебе и за твой нежный рассказ, исполненный вчера ночью. А теперь перейдём к самой сути вещей. Для начала хочу напомнить тебе, что слежку за тобой заказал не я — подлец и негодяй, и не твой Дядьсаша, а твой добрый враг и заклятый друг Даниэль Кейд, который, как я понял, имеет прямое отношение к твоей любимой подружке. Так что не обманывайся на счет Эль и этого её Кейда. Он ей кто, кстати?

— Дед Пихто!

Пожимаю плечами: ладно, сам потом выясню.

— Теперь, что касается Александра Ивановича, — продолжаю я. — Перестань донимать его, у него и так сердце больное… Теперь по поводу его и моей работы. Начнем с того, что дядя Саша — профессионал. При его работе язык держат за зубами. И кстати, чтобы тебе было не так обидно: я тоже до вчерашнего дня не знал, что ты развиваешь бизнес «Альфы». Но я по этому поводу из себя не выпрыгивал и сцен тебе не устраивал. Кроме этого, прими, пожалуйста, к сведению, и то, что твой дядя Саша, к собственному несчастью, очень тебя любит. — «В отличие от меня», — хочется добавить мне. — В отличие от тебя, твой дядя Саша сразу понял, что тебе угрожает опасность. Поскольку ты упряма, неуправляема и до крайности самолюбива, твой дядя Саша решил защитить тебя и ничего тебе не говорить.

— Дядя Саша не имел на это права, — мрачно упорствует Ира.

— Нет, имел, — я смотрю ей в глаза. — Имел, Ир. Он получил это право, потому что ты сама дала ему это правод. Ведь признайся Дядьсаша тебе, что тебе угрожает опасность, и ты вместе со своим Митей, очертя голову, кинулась бы к Кейду.

Самойлова саркастически приподнимает бровь:

— Ты так в этом уверен?

— Более чем. У меня перед глазами живой пример есть.

— Прости, это какой же? — преувеличенно вежливо осведомляется Ира.

— Ты. Вчера ты победно ворвалась ко мне в дом. А сегодня в «Альфу» наведалась…

Самойлова ищет, что бы такое мне возразить (или что бы кинуть мне в голову), но так ничего не придумав, закусывает губу и неприязненно на меня смотрит.

— Вот именно, — с удовлетворением обозрев её плотно сжатый рот произношу я. — А теперь что касается моего участия в этом деле… Видишь ли, — я делаю паузу, чтобы подобрать правильные слова, — в общем, да, я и здесь тоже работаю. И владею кое-какими навыками. Именно поэтому твой дядя Саша поручил твою защиту мне, а я пошёл на это… Не скажу, чтобы я обрадовался его поручению, — признаюсь я, и Самойлова резко выпрямляется на стуле, — но у меня были причины согласиться на это задание. Скажу откровенно: твой дядя Саша запрещал мне и пальцем трогать тебя. Но произошло то, что произошло… И теперь мне остаётся только извиниться перед тобой за то, что случилось, а также попросить тебя как можно скорей забыть обо всём и ещё раз напомнить тебе, что твоя встреча, назначенная на одиннадцать, уже закончилась. А моя, назначенная на двенадцать, всё никак не начнётся. И поскольку сейчас полпервого, то я буду чрезвычайно тебе признателен, если ты оставишь меня и дядю Сашу в покое. А сама отвалишь… то есть поедешь домой. Или ещё куда-нибудь денешься.

— Потрясающе. Просто потрясающе, Андрей. — Самойлова долго на меня смотрит, после чего переводит задумчивый взгляд на Фадеева. — А скажите мне, дядя Саша, кто нашёл меня в социальных сетях, вы или ваш Исаев?

— Ир, да какая теперь-то разница? — спрашиваю я.

— Это был Андрей, — признаётся Фадеев.

Ира моментально разворачивается ко мне.

— Так всё-таки это был ты… — она явно поражена. — А я до последней секунды не верила. Я решила, что это дядя Саша рассказал тебе, кто я.

— Ну и напрасно ты так думала. Я не тупой. Всё, уходи. Хотя нет, стой. Сначала пристроим к тебе оперативника. А после трёх мы у тебя встретимся.

— Ага, сейчас. Только попробуй ко мне заявиться, — шипит Красная Шапочка.

— Ещё как попробую. Я уже сделал одну ошибку, утром упустив тебя. Больше этого не повторится. И до тех пор, пока я сам с Кейдом не разберусь, будешь у меня под присмотром. Кстати: если мне для этого надо будет силой к тебе в квартиру войти, то я и дверь вышибу. Так что уже можешь бежать домой и начинать баррикадироваться.

Ира вскидывает на меня синий взгляд.

— А знаешь, Андрей? — проникновенно начинает она. — А я тебе верю. Вчера ты уже применил ко мне силу.

Я замираю и потрясённо гляжу на неё. А Самойлова сидит и усмехается.

— Андрей, — голосом, которым можно и камни дробить, окликает меня Фадеев, — я не ослышался?

С трудом оторвав ошеломлённый взгляд от подлой Красной Шапочки, поворачиваюсь.

— А что вы думаете на мой счёт? — Мне правда интересно, что Фадеев обо мне думает.

— Не знаю, меня там с вами не было, — ворчит Дядьсаша. Впрочем, на тебя это как-то не похоже, — признаётся он, но я вижу ужас в глубине его глаз. Итак, он всё-таки ей поверил — ей, а не мне. Смерив Фадеева горьким и едким взглядом, разворачиваюсь к Самойловой.

— «Силой», Ир? — Я невесело смеюсь. — Ты хоть представляешь себе, что я мог сделать с тобой, если бы применил силу?

У Иры хватает совести покраснеть и опустить глаза. Фадеев угрюмо вздыхает и снова трогает кончик носа. Обозрев эту пару, поднимаю руки вверх и три раза хлопаю в ладоши. Самойлова поднимает на меня задумчивый взгляд. Фадеев расправляет поникшие плечи.

— Ты что, Андрей? — не понимает он.

— Я? А я аплодирую победительнице конкурса «кто кого». Мои поздравления, Ира. Ты отлично всех «поимела»: и Дядьсашу, и Кейда. Впрочем, меня ты тоже поимела, как хотела. А теперь всё, с меня хватит… Александр Иванович, как заявление об уходе писать?

— Заявление? Ну, имя, отчество, фамилия, должность, прошу уволить меня по собственному желанию, — перечисляет Фадеев. — Нет, там надо ещё какую-то статью КЗОТ указывать, — вспоминает он. — В общем, у Даши шаблон где-то есть, возьми у неё. — Тут Фадеев собирается с мыслями, поднимает голову и вскидывает на меня изумлённые глаза: — Стоп, ты что это надумал? Какое ещё заявление?

— То самое, как вы и хотели, — сообщаю я и начинаю вставать. — Ладно, заканчивайте с Самойловой, а я пока напишу заявление, оперативника для Самойловой найду, а потом мы с вами обсудим ситуацию с Кейдом. Я сам с ним разберусь, на свой лад. И с этой хитроза… и с этой Эль тоже.

— Нет, ты ничего и ни с кем обсуждать не будешь, — вмешивается Ира. Потом кусает губы, явно что-то обдумывая.

— Тогда сама говори, — предлагаю я. Она молчит. Пожимаю плечами, иду к выходу из кабинета.

— Ну, в общем, Кейд — он сводный брат Эль, — мямлит Самойлова.

Оборачиваюсь:

— Продолжай.

— Ну, их с Эль много лет опекала одна… женщина, которая, очевидно, была сестрой моей матери, о чём я узнала от Эль. Узнала случайно и несколько лет назад… Еще у Кейда есть дочь, её зовут Ева, и это я устроила Еву в «НОРДСТРЭМ» под бок… к Мите. На этой почве у Кейда с Эль и возникло недопонимание, и Кейд решил, что я играю против него. Ничего не сказав Эль, он нанял вас. А вчера Эль ему всё рассказала, и в ближайшее время Даниэль приедет в Москву, чтобы закрыть контракт с вами и выплатить неустойку. Сейчас приехать не может: его приёмный отец умер. Вот и всё.

Мы переглядываемся с Фадеевым. Потом смотрим на Самойлову.

— Откуда Эль знает про то, что у твоей матери была сестра? — спрашивает Дядьсаша. А я открываю дверь. Я очень хочу выйти отсюда, лишь бы их больше не видеть.

— Андрей, подожди, — моментально окликает меня Самойлова.

Оборачиваюсь к ней:

— Подождать? А зачем, Ира? Нам с тобой больше не о чем разговаривать. Что касается моего вопроса к Александру Ивановичу, то мы решим его отдельно, без тебя. Так что заканчивай свою беседу с Дядьсашей, а перед уходом скажешь Даше, чтобы позвала меня.

— Вообще-то я тебе кое-что должна, — повышает голос Самойлова.

— Что, курицу на обед? — От злости я уже начинаю паясничать. — Прости, солнышко, но сегодня никак не смогу. На меня большая очередь из клиенток. Пока всех уважишь…

— Ой, да перестань ты, — Самойлова хмурится. — Вообще-то я имела в виду те два своих обещания.

— Забудь. Я уже понял, что ты их выполнять не собираешься.

— И тем не менее своё первое обещание я сдержала, оставив тебе номер своего мобильного. Разве нет? — резонно напоминает Ира. — А вот что касается второго своего обещания, то я хочу кое-что выяснить. Ты явно хотел меня для чего-то использовать. Скажи, для чего?

— Не твоё дело.

— Нет, моё, — Самойлова вытягивается стрункой. — Несмотря на то, что в благородные порывы моей души ты никогда не верил, я тебя сейчас очень сильно удивлю… Итак, для чего ты просил меня не играть против тебя?

Я раздражённо убираю волосы, падающие на лоб.

— Самойлова, я пленных не беру, — напоминаю я.

— А мы не на войне с тобой, Андрюша. Мы с тобой партнёры, как ты вчера изволил выразиться. И вот что я думаю, партнёр: ты собирался использовать меня против дяди Саши. Я права?

Поражённый, я застываю. Оценив на моём лице плоды своей творческой мысли, Ира мрачно усмехается и поворачивается к Фадееву.

— Дядя Саша, я выиграла наш с вами спор, тот, что был тогда в ресторане, помните? — безапелляционно заявляет Самойлова. — Вы должны были найти меня в социальных сетях, но меня нашли не вы, а Исаев. Получается, что я выиграла у вас, а Андрей — у меня. Откровенно говоря, под ником «Маркетолог» я была не одна. Точнее, Маркетологом были я и Эль. Но если вы считаете, что в нашем с вами споре, дядя Саша, выиграла я, а не вы, то я хочу получить свой выигрыш.

Не раздумывая, Фадеев с готовностью кивает:

— Хорошо. Что ты хочешь, детка?

— Мою голову, что же ещё, — подаю я голос.

— Я хочу, — игнорирует меня Самойлова, — чтобы вы, дядя Саша, дали Андрею то, что ему нужно от вас. Он сам признался, что вы запрещали ему меня трогать. Зная ваши с ним отношения и видя то, как вы друг друга «читаете», я могу предположить следующее: Андрей взялся следить за мной только потому, что вы просили его об этом. А ещё он почему-то хотел насолить вам. К оправданию Исаева, я могу сказать, что Андрей оставался до последнего верен вам, а не мне… А ко мне он до последней секунды не хотел прикасаться… А если уж совсем откровенно говорить, то у нас с ним вообще ничего бы вчера не было, если бы я Андрея не спровоцировала. По сути, это я его «ломала», а не он меня. — Ира грустно улыбается при виде моего потрясения. — Дядя Саша, пообещайте мне, что поможете Андрею. Дайте ему то или скажите ему то, что он так хочет получить или узнать от вас. Ну, только если это не будет угрожать вашей жизни, безопасности и спокойствию всего мира.

— Хорошо, я сделаю так, как ты хочешь, — ласково отвечает Александр Иванович, и потом, чуть помедлив: — Ирочка, деточка, прости меня. Поверь, я не хотел обидеть тебя или сделать что-то, чтобы тебе больно. Просто жизнь — сложная штука. И однажды я дал твоей матери обещание защищать тебя любой ценой.

— Ну, что ж теперь поделать? — Самойлова коротко вздыхает и плавно встает. — У моей мамы было много секретов. Про то, что у мамы была сестра, Эль, кстати, узнала случайно: я показала ей могилу матери, ну, а дальнейшее можете себе представить… А вы, дядя Саша, пожалуйста, запомните одну вещь: Митя очень вас любит. Правда, любит — я знаю. Так что не бойтесь его потерять из-за меня. Но на будущее, пожалуйста, учтите: я давно уже выросла и предпочитаю разбираться со своей жизнью сама. Кстати, ваш любимый Андрей точно такой же.

Ира берёт рюкзак, встаёт со стула. Я отхожу от двери и разворачиваюсь к окну.

— До свидания, — слышу я и чувствую её взгляд, скользнувший мне на спину.

— Ага, Ир, до скорого, — кидаю я в воздух.

— До свидания, детка, — Фадеев вежливо прощается с Самойловой за нас двоих. Хлопает дверь. А я задумчиво достаю сигареты. Постукивая фильтром о ладонь, я думаю о том, что только что получил совершенный, по-настоящему идеальный урок женской низости и благородства.».

@

6 апреля 2015 года, вторник, вторая половина дня.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №7.

« — Скажи, Андрей, а ты не читал роман «Фонтаны рая» Артура Кларка? — доносится до меня задумчивый голос Дядьсаши. Я нехотя оборачиваюсь к Симбаду. Приваливаюсь бедром к подоконнику, отправляю в пачку так и не зажжённую сигарету и иронично смотрю на него:

— То есть сейчас самое время это выяснить, да?

— Ага, не читал… А зря, хорошая книга, — Фадеев грустно вздыхает. — Знаешь, один из героев этого романа сказал: «Мне всегда хотелось знать, что будет, если неотразимая сила столкнётся с несокрушимой преградой».

— Ну и как, увидели? Понравилось? — хмыкнул я.

— Увидел. Не понравилось: вы с Ирой убиваете друг друга. Не хочешь пойти за ней прямо сейчас и извиниться, а? — предлагает Симбад. Я отрицательно качаю головой:

— Нет, не хочу.

— А — почему?

— А в этом нет никакого смысла. — Ловлю его вопросительный и неприязненный взгляд. — Видите ли, Александр Иванович, ваша Самойлова сейчас на ресепшен у Даши сидит или на парковке внизу утюжит: она меня дожидается. Просто Самойлову до смерти занимает один вопрос.

— Какой?

— А она хочет узнать, почему я пришёл за ней вчера. А вас этот вопрос не занимает?

— Ну, вообще-то ты мои распоряжения выполнял, — разводит руками Симбад. — Только я одного понять не могу, почему ты нарушил данное тобой слово? Я просил тебя её не трогать, а ты…

— А я сейчас вам это объясню, — перебиваю я, опускаю руку в карман, иду к столу и кладу капсулу перед Симбадом. Да, это та самая злополучная капсула с надписью «СИМБАД Альфа».

— Откуда это у тебя, Андрей? — Фадеев смертельно бледнеет и тянется к капсуле трясущимися пальцами.

— А у меня не только это. У меня еще и записка ваша есть. Полный боекомплект, — желчно говорю я и бросаю на стол записку. Пока Фадеев медленно разворачивает её, я цитирую ему текст, отпечатанный на машинке и выученный мной наизусть:

«С.И., я обещаю, что избавлюсь от того, кто встал на нашем пути, и всё снова будет, как прежде. Пожалуйста, помни о любви, которая есть, и береги нашу тайну.

Сентябрь 1982 года. «Симбад Альфа»».

Кажется, сейчас Фадееву трудно дышать. Смотрю на него с отвращением.

— Ты… так что ты хочешь узнать? — Фадеев медленно поднимает голову и вздрагивает, увидев выражение моих глаз. — Что с тобой, мальчик? — моргает Симбад.

— А я хочу узнать, вы один убивали моего отца, или моя мать тоже в этом участвовала?

— Что? — Александр Иванович ошеломленно распахивает глаза.

— Что слышали… Вы хоть понимаете, что я целый год не жил, а существовал? Я жить хочу — жить нормально, а не умирать каждый день, понимаете? — Меня слепит дикий, яростный гнев. Понимая, что я готов сорваться на крик или ударить его, беру себя в руки и сажусь напротив Симбада. — Скажите мне правду, и я уйду, — говорю я, — а вы будете жить так, как жили. Или — жить так, как весь год существовал я. Если, конечно, сможете. — Я зло смеюсь. Вру: сейчас мне невыносимо больно.

— Что… да ты что… Андрей, да ты с ума сошёл, — ахает Дядьсаша. — Причем тут твоя мама? Как тебе такое вообще в голову взбрело, мальчик мой?

Я подбираюсь на стуле.

— Значит, так. Для начала забыли, что я «ваш мальчик» или я могу не сдержаться и, простите, сильно врезать вам по лицу, — говорю я. — А теперь давайте упростим наш разговор. Начнем по порядку, как на суде. Итак, моё обвинение.

Пункт первый. Почти двадцать лет назад мой отец привёл вас в наш дом. Пока мой отец мотался по делам своей профессии, вы отирались возле моей матери. Но если свою сестру от вашего влияния я смог уберечь, то с матерью я этого сделать не сумел: вы буквально околдовали её. Моя маман ни разу не приняла без вас ни одного мало-мальски важного решения. Дальше вы и моя мать вместе проинформировали меня о том, что мой отец пропал без вести. И с тех самых пор вы самый желанный и самый частый гость в доме моей матери. С того момента, как исчез мой отец, вы окружили мою мать своим вязким вниманием. Все эти совместные вечера, все эти ваши культпоходы по театрам, паркам, изо дня в день, из года в год… они длились десятилетиями. Что, мотивы всё ещё не ясны? Так как это называется: убийство на почве ревности или же из-за рокового влечения к женщине? — Я склоняю голову к плечу и разглядываю Фадеева. — С учётом того, что записка написана почти тридцать лет назад, то такой долгий срок вашей любовной интрижки делает вам и моей уважаемой — точнее, неуважаемой — матери честь. Видимо, у вас с ней не банальный адюльтер, а что-то из разряда… как это… а, вот: «вечной любви, которая не проходит вечно», — издевательски комментирую я. — Ну что ж, преклоняюсь перед таким сильным чувством. А вообще-то, — и я барабаню пальцами, — если бы не эта записка, я бы и слова вам не сказал: мой отец давно умер и, в конце концов, моя мать, как и вы, имеет право на личную жизнь. Но если папа был той самой помехой, которая встала на вашем пути и которую вы устранили, то это качественно меняет всю картину.

Фадеев смотрит на меня с непроницаемым выражением.

— А почему ты решил, что твоя мама была со мной заодно? — спрашивает он ровным, ничего не выражающим голосом.

— А очень просто. На это у меня есть пункт второй обвинения. Итак, кто «адресант»? Кому вы написали записку? Я нашёл эту капсулу с письмом среди документов матери. Спрашивается, зачем моей матери хранить какую-то капсулу? Ответ элементарный: записку писали ей, этой С. И. А «С.И.» — это Светлана Исаева.

— Ну-ну, продолжай, — Фадеев поощряет меня.

— Без «ну-ну». Итак, пункт третий, последний. Так кто такой этот Симбад? Кто у нас автор записки? — Я беру в руки клочок бумаги и демонстративно верчу его в пальцах, даже рассматриваю подпись. — Отлично, тут сказано, что записку написал некий «Симбад Альфа». Казалось бы, а вы-то тут причем? Но ваша электронная почта начинается со слова «SIMBAD». И вы — полноправный хозяин «Альфы» … Ну, а теперь выводы, — я наклоняюсь к Фадееву и смотрю ему прямо в глаза. — Итак, Александр Иванович, записка написана в восемьдесят втором, когда по идее моя маман и вы ещё не были знакомы. Это означает, что интрига плелась много лет. Улики указывают на вас и на мою мать. А теперь я хочу получить ответ на свой главный вопрос: кто из вас это сделал? Кто довёл до самоубийства моего отца? Ну, быстро и конкретно!

— А знаешь, ты бездарно использовал помощь Иры, Андрей, — голосом сухим, как осенняя листва, отвечает Фадеев.

— Собираетесь отмолчаться, сославшись на неточность вопроса? — холодно осведомился я.

— Нет, почему же? Я выполню обещание, которое я дал Ире. Но тебе бы следовало задать мне другой вопрос.

— Какой? Как именно вы избавились от папы?

— Нет, мальчик. Тебе бы следовало спросить у меня, кто такой этот «С.И.», и кем была ему «Симбад Альфа».

— Хорошо. Предположим, я задал этот вопрос и.… что? — Я вздрогнул, точно на меня вылили ушат ледяной воды. — Повторите еще раз: кем «был» С.И., и кем «была» ему «эта» «Симбад Альфа»? Что всё это значит?

Фадеев минуту думает, потом делает движение к сейфу, где, как я знаю, у него хранится именной «люгер». Но я даже позы не изменил.

— Если вы собираетесь пристрелить меня, то милости прошу, — дружелюбно предлагаю я. — Только на вопрос мне сначала ответьте. И Самойлову снизу прогоните, а то она просто так не уйдёт.

Фадеев неприязненно косится на меня и открывает сейф. Я в ответ демонстративно раскинулся на стуле. Хочет — пусть стреляет, мне всё равно. Но, порывшись в недрах сейфового хранилища, Фадеев вытянул и бережно положил на стол старую выцветшую чёрно-белую фотографию, которой, наверное, было лет двести.

— Это что? — без особого интереса спрашиваю я.

— Смотри сам. — Фадеев тяжело встает из-за стола и медленно отходит к окну, а я пальцем подтягиваю к себе фотографию. Увидев то, что было на ней изображено, я замираю и меня буквально вдавливает в стул: моё небо рухнуло, потому что с карточки, потрескавшейся от времени, на меня смотрит папа.

Мой отец… Таким он был, вероятно, когда ему было лет двадцать — двадцать пять. Мой отец улыбается. Он смотрит на меня так, как я ещё помню, и у меня сжимается сердце. Рядом с отцом стоит Фадеев, каким я никогда не видел его и не знал: Дядьсаша очень молод и очень счастлив. Фадеев смотрит искренне, так, как будто на земле умерли ложь, смерть и предательство. А между отцом и Фадеевым стоит и улыбается мне одетая в офицерскую форму советского образца Ира Самойлова. Я закрыл глаза и снова открыл.

— Андрей, это не Ира, — слышу я голос Фадеева. Я оглядываюсь на него. Оказывается, все это время Фадеев наблюдал за мной. — Это Лилия… Лили, её мама. Просто Ира очень похожа на неё. А рядом с Лили стоит твой отец, тот самый «С.И.» — Сергей Исаев, твой отец, будущий подполковник КГБ СССР… «С.И.» — Лили всегда его так называла. Кстати, Ира тоже любит использовать инициалы. Никогда этого не замечал?

«„ИА, доброе утро“. ИА… Я — осёл.»

Я сглатываю.

— Что всё это значит?

— Переверни фотографию, — предлагает Фадеев, и я подчиняюсь. На обороте карточки написано аккуратным почерком — тем самым, что и записка, которую я нашёл в капсуле:

««Ф.А. и С.И. от LF.

Всегда ваша — «Симбад Альфа».

15 марта 1982 года».

Осмысливая увиденное, я почувствовал тошноту. Еще бы: эта фотография снята за месяц до того, как умер отец Иры, и за год до того, как эту женщину, подписавшуюся «Симбад Альфа», жестоко изнасиловали, а после убили…

— Так, подождите, — я тру лоб. — Вы что же, хотите сказать, что у матери Иры был роман с моим отцом? — Боясь, что я услышу в ответ «да, был», я похолодел.

— Ничего подобного. — Фадеев «колет» меня глазами. — Андрей, брось свои дурацкие домыслы. Лили была замужем за отцом Иры. Лили умерла, защищая тех, кого она любила и за кого отвечала. Об этом и идёт речь в первой части записки. Просто перед тем, как встретиться с человеком, которого Лилия подозревала в двойной игре, она попросила меня обеспечить защиту её дет… в смысле, Иры. — Сказав это, Фадеев отворачивается от меня. — Как, когда и при каких обстоятельствах умерла Лили — это никого не касается, так что даже не смей обсуждать с Ирой то, что я тебе только что рассказал… Андрей, я тебе серьезно говорю: Ира ничего не знает о том, как умерли её родители. И она ничего не должна об этом знать. В противном случае, ты сам знаешь, что она сделает.

— Знаю. Она отправится искать убийцу.

— Вот именно. А я обещал её матери, что я буду охранять её — так же, как обещал твоему отцу воспитывать его сына. И, как видишь, мне это замечательно удалось, — Фадеев кривится и бросает на меня такой взгляд, от которого мне удавиться хочется.

— Ну, Самойлову вы защитили. А что до меня… А что во второй части записки? — всё-таки нашёлся я. Глядя на мои увёртки, Фадеев грустно усмехается.

— Да уж, нечего сказать: воспитал я тебя на славу, — Фадеев грустно и иронично качает головой. — Ну, а что касается второй части записки, то Лили имела в виду одну старую историю… Ну, в общем, так: у твоего отца есть дочь.

— Знаю. Про Диану мне можете ничего не рассказывать.

— Да нет, Андрей. Речь идёт не о Диане. Диана тут совершенно не причём, — Фадеев судорожно вздыхает. — Видишь ли, незадолго до того, как твой отец встретил твою мать, у него был краткий, но довольно бурный роман с одной женщиной. Речь в записке Лили идёт именно об этой любви, и о девочке, которая родилась от той связи. — Фадеев перехватывает мой потрясённый взгляд. — Успокойся, это произошло задолго до того, как твой отец и твоя мать поженились. Просто ты не первый, а — второй ребёнок своего отца. Заботу о той женщине и о её ребёнке взяла на себя Лилия… Что стало с девочкой, которую родила та женщина, я не знаю. Лили умела хранить тайны до конца.

— А эта… моя так называемая сестра жива? — Я совершенно сбит с толку.

— Не знаю.

— А — где она живет?

— Прости, Андрей, но я уже сказал: я действительно ничего о ней не знаю. Если бы знал, то сказал. Но я не знаю.

— Понятно… Скажите, а вы хотя бы имя её знаете?

— Ну, твой отец говорил мне, что при рождении девочку назвали звездным именем. Её мать была из Басконии. А имя придумала мама Иры, потому что… ну потому что мы вчетвером: он, я, Лили и Игорь, отец Иры, в юности увлекались картами звёздного неба.

— А почему вы раньше мне ничего не рассказывали? — Я закусил губу.

— Ну, потому что инстинкт любого родителя велит ему любой ценой защищать своих детей. И потому что так хотела твоя мать, ради твоего же спокойствия. И я вынужден был пойти ей навстречу, ведь решать было ей, а не мне.

Теперь мы оба молчим.

Фадеев смотрит в окно, а я растерянно кручу в пальцах фотографию. И тут в мою голову приходит одна мысль.

— Так, подождите-ка, — начинаю я, — что означает это странное слово «СИМБАД»?

— Мог бы и сам в интернете посмотреть. Тоже мне, сыщик, — справедливо ворчит Фадеев. — Это же база данных астрономических объектов, лежащих за пределами Солнечной системы. База SIMBAD была создана в семьдесят втором году. Поддерживается Центром астрономических данных в Страсбурге.

— Так-так, — начинаю я выстраивать свою логическую цепочку. — Значит, «SIMBAD» — это база звёздных объектов… А «альфой» называют самую яркую звезду в созвездии… Дядьсаша, а кто такой «Омега»? — Я вскидываю я на него глаза. Да, я имею в виду дело, заведённое Интерполом для поиска брата Иры.

— «Омега» — это обозначение некоторых звёзд в созвездиях и туманностях, — не моргнув глазом, отвечает Фадеев.

— Нет, не то. — Я упрямо качаю головой. — Вы меня не путайте. Всё, что вы сейчас мне рассказали, действительно крутится вокруг звёзд, но к звёздам не имеет ни малейшего отношения. Скорей уж, здесь всё выстроено по одному принципу: именно так строят шифры или систему кода, например… Код… Так, подождите. Ваше воинское звание, как я помню, полковник КГБ? И вы дружили с моим отцом и знали мать и отца Иры? «Симбад Альфа» — это же не просто ваш имейл, а подпись в записке, оставленной Лилией Файом. На фотографии Лилия одета в форму офицера. Из чего я делаю вывод, что вы… вы же все вместе служили, да? И это означает, что «Симбад Альфа» — это «позывной» Лилии? А «позывные» … Да так же в разведке принято! — И тут меня осеняет: — Лилия Файом погибла при исполнении задания, да? И мой отец тоже погиб, когда выполнял задание? Ведь отец не был «силовиком» и не был в горячих точках, как говорили мне вы… Он же… он же тоже был разведчиком, как вы и мать Иры? Вы поэтому были вынуждены лгать мне и Самойловой, да? И моя мама тоже лгала мне поэтому?

Фадеев бледнеет.

— Ну всё, хватит, Андрей, — обрывает он меня. Но меня уже не остановить: я вплотную подошел к разгадке.

— Одну минуту, пожалуйста, дайте… Итак, вы назвали агентство «Альфа». Ваш имейл — «Симбад». И если «Симбад Альфа» — это «позывной» Лилии, то это означает… — и тут я впиваюсь глазами в лицо Фадеева, — то это означает, что вы назвали агентство в честь матери Иры. Да? И ещё: вы сказали, что должны были защитить детей Лилии…

— Андрей, остановись. Я просто оговорился.

— Нет, вы не оговорились, Дядьсаша. Вы просто поздно спохватились, а потом сделали вид, что вы оговорились. Вы дружили с моим отцом и хорошо знали родителей Иры. И вы наверняка были в курсе, что у Иры могли быть брат или сестра. Предположим, что у Самойловой был именно брат. Так кто такой «Симбад Омега»? — отбросив всякие игры, уже в лоб спрашиваю я.

— Андрей, кто тебе всё это рассказал? Откуда ты всё это знаешь? — хрипло спрашивает Фадеев и делает решительный шаг ко мне.

— Никто не сказал. Я сам догадался. — Но я вру: я не могу рассказать Фадееву про Интерпол и про дело №107, потому что у меня договор о неразглашении.

— Ага, понятно… «Догадался» он… Андрей, а куда ты у нас постоянно ездишь, когда берёшь отпуск? Только не уверяй меня, что ты по девочкам таскаешься, я все равно тебе не поверю, ты у нас не из этих сопливых ходоков. И какой, кстати сказать, у тебя IQ? — прищуривается Дядьсаша.

— А причем тут…? Ну, сто шестьдесят, как у Билла Гейтса. А что?

— — А ничего. Оно и видно. Больно там у вас в Интерполе все умные, — ворчит Фадеев. —Ладно, не переживай, не выдам я твою тайну, — насмешливо добавляет он, увидев моё безмятежное лицо. — Просто, когда ты в Интерпол своё резюме послал, мне по старой памяти из МВД позвонили и попросили дать на тебя рекомендацию… и я дал. Просто понял, почему ты сделал выбор в пользу Интерпола.

— А вы…

— А я, — отрезал Дядьсаша, — в следующий раз оперативников на работу буду брать с IQ не больше, чем у Барака Обамы. У него на твоём фоне всего сто двадцать, — иронизирует Дядьсаша. Потом уже серьезно добавляет: — В общем, так, Андрей. Свои секреты о том, кто ты и где ты у нас еще работаешь, оставь при себе. Обещаю, я ни с кем и никогда их не касался и касаться не буду… А что до нашего с тобой разговора, то я обещал ответить на один твой вопрос, и я ответил на него. А больше мне сказать тебе ничего, кроме одного: какие отношения связывают меня и твою маму, Свету.

Фадеев делает три шага вдоль окна. Потом останавливается и смотрит на меня. Я вижу на его лице мучительную борьбу.

— Можете ничего не рассказывать. Вы не убивали отца. — Сейчас я в этом уверен.

— Да нет, я скажу. — Умный, выдержанный и властный Фадеев останавливается напротив меня. И я только сейчас замечаю, что у него самые упрямые зелёные глаза, какие я только видел на свете. — Твой отец — ты уж прости меня за откровенность, Андрей — никогда по-настоящему не любил твою мать, — начинает Александр Иванович. Слова он произносит медленно, но безжалостно. — Да, твой отец дружил с ней, он доверял ей и даже был в неё влюблен. Света родила твоему отцу двух чудесных детей, тебя и Диану. Но твоя мать, к сожалению, всегда знала: сердце Серёжи никогда по-настоящему не принадлежало ей. К чести Светы, она приняла это.

Теперь, что касается меня. Увы, как и твой отец, я тоже любил. Но в отличие от него, я не нашёл счастья в браке. И я предпочёл развестись. Тогда мне казалось, что для Мити так будет лучше, нежели видеть скандалы, которые мне постоянно закатывала его мать. Но Митя меня не понял, и я практически потерял своего сына. Я умирал от одиночества, пока твой отец не познакомил меня со своей семьей. Сергей считал, что мы со Светой подружимся. И он был прав. Так я и Света стали союзом двух неприкаянных душ, невостребованных теми, кого они любили… Мне всё равно, поверишь ли ты мне или нет, — вздыхает Александр Иванович, — но женщина и мужчина общаются вот так, как я с твоей матерью, на равных и по-дружески много лет, только в двух случаях: когда один из них любит другого, или же если они никогда не любили друг друга…

Твоя мать всегда принадлежала только твоему отцу. Именно эта любовь и держала их брак до самой последней секунды. Вот почему Света до сих пор верно хранит всё, что имеет отношение к Серёже. Видимо, так эта злосчастная капсула и попала к ней. Представляю, как она переживала, прочитав это письмо, бедная, несчастная девочка… Она о многом догадывалась: у твоей матери очень чистая душа. И твоя мама знала, что у нас с твоим отцом была на двоих одна тайна. — Фадеев на минуту замолкает. — Дело в том, что… в общем, твой отец и я — мы оба были благословлены и прокляты любить одну и ту же женщину. Она была удивительной. Она была прекраснее всех. Она была лучше всех… Увы, её давно уже нет на свете, эта женщина давно уже прах и пепел — но для меня забыть о ней невозможно… Твой отец и я — мы вместе пережили её смерть. Если ты понимаешь, о чём я говорю, то ты поймёшь и другое: я никогда бы не предал твоего отца, потому что женщина, которую любили мы, умерла для того, чтобы я и Сергей жили. По крайней мере, я это сделал точно… Ради тебя, ради Иры, ради Мити — ради наших детей я не ушел на задание, с которого не возвращаются… Вот тебе и вся правда, мальчик. — Фадеев тяжело садится за стол, забирает у меня фотографию, капсулу и записку и аккуратно отправляет всё это в свой сейф. Потом окидывает меня задумчивым взглядом.

— А теперь вот что… Помнится, у тебя есть ещё десять дней от отпуска? Так вот, потрать их на себя. Только не мотайся по делам Интерпола, а просто сядь и подумай, как ты собираешься дальше жить… Откровенно говоря, я совершенно не в восторге от того, что с тобой стало, но в этом, увы, есть и моя вина. Я и раньше замечал, что тебе не нравится то, что я дружу с твоей матерью. Но я ждал, когда ты сам придёшь ко мне с этим… и, как видишь, я дождался. — Фадеев хмыкает, а я опускаю голову. — Андрей, — зовёт меня Дядьсаша, — в тебе действительно много хорошего, но в твоём сердце что-то однажды умерло. Может быть, это связано со смертью девочки, которую ты не успел спасти. А может, это случилось намного раньше… Я не знаю — не могу прочитать всего, что творится в твоей душе, но, я прошу тебя: пожалуйста, верни себе себя… Мать Иры любила повторять одну фразу: «У нас у всех свои звёзды. Вопрос только в том, как их найти и какой путь мы к ним выбираем» … Так что попробуй найти свою звезду, а через десять дней приходи сюда, потому что здесь твой настоящий дом и здесь тебе всегда будут рады.

Дядьсаша замолкает, а в моём сознании разом пробегают тысяча мыслей. У меня гора с плеч свалилась, и в то же время я корчусь от стыда, поняв, насколько история, придуманная мной год назад, отличается от того, что я только что услышал. А ещё я думаю о том, что Ира сделала мне воистину царский подарок: только благодаря ей я получил ключ к тайне смерти отца. Но если бы я действовал, руководствуясь разумом, а не эмоциями — если бы я просчитал все варианты решений наперед, как умел, — то я бы лучше воспользовался её помощью. Я мог бы задать Фадееву один-единственный, самый верный вопрос: что знает он об исчезновении брата Иры? Но Фадеев уже выполнил своё обещание, и ничего больше не скажет мне… Ну что ж, теперь я буду вынужден сам искать ответы на свои вопросы. И я справлюсь, потому что поиск людей — это не самое сложное в моей жизни…

— …нужно, Андрей?

Я так глубоко погрузился в собственные мысли, что даже не услышал, о чем спрашивал меня Дядьсаша.

— Простите, что? — Я поднимаю голову.

— Я спрашивал: тебе ещё что-то от меня нужно? — терпеливо повторяет Фадеев.

— Да, — говорю я.

— Хорошо. Что?

— Я хочу, чтобы вы больше никому в ближайшее время не поручали слежку за Ирой. Я хочу, чтобы вы лично присматривали за ней, пока я буду искать Эль и этого её Кейда, — говорю я. — Потому что меня не оставляет мысль, что что-то в этом деле не так, как Самойлова тут излагала. Нет, я не считаю, что она лжёт, — поправляюсь я, замечая взгляд Фадеева, — просто Ира может не знать всех фактов, или же она по доброте душевной покрывает Кейда… Вероятно, выяснение этого вопроса займёт у меня дней десять. Возможно, мне придется уехать из Москвы… Вы сможете помочь мне? — Фадеев молча кивает. Он внимательно смотрит на меня, и я продолжаю: — В машине Иры и в её iPhone есть «жучки». Сегодня вечером зарядка на них закончится. Трекер в её машине я заменю — я знаю, я видел, где стоит её автомобиль. А вот с телефоном мне будет сложно справиться, и вам придётся взять это на себя… Но сначала поступим так, — и с этими словами я достаю и выкладываю на стол Фадеева своё свидетельство детектива, лицензию на оружие и постоянный пропуск в «Альфу». — Считайте, что с этого дня я больше у вас не работаю. Так будет проще.

«И я вас не подставлю.»

— Так-так, — Фадеев смотрит на меня с непередаваемым выражением, точно я — такой единственный на земле. — Что, Андрей, заниматься любовью с женщиной легко, а вот любить её сложно? — Фадеев хмыкает, а я не знаю, куда глаза девать.

— Откуда вы…? — бормочу я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— А из собственного опыта, — Фадеев усмехается. — Я только одного не понял, почему ты так жаждешь уйти из «Альфы»?

Признаваться в том, что я хотел сделать ещё полчаса назад, мне ужасно не хочется, но я набираю воздух в лёгкие и говорю, глядя прямо в его глаза:

— Потому что сегодня я пришёл к вам, чтобы вас убить. Неужели вы этого так и не поняли?

— Ты хотел… убить меня? — Фадеев удивлённо тянет слова. — Так почему ты меня сразу не убил, а целый год мучился? — Теперь в его голосе любопытство.

— Ну, я искал способ, как ударить вас побольней, — неохотно признаюсь я. — Поэтому я Ирой и.… воспользовался.

— Так это не убийство, а месть, Андрей. Я-то спросил, почему ты меня не убил? — Фадеев прищуривается.

— Я… я не знаю. — Я даже растерялся от такого вопроса.

— Зато я знаю, — отрезал Фадеев. — Просто ты — не убийца.

— Вы так в этом уверены? — с горькой иронией спрашиваю я. Впрочем, сарказм у меня почему-то не получается.

— Уверен. И знаю это тоже исходя из собственного опыта. — Фадеев наклоняется ко мне. — Видишь ли, в чём дело: тот, кто планирует нанести смертельный удар, делает это сразу. А ты, мальчик, характером больше похож на свою маму, чем на отца. И похож гораздо больше, чем ты сам думаешь. — Фадеев вздыхает и смотрит на меня. — Ладно, иди. Я сберегу Иру, я тебе обещаю. А ты побереги себя. Если что-то понадобится, дай мне знать. Через десять дней мы увидимся?

Вопрос повисает в воздухе.

— Пожалуйста, простите меня, — вместо ответа говорю я. — За всё, что я вам сделал — пожалуйста, простите.

— Уже простил. Иди, Андрей. Делай то, что ты должен, и возвращайся.

«Нет, дядя Саша, больше я сюда не вернусь. Вы угадали: именно „Альфа“, а не Интерпол всегда была для меня домом. Но я не смогу вернуться сюда, потому что не смогу смотреть вам в глаза после того, что я вам сделал…»

Но я просто киваю и иду к выходу. Оборачиваюсь я уже на пороге и в последний раз вижу Александра Ивановича. Фадеев стоит спиной ко мне и, засунув руки в карманы, пристально смотрит в окно. Я не знаю, что он там видит, но мне кажется, что мыслями он сейчас где-то очень далеко — например, там, где много лет назад встретились солнце Александрии, московский дождь и синее английское небо.».

@

6 апреля 2015 года, вторник, вторая половина дня.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №8.

«Я забираю с ресепшен свой рюкзак. На прощанье киваю Даше.

— Ну, что там? Что с моим Александром Ивановичем? — нетерпеливо спрашивает Даша, невольно выдавая свою тайну, которую давным-давно понял я, потому что это очень простая тайна. Эта двадцатипятилетняя, наивная и хорошая девочка однажды взяла и насмерть влюбилась в нашего Александра Ивановича. А Фадеев, при всех своих сединах и своём хвалёном жизненном опыте так и не сумел заметить её пронзительно-голубых глаз, смотревших на него с нежностью.

— Даш, ты к Александру Ивановичу попробуй хотя бы минут двадцать никого не пускать, хорошо? — прошу я Дашу. — И вообще, приглядывай за ним, Манипенни.

— Естественно. — Смешная и трогательная Даша выпрямляется, как бравый рыцарь в седле. Нос у неё заостряется, точно копье, а простоватое лицо становится непреклонным.

«Ну, всё: теперь дядя Саша точно в надёжных руках», — думаю я и выхожу из офиса. Сбежав по лестнице, толкаю тяжёлую дверь, которая неохотно выпускает меня на улицу. А я подставляю солнцу лицо. Но мне очень хочется, чтобы сейчас пошёл дождь, а ещё лучше — ливень. Потом я опускаю глаза и вижу Иру. Как ни в чём не бывало, Красная Шапочка сидит верхом на седле моего «BMW», и, безмятежно покуривая, читает какую-то книгу. Рядом с Ирой, кидая на неё похотливые взгляды, катается Колобок и никак не может до неё докатиться. Игнорируя Колобка, я подхожу к Ире.

— Ну привет ещё раз, партнёр, — говорю я, рассматривая название на обложке книги. «„Театр“, Сомерсет Моэм… Так я и знал!», — я даже фыркнул. Самойлова тут же закрыла книгу и выжидательно посмотрела на меня.

— Ир, а почему ты постоянно грубишь нашему оперативному составу?

— В смысле? — Самойлова аккуратно убирает роман в свой рюкзак. Колобок немедленно вострит уши.

— Ну, тут все на тебя жалуются, — продолжаю я.

— За что это? — ещё больше удивляется Ира.

— Как это за что? Ты же всем тут факи раздаёшь. Ну, чего молчишь-то? Давай, отвечай, богиня.

Ира смущённо улыбается и отводит от меня глаза. А я стою к ней так близко, что чувствую аромат тиаре, льющийся от её согретых солнцем волос. И мне очень хочется взять Иру за плечи и прижать к себе, чтобы больше никогда не отпускать её. Но я ничего не делаю: просто стою и смотрю на неё.

— Андрей, вот скажи, тебе не надоело остроумно отвечать на вопросы о твоём шраме?

— Надоело, а что?

— Вот и мне на комментарии про мои глаза, ноги и прочие части тела остроумно отвечать надоело…

Услышав это, Колобок тут же делает индифферентное лицо и немедленно от нас отходит. Я фыркаю, наблюдая за тем, как ловко в очередной раз Ира расправилась с неугодным поклонником.

— Ир…?

— Что?

— А ты линзы носи. Или ноги укороти, — советую я, надеясь, что она никогда так не поступит.

— Насчёт ног я подумаю, — Ира преувеличенно-серьёзно кивает, — а вот с линзами беда: у меня от них глаза болят. К тому же после первого акта Марлезонского балета всегда наступает вторая часть.

— Это какая же?

— А такая: меня спрашивают, почему я с такими глазами линзы ношу?

— Смешно, — я протягиваю Ире руку.

— Ага, прямо обхохочешься, — грустно соглашается она, берёт мою ладонь и спрыгивает с седла байка на асфальт. Делает невольное движение ко мне, но я отстраняюсь и указываю женщине на ближайший к парковке «Альфы» дворик с детской площадкой, окружённой старыми тополями:

— Ладно, пойдём, погуляем, партнёр. И заодно поболтаем с тобой. У тебя же вопросы ко мне остались?

— Остались, — соглашается она.

— Тогда рюкзак свой давай.

— На, — и Ира протягивает мне свою сумку. Её ладонь снова тянется к моей руке. Я знаю: Ира хочет переплести наши пальцы. Но я снова делаю вид, что не замечаю этого. Самойлова украдкой вздыхает и суёт руки в карманы брюк. А я вешаю на плечо её сумку. Поворачиваюсь, и замечаю Колобка, который не сводит с Иры жадных глаз. Совершенно по-хулигански, из-за спины показываю Колобку фак, и ошарашенный Коля Лобов подпрыгивает на месте. Не замечая моей диверсии, Ира идёт вперед. Я провожаю её во двор, где мы вдвоём уютно усаживаемся на одну скамейку.

Сидим на детской площадке и молчим. Я размышляю о том, что мне нужно до конца объясниться с ней. Ира нарушает наше молчание первой:

— Ну и как всё с дядей Сашей прошло?

— Фигово прошло. У меня — спасибо моему папе Серёже — есть где-то неизвестная мне старшая сестра, — говорю я, разглядывая омерзительный тополь неподалёку.

— Тебе везёт, — подумав, говорит Ира. — А вот у меня никого нет.

— Да уж, мне очень «везёт», — «соглашаюсь» я. — Мой отец, судя по всему, был большим молодцом: сначала сделал ребенка какой-то женщине. Потом бросил её и женился на моей матери. Маму он, как выясняется, тоже не любил.

«Мда. Насчёт моего характера мама была абсолютно права: в некоторых вещах я действительно очень похож на папу…»

— А как зовут твою сестру? — интересуется Ира. — Ну, только если это не секрет.

— Не секрет. Её зовут звезда по-баскски.

— Звезда? Ты так шутишь? — фыркает Ира.

— Вообще не шучу. Звезда по-баскски, это Изар. Как слышится, так и пишется. Отец учил меня этому языку, и.… огосподибожемой… — Я поворачиваюсь к Самойловой: — Ир, ты представляешь, первое слово, которому научил меня на баскском мой отец, было слово «звезда». — И я забарабанил пальцами по дереву скамейки.

— И-Изар? — удивляется Самойлова. — Но это ведь испанское имя?

— Да нет, звезда по-испански — Estrella, — отмахнулся я. Заметив её удивление, грозящее перерасти в шок, решил пояснить свою мысль. — Видишь ли, в испанском и баскском языке, как и в английском, имена часто обозначают какое-то событие, или объект, а фамилии привязываются к местности. Отец как-то говорил мне, что в юности мотался в командировку в Ирарагорри — это такая баскская местность, и там ему рассказали, что одно из наиболее распространенных женских имен в этой провинции — Изар, которое, в переводе на русский, действительно означает звезду. Ну, как «ae», как «astrum» — или как «stella» … «Stella» — это на латыни звезда, — развиваю я свою мысль. — Ну, как «Интерстеллар» — помнишь, фильм такой был? Интерстеллар означает «межзвёздный» … Ну, как альфа — самая яркая на небе звезда. Вот и «izar» — это тоже звезда. — Пытаясь понять, почему Ира «затормозила», я поворачиваюсь к ней и замолкаю сам, увидев её сузившиеся до острия иглы зрачки, которые быстро перебегают с моих пальцев на моё лицо.

— Ты что? — пугаюсь я. На всякий случай прекратил выбивать пальцами ритм и, как отец, сделал лицо безмятежным.

— Ничего, ничего… подожди, Андрей… подожди… Кажется, я поняла. Кажется, я знаю, почему у вас двоих эта одинаковая манера прятать растерянность и злость под маской безмятежности, — шепчет Красная Шапочка. — И откуда у вас эта ваша одинаковая привычка пальцами дробь выбивать, когда вы о чём-то задумались… Первый раз я заметила у неё такую гримаску и такой жест пару лет назад, ещё там, на собеседовании…

— Ир, да ты о чём? — Я ничего не понимаю.

— О чём? — в свою очередь удивляется Ира. — Не о чем, а о ком! Я о твоей сестре говорю, Исаев. Стелла — это же имя, которое образовано от твоего латинского «stella».

— Ир, — осторожно говорю я, — а причём тут моя Изар и какая-то Стелла, с которой у нас одинаковые привычки?

— Какая-то «Стелла»? Какая-то?.. Ну, ладно, Исаев, сейчас я тебе покажу твою сестру.

Не зная, чего мне ещё ожидать от Самойловой, я осторожно озираюсь. Перехватив мой взгляд, Ира хмыкает, и, как фокусник из шляпы, вытаскивает из кармана мобильный HTC One, после чего принимается загружать на телефон сайт какой-то компании. А я кошусь на телефон Иры. Вот так и открылась мне ещё одна тайна Самойловой… Получается, Ира в «Лейпциге» не пряталась от меня — просто у неё, как у каждого приличного специалиста, занимающегося разработкой Интернет-программ, было два мобильных, «заточенных» под две самые популярные операционные системы. Один, этот её iPhone — на iOS. А второй, HTC One — на Android…

— Что? — Ира толкает меня локтем.

— Ничего. На тебя любуюсь. — Отодвигаюсь и достаю из кармана куртки пачку сигарет.

— Не смей курить натощак, — Ира отбирает у меня пачку и суёт мне под нос свой мобильный. На дисплее — элегантный сайт английской компании «Кейд Девелопмент», открытый Ирой в разделе, где традиционно представлены основатели и руководители фирмы. В ряд, друг под другом, выстроилось несколько цветных фотографий женщин и мужчин. Открывает список цифровое изображение потрясающе красивой женщины с рыжими волосами, которую я видел рядом с Ирой в прошлый четверг на Ламбетском мосту. Подпись рядом с изображением гласит, что это Стелла Фокси Мессье Кейд, генеральный директор «Кейд Девелопмент». Я моргнул. Потом фыркнул.

— Самойлова, ты с ума сошла, — сообщаю я, возвращая телефон Ире. — Какое отношение эта твоя Эль имеет ко мне и к моему отцу?

— Ну, вообще-то, я-то как раз в порядке. Это ты у нас в шоке, Андрей… Понимаешь, в чём дело, — и Ира пытается прикурить сигарету, которую теперь отбираю у неё я. — В общем, ещё два года назад, когда я устраивалась на работу к Эль, меня не отпускала мысль: где-то я уже видела такую, как у неё, улыбку. Но Эль, к сожалению, редко улыбается, хотя улыбка у нее действительно потрясающая… как и у тебя. Но это ещё не все. Это ещё не все доказательства.

— А что, есть и другие подобные аргументы? — с иронией осведомился я.

— Есть. Стелла Фокси Мессье Кейд — или Эль — родилась в Колчестере, в Англии, в 1974 году и сейчас живёт в Лондоне. Ты говорил про звезду. Так вот, Фокси — это название межзвёздной туманности. А Мессье — это фамилия французского астронома, Шарля Мессье, который, кажется, жил в восемнадцатом веке был первым, кто составил каталог таких туманностей… Два имени ч Изар и Стелла, указывающие на звезду. И два названия, которые также указывают на звёзды. Кто-то придумал неплохой трюк, чтобы скрыть имя девочки, да?

— Ты… Ир, ты-то откуда всё это знаешь? — буквально выдыхаю я.

— А моя мама многое знала о звёздах и любила играть в шарады. Она и меня в детстве учила, — Ира беспечно отмахивается, а я холодею. — А ещё утром мне звонила Эль. Рассказала, что её Даниэль устроил на меня охоту. Просто Даниэль, он… в общем, я думаю, Эль не обидится, если я скажу тебе, что он — её муж… — Услышав это, я вообще цепенею. — Да нет, — неправильно оценив мою реакцию, Ира пытается утешить меня, — Эль и Даниэль не сводные брат и сестра, как все тут решили. Просто… ну, просто отец Эль не был ей родным. Он удочерил её… И у Эль было другое имя, как и у её матери. А при крещении то ли отец, то ли та, что крестила её, изменила имя на Стеллу… Приёмный отец всегда называл Стеллу Элли. А со временем Элли превратилась в Эль… Конечно, чтобы убедиться в том, что ты и Эль — родственники, тебе и ей ещё придётся сделать ДНК-тест. Но я думаю, что Эль — действительно твоя сестра, — Самойлова улыбается. — Андрей, у вас привычки и жесты одинаковые. И голос. Одни и те же ноты. И к тому же я в этом просто уверена. Просто я это чувствую… Просто ты — это я.

— Ир, — осторожно говорю я, закрывая сайт, — ты только не обижайся, но у тебя есть одна свойственная большинству знакомых мне женщин черта: ты подгоняешь факты под впечатления.

— Я тебе не большинство, — недовольно хмурится Ира.

— Большинство женщин именно так и говорит. — Я улыбаюсь краешком рта.

— Но я-то не такая.

— А вот так говорят все остальные…

В синем самолюбивом взгляде Самойловой мелькает молния. Я жду, когда Ира вцепится в меня, но, покусав губы, Красная Шапочка сменяет гнев на милость.

— Ладно, пусть так. Я потом с твоими женщинами разберусь, Андрей, — грозит мне Ира. — И кстати, насчет Эль: я думаю, тебя не просто так к ней потянуло.

— Когда это меня к Эль «тянуло»? — В свой черёд возмущаюсь я.

— А что, разве не её ты хотел склеить сначала? В прошлый четверг на Ламбетском мосту ты так на неё смотрел… — Я качаю головой и смеюсь. — Что, не так? — в глазах Иры появляется торжество.

— Ладно, Самойлова, давай и с этим разберёмся, — сдаюсь я. — Да, сначала я действительно хотел подойти к твоей Эль. Но это ты бросила мне под ноги свою помаду. То есть лак для волос. В общем, какую-то там свою косметику для головы, и я решил, что это ты меня пытаешься склеить.

— Ничего подобного, я в тебя ничем не кидала, — Ира возмущена до глубины души.

— Хорошо, это твой «Tom Ford» сам на меня упал с неба.

— Ах, так вот почему ты мне вчера целую лекцию о моём самомнении прочитал, — тянет Самойлова. — Ты что же, считал, что я тебя специально в четверг развела, да? Завела, чтобы поманить и бросить? — Ира ищет ответ в моих глазах и читает в них моё уверенное «да». — Андрей, нет! Вот клянусь тебе, чем угодно — нет! Я специально ничего не делала. Послушай, вернее, поверь мне: в тот четверг я тебя не подманивала. А красная помада действительно принадлежала Эль. Эль пыталась положить мне её в карман, потому что у неё в руках был мобильный. Ей Даниэль эсэмэску послал, и Эль впопыхах сунула мне помаду. А я нагнулась, потому что у меня шнурок развязался. Я присела, и «Tom Ford» от меня сбежал. Я хотела его вернуть, а ты…

— А я сделал всё, чтобы ты от меня не сбежала.

Ира смотрит на меня, я — на неё.

— А ты знаешь, о чём я сейчас думаю? — Она осторожно дотрагивается до моей руки. — Я, Андрей, думаю, что я бы с удовольствием посмотрела на вашу с Эль встречу, — Самойлова мечтательно зажмуривается. — Я думаю, что эта встреча могла бы произойти где-нибудь на Ламбетском мосту. Мне кажется, это было бы в духе «Двенадцатой ночи» Шекспира.

— Ага. «Пропавший Себастьян… Воскресшая Виола…», — я пропищал первую строчку и пробасил вторую. Потом смахнул воображаемые слёзы с глаз и сделал трагически-счастливое лицо, при виде которого Великий Бард (который, кстати, никогда не писал этих строчек) отвесил бы мне подзатыльник.

— Смешно, — Ира улыбается. — Кстати, а ты когда будешь Эль звонить?

— Не знаю.

— Не хочешь познакомиться с родственницей?

— А что, она мне уже родственница? — с издёвкой заключаю я.

— Ну, ты никогда не узнаешь наверняка, если собираешься и дальше игнорировать сам факт её существования… Но знаешь, что? Я всё же перешлю тебе контакты Эль. А ты мне пообещаешь, что ты ей позвонишь сегодня. Или — если, конечно, хочешь — то я подготовлю почву для вашего разговора с ней. Хочешь?

Смотрю на Иру:

— Самойлова, даже если я не хочу, ты же всё равно сделаешь всё, чтобы устроить наше знакомство. Ты же упрямая, да? … Хорошо, тогда я тебе обещаю, что я сегодня позвоню твоей Эль.

— Отлично. Ну так я на тебя надеюсь. — Самойлова открывает контактный блок и пересылает мне эсэмэсэкой координаты Эль, после чего прячет HTC в карман брюк. — А теперь… — многозначительно произносит она.

— Что «теперь»? — немедленно насторожился я.

— А теперь давай поговорим о наших с тобой отношениях. Для начала расскажи мне, что с тобой произошло? Ты, конечно, никогда не был хорошим мальчиком, но ты никогда не был таким, как сейчас. Что с тобой случилось, Андрей?

И я со всей отчётливостью понимаю: моё время быть с ней прошло. Оно закончилось. Оно просто вышло…

Я встаю и прислоняюсь спиной к уродливому тополю:

— Хочешь знать, почему я пришел за тобой вчера?

Ира с готовностью кивает, и я, глядя в самые синие, в самые искренние на свете глаза, честно ей рассказываю о том, как нашёл капсулу Симбада и почему связал найденное письмо с Фадеевым. Я поведал Самойловой обо всем, что я тогда передумал и выносил в себе. Исповедался перед ней, как прошлый год страшно меня изуродовал. Рассказал о том, как я не смог убить Фадеева и поэтому сначала решил подставить её, и что прошлой ночью я передумал использовать её в своей вендетте. Я признался Ире даже в том, как для собственной подстраховки, не зная, как далеко зайдёт мой разговор с Фадеевым, взял с неё слово не уходить от меня просто так и не играть против меня. Закончив свою исповедь, стою и жду, когда Ира пошлёт меня куда подальше или же уйдёт от меня сама. Но я снова с ней просчитался.

— Понятно… Жуткая пакость, конечно, — задумчиво произнесла Красная Шапочка и брезгливо поморщила носик. — Но ведь, если вдуматься, ты же в итоге выбрал меня, а не месть дяде Саше… — Не успеваю ничего возразить, как Ира вскинула на меня лучистый взгляд и задумчиво спросила: — Скажи, Андрей, а кем был этот самый «СИМБАД Альфа»?

— Прости, но этого я не могу тебе сказать.

Самойлова удивилась:

— Ты мне не доверяешь?

— Ир, не в этом дело. Просто это — не моя тайна.

Но, откровенно говоря, я мог бы нарушить слово, которое дал Фадееву. Но я не хотел, чтобы Ира начала искать убийцу своих родителей или же пустилась на розыски своего брата, которого, возможно, уже и в живых-то не было. Я не желал, чтобы Ира моталась между Карачи, Москвой и Александрией. Я был против того, чтобы она потеряла свой разум и покой, или чтобы она разрушила свою жизнь так, как это сделал я. Я был готов на всё, лишь бы эта женщина жила долго и счастливо… А ещё я подумал, что я, хитростью взявший её вчера, и Фадеев, всю жизнь лгавший ей, и Кейд, три дня назад объявивший на нее охоту — все мы, по сравнению с ней, мало чего стоим…

— Ну и что ты планируешь делать дальше, Андрей?

— Я не знаю. — Окинул взглядом пустынный и тихий московский двор, где сейчас решается наша судьба. — Знаешь, Ир, год назад мой привычный мир рухнул с треском. А сегодня его обломки ещё и погребли меня под собой. И теперь мне потребуется время, чтобы собрать себя заново… Знаешь, — и я ищу её понимающий взгляд, — у меня очень мало правил по жизни. Откровенно говоря, я вообще запреты не люблю. Но у людей должны быть какие-то условия… жизненные принципы, что ли… Кое-что обо мне ты узнала вчера. А что до моих убеждений, то последние два тебе будут не особо интересны, но первое моё правило звучит так: я не имею права быть вторым в том деле, которым я занимаюсь. Я никогда не забывал об этом законе, потому что быть вторым в моём деле означает поставить жизнь другого человека под удар. И я всегда был первым, всегда выигрывал… Ну, по крайней мере, так было до встречи с тобой. И теперь я должен снова стать самим собой. Но сначала я… Я хочу уехать.

— Куда? — Ира бледнеет, вытаскивает руки из карманов куртки и вцепляется в скамейку. — Андрей, куда?

«Куда бы мне себя отправить?.. А, вот, придумал: в Прагу.»

— В Чехию, в Прагу. Дней на десять исчезну из Москвы.

— И — что, прости за вопрос, у тебя там такого в Праге?

Пожимаю плечами:

— Друзья. Алекс и Алиса. Давно зовут меня к себе в гости с.… кем-нибудь. — Я, трус и слабак, так и не смог пойти до конца. — Ир, давай потом как-нибудь поговорим об этом? Откровенно говоря, мы и так уже заболтались, а меня ещё в другом месте ждут, и…

— Андрей, с кем ты поедешь в Прагу? — Ира выпрямляется и ждёт моего ответа. Я очень хочу промолчать. Но Ира и я — мы и так уже зашли туда, откуда нет возврата. К тому же, раньше я никогда не говорил женщине «может быть», если должен был сказать «нет».

— Ир, пожалуйста, успокойся и послушай меня внимательно. Дело не в том, кто и куда уедет. Дело в том, что… В общем, так: у меня есть девушка.

— Да-а? Ну и как её зовут? — иронично кривит рот Самойлова.

— Её зовут Наташа.

— Ах, Наташа? И как давно вы вместе? С сегодняшнего утра? — Самойлова смеется.

— Давно, Ир. Уже шесть лет.

— Понятно, — медленно тянет Ира. — А теперь скажи, когда ты собирался расстаться с ней?

— Я? С ней? Расстаться? Ир, ну вообще-то, всё, что я собирался с ней сделать, так это заехать к ней сегодня в час дня, чтобы кое о чем договориться.

— И о чём именно, позволь тебя спросить? — Самойлова начала судорожно грызть губы.

— Ну, я хотел попросить Наташу подождать, пока у меня с тобой… всё… не закончится.

— Закончится? Андрей, что значит «закончится»? — Самойлова даже растерялась. — Подожди, ты что же, ты хочешь сказать, что ты заранее поставил крест на наших отношениях?.. Так, ну и как долго ты давал нам? Нет, мне просто интересно… Ну, сколько, скажи? Шесть лет? Год? До первого скандала?

— Два-три дня. Максимум — неделю.

Самойлова с ужасом на меня смотрит.

— Два-три дня? — Хриплый шёпот, испуганный взгляд. — Андрей, за что ты меня наказываешь? Ведь ещё утром у нас всё было по-другому.

— По-другому? — Я поднимаю бровь. — Ир, прости, пожалуйста, а что конкретно у нас с тобой было «по-другому»? Ты утром смылась. Я тебе позвонил. Ты начала ломать комедию. Я бросил трубку. Ты перезвонила. И мы решили встретиться.

— Но я думала, что ты… меня… — Ира запинается.

— Ты решила, что я тебя люблю. Так? — уточняю я, и Самойлова нервно, но с готовностью кивает. — Понятно… Ир, а скажи мне, пожалуйста, я сам когда-нибудь тебе говорил, что я тебя люблю? Не любил — а именно люблю? — Снова её кивок, но теперь медленный и отрицательный. — Вот именно. Так с чего же ты взяла, что я тебя люблю и у меня в планах совместное с тобой проживание?

Самойлова поднимает на меня мучительно-растерянный взгляд:

— Андрей, ты её любишь? Ну, эту… свою… Наташу?

— Нет, не люблю.

— Тогда я вообще ничего не понимаю… Андрей, пожалуйста, объясни мне, — просит Ира, не сводя с меня огромных страдальческих глаз.

— Ну хорошо, — соглашаюсь я. Вздохнув, отлепляюсь от тополя. — Видит Бог, не хотел я этого разговора, но… В общем, ты сейчас узнаешь, какой я…

Подхожу к ней:

— Ну, давай начнём с того, что шесть лет назад убили одну маленькую девочку, которую я никогда не считал своей дочерью и невольным палачом которой я стал. Когда я вышел из больницы, у меня было ровно два варианта хоть как-то устроить свою жизнь. В первом случае, я бы мог вернуться туда, где меня ждали. Во втором — начать свою жизнь заново. Откровенно говоря, был еще и третий вариант — самоубийство. Но поскольку я все ещё здесь, то его мы рассматривать не будем. Итак, я очень хотел жить, потому что считал, что у меня есть та, кому я действительно нужен.

— И ты вернулся к этой своей Наташе, да? — Ира вытягивает шею.

— Ну, до Наташи было ещё далеко, — невесело усмехнулся я. — Я, Ир, шесть лет назад поехал к тебе на «Алексеевскую». — Ловлю её изумлённый взгляд. — Что, удивлена? Да, Самойлова, я действительно поехал к тебе. Я поехал за тобой, потому что я тебя любил, и ты была отчаянно нужна мне. И я искренне полагал, что это у нас взаимно. Но, как выяснилось, я просчитался. Ты меня не ждала. Более того, ты собиралась замуж.

— Кто тебе это сказал? — вспыхнула Ира.

— А твоя соседка.

— Андрей, она солгала. Поверь, я вообще не собиралась замуж. Я не…

— Стоп-стоп, подожди. Ты что, считаешь, что главное — это штамп в паспорте? Что именно он все меняет? — с холодной иронией осведомился я. Прочитав в глазах Иры исконно-женское «да», я даже зубами заскрежетал от злости. — Ладно, предположим… Тогда задам тебе этот вопрос по-другому. Ир, ответь мне: Марина Витальевна умерла в двухтысячном году, так? Ну и к кому ты тогда переехала, когда продала квартиру? У кого ты тогда поселилась? Чьи ключи ты таскала с собой? C кем просыпалась, с кем засыпала? Перед кем у тебя были обязательства, ну хоть какие-нибудь?

— Я.… я… — Самойлова бледнеет, — я была с Митей.

— Супер, Ира. Аллилуйя! Мерси за правду. Вот мы с тобой, наконец, и дошли до сути. То есть по факту ты выбрала своего Митю, а не меня. Впрочем, ничего удивительного: ты всегда его выбирала.

Самойлова молчит, опустив голову. Потом поднимает на меня несчастные глаза:

— Продолжай, — шепчет она.

— Ага. Вот я и сделал определённые выводы, — игнорируя её затравленные взгляды, безжалостно припечатал я. — И я решил начать жизнь с чистого листа. Написал заявление в Интер… то есть, закинул резюме в одну организацию, и, пока моё резюме рассматривали, я уехал в Прагу. Два дня я просидел в квартире на площади Академика Павлова и пил там водку, которую я не перевариваю, убиваясь в бревно, лишь бы не представлять тебя с этим твоим вечным Зайкой… Я хотел, я старался, я должен был выкинуть тебя из головы — и не мог… Не знаю, как быстро пришла бы ко мне спасительная белая горячка, но, как говорится, не случилось — Алекс и Алиса нашли меня и привели в чувство… Они не читали мне лекций и не притворялись Чипом и Дейлом, нет. Мои друзья просто сделали всё, чтобы я захотел улыбаться. Целый вечер они буквально размораживали меня… А на следующее утро Алиса взяла меня на съёмки к Алексу. Алекс в тот день снимался в эпизоде с одной начинающей актрисой. Эта девушка очень нравилась ему — нравилась так, что он ради неё был готов достать с неба луну и звёзды. Но я, прочитав в глазах Алисы, то, что Алекс не видит до сих пор, предложил Алексу пари, которое — я точно знал — я у него выиграю. И я поспорил с Алексом, что уведу у него эту девушку… Я быстро её развел: ты знаешь как, мои методы ты уже видела. В итоге я купил этой девушке билет и увёз её в Москву из Праги. Но только здесь в Москве, я в первый раз смог с ней остаться… Я вообще впервые после того, что произошло со мной, смог быть с женщиной. Понятно?.. — Я отворачиваюсь.

— Андрей, — Ира пытается встать и подойти ко мне. Я делаю назад два шага.

— Только попробуй сейчас меня пожалеть, — прошипел я. — Потому что я тебя жалеть не стану. Ты хотела знать правду — так сядь и дослушай её до конца… Потому что впереди самое интересное. — Я зло смеюсь. — Так на чём я остановился? Ах, да. Утром Наташа и я — мы проснулись вместе. Я ничего не обещал ей, да и она, в общем, ни о чём меня не просила. Откровенно говоря, Наташа не верила, что я надолго останусь с ней. И тем не менее, она ни разу не отказалась от меня и ни разу мне не изменила. И я приземлился с ней на целых шесть лет. А знаешь, почему? Потому что Наташе я нужен такой, какой я есть. Нужен без этих твоих задушевных рассказов о том, как, когда и с кем я её обидел. Нужен без этих твоих нежных признаний для последующего вытрясания из меня откровений и чувств… Нужен ей без всего этого душещипательного дерьма, которое я так ненавижу. Это честные отношения — то самое равноправное партнёрство, которое я предлагал тебе. Но ты принять его не в состоянии. А Наташу это устраивает. И до тех пор, пока она будет относиться ко мне именно так, я всегда буду к ней возвращаться.

— И тем не менее, ты изменяешь ей, — в голосе Самойловой прорезаются слёзы и сталь. — Ты вчера изменил ей. Ты был со мной, и мы…

Я хмыкаю:

— Ну, Ир, ты у нас вообще отдельный случай… А что до Наташи, то я ей своей вечной любви не обещал. И обязательств у меня перед ней никаких нет.

— Но она же…

— А вот она сказала мне, что она меня любит. Что и подтверждает своим отношением ко мне каждый день.

Самойлова начинает грызть губы:

— Тогда зачем я тебе понадобилась, если у вас с ней всё так хорошо?

— А я, Ира, тебе уже объяснял: я хотел отомстить Симбаду. Вернее, Фадееву, которого я тогда принимал за Симбада… Увидев тебя в воскресенье с этим твоим Зайкой и узнав от Фадеева, что Митя — его сын, я понял, как получить всё разом. И я разработал сценарий. В моём плане было только одно слабое звено: я сам. Потому что ты могла узнать о моих отношениях с Терентьевой… Фамилия Наташи — Терентьева. Ты ведь знаешь такую, да? — Мои глаза с едкой насмешкой смотрят на запястье Самойловой.

— Так это же… Это что, та самая девушка-модель, лицо «Michael Kors»? — Ира со страхом смотрит на свои наручные часы. — Она ещё снималась вместе с зеленоглазым парнем. Весь Лондон оклеен их фотографиями…

— Ага, Ир, точно. Она самая… Ничего так себе, да? — кривляюсь я.

«Боже мой, сколько же у меня злости…»

— Но ведь эту девушку никто с тобой не ассоциирует, — шепчет Самойлова. — И я, кстати, читала, что у неё отношения с этим зеленоглазым актёром… Как его: Александр Ри… Ре…

— Александр Ресль, — учтиво подсказываю я.

— Да, точно. И я видела — не то в JUSTJARED, не то в POPSUGAR — короче, не помню где, но я читала, что он и эта Наташа уже вместе шесть лет, и… Андрей, ну-ка, подожди. Ты что, специально меня дурачишь? — Ира делает последнюю попытку выдать жестокую правду за дурной сон. — Я же точно знаю, что в твоём доме никого до меня не было. И ты сам это говорил. И я знаю, ты не лгал мне тогда.

— Ну ещё бы, Ира… С некоторых пор мой дом — это только моя крепость. Я один в нём живу, не считая сестры, которая там регулярно бывает и убирается. Ещё бы я при этой девочке пачками в свой дом кого водил… Хватит, уже наигрался… Кстати, насчет Дианы. Помнишь девочку с котом, что помогала мне ловить тебя на Юго-Западной? Так вот, это и есть моя младшая сестра, которой всего двадцать два года и которая всегда была «за» меня и никогда «против»… А что касается Терентьевой, то это я, Ира, — я сам! — шесть лет назад позаботился о том, чтобы сохранить в тайне наши с ней отношения. Александр Ресль — то есть Алекс — мой друг. Он живёт в Праге. Алиса — его пресс-секретарь, и она мастер на рекламные трюки… О, это был настоящий сговор четверых, — скалюсь я, — Алиса, Алекс, я — и Терентьева… Тот сценарий, что придумал я, Алиса творчески переработала. Ей, видишь ли, совершенно не обязательно быть рядом с Алексом «номером первым» — ей достаточно просто любить его. Алексу — вообще всё пофиг, но он знает, что было со мной после смерти Энди и почему теперь я смертельно боюсь подставить под удар хоть кого-нибудь… Что до Наташи, то ей весь этот PR с Алексом выгоден для карьеры. Вот так и появилась на свет одна занимательная сказочка, где Терентьева стала «вечной» девушкой Алекса Ресля. А я спрятал от всех свои отношения с Наташей. И я сделал это идеально, потому что даже наш ушлый Дядьсаша так и не смог проведать, с кем я встречаюсь последние шесть лет и с кем я, простите, сплю. И все же одна зацепка найти концы оставалась…

Штука в том, что я, когда ещё у нас с Терентьевой всё только-только начиналось, и казалось мне несерьёзным, глупым и пустым, — я отправился с ней на открытие одного модного клуба в Праге. Я думал: мы — не в стране, время — позднее, освещение — так себе, в списках я значился как «плюс один»» к special star Терентьевой. Кроме этого, Алекс меня уверял, что русских СМИ в этом клубе не будет. Но там оказался один журналист из гламурных медиа. Всего один козёл из одного говёного издания, и — всё, привет моей тайне. В онлайн версию журнала попала фотография, где я с Наташкой со… короче, мы целуемся. Узнать меня на той фотке сложно, но можно… Я так и не смог выкупить эту фотографию, — признался я. — А месяц назад Терентьева, дурная голова, дала интервью этому же изданию, которому с упоением и поведала, как продвигается на актёрском поприще её карьера и что изменилось в её жизни после того, как она в прошлом году стала вице-мисс чего-то там. И на вопрос «есть ли у вас по-прежнему любимый мужчина?», она вполне так искренне ответила: «Да, есть. Он в Москве сейчас. И мы с ним шесть лет встречаемся. Он меня очень любит и никогда не бросит. У вас же есть та фотография, где мы вместе?». Казалось бы, ну сказала и сказала, ну и что? Но проблема в том, что, как ты выражаешься, я — это ты…

Когда я в субботу нашёл тебя на «Pinterest», а потом, чуть позже сообразил, кто такая Ирина Файом, то меня осенило, что и ты, Ира, можешь точно также найти меня, запустив мою фотографию в Google… Так что если бы ты — ты! — умная Красная Шапочка, вместо того, чтобы предаваться на мой счёт романтическим иллюзиям, вспомнила бы, как ты конструировала свою заставку на Facebook и связывала её с «Pinterest»… если бы ты раздобыла где-нибудь мою фотографию и поискала бы обо мне информацию, то всё было бы кончено. Ты бы с твоей бульдожьей хваткой и опытом маркетолога непременно вытащила бы на белый свет всю эту беспонтовую правду. И вот тогда мне бы с тобой уж точно ничего не светило. Ты же у нас номер первый, так? — Я зло улыбаюсь. — Ир, да узнай ты только правду про звезду-Терентьеву, и про то, что я с ней в одной упряжке, ты бы и пальцем не дала мне дотронуться до себя до тех пор, пока я бы её не бросил… Пока я бы не швырнул к твоим ногам всю свою жизнь и не побегал бы за тобой на коленках… А в квартиру к себе я тебя притащил только потому, что уже после Лондона хорошо понимал: ты ни в какие гостиничные номера со мной не поедешь… Ну не совращать же мне тебя на улице — или в машине, как в том старом анекдоте про высунутую в окно ногу, в конце-то концов?.. — Гляжу на Иру. А у неё белые, как снег, губы. На её лице живут только глаза: огромные, застывшие в мучительной попытке осмыслить, что же произошло тогда и что происходит теперь. Я морщусь и отворачиваюсь: — Всё, Ир, хватит. Давай заканчивать этот разговор. Честно говоря, мне действительно пора, и…

— Нет, продолжай… — каким-то надтреснутым голосом требует Ира. — Вот теперь я хочу знать всё, до конца.

— А что продолжать-то? По-моему, и так всё ясно… Взвесив все за и против, я решил доиграть месть с Симбадом до конца и притащил тебя к себе. А чтобы всё было по-честному, я затеял с тобой блиц-игру — знаешь, как в шахматы играют? На скорость, на время, на опережение — кто кого?.. И мы с тобой сыграли… И всё же, согласись, это была честная игра: ты сама вошла в мой дом и ключи ты тоже сама выбирала… Ну, а дальше произошло то, что произошло… Правда, в какой-то миг, когда мы в последний раз были с тобой вместе, у меня мелькнула шальная мысль: «А не послать ли мне прекрасную Наташу ради премудрой Иры?». Но… — и я смущённо ерошу волосы, — в общем, я случайно увидел в твоём iPhone два письма от твоего Кузнецова.

— И — что? — не то выдохнула, не то всхлипнула Ира.

— А ничего. Я решил подождать и посмотреть, чем всё это закончится. Потом наступило утро, я проснулся, позвонил тебе и окончательно прозрел. Тебе ведь было нужно не партнёрство со мной, а «вечная любовь», да, Самойлова? И ты бы не успокоилась, пока её не получила бы… Ты поэтому хотела со мной в три часа дня «просто так погулять, взявшись за руки»? — Ира вспыхнула и отвела в сторону глаза. — Ир, да пойми ты, наконец: у меня достаточно опыта, чтобы понять, в какие игры играет со мной женщина… Я хорошо понял тебя. Как понял и то, что ты это уже проделывала. А со мной, видимо, ты хотела «поладить», чтобы взять и залезть ко мне в душу,? — Она молчит. Но молчание —знак согласия. И я зло фыркаю: — Молодец, Красная Шапочка. Идеи у тебя, что и говорить, просто преотличные, вот только я не готов реализовывать их на практике… Как и ты, очевидно, не была готова успокоиться ролью моей тайной любовницы. Ты же и к Фадееву припилила, чтобы не меня спасать, а лишь затем, чтобы показать мне, кто ты такая и что ты можешь мне сделать.

— Я хотела тебя защитить! — кричит Ира и осекается, увидев мои глаза.

— «Защитить»? — медленно, чуть ли не по слогам, переспрашиваю я. — Кого защитить, Ира? Ты же вчера всё видела… В МГИМО она пришла меня «защитить», в больницу тоже «защитить» пришла… Ир, а тебе, в твою очень умную голову не приходит элементарная мысль о том, что я, не ответив тебе на вопрос «почему я нашёл тебя вчера», просто не хотел унижать тебя? Ты не сообразила, что я просто не хотел подставлять тебя под удар Симбада?

— Но ты же ошибся на счет Дяди Саши, разве нет?

— Ир, а если бы я не ошибся? Сама сообрази, что стало бы тогда с тобой? Думаешь, Симбад и твой Митя тебя бы пощадили? Да тебя бы ославили на весь свет!

Самойлова прикрывает ладонью рот и покрывается мертвенной бледностью. Её глаза наливаются прозрачными слезами. Из горла вырывается то ли всхлип, то ли вскрик и мне становится её по-настоящему жалко. Делаю шаг к ней, но Ира, защищаясь от меня, выставляет руку вперёд:

— Нет, не трогай меня. Я сама… я сейчас успокоюсь… Я только одно теперь хочу знать: ты был с этой своей Наташей до того, как ты… как мы… как я.… — У неё нет сил продолжать, но я её уже понял.

— Ты хочешь знать, спал ли я с ней? Да, я у неё ночевал. Но в ту ночь я с ней не спал. То есть я спал с ней, но не так… фак, совсем запутался… Короче, Самойлова: я с того четверга, в Лондоне, вообще ни с кем не спал, потому что я о тебе думал. Или ты считаешь, что я бы притащил к тебе всю ту грязь, в котором я периодически бываю? Нет уж, извини. Кем бы я тебе сейчас не казался, но по натуре я — чистоплюй, и грязь и бардак я после себя не оставляю.

Ира сглатывает и всхлипывает. Я снова делаю попытку приблизиться к ней, но Ира снова выкидывает руки в немом протесте, не подпуская меня к себе. Наплевав на её сопротивление, сажусь на корточки, ловлю её ладони и отвожу их в стороны.

— Ир, ну успокойся ты, — молю её я, пытаясь поймать её убегающий в слезах взгляд. У меня и так уже инфернальный комплекс вины перед ней, матерью, Терентьевой, Фадеевым… — Ну да, я подонок, скотина, сволочь. А с тобой я всегда был придурком и настоящим зверем. — Я еще пытаюсь шутить, переиначивая на свой лад любимого Дилана Томаса. — Ир, ну, хочешь, ну ударь ты меня. Ну хочешь, убей. Вот только мелодрам не устраивай. Видеть не могу, как ты плачешь… Ир, ну взгляни ты на вещи серьёзно, — взываю к её гордости и разуму я. — В конце-то концов, ну что такого произошло? Это ж не конец света… Ну, переспали мы с тобой несколько раз, ну и что? Что в твоей жизни принципиально изменилось от этого? Дядя Саша тебя не выдаст, он своего Митю боится потерять. Да и я не стремлюсь перед Терентьевой свой скок в бок рекламировать… Да, ты всегда мне нравилась. Ты меня вчера хотела, я смог тебе это дать, вот и всё… Не собиралась же ты, в конце-то концов, вместе со мной амбарный замок к мосту в Париже привешивать и белых голубей на свободу выпускать? Кстати, как там у тебя в секретных досках написано? А, вот: «Настоящая любовь — это то, что не проходит вечно».

— Ты видел это? — вспыхнула она.

— Одним глазом и ровно две секунды. Но мне и увиденного хватило, чтобы понять, что для такого прекрасного будущего у тебя есть кое-кто получше меня. Этот твой, приятель из «Лейпцига» … Или эта твоя вечная нержавеющая любовь — этой твой Зайка-Митя, который, судя по всему, всех нас переживёт… — Я, гад ревнивый, всё-таки не удержался.

Не успеваю ни договорить, ни взять сказанное мной обратно, как Самойлова преображается прямо на глазах. Её синий взгляд выцвел белым льдом, а лицо сковала маска гнева.

— Значит, видел одним глазом? А вот это уже поистине королевский выстрел, Андрей. Ну, когда одной пулей и сразу же в две мишени, — голосом, в котором не было ни жизни, ни любви, произнесла Ира. — Ты так ничего и не понял. — Самойлова судорожно высвобождается и вытирает слёзы.

— Тогда сейчас объясни мне, — устало предлагаю я и встаю.

— Объяснить? — с надрывом смеётся Ира, вцепившись в скамейку и глядя на меня снизу вверх. — Я бы, может, тебе и объяснила. Я бы, может, тебе и показала то, что не захотел увидеть ты. Но ведь в этом нет никакого смысла? Ты же уже просчитал свой уход, да?.. У тебя ведь всё давным-давно просчитано… С самого начала и до самого конца ты играл со мной… И кстати, ты прав: мне действительно не на что обижаться. Ты ещё вчера предельно честно предупредил меня, что ты никогда не проигрываешь. А я тебе не поверила. Не извиняйся: моя ошибка — не твоя. Что ж, спасибо за игру… А теперь пойдем отсюда. Я домой хочу. Пойдем, потому что я.… потому что мне… мне работать надо. — Ира расправляет плечи, смахивает последнюю слезу, плавно встает, и, не оглядываясь на меня, стремительно идёт к парковке. Я поднимаю её рюкзак и отправляюсь следом. Иду и думаю, что же мне теперь делать. Я-то хотел уйти так, как привык, молча, без объяснений. В итоге, Ира настояла на своём, и мне пришлось выложить ей правду. И вот теперь, услышав всё, что я ей рассказал, Самойлова оставалась не просто одна: она оставалась с разбитым сердцем. А я ещё и втоптал в грязь его осколки.

Чувствуя спиной мой взгляд, Ира ускорила шаги и быстро поравнялась с «кавасаки». Обернулась и нетерпеливо протянула мне руку.

— Мой рюкзак, — ровным голосом напомнила она. Ира кажется совсем уж спокойной, но я взял её за плечи, и, пока она вырывалась, повернул её к себе. Гляжу в её глаза. А они снова синие. Ира аккуратно высвобождается из моих рук и одаряет меня абсолютно равнодушным взглядом. «Буря, видимо, улеглась», — понимаю я и принимаю решение.

— Пять минут, и я тебя отпущу, — прошу я у Самойловой. — Пять минут, только в последний раз выслушай меня. Я не знаю, кого ты там любишь — себя, Митю, этого твоего из «Лейпцига» или же весь белый свет. Да это и не важно. Дело в другом, Ира… Ну постарайся ты понять: ну не можем мы быть с тобой вместе. Потому что нам с тобой партнёрства не хватит… Да, Ир, мы похожи. Но я — не ты. Мне нужны мир и спокойствие, потому что в том, чем я занимаюсь, нет места эмоциям. Они мешают мне, они подставят под удар других… так уже было… и больше я этого не допущу… А тебе нужно всё то, что я не могу тебе дать. Ты так привыкла. И ты уже не сможешь без этого. Останься мы вместе — и между нами разразится война. Ты каждый день будешь пытаться «выставить» меня на эмоции, а я буду загонять тебя в угол и убивать тебя… Ир, я не хочу этого… Но если тебя хоть как-нибудь утешит то, что я тебе скажу, то запомни: ты — единственная, кому стоит верить. И ты всё делала правильно. Ты только одного не поняла: то, что не убило меня, не сделало меня сильнее… То, что не убило меня, оставило на мне шрамы, вот и всё… Я и выжил-то лишь потому, что смог забыть тебя. Просто я понял: ты — не для меня. Просто ты сделана не для меня… Слишком много эмоций — это больше не для меня, Ира…

Самойлова склонила вниз голову, обдумывая мои слова. Воспользовавшись паузой, я вложил в её руку кожаную ручку её рюкзака.

— Всё нормально? Теперь ты выживешь? — Я заглянул в глаза, в которых всё ещё билась не понятная мне искорка.

— Да. Я выживу… Как и всегда. — Ира вызывающе подняла вверх подбородок.

— Ну и отлично. Тогда последняя просьба к тебе: на дорогах веди себя поаккуратней, хорошо? Пообещай мне привезти себя домой в целости и сохранности. Или хочешь, я тебя отвезу?

— Вот сейчас вообще не смешно, — кривит рот Ира.

— А я и не смеюсь. Пообещай, потому что я из твоего рюкзака от байка свистнул. И если ты не дашь мне слова нормально приехать домой, то ты домой либо со мной, либо одна на такси отправишься. Ну, что делать будем?

Покусав губы, Самойлова вскидывает на меня влажные блестящие глаза:

— Хорошо, я тебе обещаю себя беречь… И знаешь, что?

— Что?

— А ведь я — твоя самая большая ложь, Андрюша. Потому что есть что-то, что ты от меня прячешь. Но ты ведь не откроешь мне всей правды, да? — Вместо ответа я лезу в карман и отдаю ей ключи от «кавасаки». — Понятно… Тогда последнее… Скажи: больше я тебя не увижу? Ты же уходишь, но теперь — навсегда.

«Что ж, эта женщина всё-таки меня „прочитала“…»

— Да, больше мы не увидимся, — честно ответил ей я. — Впрочем, однажды… может быть, мы с тобой ещё один раз и встретимся.

— Где и когда? — с грустной усмешкой спрашивает Ира.

— В Лондоне, на Ламбетском мосту. — Я ответил без тени иронии.

— Снова шутишь?

— Нет.

— Ладно, хорошо… Ну что ж, прощай, — еле слышно говорит Ира.

— Уходи первой. — Я подал ей её AGV. Ира надела шлем. Несколько мучительных секунд она смотрела на меня из-за непроницаемого визора. Потом нажала на газ и уехала. А я стоял и глядел ей вслед. Мне её уже не хватало…

Меня всегда убивало то, что я чувствовал к ней. Только она — она одна! — всегда делала меня слабым. Сколько я себя помнил, она всегда наносила мне поражение, раз за разом, удар за ударом. Шесть лет назад она почти убила меня, но я смог забыть её и начать свою жизнь заново. Всего десять часов назад она попыталась сыграть против меня, и я показал ей, что я могу с ней сделать. Почти сломав её, я пожалел её и отыграл всё обратно. В ответ Ира сама потянулась ко мне, и я сдался ей и снял перед ней маску. Увидев моё настоящее лицо, утром Самойлова поехала к Фадееву сама. Сама во всём разобралась, и показала мне, что она может со мной сделать. И при этом, все эти годы за её спиной стоял кто-то, кого она любила так, как любил ее я. Этого-то я и не простил ей…

А потом пошёл дождь. Я всегда любил дождь, я даже пальцами, как он, барабанил. Я всегда знал, что там наверху есть кто-то, кто плачет за таких вот, как я. За таких вот засранцев, которые никогда не плачут, и которые могут всё. Я-то точно мог всё. Это судя по тому, что я только что сделал…

— Ну, ты и красавчик, Сергеич.

Я очнулся: рядом со мной стоял Колобок.

— В смысле? — снимаю свой шлем-интеграл с ручки байка.

— Ну, в том смысле, что ты, судя по всему, уже распечатал эту сучку? Скажи, первооткрыватель, а эта девочка всем дает? — Колобок злобно улыбается, а я вижу на его лице ревность.

— Знаешь, Колобок, эта «девочка» — кстати, её зовут Ириной Игоревной — она вообще никому и ничего не даёт.

— Да-а? Это ещё почему? — скалится Колобок.

— Да, наверное, вот поэтому. — Перекинув шлем в правую руку, я двинул Колобку левой промеж глаз. Дал так, как привык — обойдясь без айкидо, техник и стоек. Вломил со всей силы, вложив в свой удар всю свою мощь и всю горечь своей потери. Словно в замедленной съёмке нос Колобка хрустнул и перекосился. Его лицо залила кровь, и оно утратило форму и очертания. Завопив, как гиена, Колобок начал пятится, но оступился и завалился на правый бок. Я закрыл глаза и досчитал про себя до пяти, давая Колобку шанс подняться, укатиться куда подальше — ну, или кинуться на меня, чтобы я дал ему уже правой.

— Сволочь, сука, да я тебя пристрелю, — слышу я. Открываю глаза: здоровенный мужик медленно поднимается с асфальта и вытряхивает из портупеи «чезет». Матерясь, Колобок начал наводить на меня ствол. Много лет назад я вот так же смотрел в смертоносную точку дула точно такого же пистолета. Из того пистолета меня убивали. Тогда я очень испугался. Но сейчас страха не было. Я глядел на Колобка и терпеливо ждал, когда наши взгляды встретятся. И я дождался. Не знаю, что именно Колобок прочитал на моём лице, но он побледнел, зрачки его глаз расширились и напрочь съели радужную оболочку.

— Я.… я.… — опуская оружие, неловко пробормотал Колобок, — короче, я тебя понял. Я скажу ребятам, чтобы к ней больше никто не подходил… что ты запретил и близко подходить к ней.

— Вот теперь, Лобов, ты действительно меня понял.

Надев шлем, я обнял коленями серебристый бок «большого гуся» и отправился на Ленинский проспект. Двигаясь по шумной, запруженной машинами, улице, я гнал туда, где на Житной располагалось Министерство внутренних дел России. Через пятнадцать минут, входя в знакомое белое здание, я уже имел в голове готовый план разговора с Добровольским.

Генерал-полковник МВД, Владимир Петрович Добровольский был руководителем моей группы в Интерполе. Сама группа относилась к юрисдикции Национального Центрального Бюро Интерпола в Лондоне, и там я подчинялся Мари-Энн Бошо, которой был обязан докладывать о каждом своём шаге. Теперь я хотел добиться, чтобы Добровольский хотя бы на десять дней избавил меня из-под её опеки. А ещё я хотел получить допуск к секретным архивам Первого Государственного управления КГБ СССР, где, как я уже понял, хранилось дело моего погибшего отца. Именно там мог быть спрятан ключ к позывному «Омега». Этот человек тридцать два года назад объявил в розыск брата Иры. И если вопреки здравому смыслу брат Иры был всё ещё жив, то и я, в свою очередь, мог попытаться найти его. Разговор с Добровольским был долгим, я крутился и изворачивался, как мог, но всё-таки убедил его. После всех колебаний Добровольский обещал связаться со мной ровно через сутки. Абсолютно вымотанный, я выполз из здания МВД и посмотрел на часы: было уже десять. Не заморачиваясь сообщениями своей великодушной Терентьевой, я сделал небольшой крюк на Юго-Западную и проехал через двор, где жила синеглазая женщина. Там мне повезло найти её кроссовер. Воспользовавшись случаем, я обновил в её «туареге» «жучок» и послал обновлённую ссылку Фадееву.

«Принято, — пришёл мне ответ от Дядьсаши. — А теперь отдыхай, Андрей».

Но вместо того, чтобы послушаться своего Учителя — onshi, я поднял голову и нашёл окна Иры. Из них в ладони ночи лился мягкий золотистый свет. Подумав, я сел на бордюр рядом с её машиной и достал сигарету. Выкурил первую, потянулся за второй, щёлкнул колесиком «крикета» и уже готовился закурить по новой, когда заметил, что в окнах Иры темно. И вот тогда я понял: моё сердце, которое всегда узнавало её раньше моих глаз, больше её не видит. Оно перестало чувствовать её и почти совсем отпустило. В душе у меня снова были простор, пустота и одиночество. Злость, ненависть, страсть, влечение, желание, ревность — убивавшая меня и убитая мной любовь — все эти чувства разом покинули меня и канули в Лету памяти.

Я вырулил со двора Самойловой и поехал домой. Мне предстояло еще одно, последнее на сегодня дело. В 20:45 я отпирал ключами дверь своей квартиры. Стянул куртку, включил свой плейлист на «YouTube» и нашел сингл Сии Ферлер[32]. Есть мне совсем не хотелось, и я нажал кнопку на кофеварке. Приглядывая за кофемашиной, вытащил из холодильника бутылку виски, прибавил к ней кусок пармезана. Потом тяжело вздохнул и с неохотой набрал длинный лондонский номер.

— Hello, — услышал я обволакивающий, как бархат, голос, модуляциями очень напоминающий голос моего отца. Я даже сглотнул от неожиданности. — Hello? Where are you? Алло, вы где? Говорите! — терпеливо и вежливо попросила женщина.

— Привет, Эль, это Андрей, Ира, возможно уже звонила тебе, — по-английски вяло начал я, но тут меня перебили.

— Как хорошо, что ты позвонил, — сказала моя новоиспеченная сестра. — Я помню — я видела тебя тогда на Ламбетском мосту, да? Ира мне о тебе рассказывала.

— Ну и когда именно вы разговаривали? — спросил я. На мой взгляд, особой тягой к душевному излиянию Самойлова не страдала. А вот с моей новоявленной родственницей явно было что-то не так — её, ещё секунду назад ровный голос, теперь слетал то на сип, то на хрип, то на всхлипы.

— Андрей, мы с Ирой говорили сегодня днём. Часа три назад. И Дани сразу же вылетел в Москву. Он хочет встретиться с Ирой. — Эль громко засопела в трубку, — Андрей, Дани подозревает ей.

— И в чём на этот раз? — жёстко спросил я. Эль набрала в воздух лёгкие — и:

— Андрей, мою дочь похитили. Человек, который привёз мою Еву в аэропорт, мой приятель, Макс.… он упустил её. И Ева исчезла. Дани считает, что в этом замешана Ира. — Теперь Эль явно готовилась зарыдать.

— Так. Стоп. Подожди. Кто-то выходил с вами на связь после исчезновения ребёнка? Ира тут вообще причём? — Я говорил спокойно, но вцепился в трубку так, что побелели костяшки пальцев.

— Нет, но… — Эль держалась из последних сил, — но похитителя Евы зовут «Симбад». Ему нужен код «НОРДСТРЭМ»… А код «НОРДСТРЭМ» придумала… Ира…

— Эль, дай своему мужу мой телефон. Хочет видеть свою дочь живой и здоровой — пусть немедленно перезвонит мне.

Страх почему-то никогда не приходил ко мне сразу. И только боязнь за Самойлову всегда моментально заливала мой мозг ледяным, смертным холодом. В этот раз страх быстро ушёл и растворился в небытие. Потому что теперь за моей спиной стояла просто женщина. У женщины были синие глаза, и эта женщина была в беде. И я должен был защитить её…»

Конец второй части

Смотри продолжение в части #3: «Аватар».

Примечания

1

Человек, одинаково свободно владеющий двумя языками.

2

Сорт кофе, второй по популярности после арабики, но менее ароматный и с большим количеством кофеина.

3

Андрей полностью воспроизвёл шутку Леонардо да Винчи, которой последний высмеял невежество церковнослужителей (примечание автора).

4

Цугцванг (от нем. «zugzwang») - дословно, принуждение к ходу. Обозначает положение в шахматной игре, при котором любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции.

5

Эндшпиль (от нем. «endspiel») — дословно, конец игры. Обозначает заключительную часть шахматной партии.

6

Источник цитаты: Стивен Кинг «1922 год».

7

Мотошлем AGV, обладающий улучшенной аэродинамикой и созданный при участии Валентино Росси — одного из самых успешных мотогонщиков всех времён, выступавшим под номером «46». Этот номер — непременный дизайн всех шлемов, разработанных при его участии.

8

CIO — аббревиатура, образованная от английского «Chief Information Officer». Обозначает менеджера высшего звена, отвечающего за ИТ и автоматизацию.

9

Пиццикато (от итал. «pizzicato»). Обозначает приём игры на смычковых струнных музыкальных инструментах, когда звук извлекается не смычком, а щипком струны, отчего звук становится отрывистым и более тихим. Прекращение такой игры называют арко («arco»).

10

Роман «Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера (в оригинальном переводе название романа — «Ловец на хлебном поле»).

11

Имеется в виду фильм-ремейк «Вспомнить всё» 2012 года.

12

Специальный термин, обозначающий вредоносную программу, которая может произвольно удалять, изменять, копировать, скрывать и красть данные на компьютере пользователя.

13

GIF (от англ. Graphics Interchange Format — «формат для обмена изображениями») — популярный формат графических изображений, так называемых «подвижных» картинок.

14

«И дождь будет лить, снова и снова, Как слёзы с небес — до самой земли. И дождь будет вторить — снова и снова, Какие же хрупкие все-таки мы». (Перевод с англ. О. Савельевой, «Амальгама»)

15

Я пугаю нормальных людей (англ.).

16

«Нет, я ненадёжен — Минует день, другой. Нет, я ненадёжен, Навеки не твой». (перевод с англ. Katia, Лингво-лаборатория «Амальгама»). Оригинальная композиция принадлежит группе «А-НА».

17

Рубоко Шо — японский поэт, живший в 980—1020 г. г. Автор цикла скандальных эротических танка «Ночи Комати или Время цикад», посвященных его возлюбленной. В этих танка стихотворение подаётся как реакция самого автора на переживаемое им любовное событие, реальное или вымышленное.

18

От англ. sapiosexual — человек, которого возбуждают интеллектуальные споры, игры и только очень умные люди. Этот сексуальный неологизм был образован путем слияния двух латинских корней: «sapio» — человек и «sexus» — разум. Термин был придуман в 2013 году англичанкой Марианной Фейтфулл. Интересно, что её двоюродным дедом был писатель Леопольд фон Захер-Мазох, подаривший миру термин «мазохизм».

19

Уширо тори сумо отоши — приём айкидо ёсинкан. Представляет собой захват противника сзади за две руки и выведение его из равновесия.

20

Девиз, используемый на Королевском гербе Шотландии и рыцарском ордене Чертополоха с XVII века. Этот девиз также упоминается в произведениях Эдгара По и Сомерсета Моэма.

21

Женоненавистник. Мизогиния может проявляться в форме дискриминации и принижения женщин, третирования их исключительно как сексуальных объектов или даже насилия над ними.

22

Инженю (от франц. «ingénue» — наивная) Актёрское амплуа. В данном случае обозначает неопытную девушку.

23

Кьяроскуро (от итал. «сhiaroscuro» — светотень). Вид графического искусства, изобретенный итальянцем Уго да Карпи в XVI веке. В западноевропейском искусствоведении так именуется манера письма, для которой характерно резкое противопоставление света и тени. Поклонником этой манеры письма был, например, Караваджо.

24

Как говорилось в первой части книги, Дэвид Кейд — протестант. В отличие от православных и мусульман, у протестантов нет канонов погребения, и определённого срока похорон не предусмотрено.

25

По причине простоты протестантских похорон, где отпевание по усопшему может происходить и заочно, многие семьи предпочитают не тратить большие деньги на похороны, а сделать пожертвования на нужды детских приютов, хосписов и на другие благотворительные цели.

26

Хедхантинг (от англ. «headhunting» — охота за головами) — одно из направлений поиска и подбора персонала ключевых и редких, как по специальности, так и по уровню профессионализма специалистов.

27

На первых этапах собеседования хедхантинговые агентства скрывают от потенциальных работодателей персональные и контактные данные кандидатов, во избежание их найма напрямую, поэтому Эль не могла сразу узнать, что Ирина Самойлова является одним из кандидатов на должность.

28

От англ. «успокойся и подумай». Изначально это был агитационный плакат, произведенный в Великобритании в 1939 году в начале Второй мировой войны. Сейчас это изображение находится в общественном достоянии. Популярность плаката породила множество вариантов изменения как надписи, так и логотипа.

29

Привет, дружище (чешск.).

30

В девяностых на улице Фучика в Москве были расположены посольство Чехии, включая жилые корпуса и школу для «посольских» детей.

31

«Она не ездит в поездах, Сама с собою не в ладах, Её ладонь в моих руках, И я необходим ей.» (перевод Джулии Евлановой, Лингво-лаборатория «Амальгама». Оригинальный текст Reamonn, «Tonight»).

32

Имеется в виду композиция «Chandelier».

Content

Живой журнал
Юлия Кова

Глава 4. День четвёртый

Глава 5. День пятый

Глава 6. День шестой

Примечания