Аньес Ледиг

Уходи с ним

© Р. Генкина, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эмманюэлю и моим детям, конечно же, моей дочери – в особенности.

Всем маленьким русалочкам… И тем мужчинам, чувствительным и нежным, которые умеют их по-настоящему любить

В самой глубине души, во мраке глубоких провалов, иногда можно обрести силу, чтобы бороться за свет.

Любовь без уважения – не любовь. Осознать это и броситься в бегство – это не поражение и даже не неудача, а большая, очень большая победа.

А дальше – темнота

Она на коленях умоляет нас спасти ее сына.

Я как на передовой, и выбора у меня нет, придется идти. Это даже не вопрос выбора, а вопрос чести, собственного достоинства. Потому я и выбрал эту профессию.

Речь идет о человеческой жизни, здесь, прямо сейчас, о жизни ребенка – ребенка этой самой женщины, ползающей по земле. Дальнейшие мои действия не подразумевают никаких колебаний.

Горящая квартира находится на восьмом этаже. До лестничной клетки не добраться. Мать в ужасе кричит, что ее сын там, наверху, один в квартире. Убежала в магазин, пока он спал, а вернувшись, уже застала у дома толпу, привлеченную густыми клубами черного дыма, ползущего из ее окон. Она молит нас, сложив руки на груди и раскачиваясь взад-вперед. Не знаю, то ли это признак временного помешательства, то ли попытка убаюкать себя в поисках недостижимого успокоения. А может, и то и другое. Это чернокожая женщина в бубу[1] под бесформенной кофтой с затрепанными обшлагами, которая расходится на огромном животе, предвещающем скорое появление на свет младенца; на ногах у нее резиновые шлепанцы, несмотря на нынешний холодный февраль. У меня крыша едет, когда я вижу, как она ползает в отчаянии на коленях.

Меня зовут Ромео Фуркад, мне двадцать пять лет, и я профессиональный пожарный. Старший сержант пожарного расчета. Работаю на машине противопожарной охраны, которую в обиходе называют «большой лестницей».

Во время операций я иду вперед, как солдат на фронте, стараясь продвинуться как можно дальше под градом снарядов. С яростью. Но и со страхом. Немного страха необходимо, чтобы остаться в живых.

– Сержант, спасательная операция извне средствами пожарного расчета, исполнять!

Исполняю. Забираюсь в люльку, пристегиваю карабин к специальному ремню на куртке за мгновение до того, как люлька отрывается от земли. Прилаживаю емкость со сжатым воздухом за плечи и маску на лицо. Ромео наших дней. Весьма практично, чтобы лазить по балконам.

Если б только я взбирался к своей Джульетте…

Как бы не так!

На долю секунды вспоминаю эсэмэску, которую получил утром от Карин. Она меня бросила.

«Я ухожу, больше тебя не люблю, мне жаль».

Она меня бросила, послав эсэмэску. Вот позорище! Ей жаль, хоть что-то. И все равно позорище! Но, нависая над пустотой, над настоящей пустотой, лицом к стене здания, я должен сосредоточиться. Там, наверху, малыш, а его мама умоляет меня на земле. Поэтому, отбросив прочие мысли, я приглядываюсь к окну, превратившемуся в дымоход. Добравшись до середины лестницы, я различаю голос, пробившийся через шум моего собственного дыхания, заполняющий маску. Он еще жив. Черные клубы, вырывающиеся из окна, дают представление о том, какой огонь бушует внутри. Я все сделаю, чтобы его спасти. Все.

Мне остается подняться еще на два метра. В наушнике мой шеф приказывает избегать неоправданного риска.

Ярость заглушает страх. Слышу только малыша, на остальное плевать.

Спасти малыша.

В тот момент, когда я, отстегнув карабин, готовлюсь переступить через подоконник, в лицо мне ударяет опаляющая волна, отбрасывая меня в воздух.

А дальше – темнота.

Кто такая Жозиана?

Привязывать больных, чтобы они не вырывали трубки и капельницы, – мне это как ножом по сердцу.

Я провела добрую часть ночи, болтая с круглым лысым человечком восьмидесяти четырех лет. Или так, или рыдания. Уж лучше поговорить. Смена была спокойная, я могла себе это позволить. Что случается крайне редко. Иначе он был бы надежно прикручен к своей кровати, и так и лежал бы с тоской в глазах, а может, и с яростью.

Девочки из дневной смены передали, что утром с ним случилось легкое НМК[2], и с тех пор он, как зацикленный, твердит одно и то же. Ночью он захотел подняться и уйти, несмотря на все зонды, соединяющие его с аппаратами. Он хотел увидеть Жозиану. Когда его спрашивали, кто такая Жозиана, он отвечал: «Ну, Жозиана – это Жозиана».

Пусть так.

Мы порылись в его истории болезни. Жену зовут Колет, дочь Сандрина. Никаких сестер. Вот ведь затык. Так я и ушла утром со смены, унося с собой таинственную Жозиану. Единственное, что могу сказать: когда я спросила, много ли значит для него эта Жозиана, его глаза, до того глядевшие куда-то в пустоту, покраснели, и две слезы прокатились совершенно параллельно по каждой щеке.

Я вернусь завтра вечером. Имея в виду его состояние, он наверняка никуда не денется, если только не умрет тем временем, за что я на него здорово разозлюсь. Подумайте только – уйти, не открыв мне свой секрет, так обойтись со мной, самой преданной и заботливой – нет, это было бы совсем некрасиво. Надеюсь, на мое следующее дежурство не придется какой-нибудь обвал, который заполнит все койки, а его не охватит необоримое желание отправиться искать Жозиану. Мне будет невыносимо его привязывать. А главное, я очень надеюсь, что он перестанет говорить о Жозиане, когда после обеда его придет навестить жена, иначе такое начнется…

Мне только что сделали первый укол в живот. Ну вот, мы и начали этот курс – возможно, благодаря ему мое тело согласится наконец принять ребенка, которого я так жду. Медикаментозно обеспеченное зачатие. Уколы, гормоны, пункции, анализы, побочные эффекты и неуверенность – не слишком романтический способ стать родителями. Но раз мое тело по-другому не желает, а голова так этого хочет… Я готова облететь вокруг света на воздушном шаре, чтобы стать матерью. Отправиться в стратосферу, переплыть моря и даже прожить год со свекровью. А это дорогого стоит.

Пойду спать – с маской на глазах и ушными затычками, чтобы не слышать уличного шума и хоть немного отдохнуть перед тем, как снова отправиться на работу. Меня выматывают эти нескончаемые дежурства, но начальство требует: у нас сейчас трое на больничном и двое в декрете, причем на замену им так никого и не взяли. Если слишком сильно натягивать веревку, рано или поздно она лопнет. У одной из наших в прошлом году случился срыв. Полгода отпуска. Разумеется, без замены. Тем тяжелее оказались эти полгода для остальных… И постоянная опасность эффекта домино, – пока мы его, по счастью, избежали, но сколько ж можно?

И все же я хочу сделать все, чтобы максимально повысить свои шансы. Не могу больше ждать, мне необходимо ощутить себя завершенной и цветущей. Я знаю, беременность даст мне это чувство. Ощущение себя цельной и наполненной жизнью – другой жизнью, не моей.

Мне нужно поспать…

Бархатный туман

Из темноты я переплываю в какой-то красноватый туман. Лиц я не различаю, но ощущаю тени и разговоры, распознаю голоса – особенно моего шефа, который говорит, чтобы я держался, терпел, скорая уже едет. Голоса словно приглушены туманом, в котором я блаженно плаваю. Шеф говорит, чтобы я не волновался.

А я и не волнуюсь. С какой стати мне волноваться?

Потом туман рассеивается.

Или это я исчезаю?

Не понимаю, что со мной случилось. У меня нигде не болит, но я не могу ни двигаться, ни разговаривать, у меня только одна рука, другая словно наполнилась воздухом. Я даже не уверен, что она еще на месте.

Смутно вспоминаю, что думал о Карин, забираясь по лестнице, и что шеф сказал мне: «Побереги свою задницу».

А больше – ничего.

Что до задницы, подумав хорошенько, понимаю, что я на ней лежу. Значит, она еще наличествует…

За остальное пока не ручаюсь.

Слышу другие голоса, незнакомые, и чувствую, что со мной что-то делают, разрезают одежду, кто-то нервничает, потому что разрезать не получается, и как раз перед тем, как потерять сознание, опять слышу малыша, который зовет где-то надо мной.

Формула желания

Лоран разбудил меня, бесцеремонно хлопнув дверью, когда вернулся с работы часов в шесть вечера. Впервые я так крепко заснула между двумя ночными сменами. Видимо, мне это было действительно нужно.

– Вечер добрый, милая. Ты еще спала?

– Да.

– На ужин ничего не приготовила?

– У меня не было времени.

– А так есть хочется.

– Прости. Я сейчас очень устаю.

– Я тоже. Руководить отделением банка не так уж просто, ты в курсе? Все эти бедняки, которые нас осаждают в надежде получить деньги… – ты потом просто как выжатый лимон. Но я это делаю ради тебя. Может, и ты ради меня что-то сделаешь, а?

Я пошла под душ. Не так уж он неправ. Он вкалывает изо всех сил. Я могла бы поставить будильник на пораньше. Но я сейчас так устаю. И потом, я действительно должна отдыхать, если хочу, чтобы все шансы оказались на моей стороне. Выйдя из ванной, я увидела его за компьютером, а на кухне еще конь не валялся. Он целыми днями сидит за компьютером у себя на работе, а придя домой, первым делом снова к нему кидается. Уму непостижимо.

Мне пора уходить. Хватаю что-нибудь погрызть и покидаю дом, поцеловав его в щеку под отсутствующим взглядом, устремленным на экран. В любом случае, когда он читает свои сообщения, ничего другого он не видит. Я знаю, что потом он несколько часов будет играть в стрелялки, чтобы немного расслабиться после нервного дня. Даже не уверена, что он вообще поест. Может, заглотнет какую-нибудь гадость в перерыве между партиями и на том успокоится. Что до меня, мне придется довольствоваться безвкусным блюдом, гарантированным на работе: натертая вялая морковь в пластиковом лотке, плавающая в стопроцентно фастфудном соусе, и два ломтика холодной свинины, похожей на подошву моих рабочих ботинок.

Этим вечером я отправляюсь на ночную смену не без интереса – меня ждет загадка Жозианы, – и к тому же с легкой душой: дежурить предстоит вместе с Гийомом, медбратом из нашей бригады. Он приятный, высокий и сильный, действительно сильный, что позволит провести спокойную ночь в темных коридорах отделения. Особенно после того, как в прошлом году на одну из наших медсестер напал наркоман, которому не хватило метадона.

В комнате отдыха Гийом вставляет дискету с Шарлем Трене[3] в проигрыватель и, продолжая болтать, с высоты своих двадцати четырех лет и метра восьмидесяти пяти оглядывает всех нас, поглощающих бисквитные печенюшки, которые он испек днем. Он колебался между профессиями медбрата и кондитера. И сделал правильный выбор. Как для него самого, не знаю, но для его коллег это неоспоримо. Лучше печь пироги, будучи медбратом, чем лечить людей, будучи кондитером. А уж мне-то прямая выгода.

Первый вопрос, который я задаю коллегам на передаче смены, – тут ли еще мужчина, который искал Жозиану?

Он еще тут.

Мое любопытство вне опасности. Немного везения, и оно будет удовлетворено.

Он пришел в себя и больше не поминает никакую Жозиану.

Вот черт.

Ничего, я его допеку. Коллеги не всегда понимают, почему я трачу время на подобные мелочи, но пациент мне интересен во всех своих проявлениях. Мы лечим тело, в котором обретается душа. Если ее мучают какие-то мысли, как можно помочь телу?

Зато он больше не пытается выпрыгнуть из кровати, и это скорее добрый знак. Нам не придется его привязывать. Ночью привезли тяжелый случай. Молодой парень двадцати пяти лет в паршивом состоянии. Пожарный при исполнении, падение с восьмого этажа. Сейчас они пытаются в операционной спасти его руку. Бокс готов, мы его ждем. Теперь все зависит от сноровки хирургов. Иногда им удается сотворить чудо. Там в бригаде есть один такой, доктор Мерлин. Настоящий маг и волшебник. Если сегодня оперирует он, пациент может выпутаться и остаться с обеими руками. Однажды за кофе этот самый Мерлин рассказал, что ребенком увлекался моделированием, целыми днями собирая из крошечных деталей самолетики, и ни разу не сдался, пока те не начинали летать. Наверно, происходящее в операционной он тоже воспринимает как личный вызов. Медсестры, которые работают с ним, говорят, что лучше сходить пописать до того, как он приступит к делу, потому что, включившись, он не смотрит на часы и требует, чтобы бригада в полном составе ежесекундно была под рукой, – не ждать же ему, если потребуется инструмент.

Поскольку новый пациент еще не доставлен, я присаживаюсь около маленького старичка и спрашиваю, удалось ли ему повидать Жозиану.

– Нет конечно.

– Почему «конечно»?

– Она ж умерла.

– А кто была Жозиана?

Он на мгновение возводит глаза к небу, будто размышляя.

– На потолке сыр, – говорит он несколько секунд спустя.

– Правда?

– Да, надо убавить отопление, а то он растает.

– Сейчас сделаю.

Я выхожу из палаты, говоря себе, что загадку Жозианы разрешить мне не суждено. В реанимации мы к такому привыкли. От мощных болеутоляющих они иногда розовых слонов видят. И все равно, прошлой ночью у него текли слезы. Что ж, пусть так: он унесет с собой Жозиану, которая останется его личной собственностью.

Если он раньше здесь не спечется. Действительно, пойду убавлю отопление.

Когда я захожу в комнату отдыха, мой коллега напевает «Что остается от нашей любви»[4]. Он достал металлическую коробку и объявляет, завидев меня:

– Я попробовал сделать макарони[5].

– Шутишь?

– Нет, а что?

– А то, что я их обожаю. С каким вкусом?

– Малиновым.

– Сколько смен я должна за тебя оттрубить?

– Чего?

– Ну, должен же ты что-нибудь с меня получить за такое удовольствие, а раз уж ты младше меня на двенадцать лет, вряд ли это будет иметь отношение к моему телу.

– Не считая запретов, налагаемых законом, возраст не является элементом уравнения, описывающего телесную привлекательность.

– И как оно выглядит, это уравнение?

– Целая программа. А где здесь кондитерские изделия?

– Кондитерским изделиям нет места в уравнении желания, но они весьма полезны на этапе реализации.

– Желание + кондитерские изделия = переход к действию?

– Кроме как с тобой, – заявляет Гийом с раздосадованным видом, и секунду спустя добавляет: – Я шучу, Я ШУЧУ! Просто хотел доставить тебе удовольствие. Кстати, жаль, что ты скоро от нас уходишь.

– Я просто поднимусь на несколько этажей, в травматологию. Все равно по соседству.

– Да, но вместе мы работать уже не будем.

– Увидимся, когда будем обмениваться пациентами.

– Девочки из операционной звонили. Он будет через час.

– Есть время распробовать парочку твоих макарони…

– Как дела у пациента из третьей?

– Видит сыр на потолке.

– Неудивительно. С тех пор, как они установили эти накладные потолки с дырчатыми плитками, пациенты чего только в них не видели.

– И я так никогда и не узнаю, кто такая Жозиана.

– Это так уж важно?

– Нет.

Поклонник Жозианы спит как младенец. Гийом занял пост у лифта, чтобы придержать двери санитарам с носилками. Я жду в коридоре. И продолжаю думать о том, что он сказал мне о несущественности разницы в возрасте, когда речь идет о телесном притяжении. Умеет он бросить пару важных фраз в тот момент, когда у него есть возможность смыться и оставить адресата самому разбираться с их значением.

Некоторое время я пребываю в замешательстве. Гийом – замечательный парень.

Раненый в паршивом состоянии, но обе руки при нем. Доктор Мерлин в очередной раз умудрился починить одну из своих моделек. Вот только эта полетела еще до того, как он ее построил.

Ну вот, помяни черта…

Хирург приближается к нам; маска болтается на шее, операционная шапочка все еще на голове. Он нервно размахивает руками, указывая на пациента, и наконец наставляет на него палец.

– За этим будете следить, как за молоком на огне, не для того я столько времени корпел над его рукой, чтобы через три недели ампутировать ее из-за какой-нибудь дурацкой инфекции.

– Сложно было? – спрашивает Гийом.

– Думаю, это мой самый удачный случай. Если рука уцелеет, я отгрохаю такую статью в американский журнал по травматологии, – отвечает Мерлин с улыбкой истинного хирурга.

Того, который первый после Бога.

Затем выдает нам указания по обезболивающим и торопливо отправляется спать в надежде, что никакой срочный случай не вырвет его из снов о летающих моделях.

Молодой человек, лежащий на кровати, действительно выглядит как пожарный. Коротко стриженные волосы и широкие плечи, мускулистое тело, квадратное лицо, которое угадывается под повязками, скрывающими открытые раны, под ушибами и отеками. Мне всегда не по себе, когда пациентами оказываются пожарные с множественными травмами, пострадавшие при выполнении служебных обязанностей. Ведь они должны спасать другую жизнь, подвергая опасности собственную. Многие ли из нас на такое способны?

Не знаю, есть ли у него в жизни своя Жозиана, но уверена, что отсюда он выберется не скоро. Сажусь рядом, кладу на колени его историю болезни и пытаюсь вчитаться.

Ромео Фуркад. Не самое распространенное имя. Оно вызывает у меня улыбку. И не случайно.

Двадцать пять лет. Какой молодой…

Доверенное лицо[6]: месье Клейн, капитан бригады пожарных. Наверно, это тот самый, что приехал на «скорой» вместе с ним. Странно, что не кто-нибудь из родственников. Никто другой в истории болезни не упомянут. Естественно, при таком срочном приеме указывается только самое необходимое.

Список повреждений просто головокружительный. Я его до конца так и не прочла. Наше дело – следить, чтобы он был стабилен оставшуюся часть ночи. Я откладываю папку и смотрю на него. Не все выходят отсюда. Что до него, угроза жизни вроде бы миновала, но опыт научил меня не праздновать победу слишком рано.

Сознание без сознания

Я обретаюсь в непонятной среде, переходя из мрака в туман. Когда я в тумане, мне чудовищно больно. Я чувствую чье-то присутствие рядом. Может, запах духов. Может, шелест переворачиваемых страниц, если только это не звук дыхания. Не знаю, только чувствую, не умея определить. А потом, когда боль становится слишком сильной, я погружаюсь во тьму. В конце концов я укрываюсь в этой тьме.

Хотелось бы открыть глаза, но я не могу. Двинуться тем более. Такое ощущение, что функционируют только уши и еще кой-какие нейроны. И еще рецепторы, воспринимающие боль. Вот они в полной форме.

Я снова ныряю в темноту, с облегчением покидая мучительный туман.

Дорогой Ты,

мой лак на ногтях только что подсох. Так что могу тебе писать в ожидании, пока на ногах тоже высохнет. Эти пластиковые распялки, которые мне одолжила Шарлотта, чтобы раздвинуть пальцы, делают очень больно. Говорят, красота требует жертв. Ладно, вот я и жертвую. Мой брат уехал на сорок восемь часов, и завтра я увижу Рафаэля. Он кайфует, когда я стараюсь выглядеть более женственно. А брат говорит, что мне еще рано, в смысле косметики, и что не стоит заводить парней. А в коллеже они и так заведенные. Стоит им глаза продрать, и они уже в боевой стойке, так что когда они видят проходящую мимо девчонку с накрашенными глазами и синим лаком на ногтях, это ничего не меняет. Я все смою к его возвращению завтра вечером.

Сегодня утром после трех неудачных попыток взять меня стоя, прижав к стене в туалете коллежа, этот хлюпик Дилан в конце концов повернул меня задом. Моя голова оказалась прямо над унитазом. Вообще-то даже удобно, если вдруг блевать потянет. Но такого не случилось, я умею держаться, усек? А еще ему пришлось трижды натягивать презик, тот все время соскальзывал – настолько его глаза завидущие переоценили собственное хозяйство, когда он выбирал размер в супермаркете. Он останавливался всякий раз, когда кто-то из девчонок заходил в туалет. Мы замирали, не осмеливаясь даже дышать, пока она писала, а то и опорожняла кишечник в полной уверенности, что совершенно одна в помещении. А потом Дилан продолжал, как ни в чем не бывало, совершенно механически. Я прям выдохнула от облегчения, когда у него наконец получилось. А что, мне больше делать нечего, кроме как дожидаться, пока он со скрипом кончит. Мне еще задание по физике надо сдать. Последний звоночек перед прощальным гудком. Так называют временное исключение.

С Диланом это было в первый и последний раз, он мне даже спасибо не сказал. Что за дела, надо же и совесть иметь: я, конечно, готова пойти навстречу, я вообще симпотная, но хоть поблагодари, чтоб тебя!

Сегодня вечером вкалывать неохота. От всех этих историй с географиями просто в сон тянет. На фиг мне знать ВВП Японии и что где происходило в ХVI веке? На крайняк пусть рассказывают о Второй мировой, как дедуля, потому что это отвратно, что там было, и нужно, чтобы следующие поколения ничего такого не делали. Это я готова выучить к следующему опросу. А завтра контрольная по обществознанию, сделаю, что смогу со своими хилыми обрывками воспоминаний. Терпеть не могу эту училку. Полный тормоз, никогда не улыбнется. Можно подумать, она нас боится. На самом деле, так и есть, она нас боится.

Нет, сегодня вечером – перекус перед теликом. Чипсы, кока, колбаса, сыр Бэбибель, а на десерт, может, возьму все-таки йогурт без сахара, ну, чтоб как-то сбалансировать. И «Анатомия страсти». Эти интерны просто классные, и куча всяких смешных ситуаций. У американцев это всегда круто получается.

Странно, в это время брат обычно уже звонит. Наверно, много работы.

Ну вот, мой Ты, покидаю тебя, сейчас начнется, и ногти на ногах уже высохли. Я так рада, что Ты есть.

Чмоки.

Между двумя макарони

Жозианофил спит как дитя, а пожарник так и не шелохнулся. Он стабилен. Мы дегустируем вторую порцию макарони с клубничным вкусом, которые принесли сюда и поставили на стол, чтобы оставаться рядом с пациентами, в окружении пикающих приборов и экранов.

«Как молоко на огне» – так он выразился, Мерлин-чародей.

– Ну и как?

– Чистый отпад – вот что такое твои макарони.

– Я спрашивал о пожарнике. Ты уже четверть часа глаз с него не спускаешь.

– Я просматривала его бумаги.

– А я смотрел, как ты просматривала, – в его бумаги ты не смотрела.

– Я переживаю за него. Надеюсь, он выкарабкается без особых увечий.

– Ты все принимаешь слишком близко к сердцу.

– Может быть. Но он так молод.

– И спортивен. Он прекрасно оправится. А наше дело – чтоб его рука не воспалилась и ее действительно не отрезали. Остальное приложится. На большую лестницу он не скоро полезет, это точно.

– Ты придумал особый рецепт? – спрашиваю я с набитым ртом, смакуя новый макарони.

– Чтобы рука не воспалилась? Дезинфицировать раны, мыть руки, избегать сквозняков и заставить всех носить маски.

– Я сейчас говорила о макарони.

Темнота-убежище

В тумане я слышу разговор. Один голос мужской, другой женский. Искренний смех и слова, но я не понимаю, что они говорят. Они далеко.

Мне больно. Мне больно везде. Особенно болит рука. Недавно я чувствовал, что ее будто воздухом надули, а теперь такое ощущение, будто ее выворачивают во все стороны или что по ней гуляет цирковой слон. Внизу спины тоже болит, и ноги. Еще болит челюсть и голова. На самом деле слон просто на меня лег. А еще у меня такое впечатление, что я проглотил коку вместе с банкой, и она так и застряла у меня в пищеводе.

Я знаю, что нахожусь в больнице. Узнаю звуки аппаратов, манжет для измерения давления, который время от времени сжимается. Значит, меня интубировали.

Иногда я чувствую вокруг себя какое-то движение, меня осторожно перемещают, на кожу снова крепится провод. Все – боль, даже малейшее прикосновение. Даже провод.

И тогда я снова погружаюсь в темноту-убежище.

Кончиками пальцев

Шесть утра. Сменщики придут через полчаса. Мы съели все макарони. Пусть весы завтра покажут лишний килограмм, мне плевать, зато какое объеденье. Молодой пожарный ближе к утру много раз начинал задыхаться, заставляя нас менять содержание кислорода в дыхательном аппарате. Не так уж он стабилен. Девочкам из дневной смены тоже придется бдеть над молоком.

А еще над температурой, чтобы сыр несколькими метрами дальше не превратился в савойское фондю[7].

Я сижу около него. Гийом отправился в приемный покой за бумагами.

Он неподвижен. Грудь регулярно приподнимается – в ритме работы дыхательного аппарата. А потом я вижу движение указательного пальца. Он повторяет несколько раз один и тот же жест. Его палец дрожит, с трудом передвигаясь по простыне, но в конце концов я понимаю, что он рисует вопросительный знак. Ему необходимо знать, что происходит.

– Вы меня слышите? Если слышите, стукните два раза указательным пальцем по кровати.

Указательный палец шевельнулся дважды.

– Два раза означает «да», один раз означает «нет».

– …

– Меня зовут Джульетта Толедано. Я медсестра в реанимации. Вы можете открыть глаза?

(нет)

– Вам больно?

(да)

– Вы знаете, кто вы?

(да)

– Вы знаете, что случилось?

(нет)

– Хотите узнать?

(да)

– Хорошо. Вы упали с восьмого этажа. А остались живы только потому, что падение смягчили деревья, но их ветви здорово вас покалечили. Не буду вдаваться в детали, но некоторое время вам придется лечиться. Вы поняли?

(да)

– Надо кого-нибудь известить?

(да)

– Ваших родителей?

(нет)

– Жену?

(нет)

– Друга?

(нет)

– М-м… брата или сестру?

(да)

– Я этим займусь.

Дневная смена ждет меня для передачи дел. Я еще некоторое время подержала его руку, потом отпустила. Он слегка сжал мои пальцы.

Мне стало лучше.

Лучше стало нам обоим, я думаю.

Гийом прав, я все принимаю слишком близко к сердцу.

Возможно.

Точно.

Ну и что?

Уж никак не в свои тридцать пять лет я вдруг стану бесчувственной. Гийом начал описывать истории болезни. У нас всего два пациента на четырех койках. Дневные сестры уже знакомы со старичком и с его сыром. Я продолжаю, переходя к пожарному. Обстоятельства происшедшего, детали операции, указания хирурга, установление контакта, которое я только что осуществила. Делаю великодушное предложение: прежде чем отправиться домой, я сама найду человека, которого надо предупредить. Наконец добавляю, что макарони были супер, но их не осталось. Вся бригада бьется насмерть, чтобы попасть в ночную смену с нашим кондитером, а наутро счастливая избранница хвастается, с чем ей повезло на этот раз. Такая маленькая игра между своими.

Можно подумать, что нас только пирожные и занимают.

Я беру стикер, записываю телефон доверенного лица и удаляюсь в комнату персонала. Время у меня есть, Лоран давно ушел на работу.

– Капитан Клейн?

– Да.

– Здравствуйте, меня зовут Джульетта Толедано, я медсестра из реанимации. Я звоню по поводу Ромео Фуркада.

– Как он?

– Ничего. Скорее стабилен.

– А его рука?

– Прооперирована.

– Они ее не ампутировали?

– Нет. Хотя полной уверенности еще нет, мы внимательно следим. Опасность не миновала, но пока порядок.

– Он в сознании? Может говорить?

– Нет, тем более, что он на интубации. Но мне только что удалось установить с ним контакт. Он ненадолго приходит в себя. И шевелит пальцем. Он хотел бы, чтобы я известила его брата или сестру.

– Черт, мать твою, сестра!!! Я совершенно забыл про Ванессу.

– Забыли?

– Он ее опекун, она несовершеннолетняя. Я заеду за ней в коллеж после занятий.

– Спасибо.

– Когда мы можем навестить его?

– Лучше во второй половине дня. С утра обход и процедуры.

– До какого часа вечером?

– Теоретически до восьми. На самом деле мы особо не придираемся, если смена спокойная.

– Могу я задать вам вопрос?

– Да.

– Как он умудрился сказать вам о сестре одним пальцем?

– Шестое чувство медработника…

Когда он желал мне доброго дня, я слышала, как он улыбается. Я чуть было не ляпнула, что весь день с удовольствием бы проспала, потому что мне предстоит дежурство третью ночь подряд, но, в сущности, это не его проблема.

Моя дневная программа проста. Вернуться, залезть под душ, съесть чего-нибудь, сделать себе укол и отдохнуть. Я люблю работать ночью, но вот тело убедить сложнее. Когда мне было двадцать два, оно легче переносило сдвиги во времени. Но с годами становится все труднее.

Перед уходом я возвращаюсь к своему пациенту в надежде, что он меня опять услышит. Мне хотелось бы сказать ему, что я поговорила с капитаном по телефону и что он привезет его сестренку. Думаю, для него это важно.

Я никогда не была на месте пациентов, но проведя столько время рядом, я научилась чувствовать, что для них означает оказаться здесь, со всеми страхами и болью, в совершенно незнакомом месте, одним. И если я могу их успокоить…

Фонарик

Я продолжаю чередовать темноту-убежище и туман-мучение. Особенно когда ко мне прикасаются. Я почувствовал, как моя кровать двинулась. Медленно покатилась, завернула, въехала в лифт, снова покатилась. Я попытался пошевелить указательным пальцем, но никто этого не заметил. Надеюсь, что медсестра, которая недавно была рядом, скоро вернется.

А главное, мне хочется, чтобы Ванесса была рядом. Она единственная, чье присутствие принесло бы мне облегчение. Мой фонарик в тумане.

Его сестренка

Третья ночь подряд, от такой работы мы все передохнем. И ни одного лишнего человека на замену, чтобы можно было хоть надеяться на маленькую передышку. В больнице настоящий кризис. И этот кризис скоро скажется на нервах персонала. К счастью, я опять дежурю с Гийомом. Его тоже мне будет не хватать, когда я сменю отделение. Он молодой, но ответственный и знающий. Властный, но мягкий. И не слишком чувствительный. Ровно насколько нужно.

Мужчины редко бывают чувствительными ровно насколько нужно.

Мне не терпится узнать, что он приготовил нам на этот раз и что мы будем смаковать на уголке рабочего стола, запивая крепким кофе, чтобы продержаться до утра.

И мне не терпится узнать, как дела у молодого пожарного.

Гийом, как всегда, поджидает, пока уйдет дневная смена, чтобы сласти свои достать. И речи быть не может, чтобы все участвовали в дегустации. Вот такой он, Гийом. Его это забавляет – чего он не собирается скрывать.

Жозианин старичок отправился в кардиологию, они наконец-то нашли для него место. Его сменил новый пациент. К счастью, не такой тяжелый, как наш пожарник.

Дневная смена предупреждает, что его сестренка еще там. Вот уже третий час сидит рядом и смотрит на него, не говоря ни слова. Только едва заметное со спины движение плеч показывает, что она дышит. Едва заметное.

Когда я захожу в палату, она действительно сидит неподвижно на стуле и молча на него смотрит. Чуть сгорбившись, словно все беды мира давят на ее хрупкие плечи подростка. Или же будто она оказалась в слишком быстро выросшем теле и теперь старается задержаться в детстве, сжавшись в комочек. Сидит она спиной к двери. У ног – рюкзачок фирмы «Eastpak» с тремя плюшевыми брелоками, по одному на каждую молнию; они должны побрякивать, когда она идет по улице. Наверно, это тоже ее успокаивает, отсылая обратно в детство. Ей лет четырнадцать.

– Добрый вечер. Вы Ванесса?

– Да, – откликается она, оборачиваясь, но не выказывая никаких чувств.

Волосы средней длины, большая челка падает на глаза, густо подведенные черным. Она очень тоненькая, и ноги кажутся двумя спичками. В ушах длинные металлические серьги, а на каждом запястье куча бразильских браслетов.

– Вы приехали одна?

– Нет, его начальник приехал за мной в коллеж после занятий. Он в коридоре.

– Он объяснил вам, что произошло?

– Да.

– Вы знаете, что именно случилось с братом?

– Нет.

– Я вам все объясню до того, как вы уйдете. Вы говорили с ним? Обняли, подержали за руку?

Она отрицательно покачала головой, медленно, не отрывая глаз от брата.

Он казался беспокойнее, чем вчера. Я взяла его за руку, сказала, что это я. Что я та, кто была с ним в предыдущую ночь. Он сжал мне руку чуть сильнее, чем накануне.

– Хотите пообщаться со мной?

(да)

– Знаете, кто это рядом с вами?

(да)

– Хотите, чтобы она взяла вас за руку?

(да) (да) (да)

Он непрерывно ударяет пальцем по простыне. Я предлагаю сестре встать по мою сторону кровати, у действующей руки. Но в тот момент, когда я собираюсь направить ее пальцы, она прячет руку за спину.

– Вы не хотите?

– Я… я… ну, я вчера накрасила ногти лаком. Он не хочет, чтобы я это делала, так я крашу, когда он на службе, и смываю перед его возвращением. Вот только его шеф приехал за мной сразу после уроков, и я не успела.

– Теперь-то, я думаю, он все равно вас услышал.

– А он все слышит?

– С большой вероятностью.

Он снова постучал пальцами по матрасу.

– И потом, мне кажется, что в его теперешнем положении он не обратит на это особого внимания. Он едва не умер, так что лак на ногтях наверняка не главная его забота, – сказала я ей, слегка подмигнув.

Дрожа, очень нерешительно она протянула свою руку к руке брата. Он сжал ее и застыл надолго. Я вовремя загнала обратно несколько слезинок, которые при виде этой сцены от волнения готовы были ринуться в пустоту.

– Я вас оставлю, буду в кабинете, вон там. Если захотите с ним пообщаться, задавайте ему закрытые вопросы.

– Закрытые?

– Такие, на которые он может ответить только «да» или «нет». Кстати, два удара пальцем о матрас означают «да», а если «нет» – он ударяет один раз. Только не торопите его, он сейчас немного замедленный.

Я покидаю бокс и оправляюсь в кабинет, к неиссякаемому источнику кофе. Другой пациент мирно спит. Ночь будет спокойной, если ничего не случится.

Гийом улыбается мне, когда я захожу. Своей ангельской улыбкой, от которой медсестры просто тают. Первый парень в команде, на которого заглядываются все незамужние. И некоторые замужние тоже, кстати, но тайком, как бы не всерьез, ведь так приятно чувствовать себя привлекательной и желанной в глазах другого. О студентках я уже не говорю. Все как одна горько сожалеют, что такой обаятельный мужчина не обращает внимания ни на одну из них, и хором утверждают, что это чистое расточительство: этакое добро зазря пропадает. Некоторые выдвигали предположение, что он гей, но гипотезу тут же отвергли как несовместимую с их страстным желанием.

Мне смешно смотреть, как они пускают слюни. Он очаровательный парень, но меня не привлекает. С Лораном мы знакомы пять лет, и я ему верна. К тому же ему было бы слишком больно узнать, что я была в объятиях другого. Но я действительно очень люблю Гийома. Он знает мою историю, путь, который я прошла, и на что мы сейчас решились с Лораном. Он меня поддерживает. Успокаивает, иногда сердится, когда я рассказываю про домашние ссоры. Уж больно я мягкая, по его словам.

Возможно.

Но всего и он не знает.

Дерзкая хрупкость

Рука Ванессы в моей – самое нежное чувство, которое я когда-либо испытывал. Я брал ее за руку, чтобы перевести через улицу перед школой. Я был старшим братом. А теперь старшей становится она, сестра, потому что я не знаю, в каком я состоянии, умру или буду жить, вернусь к прежней жизни или буду как овощ. Я даже не знаю, цел ли я еще или каких-то кусков не хватает. Означает ли боль существование того, что болит? Может, все четыре конечности, которые я ощущаю, – фантомы, и на самом деле их нет. Человек-обрубок. Без ничего. Нет, с указательным пальцем. А если остался указательный палец, значит есть и рука. Значит, человек-обрубок с одной веткой. Птички могут на нее садиться, хоть составят мне компанию.

Я не помню имени этой медсестры. Я вообще мало что помню. Только что я серьезно травмирован. Но до какой степени серьезно? На данный момент я слышу только мягкий голос этой женщины и шум аппаратов вокруг. И еще ощущаю прикосновение Ванессы. Я слышал их разговор. Медсестра объяснила ей, как со мной общаться. Но она все равно ничего мне не говорит. А я так хотел бы ответить ей «да» или «нет» своим пресловутым пальцем на простыне.

Она могла бы спросить меня: «Ты рад, что я здесь?»

ДА.

«Ты не оставишь меня?»

НЕТ.

«Ты умрешь?»

НЕТ.

«Я могу красить ногти лаком?»

ДА.

Она ничего не говорит.

Ванесса.

Резкая и робкая, строптивая и неуверенная. Она ничего не боится и боится всего. Она хорохорится дома, перед учителями и социальным работником – но только чтобы надежней укрыться в глубине своих внутренних разломов. Ванесса, дерзкая хрупкость.

Я не имею права умирать. Не раньше, чем ей исполнится восемнадцать. А до того это было бы трусостью и гадостью. Я не могу так с ней поступить. Исключено! И потому я цепляюсь, пусть даже мне больно. Ужасно больно. Но ей будет еще больнее, если я уйду. Я это знаю. Мы с ней вечно ссоримся, она мне устраивает небо в алмазах, но я знаю, что она привязана ко мне. А я, соответственно, к ней.

Она ничего не говорит.

Может, просто не знает, что сказать.

А что тут скажешь?

С этого, наверно, и начинается молчание.

Мне удается пошевелить большим пальцем под ее ладонью. Чуть-чуть. Обычно ей щекотно, и она отдергивает руку. Однако сейчас она руку оставляет.

А потом, от усталости или от боли, я вновь погружаюсь в туман. Я так и не смог сказать ей «спокойной ночи», как каждый вечер.

Неузнаваемый

– Он больше не шевелится.

Я подскочила, услышав голос Ванессы. Не заметила, как она вошла. Я задремала, сидя в кресле. С улыбкой – хотелось бы верить, успокоительной – я ответила, что он заснул.

– А долго он будет спать? – спросила она.

– Несколько часов. Может, ночью ненадолго проснется.

– Я спрашиваю про день.

– Нет, врачи скоро уменьшат дозу седативных препаратов.

– Седативных?

– Такие лекарства, чтобы он спал, из-за боли.

– Ему больно?

– Возможно. Лучше он сам скажет, когда придет в себя.

– А он правда очнется?

– Мы все сделаем, чтобы очнулся.

– Я смогу еще прийти?

– Конечно. Хотите макарони? – спросила я, протягивая ей коробку.

– Нет, спасибо, я не хочу есть. И потом, его шеф ждет меня.

– А ваши родители не приехали?

– У нас нет родителей. Обо мне заботится Ромео, – она немного помолчала. – Он сможет снова ходить?

– Слишком рано об этом говорить. Не торопитесь, ему предстоит еще долго лежать, знаете ли. Придется вам как-то устраиваться, он не скоро вернется домой. У вас уже есть какие-то варианты?

– Что-нибудь придумаю. Но я имела в виду, с ним все очень серьезно?

– Да. Не стану вас обманывать, что это пустяки. Это серьезно, но могло обернуться куда хуже.

– Он действительно мог умереть?

– Упав с восьмого этажа? Конечно. Его спасли деревья.

– Но, м-м-м, он сейчас такой… вообще ни на что не похож. Это тоже пройдет?

– Да, отек спадает, кожа заживает, кровоподтеки рассасываются, лицо становится розовым. Конечно, останутся несколько шрамов, но черты лица не изменятся. У вас есть его фотография?

– Да, в тетради для домашних заданий.

– Если вы не против, мне бы хотелось взглянуть.

– Только верните.

– Разумеется.

Она роется в своем плохо уложенном рюкзаке, открывает тетрадь, достает фотографию и, поджав губы, дрожащими руками протягивает ее мне. Она тоже старается, как может, сдерживать чувства.

Я внимательно вглядываюсь в изображение. И верно, его невозможно узнать. Я понимаю смятение девочки. Он прижимает ее к себе, обвив руками, оба улыбаются фотографу. Он не очень высокий, но крепкий и мускулистый, он внушает доверие. Сестра выглядит такой хрупкой в его объятиях. У него широкий лоб, большие глаза, едва заметные брови. Малышом он наверняка был блондином. Квадратная челюсть и невероятно широкая шея. Очень короткие, по-военному подстриженные волосы. У него чудесная улыбка. Чувствуется, что на этой фотографии он счастлив. Тем разительнее для меня контраст.

– Обещаю, что он станет совершенно таким же, – с уверенностью говорю я.

Никакой уверенности я не испытываю, но можно же слегка подправить действительность, когда она слишком неприглядна. И потом, кто знает, может, он и впрямь вновь обретет те же черты, что на фотографии. Пусть лучше сестра цепляется за эту надежду, чем впадает в тоску, представляя себе нечто обратное.

– Чем ему можно помочь?

– В моих силах только выполнять свою работу как можно лучше. А вы будьте рядом, чтобы подбадривать его. Ему сейчас нелегко.

– Когда я могу снова прийти?

– Когда захотите.

– Разве у вас нет расписания?

– Не для вас.

А потом она уходит, не добавив ни слова, так же бесшумно, как появилась в кабинете, так же молча, как сидела рядом с братом. Кажется, что, перемещаясь, она не касается земли. Не знаю, то ли у этой девочки такой сдержанный характер, то ли она в состоянии шока, но она идет вдоль стен, словно боится потерять опору и упасть. Мне делается не по себе.

Гийом тоже наблюдал за ее неуверенной походкой, прежде чем взглянуть нам в глаза – мне и моей растерянности.

– Что еще ты можешь поделать? Он же не по твоей вине разбился.

– И все равно у меня тяжело на душе.

– Твоя тяжесть на душе ничего не изменит.

– Она совсем юная, и кроме него у нее никого нет.

– Так забери ее к себе.

– Ты же знаешь Лорана!

– У тебя есть другие предложения?

– Думаю, у кого-нибудь такие предложения есть.

– Значит, дальнейшее от тебя не зависит. Ну и хватит переживать. Что до ее брата, делай свое дело, а волнения прибереги для чего-нибудь позитивного, самоедство до добра не доводит.

– Ты прав.

– Я всегда прав.

Оставляю его в этой убежденности, но Гийом набит противоречиями. Ему нравится думать, будто он всегда прав и следует верной дорогой. Даже если эта дорога не всегда ведет туда, куда он хочет, он, по крайней мере, продвигается вперед.

Дорогой Ты,

ты лежал среди всяких вещей, которые я запихала в рюкзак, прежде чем выйти из квартиры. Как хорошо, что ты здесь, иначе мне было бы слишком одиноко сегодня вечером. Я позвонила Шарлотте, но чем она может помочь, кроме как сказать, чтоб я звонила в любое время, если она мне понадобится.

Черт! Дерьмо! Мой брат! Я знаю, что это он, потому что видела татуировку у него на плече. Большое V и три маленьких цветочка вокруг. Он ее сделал два года назад, когда мы поругались и я начала в нем сомневаться, боялась, что он уйдет и забудет меня. Но если б не тату… Мне могли б подсунуть кого угодно. «Здравствуйте, мадемуазель, вот ваш брат», вот что они могли бы сказать, усаживая рядом с перебинтованной мумией.

Да здравствуют татуировки!

Может, после всей этой истории он согласится, чтоб и я себе сделала. А что, ведь правда, это может оказать полезным, если в один прекрасный день я окажусь в таком же состоянии.

Его шеф, которого я вижу раз в год на праздновании Рождества в пожарной части, ждал меня у входа в коллеж. Моих подружек очень заинтересовало, что происходит. Я получила как минимум дюжину эсэмэс, пока он объяснял мне, что везет меня в больницу, потому что с Ромео произошел несчастный случай. Поэтому он вчера вечером и не позвонил. Пока мой брат был в больнице между жизнью и смертью, я спокойно лопала чипсы и смотрела «Анатомию страсти». Вот козлы, могли бы и позвонить. Ну вообще-то, зря я на них злюсь, им там было чем заняться, в больнице, кроме как меня предупреждать.

Месье Клейн ничего нового мне про Ромео не сказал. Он сам его больше не видел после происшествия. Пока мы ехали в больницу, он объяснил, что теперь я поживу у них дома, пока Ромео не встанет на ноги, иначе меня отправят в приют.

В любом случае я бы туда не поехала. Лучше сдохнуть!

Когда мы оказались в реанимации, мне захотелось бежать оттуда со всех ног. Очень странный запах, пиканье со всех сторон и больные, которые лежат не шевелясь на своих койках. Я пошла за медсестрой, и когда она подвела меня к брату, мне захотелось плакать, но слез не было. Три тыщи разных вещей пронеслись у меня в голове в одну секунду. Но только одна возвращалась все время. А вдруг он умрет? А вдруг он умрет?

Я-то что буду делать, если он умрет? Я умру вместе с ним!!! А зачем тогда вообще оставаться? Чтобы отправиться в эти паршивые приюты, где надо слушаться людей, которые тебя не любят?

Я осталась рядом с ним и ничего не сказала. Я только изо всех сил думала, что он должен жить. Я сказала себе, что, если буду думать только об этом и ни о чем другом, он обязательно услышит.

Может, он хотел, чтобы я с ним поговорила, а я могла сказать ему только одно:

«Делай, что хочешь, только не умирай».

Полная беспомощность

Все мало-помалу возвращается. Кое-какие картинки, которые я связываю с обрывками информации, подхваченными то здесь, то там, и все в конце концов складывается в определенную форму, а я начинаю по-настоящему понимать. Я вспоминаю огонь, малыша, его крик, который я слышал наверху, темноту и людей, суетящихся вокруг меня. Падение с восьмого этажа, смягченное деревьями, которые раздробили меня на тысячу кусков.

И я совершенно беспомощен.

Я осознаю, как мне повезло, что я еще жив. Но задаюсь вопросом, такое ли уж это в сущности везение, учитывая состояние, в котором я сейчас, как предполагаю, нахожусь. Я должен быть сильным. Даже если я совершенно беспомощен. По крайней мере, я контролирую свою волю к жизни. Ради Ванессы.

Я даже не знаю, где она. Спит ли одна дома или кто-то позаботился о ней, приезжали ли к ней социальные службы. И злится ли она на меня за то, что я ее так бросил.

А еще я не знаю, погиб ли малыш из-за того, что я так неудачно упал. И не знаю, почему я упал.

Мое сознание, как сыр грюйер, с большими дырками и с вопросами, на которые нет ответа.

Хорошо бы мне все объяснили.

За меня делают буквально все. Даже то, что человек делает исключительно сам, настолько это интимно. Просто невыносимо.

Жизнь продолжается, заключив меня в скобки. Я хочу знать, что происходит там, вне скобок. Я не желаю быть многоточием между двумя паршивыми скобками.

От меня больше ничего не зависит, и это сводит меня с ума. С непривычки. Обычно я полностью владею ситуацией. Во всем. И это я спасаю людей, а не наоборот.

А тут – абсолютная беспомощность. Как у страстного влюбленного: вот он остался наедине с женщиной и… ничего не может. Не знаю, страстно ли я влюблен в жизнь, но я остался лицом к лицу с ней, а у меня ничего не действует.

Кроме моей воли к жизни.

Значит, придется цепляться за это, если получится. Потому что на одном пальце я долго не продержусь.

Мастерица Дома Шанель

Я проспала до трех часов дня. После трех ночных дежурств подряд довольно трудно вернуться к дневному ритму. Но сегодня суббота, а каждую субботу я отправляюсь на полдник к бабушке. Лоран не любит, когда я туда езжу, ему это не нравится. Но раз уж сегодня он отбыл поиграть в гольф с друзьями, глупо было бы просто сидеть и его дожидаться. Быстро под душ, и я сажусь за руль, чтобы ехать к бабушке. В «Жаворонки». Ну и название для дома престарелых. Скорей уж силок для наивных птичек! Вам демонстрируют комфортабельное заведение, со всеми мерами безопасности для проживающих.

С материальной точки зрения, может, так оно и есть.

А вот с человеческой – дело другое.

Стоит зайти в гостиную, и погружаешься в море печали. Спертое дыхание смерти, чье преддверие – старость. Рассовывают стариков по углам, чтобы они смотрели, как проходит время. Если еще могут видеть. А что до тех, кто не слышат, так они тоже не много теряют – от мрачного тиканья высоких стенных часов до нескончаемого звука работающего телевизора, выплевывающего один за другим нелепые американские сериалы на протяжении всего дня. Докатиться до такого, вот уж действительно…

И в подобном окружении Малу, с высоты своих восьмидесяти четырех лет, твердо решила не сдаваться. Когда умер дедушка, она переехала в маленькую квартирку, расположенную над рестораном моих родителей. А позже, когда те перебрались на Лазурный Берег, чтобы спокойно вкушать заслуженный отдых, она предпочла отправиться в «Жаворонки». И речи не могло быть, чтоб она стала в тягость близким. И речи не может быть, чтобы она позволила себе умереть здесь. По крайней мере, не в обозримом будущем. А потому она скачет повсюду, помогает персоналу накрывать на стол, пересмеивается с медсестрами, ведет кружок живописи, поет на Рождество и принимает вновь прибывших. Малу всегда все делала для других. Всегда благожелательна и всегда там, где нужна. Ласковое словечко, небольшая услуга и улыбка в качестве бонуса. И она не собирается останавливаться на столь прекрасном пути.

Когда я была ребенком, меня растила бабушка, пока родители работали. Ресторан съедает практически все время. После ухода на пенсию она только нами и занималась. Огород, чудесные овощи, консервирование, варенья, выпечка, семейные трапезы. С Малу я научилась куче разных вещей. А главное – научилась делать их с любовью. «Ведь, что там ни говори, у овощного супа, приготовленного с любовью, совсем другой вкус, чем у того, который варили, перебирая в голове все дневные заботы», – утверждала она!

Малу ждет меня, сидя на скамейке у входа в здание, на носу у нее солнечные очки, достойные кинозвезды. Те самые, что мы вместе купили в прошлом году, когда она раз за разом твердила мне, что хочет выглядеть помоложе. Невероятный размер дымчатых стекол скрывает часть морщин на лице. Эффект подтяжки гарантирован. С лицом, чуть повернутым к солнцу, она напоминает старлетку на набережной Круазет[8]. Нога на ногу, руки на верхней коленке, спина прямая. Малу очень элегантна. И всегда такой была. Тридцать лет она провела в качестве швеи-мастерицы у Шанель в Париже и вернулась в Эльзас вместе с мужем, только когда ушла на пенсию. Но продолжала шить – для себя, для детей, для внуков, и очень следила за собой.

Ее мечта? Сшить мне свадебное платье. Вот только не грех бы мне выйти замуж… Лоран пока не хочет. Говорит, еще слишком рано. В один прекрасный день станет слишком поздно, но как ему это втемяшить в голову?

Увидев, как я подъезжаю, она делает мне изящный жест рукой, на манер Мисс Франции. Я невольно смеюсь.

Полчаса спустя мы уже сидим в уголке ее любимой кондитерской. Она заказала зеленый чай с жасмином и «Париж-Брест»[9]. Как обычно. Она ни разу не захотела мне объяснить, почему всегда выбирает «Париж-Брест».

– Он здесь особенно хорош.

Конечно. Хотя она могла бы разнообразить удовольствия. Но говорит, что питает особую нежность к «Париж-Бресту». Пусть так.

Я как раз подношу чашечку кофе к губам, когда она заявляет:

– Мне бы хотелось проконсультироваться у сексолога.

Я чуть не поперхнулась. Мои округлившиеся глаза вынуждают ее опустить свои с легкой, почти виноватой улыбкой.

– Понимаешь, вдруг я кого-нибудь встречу, мне бы хотелось счастья и в этом.

– Ты не была счастлива с дедушкой?

– …

После стольких лет она наконец решилась мне довериться. Я внутренне собираюсь. Она, наверное, тоже.

– Ну как тебе сказать? Я так и не узнала, что такое фейерверк 14 Июля[10].

– И ты думаешь, что сексолог поможет тебе прочувствовать национальный праздник?

Малу улыбается, глядя на меня.

– Очень надеюсь. В конце концов, это его профессия. Но я не знаю, к кому именно обратиться.

– Сходи к акушерке.

– К акушерке? Знаешь, в моем возрасте я не слишком рискую залететь…

– Они и этим занимаются.

– Чем этим?

– Как научить видеть небо в алмазах.

– Ты такую знаешь?

– Да, есть одна.

Сверяюсь со списком телефонов в мобильнике, записываю номер на страничке, вырванной из записной книжки, и она тут же прячет листок, как девчонка, стащившая конфету. Все шито-крыто.

Моя бабушка восьмидесяти четырех лет пойдет к акушерке, чтобы поговорить о своей сексуальной жизни, потому что желает познать небеса в алмазах, прежде чем ей засияет прощальный свет. Ну что ж, если б мне сказали, что она заговорит со мной об этом после десерта «Париж-Брест», за столиком в кондитерской, в облаке жасминных ароматов, я бы только посмеялась! Кстати, я и сейчас смеюсь. В конце концов, она права. Может, мне следовало бы сходить с ней, а заодно и самой проконсультироваться.

– Не хочешь рассказать мне, почему ты всегда заказываешь «Париж-Брест»?

– Когда-нибудь расскажу, дорогая. Дай мне время, все должно идти своим чередом. А Брест[11] далеко от Парижа.

– Это твой собственный путь в Компостелу?[12]

– В некотором роде.

На вольном воздухе

Прошло несколько дней, я думаю.

Это она. Я узнаю ее голос. И ее духи тоже, легкие, с фруктовым ароматом. Мои чувства обостряются, наверно, это добрый знак. Те несколько дней, когда я не ощущал ее присутствия, показались мне долгими. Хотелось бы, чтобы на ее месте была сестренка, но это медсестра. Единственная, кто берет меня за руку с такой нежностью, когда оказывается рядом. Три дня ее не было. Я чувствовал, что готов открыть глаза, только желания не было.

Она проделывает гигиенические процедуры. Ненавижу вот так демонстрировать свои интимные части кому-то, кого я не знаю. Уж лучше б это был мужчина.

Как только она заканчивает, я открываю глаза. Я едва не проделал это во время врачебного обхода. Но я хочу официально прийти в себя именно в ее присутствии. Ни в чьем другом. Она помогла мне выдержать, и вполне логично, что это в ее обществе я хочу всплыть на поверхность.

Врачи только что ушли из палаты. Она вернулась ко мне, что-то записала в медкарте. Я слышу, как ручка шуршит по бумаге. Потом она возвращает медкарту на место, пододвигает стул и усаживается, беря меня за руку.

Усилие неимоверное, такое ощущение, что мои веки сделаны из свинца, но мне удается их приподнять. Я медленно тянусь к свету, который вдруг оказывается очень ярким. Болезненным. Как спелеолог, который вылезает на свет божий из земных глубин. Поэтому я оставляю глаза чуть приоткрытыми, вроде щелки между камнями. Ровно настолько, чтобы ее увидеть.

Я Джим из баллады Сушона[13].

Джимми очнулся в краю идеальном

В светлом раю палаты госпитальной

А медсестра – зеленоглазый ангел.

Глаза у нее синие.

Она мне улыбается.

А я не могу, у меня трубка во рту. Даже глазами не могу. Тогда я улыбаюсь внутренне. Какое облегчение вернуться к реальности. Живым. Во всяком случае, вроде того. Ванесса может на меня положиться. Я здесь. Ну, «здесь» – это для красного словца. Но сердце еще бьется. В остальном потребуется, конечно же, время, чтобы вновь обрести все свои способности, надежно упрятанные под повязками и отеками, под болью и шрамами.

– Привет, Ромео. С возвращением. Вы помните мое имя? Меня зовут Джульетта. Забавно, не правда ли? Не волнуйтесь, вы пока не можете говорить, потому что вы интубированы. Но мы очень скоро вынем трубку. Можете моргать или предпочитаете отвечать пальцем?

– …

– Ох, извините, это открытый вопрос. Хотите использовать ваш указательный палец, чтобы отвечать мне, да или нет?

(да)

– Вам больно?

(да)

– Я спрошу у врачей, можно ли увеличить дозу обезболивающего. Вы готовы к тому, чтобы убрать трубку?

(да)

– Вы чего-то боитесь?

(да)

– Что уберут трубку?

(нет)

– Больницы?

(нет)

– Меня?

(нет) (нет) (нет)

Она замолкает на некоторое время. Размышляет. Еще размышляет.

– Будущего?

(да)

– Все будет хорошо, – говорит она, снова беря меня за руку и поглаживая мне щеку тыльной стороной пальцев.

Я чувствую, как слеза скатывается мне в ухо. Терпеть не могу воду в ушах. Попробуйте объяснить указательным пальцем на простыне, что слеза попала в ваши слуховые пути, а вы этого терпеть не можете и будете крайне признательны, если она тем или иным способом решит данную проблему. Ладно. Пусть иллюзорную. Пусть она остается у меня в ухе, эта слеза. Вам может показаться странным, что я зацикливаюсь на таких мелочах, когда все остальное мое тело – одна сплошная мука. Что ж, именно капля и переполняет чашу.

Я зависим во всем.

Вдруг я вижу, как она подносит ватный тампон, чтобы протереть мою ушную раковину. Эта женщина – ангел.

Ангел с синими глазами. Исчезает.

Я закрываю глаза. Пусть веки передохнут, эти предатели, которые отвыкли выполнять что положено. Зато легче раскроются, когда она вернется.

У меня вытащат эту трубку из горла. Я смогу наконец говорить и высказать все, что у меня на сердце.

Так хотелось бы, чтобы Ванесса была здесь. Она не приходила уже несколько дней. Даже не знаю почему. Может, она испугалась, увидев меня таким. Или ей просто не хочется. Или с ней что-нибудь случилось.

Я даже не могу присмотреть за ней. Стоило так напрягаться и бегать по всем инстанциям, когда она была маленькой, если я не способен о ней позаботиться.

Два врача появились вместе с Джульеттой.

Мне нравится, что ее зовут Джульеттой. Действительно забавно.

Она готовит инструменты. Надеюсь, это она займется самой процедурой. Так мне будет спокойней.

Она и занялась.

Я внутренне собираюсь. Наверняка это не слишком приятно. Но зато какое чувство освобождения.

Она отсасывает слюну и сдувает баллон. Потом быстро вытягивает трубку и тут же накладывает на лицо маску. Не знаю, что я почувствовал. Смесь боли и облегчения. Такое ощущение, что я обрел себя, добился большей самостоятельности. Я дышу сам. Велика самостоятельность! Дышу-то я сам, но в остальном?..

Врачи меня прослушивают, разглядывают мониторы, проверяют показатели. Похоже, я хорошо переношу новый этап. Не считая неприятного и тревожного ощущения, что трубка по-прежнему на месте. Один из них говорит, что моя потребность в кислороде невелика, и маска мне будет нужна недолго. Он подписывает последние бумаги в моей медкарте и покидает палату вместе с коллегой. Я пытаюсь говорить под маской.

– Ллггггсссссс…

– Я не поняла, – говорит она, слегка приподнимая пластиковый наконечник, через который поступает кислород.

– Ггггссссссс…

– Вам это пока трудновато. Может, попробуете написать? Если я дам вам блокнот и ручку?

– Хххммммм.

Не знаю, какого результата я надеюсь добиться с ручкой в левой руке, но та рука, которая предназначена для писания, совершенно недееспособна, так что выбора нет.

Она подсунула блокнот мне под руку и вставила ручку между пальцами. У меня уходит немало времени, чтобы написать единственное слово, не видя его – ведь голову я приподнять не могу. Я выпускаю ручку, когда мне кажется, что сообщение закончено.

Джульетта тут же выхватывает листок и внимательно смотрит, нахмурив брови.

– Малыш?

– Хммм.

– Вы хотите что-то узнать о ребенке? Каком ребенке?

– Хммм.

– У вас есть ребенок?

(нет)

– Это связано с несчастным случаем?

– Хммм.

– Я этим займусь. А теперь отдохните. Вы потратили слишком много сил для того, кто едва вернулся из такой дали, как вы.

Лучше б я сидел дома.

Я пытаюсь запечатлеть ее лицо в самой глубине моего существа. Как удивительно узнавать кого-то, не видя. Голос, запах, жесты, которые заботятся обо мне. Я старался представить себе ее черты, но как тут не промахнуться? А сегодня прекрасный образ расцвел красками. Глаза у нее синие. Скулы розовые. Кожа белая. Рот бледно-бледно-алый. Волосы каштановые.

Звука без картинки мне было недостаточно. Когда мои веки дали наконец глазам время привыкнуть к свету, я не торопясь разглядел ее, выучил наизусть, чтобы она осталась во мне даже после того, как ее смена закончится.

Я не разочарован.

Уже неплохо

– Говорить можешь?

– Немного…

– Черт, ну и напугал же ты нас… Вроде ты выкарабкался, так она говорит, медсестра?

– Не шнаю.

– Ну, ты ж не умрешь, я в этом смысле. Поваляешься, сколько надо, пока не встанешь на ноги, и все дела.

– Малшик…

– Малшик?

– Малыш…

– Какой малыш?

– Огонь.

– Хочешь знать, выжил ли малыш, который был в квартире?

– Да.

Я автоматически постучал два раза пальцем по матрасу одновременно с тем, как мои голосовые связки выдавливали звуки. Память тела.

– Он тоже выкарабкался. Ему здорово досталось, но живой. Он еще в больнице. Кстати, тоже здесь. Когда ты взлетел в воздух из-за того газового баллона, который взорвался, два других парня смогли войти в квартиру. Весь удар пришелся на тебя. Счастье, что на тебе была дыхательная маска, сжатый воздух спас твои альвеолы. Без маски твоим легким был бы конец, и тебе тоже! Воздушная волна от взрыва частично загасила пожар. Они смогли вытащить пацана. Точно не знаю как – я с тобой был. Мать твою, Ромео, я уж подумал, что потерял одного из своих людей, когда увидел, как ты кувыркаешься в деревьях. Ты нас всех напугал до чертиков.

– Ванеша?

– Ванесса?

– Да.

– Мы ее забрали к себе. Не могла ж она оставаться одна в квартире, сам понимаешь.

– Она нормально?

– Ничего. Злилась, что я ее увез, не спросив, ну и с Соланж у нее напряженка. Ты ж знаешь мою жену. Она слегка сдвинута на своих принципах. Ну и… подросток вроде твоей сестры в доме… Но как-нибудь свыкнемся.

– Шпасибо.

– А сестрички-то миленькие?

– Да.

– Уже неплохо, верно?

Да. Уже неплохо…

Из-за пива

Он вернулся, хлопнув дверью.

Когда вечер начинается так, он редко заканчивается под счастливой звездой. Я приготовила простой ужин, и стол уже был накрыт. Он поцеловал меня, направляясь к холодильнику.

– Как прошел день, дорогая?

– Неплохо. На работе было несколько тяжелых случаев, но это интересно.

– А что, пива нет?

– Нет, у меня не было времени зайти в магазин.

– Ты действительно думаешь только о себе, о своей работе, о своих пациентах.

– Прости. В следующий раз постараюсь не забыть.

– У меня сегодня был сложный день. Я ни на кого не могу положиться, на работе все приходится делать самому, вокруг меня одни бестолочи. И вот, вернувшись домой, я хочу выпить холодного пива, а его нет.

– Хочешь, я сбегаю куплю? Лавка внизу открыта до восьми.

– Нет, не нужно, выпью что-нибудь другое.

Вечер завершился быстрыми, торопливыми и грубыми объятьями. У меня было ощущение, что ему просто хотелось разрядиться, а еще что он по-прежнему думал о пиве, которое ему не удалось выпить.

Когда я прошу его быть помягче, он заявляет, что я слишком зажата.

Возможно, он прав. Как знать? Некоторые вещи, которых он от меня требует, мне не нравятся, но он уверяет, что все остальные это делают и делают очень неплохо. Малу говорит, что в жизни никогда не надо делать то, что нам не нравится. Но если я не буду делать, я ему разонравлюсь. Таких девушек, как я, пруд пруди, и он неустанно мне об этом напоминает. Я не хочу, чтобы он меня бросил.

Поэтому я иногда себя заставляю.

Надоело

Моя дикция улучшается день ото дня. Челюсть не была сломана, только гематомы, они постепенно рассасываются, да и призрак трубки в горле в конце концов улетучился.

Ванесса навестила меня. Кажется, ей полегчало оттого, что я жив. И теперь, чем мне лучше, тем быстрее к ней возвращается ее прежний характер. Ее немота, возможно связанная с шоком, который она испытала, когда увидела меня в этом состоянии, а главное – в коме, сменилась привычными пакостными выкрутасами. Эта девчонка, в зависимости от настроения, то слаще розового леденца, то стервознее любой занозы. Золотой середины в ее поведении почти не бывает. Любого, кто к ней не привык, это легко выбьет из колеи, так что могу себе представить, каково с ней Соланж. Я-то знаю, как с ней обращаться. Нельзя поддаваться, ни когда она заноза, ни когда конфетка. Ей нужны ориентиры, правила, строгость. И любовь. Все, чего ей не хватало с такими родителями, как наши. Я стараюсь скомпенсировать, исправить, следуя советам психиатра, к которому нас направили, когда я получил опеку. Это приятная девушка. Молодая, динамичная, увлеченная. В моем вкусе. Но замужем и беременная до зубов. Это мой конек: влюбляться в женщин, которые уже влюблены в другого.

Карин была свободна. Исключение. И она ушла.

Меня как сглазили.

Я заполучил расписание Джульетты. Она сама прикрепила его у кровати. Пришлось отчаянно поторговаться, но в результате она сама отметила свои присутственные дни в маленьком календарике. Это помогает мне продержаться в те смены, где менее приятные медсестры или ужасные санитарки. А бывают и такие. Джульетта всегда держится со мной очень доброжелательно. Она умеет находить нужные слова, те, которые успокаивают и дают силы. Когда с тобой случается нечто подобное, без надежной ветки, за которую можешь уцепиться, тебя начинают затягивать зыбучие пески. Тебя ничто не держит. Всего одна ниточка. Она тоже кажется тонкой, но в любом случае надежней, чем я сам. Это я, кто должен защищать граждан от огня, несчастных случаев, падения в горную пропасть и осиных гнезд, – я цепляюсь за маленькую милую медсестру, чтобы она меня защитила. Мир навыворот.

Надоело.

Мой Ты,

единственный плюс того, что мой брат в таком состоянии – он не сможет меня наказать, когда узнает новость. Конечно, пусть бы лучше наказал. Хоть целый год без телика, хоть целую неделю без телефона, я бы не возражала.

Злюсь на себя, ему и так плохо, а тут я еще добавлю. А раз он в таком состоянии, то ничего поделать со мной не сможет. Но проблема в том, что и сделать для меня он тоже ничего не сможет. А значит, я в полном дерьме.

Мне тяжело смотреть на него такого. Конечно, мне полегчало, что он живой, но я не знаю, сколько еще он останется в этой больнице и вернемся ли мы потом к той жизни, что была раньше.

Почему на меня все так валится?

Чего я такого натворила в предыдущей жизни, чтобы так дорого платить в этой?

Надеюсь, что следующая будет получше.

Жертва

Вид у него сегодня утром неважный. Может, хандра одолела. Такое случается. Когда они особенно глубоко осознают, что с ними произошло. Или когда спрашивают себя, как они из этого выберутся. В каком состоянии, с какими осложнениями. Он может двигать головой. Слегка приподниматься. Он еще не видел своего тела, но уже очень скоро меня об этом попросит. Я знаю, они все проходят через эту стадию. Я тоже не очень в форме. От лекарств у меня тошнота. Я набрала три кило, плохо сплю, голова готова лопнуть и еще приливы жара.

Веселого мало…

– Здравствуйте, Ромео. Что, утро сегодня не задалось?

– Бывало и лучше.

– А что не так?

– Все. Ничего. Что может быть «так» в моем положении?

– Например, с сестренкой повидаться?

– Моя сестренка никогда надолго не задерживается.

– Ну тогда повидаться со мной?

Я стараюсь разрядить атмосферу.

– Это единственное, что помогает, – говорит он, глядя мне прямо в глаза.

Я отвожу свои.

– Давайте-ка приведем вас в порядок.

Да уж, этим атмосферу не разрядить…

– Я хочу увидеть, на что я похож. Чтобы вы меня приподняли и я мог оценить масштаб разрушений.

Ну вот, приехали…

– Не уверена, что это хорошая мысль.

– А что это изменит?

– Ваше представление о себе.

– А что, полная катастрофа?

– Нет, но вас это может напугать.

– Я и не такого навидался. Куски тел после железнодорожных самоубийств, дорожные столкновения и обширные ожоги…

– Там были другие. Не ваше собственное тело.

– Плевать, покажите мне. Снимите простыню, пожалуйста.

Снимаю. Слежу за его реакцией. Так я и думала. Он в растерянности поднимает на меня глаза. Почему всегда я? Ну, ясное дело: раз я с ними добра, они привязываются и просят быть рядом в самые тяжелые моменты. Вот и получай на свою голову. Ни один пациент никогда ничего не просит у антипатичных коллег.

– А почему оно такое черное??? – паникует он.

– Это гематома в области таза. На вид впечатляет, но ничего слишком серьезного. Все рассосется.

– Я весь черный от пупка до ляжек, а вы говорите, что ничего серьезного? Вы что, издеваетесь?

– Нет, Ромео, я никогда бы себе не позволила. Но я знаю свою работу. Говорю вам, гематома рассосется.

– И все будет нормально функционировать?

– Надеюсь. Сейчас еще рано говорить. Но думаю, что да.

– В любом случае, какая разница, кому я такой буду нужен?

– Не говорите так, вы ничего не можете знать.

– А вы-то знаете?

– Нет. Никто ничего не знает о будущем.

– Я хотел бы посмотреть на свое лицо.

– А вот это совсем плохая идея.

– Пожалуйста.

– Я настаиваю: это плохая идея.

– Беру на себя.

– Как хотите. Схожу за зеркалом.

Пользуюсь случаем предупредить коллег, что некоторое время буду занята с пациентом: я чувствую, придется посидеть рядом и подержать его за руку. Чтобы он не сломался. Я могла бы не ходить за зеркалом, просто отказать, чтобы защитить его, но раз он так настаивает, значит ему необходимо знать.

Пусть так.

Все равно это плохая мысль.

На секунду меня берет сомнение, я знаю, что это зрелище подействует на него как пощечина. И чертовски хлесткая пощечина. Я бы даже сказала, удар кулаком. Его это просто размажет. Он смотрит на меня с решимостью в глазах. Тогда я приподнимаю зеркало, беря его за руку. Он вглядывается в себя несколько секунд, потом сжимает мои пальцы, прежде чем вновь взглянуть на меня и выдавить гримасу, чтобы проглотить всхлип. Его подбородок дрожит все сильнее, лицо все больше кривится. Ему не удается сдержать слезы.

– Поплачьте, Ромео, имеете право.

– О каком Ромео вы говорите? В зеркале я вижу только монстра. Понимаю, почему сестра не приходит каждый день. Ее наверно выворачивает, когда она отсюда выходит. А? Ее тошнит?

– Ну что? Закончили? Ваша сестра смотрит вам в глаза. Я сказала ей, что все пройдет. Что это только вопрос времени, а человеческое тело обладает фантастической способностью к восстановлению.

– Я вам не верю.

– Спорим?

– На что?

– За вами обед, если окажется, что я права.

– Вы не многим рискуете.

– В отличие от вас! Однажды вам придется признать, что я была права. И вот это, предупреждаю, вам будет трудновато проглотить. Труднее, чем трубку для интубации!

– Хотел бы я иметь такую возможность.

– Она вам представится.

– Почему я такой?

– Падение, многочисленные ушибы, ветви, приземление. Вы не должны были выжить. Думайте об этом как о везении.

– Не уверен, что это так. Разве это везение – оказаться в таком состоянии?

– Везение остаться в живых, разве нет?

– Нет, не всегда. Чтобы я больше не мог заниматься своей работой и даже, может быть, заботиться о сестре? Остаться одному до конца дней, с необратимыми последствиями…

Вот теперь он меня достал. Не таким способом ему удастся выкарабкаться. Жаловаться бесполезно. Некоторым пациентам необходима хорошая встряска. И я готовлюсь трясти шейкером.

– Дать вам еще время или вы уже кончили стенать?..

– …

– Хватит изображать из себя жертву. Да, вы ею были, жертвой ужасного несчастного случая, но если вы будете цепляться за этот статус, то вам не избавиться от комплекса. Кто будет вас жалеть? Да никто. Потому что это ни к чему не ведет. Все любят людей позитивных и веселых, потому что они делятся с окружающими позитивным настроем и весельем. А от тех, кто постоянно жалуется, ничего хорошего не жди. Ничего плохого они тоже не делают, но и ничего хорошего. Произошел с вами несчастный случай, ничего не попишешь, свершившийся факт. И если я правильно поняла, малыш спасен, и тоже отчасти благодаря вам. Значит, сегодня вам выбирать, будете ли вы бороться и карабкаться обратно наверх, научитесь ли снова маленьким радостям жизни, приняв все остальное, пусть оно вас даже не устраивает – но оно тоже часть жизни. В любом случае, у вас что, есть выбор? Нет! Ах нет, извините, вы можете все послать куда подальше. Так-то оно так, но есть Ванесса. Значит, выбора нет. Тогда чего хныкать? У вас под рукой все необходимое, чтобы идти вперед, так идите, идите! И получится у вас куда лучше, если настрой будет позитивным. Когда я заступаю на дежурство, мне хочется, чтобы вы мне улыбнулись, рассказали, каких успехов вам удалось добиться и каких вы надеетесь достичь завтра, а еще о нескольких, скажем трех, хороших моментах минувшего дня – ведь они же были – и что пока вам этого достаточно. Через несколько дней вас переведут в травматологию. Это означает, что вам удалось выпутаться. Неплохая новость, – как вам кажется? Так получилось, что через неделю я перехожу в то отделение, где вы будете, сейчас я только подменяю коллегу. Не знаю, хорошая это новость или плохая. Все зависит от вас и от того, в каком свете вам будет видеться ситуация. Можете выбирать: или отравлять мне рабочие часы своей жаждой смерти, или сделать их куда более радостными, проникнувшись желанием жить и жить заново. Up to you![14] А теперь коллеги ждут меня сдавать смену. Доброй ночи. До скорого. У меня два дня выходных. Так что у вас будет время подумать.

Размеренная жизнь

Она оставила меня, бросив на прощание негодующий взгляд. Кажется, я вывел ее из себя. Не знаю, ведет ли она себя так с другими пациентами, но я б им всем посоветовал придерживаться строго оптимистических взглядов на жизнь. Какое-то время я так и лежал, слегка обалдевший. По-моему, она обошлась со мной слишком жестко. А что еще мне делать, в моем-то положении, кроме как жаловаться? У меня ничего не осталось. Подруга ушла, сам я разбит вдребезги, сестра перебивается у шефа, а я даже не знаю, по-прежнему ли он мой шеф, – и я должен скакать до потолка от счастья, что мне дано познать неизмеримую радость жизни? Вот она наверняка ведет вполне размеренное существование, спокойное, без особых рисков, с чудесным мужем, воспитанными детьми, ухоженным домом и семейными праздниками в кругу родных.

Так по какому праву она смеет указывать мне, что я должен делать, что думать и что чувствовать? Она не на моем месте. Никто не на моем месте. Даже я сам не на своем месте.

И при всем этом я должен веселиться?

Хорошая шутка.

В кондитерской

Свидание с Малу. Лоран отбыл на конгресс.

Когда он в отлучке, это всегда тяжело, потому что он шлет мне бесконечные эсэмэски о том, как ему меня недостает и что я должна была поехать с ним. Но я знаю, чем это всегда оборачивается. Пока Лоран на заседании, я убиваю время, а вечером ужин, и я должна хорошо выглядеть в глазах его банковского начальства.

Нет уж, это не для меня.

Однако он упрекает меня в том, что я одна из очень немногих супруг, кто не приезжает, выставляя его покинутым мужчиной, чья подруга о нем не заботится. Но я устаю на работе. И в свободные дни должна отдыхать – я не могу позволить себе подобные выходные. Он мне уже предлагал бросить работу. Его зарплаты за глаза хватит на вполне комфортабельную жизнь, но я люблю свое дело. Выпечку Гийома тоже. И потом, мне будет скучно сидеть дома.

Малу назначила мне встречу в кондитерской. Она приходит нарядная, как всегда.

– Как дела? – спрашивает она, улыбаясь.

– Идут.

– Ага. Этим все сказано, – констатирует она, уже не улыбаясь.

Я ей рассказываю обо всех своих теперешних переживаниях. Лечение, которое трудно выдержать, Лоран, который не склонен разделять со мной эти трудности. Как будто я все делаю нарочно.

Вот уже три года мы пытаемся завести ребенка. Год, как мы доискиваемся, почему у нас не получается. Он в штыки воспринял идею пойти обследоваться. С его точки зрения, виновата я.

Это моя вина. И он не устает мне об этом напоминать, когда я укоряю его, что он не прилагает достаточно усилий.

Моя вина прежде всего в том, что я так хочу ребенка. Да, верно. Если я сейчас опущу руки, у нас никогда уже не получится. Наверно, не лучшая была мысль начать лечение именно теперь, когда у меня такое напряженное расписание, но выбора у меня нет. Если я слишком сдвину сроки, наступит возрастной предел.

Во времена Малу ничего подобного не существовало. Во времена Малу проблема была скорее в обратном. Заиметь ребенка, когда его не хочешь.

А еще я рассказываю ей о пациенте, который меня волнует. Пациенте, который меня тревожит. Потому что мне хотелось бы, чтоб с ним все было в порядке, ведь он вернулся из такого далекого далека. Выбитый из седла в возрасте, когда открыты все возможности. Конь, опрокинувшийся на скаку. Говорю себе, что, возможно, переборщила, когда хотела его встряхнуть. Но если жалеть их, то дело не сдвинется.

– У пожарного, упавшего с восьмого этажа, есть основания беспокоиться о своем будущем. Ты хоть мягко с ним обошлась? – спрашивает Малу.

– Нет, не думаю.

– Поправимо… улыбнешься ему, и порядок, так всегда.

– Правда?

– Если улыбка искренняя, то да.

– Я тебе говорила, что его зовут Ромео?

Видеть, как она уходит

Я не слышал, как она пришла. Дремал, чтобы отвлечься от боли. Анальгетики не всегда помогают. Хотя мне кажется, что в конце концов я привык. Как шум поезда для тех, кто живет рядом с железнодорожными путями. Только когда они усталые или тоска одолевает – вот тогда они снова слышат, как проносятся поезда.

А еще мне до смерти скучно. Сон позволяет убить время. Я как собака, которая весь день посапывает в своей корзине, поджидая хозяина.

Не знаю, кого я жду. И больше не виляю хвостом.

На Ванессу и надежды уже не было. И вот она здесь. И даже мне улыбается. Какая честь. Или ей что-то от меня нужно, или в ней все же есть хоть капля сочувствия ко мне.

– Привет, сестренка.

– Привет.

– Как дела?

– Это я у тебя должна спросить.

– У меня нормально. Я в полной форме, – отвечаю с иронией. – Но ты пришла меня навестить, и мне уже лучше. Как тебе живется у моего шефа?

– По-разному. От Соланж обалдеть можно. Куда ни сунься, все нельзя. И хоть войлочные тапки надевай, как в музее, чтобы по ее паркету драгоценному пройти, пока я до своей комнаты добираюсь. Правда войлочные, я никогда такого не видела. Она просто маньячка. Достала уже.

– Будь помягче, Ванесса. Они не дали отправить тебя в приют, или там тебе бы больше понравилось?

– Нет.

– Вот и ладно.

– Но ей что, больше по жизни заняться нечем, кроме как свой паркет надраивать?

– Может, и нечем.

– Прикончи меня раньше, чем я стану такой.

– Ты никогда не станешь маньячкой уборки. Чтоб до такого дойти, раньше нужно было начинать…

– Ха!

– А в остальном?

– Что в остальном?

– Что нового?

– Я получила 10[15] по математике. Неплохо, а?

– Неплохо. Но ты можешь и лучше.

– Всегда можно и лучше. У меня средний балл, этого ж достаточно, верно?

– Не довольствуйся тем, что ты средняя.

– А еще я была у дедули.

– Сказала ему обо мне?

– Нет!!! С ума сошел, не хочу, чтоб он концы отдал прямо у меня под носом.

– Надо было.

– Чтоб он перекинулся?

– Сказать ему!!! А то он начнет спрашивать, почему я к нему не прихожу. Можешь ему объяснить. Подробности ему знать необязательно. В любом случае, навестить меня он не сможет. Придумай что угодно.

– О’кей. В следующий раз скажу.

– Как он?

– Как старик в доме престарелых.

– Ему что-нибудь нужно?

– Пакет табака «Амстердамер» и курительную бумагу.

– Сможешь сама купить?

– Не имею права. Знаешь ведь, в табачной лавке продают только тебе.

– Сфотографируй меня и скажи продавцу, что я вряд ли сумею зайти в ближайшее время. Или попроси моего шефа. А как у тебя с деньгами?

– Пусто. Ты же должен был зайти за получкой после смены.

– Попроси шефа зайти, нам нужно подписать бумаги.

– Какие бумаги?

– Доверенность. Я прикован к кровати, нужно, чтоб кто-то организовал нашу жизнь.

– А сколько еще ты думаешь оставаться здесь?

– Ванесса, я здесь пробуду еще недели, а может, месяцы.

– Месяцы? Не буду я еще месяцы в тапках по ее паркету нарезать!!!

– У тебя есть другие предложения?

– Я могу и сама пожить в нашей квартире.

– Исключено.

– Почему?

– Потому что тебе еще рано.

– Тебя послушать, мне все всегда рано. А мне уже четырнадцать, не забудь.

– Четырнадцать – не тот возраст, когда можно жить одной. Ты останешься у Кристиана и Соланж, в тапках или без, или отправишься в приют.

– Ты меня достал.

– Знаю, но это так.

А потом она ушла, не сказав ни слова.

Мне было больно. Главным образом оттого, что я не мог встать и поймать ее в коридоре. Взять ее за плечо, чтобы удержать, и прижать к себе, чтобы сдержать. Когда она становится злюкой, ее несет и она не может себя контролировать. Только крепко обняв ее и повторяя всякие ласковые слова, мне удается тихонько усмирить ее. Да и то иногда на это уходит немало времени.

Не знаю, куда она отправилась. Она может что угодно вытворить, а я и знать не узнаю, а главное, ничем не могу ей помешать. Я осознаю, что она становится независимой, и мне бы следовало отпустить вожжи – но не настолько, насколько ей бы хотелось, и не сейчас, не в этот тяжелый для нее период.

Видеть, как она уходит – вот так, оставляя меня прикованным к кровати – на меня это подействовало, как удар под дых. А тут зашла санитарка, чтобы поменять пластиковый пакет с мочой. И сразу начала пилить меня: пакет был переполнен, я должен был позвонить раньше. Я давно уже мечтал высказать ей все, что думаю, этой Рокки при исполнении, с тупым взглядом и обходительностью лесоруба. Я заорал, чтобы она от меня отцепилась, – так громко, что примчалась дневная медсестра. Меня сейчас переведут в другое отделение. Тем лучше, больше я ее не увижу. Монстры есть повсюду, но когда тебе совсем невмоготу, лучше с ними не встречаться, особенно вынужденно.

Мой дорогой Ты,

я сыта по горло. Никто в меня не верит. Все думают, что я лузер. От меня всегда чего-то хотят. Хорошо учиться и идти туда, куда велят, надевать тапочки и сидеть прямо, когда я за столом. Мне нельзя устроиться с подносом у телевизора и спокойно посмотреть «Анатомию страсти». Ну, тут им не обломится, они все же не мои родители. Ладно, мило с их стороны, что они меня приняли и не дали отправить в приют, но отчитываться перед ними я не обязана. Перед братом – да, на то ему и дали опеку. Но теперь все пошло кувырком. Месяцы??!! Как я продержусь целые месяцы??? А сейчас у меня еще одна проблема, и ее надо решать. Одну-две недели я могу потянуть, но придется с ним об этом поговорить. Подожду, пока ему станет хоть немного лучше.

Иногда мне хочется быть уже взрослой. Или вообще больше не быть. Пока не решила.

Пустая!

Вот уже четыре часа я жду Лорана.

Уже полдень, а я все еще жду. Он обещал, что будет. Заверил, что сумеет освободиться. Я раз двадцать звонила ему на мобильник и все время попадала на автоответчик.

Он не пришел на процедуру сдачи спермы. Акушерка очень за меня переживает, смотрит со смущенной улыбкой, как будто извиняется за сложившуюся ситуацию. Обещает, что постарается как можно быстрее включить меня в новый цикл, но гарантировать ничего не может. Иногда приходится ждать шесть месяцев. Все, что я делала, – впустую. Усталость, уколы, гормоны, побочные эффекты. Все зря.

Подходя к его банку, я делаю глубокий вдох. Его машина припаркована во дворе. Значит, он здесь. Решительным шагом направляюсь к его кабинету, не обращая внимания на протесты сотрудницы, которая пытается помешать мне войти, и вижу зрелище, которого и ожидала. Я работала всю ночь. Прямо из больницы я отправилась в лабораторию, чтобы вручить наше будущее в руки лучших специалистов, а месье проводит совещание с несколькими коллегами.

– Почему ты не пришел?

– Джульетта, у меня совещание, ты не можешь вот так отвлекать меня!

– Мне плевать на твое совещание, ты обещал, что придешь.

– Что я приду куда?

– В Центр по оплодотворению!

– Так это было сегодня?

– Да, сегодня. И из-за тебя следующий раз может быть только через полгода. Как ты мог забыть? Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли ты его хочешь, этого ребенка.

Я даже не смотрю на его сотрудников, но чувствую, что они меня разглядывают. Лоран обменивается с ними улыбками, словно насмехаясь надо мной.

– Нам нужно было обсудить важные дела.

– А я не важна, да? И ребенок тоже не важен?

– В жизни существуют приоритеты. А сейчас ты повернешься и закроешь за собой дверь, чтобы не отвлекать нас. Здесь тебе делать нечего. Должен повторить, что это из-за тебя мы вынуждены все это проделывать. И я просил, чтоб ты мне напомнила.

– Я звонила раз двадцать тебе на мобильник, но он отключен, и как, по-твоему, я могла бы дозвониться?

– Я всегда его отключаю, когда у меня совещание.

– А у тебя не должно было быть совещания.

Он поднимается со стула, хлопнув ладонью по столу, – что заставляет подскочить единственную присутствующую женщину, сидящую рядом с ним, – подходит ко мне и крепко хватает за руку, выталкивая в соседнее помещение.

– Извините, я сейчас вернусь. Она бывает немного нервозна, но вообще-то милая. Наверняка эти ее лекарства в голову ударили.

Я бросаю взгляд на его коллегу-женщину, которая кажется смущенной разыгравшейся сценой, но не осмеливается реагировать в окружении одних мужчин, те же обмениваются дурацкими одобрительными ухмылками. Я чувствую себя униженной в своем горе. Двойном горе.

– Начнем все сначала, ничего страшного, – тихонько говорит он мне.

– Да, через шесть месяцев, когда другие пары, которые отнеслись к этому более серьезно, которые не пропускали назначенных процедур, уже добились успеха. А я пока старею, теряю шансы, смотрю на огромные животы на улице и чувствую себя пустой. ПУСТОЙ!!!

– Это еще не причина, чтобы думать, будто тебе все позволено, и врываться вот так ко мне в кабинет. А если тебе что-то не нравится, то я просто на все плюну. Так что прекрати хныкать и возвращайся домой. Поговорим обо всем вечером. И не забудь зайти в магазин, холодильник тоже пустой!

Он выталкивает меня в другую дверь, и я слышу, как он бросает замечание, вроде бы про себя, что с женщинами вообще трудно ладить, со всеми их гормонами и эмоциями, на что собравшиеся отвечают смешками. Сотрудница тоже наверняка усмехается и делает вид, что оценила шутку, иначе сама рискует попасть в число женщин, набитых гормонами и эмоциями: надо быть сильным в этом мире акул, которым плевать на то, что чувствуют другие.

Мне хочется сменить обстановку. Я еду повидать Малу. Вот она-то сумеет окружить меня и нежностью, и участием.

Ломка

Ее не было уже три дня.

Мне ее не хватает. Не знаю, ни где она, ни что делает. Не знаю, жива ли она еще, встает ли по утрам и ложится ли спать вечером. Я ничего не знаю, и мне ее не хватает. Зато я знаю ее: она способна замкнуться в своей пещере горечи и злости, а потом проснуться как ни в чем не бывало, будто все в полном порядке.

Мне ее не хватает.

Сестренка – смысл моей жизни, мое горючее, мой постоянно действующий стимул. Это неправильно. Правильнее было бы, если б смыслом моей жизни был я сам. Но так уж вышло. С Ванессой я знаю, зачем существую. Но не в данный момент. На сегодняшний день я ничего не могу ей дать, кроме лишних забот.

Иногда она меня тревожит. Говорит, что никто ее не любит, что лучше бы ей умереть или, еще лучше, никогда не рождаться. Напрасно я твержу ей, что люблю ее, она возражает, что между братом и сестрой это не считается.

А для меня считается, и очень даже. Даже больше, чем все остальное. И я продолжаю ей говорить, должна же она когда-нибудь услышать.

Через некоторое время я наверняка смогу пользоваться мобильником. А пока я по-прежнему почти неподвижен. Каждое новое крошечное движение, которое мне удалось, – победа. Именно так я это воспринимаю с того дня, как Джульетта вправила мне мозги, заявив, что я слишком негативно настроен.

Принято к сведению.

Но иногда нестерпимо сознавать, на какую ничтожную малость я пока способен. Только думать и чувствовать – всего остального я лишен. Поэтому я думаю и чувствую с утроенной силой, чтобы уравновесить.

Мне ее не хватает.

Мне не хватает их обеих.

Малу и людские напасти

Зайдя в столовую, Малу тут же замечает медсестру, склонившуюся над пожилым мужчиной, сидящим немного в стороне. Она держит его за руку. Он, кажется, плачет, но делает все, чтобы это скрыть: гримасничает, неловко утирает глаза обшлагом рукава.

Малу и людские напасти. И постоянная потребность попытаться утешить. Поэтому она тихонько приближается, попутно захватив какой-то журнал, и устраивается как можно ближе к пожилому месье. Не подавая вида. Но сгорая от желания все разузнать.

– Что у вас случилось? – спрашивает медсестра.

– Получил плохое известие.

– Расскажите.

– Это мой правнук. Он пожарный. Упал с восьмого этажа.

– Он выжил?

– Да, но вроде бы в ужасном состоянии. Его жизнь вне опасности, но что с ним дальше будет?

– Он выздоровеет. Главное – верить. Ведь он мог погибнуть.

Медсестру прервала коллега, которой срочно потребовалась ее помощь. Тепло протянутой руки не длится долго, когда персонала катастрофически не хватает.

Но за чем дело стало, у Малу тоже теплые руки. Она небрежно откладывает журнал, который в любом случае и не думала читать, и ждет, пока медсестра выйдет из помещения, чтобы придвинуть свой стул поближе к старику.

– Я случайно услышала обрывок вашего разговора. И увидела, как вам грустно. Мне очень жаль, что такое случилось с вашим мальчиком. Скажите, а его не Ромео зовут?

Free hug

Когда я пришла на дежурство после двух дней отдыха, меня ждали две приятные неожиданности. Во-первых, я дежурю вместе с Гийомом, которого срочно вызвали подменить заболевшего коллегу, и хотя его предупредили только в шесть вечера, он все равно умудрился принести выпечку. В свободное время он не вылезает из кухни, даже в выходные. А может, особенно в выходные.

Второй приятной неожиданностью оказалось то, что, когда я зашла поздороваться с Ромео, он улыбался. Наверно, подумал, прикинул, понял и продвинулся вперед. Завтра он нас покидает. Несколько дней мы не увидимся, а потом я встречусь с ним уже в травматологии – остается надеяться, что у него не случится какого-нибудь осложнения, из-за которого его отправят в другое отделение. В конце концов, я к нему привязалась.

– Это нехорошо, ты же знаешь!

– Да знаю я, Гийом. Но как ты умудряешься действовать наперекор тому, что чувствуешь?

– Я не чувствую, так что не с чем бороться.

– Я тебе не верю.

– А я стараюсь не поддаваться.

– Расскажи мне, как.

– Такое не объяснить. Но я не люблю привязываться. Когда привяжешься, потом приходится отрывать от себя, а это иногда больно.

– Но можно ведь и привязаться к кому-то, и потом не мучиться от расставания.

– Думаешь?

– Не знаю.

– Пока ты не влюбляешься в своих пациентов, ладно уж, привязывайся, пускай. Но я на страже, имей в виду.

– Привязаться и влюбиться – разные вещи.

– Грань иногда очень тонкая.

– Не для меня.

– Хочешь миндальное печенье?

– Смотри, например, я очень привязана к тебе, но при этом совсем не влюблена.

– А жаль, – заметил он, улыбаясь.

– Перестань.

– С какой стати. Я очень люблю, когда ты краснеешь.

– Я не краснею.

– До ушей. Хочешь зеркало? Это ты не ко мне привязана, а к моим кулинарным творениям.

– Ты заставляешь меня краснеть и толстеть – и горд собой?

– Желаю тебе потолстеть по другой причине, моя дорогая.

Мы устроились в комнате для персонала, и кофе полился рекой. Приятные минуты. Дежурство и на этот раз спокойное. Я смотрю в никуда. Гийом заполняет бумаги. Мои глаза останавливаются на нем. Он сосредоточен, брови нахмурены, на лбу пара морщин. У него тик. Его челюсть непрестанно подергивается. За внешним спокойствием этот человек скрывает постоянное напряжение. Не знаю, что у него там, за фасадом. Говорит он очень мало. Иногда мне хочется быть такой же, как он. Не испытывать потребности исповедаться перед кем-то и в то же время не страдать от того, что все держишь в себе. Но кто сказал, что он не страдает? Кто сказал, что молчаливые люди не страдают? Что они не замыкаются в своем молчании, чтобы соответствовать навязанному им обществом образу? Плакать нельзя, смеяться – едва-едва, любить или привязываться запрещено, гнев должен быть сдержанным, а радость всегда подозрительна, о нежности и говорить нечего. Глядя на него, я вспоминаю о паре намеков, которые он недавно себе позволил. Казалось, он имел в виду: жаль, что я не хочу отдать свою любовь другому человеку, а разница в возрасте ничего не значит. В итоге я задаюсь вопросом, что он, собственно, имел в виду.

Почему он так сдержан? Вообще-то я не кусаюсь.

На мой взгляд, бумаг ему еще на некоторое время хватит. Иду повидать Ромео.

– Вы не спите? – спрашиваю я.

– Нет. И вы тоже?

– На дежурстве редко удается поспать.

– А кажется, все спокойно.

– Это может перемениться в любую секунду. Представьте себе, что у вас остановка сердца, а я сплю?

– Нет, что-то мне не хочется такого представлять.

– Да я просто к примеру. Вы хорошо себя чувствуете?

– Нормально. Вот со сном не очень. Достало, что не могу повернуться. А я всегда спал на боку. Согнув ноги.

– В позе зародыша?

– Именно. А еще, что не могу вдохнуть свежий воздух, увидеть солнце, бегущие тучи, летающих птиц, почувствовать кожей ветер. Даже дождь, ливень, под которым вымокнешь за несколько секунд. Вот чего мне не хватает.

– Вы скоро снова все это почувствуете. Совсем скоро.

Я улыбаюсь и беру его за руку. Сейчас это единственное, чем я могу его утешить. Он знает не хуже моего, что нужно время и в больнице он останется надолго, не говоря уже о последующей реабилитации. На большую лестницу он полезет еще очень нескоро. Если когда-нибудь полезет.

– И потом, меня уже так давно никто не брал за руку. Меня не осмеливаются трогать, и подходят-то с опаской. Мой вид поистине страшен, у меня такое ощущение, что люди боятся травмировать меня еще больше.

– Хотите немного ласки?

– Ласки?

– Free hug, по-английски. Чтобы я вас обняла?

– Это входит в ваши профессиональные обязанности?

– Это входит в мою персональную компетенцию.

– А вы имеете право?

– Лучше бы мой коллега нас не видел, иначе он будет читать мне нотации до самого утра, но вам это может пойти на пользу…

– Мне бы очень хотелось…

Я стараюсь, как могу, обнять его. Приподнимать его сильно нельзя, но мне удается подсунуть руку под его плечи. Я мягко прижимаю его к себе, не говоря ни слова. Hug в тишине, нарушаемой только ритмом биения сердца, который слышен из монитора и предательски ускоряется. Мы так и остаемся добрых минут пять. Мгновениями я чувствую, как он вздрагивает. Он плачет. Имеет право.

Потом я отстраняюсь и смотрю на него.

– Думаю, что на самом деле это должно быть частью профессиональных обязанностей медсестры как крайне эффективное средство, – говорит он.

– Я не с каждым так обращаюсь.

– Значит, мне повезло.

– Мне тоже. Вы прикованы к больничной койке, весь переломанный после серьезного несчастного случая, и при этом говорите, что вам повезло. По мне, так это маленькая победа.

– Только когда вы здесь.

Я ограничилась улыбкой и ушла, думая о том, что мне сказал Гийом. Не надо слишком привязываться.

НЕ НАДО СЛИШКОМ ПРИВЯЗЫВАТЬСЯ!

Дорогой Ты,

завтра я с ним поговорю. Нельзя шутить со сроками, а то я действительно окажусь в полном дерьме. По-прежнему не знаю, как я все сделаю, но сказать могу только ему…

Последний срок

Меня перевели в другое отделение. Как и обещала, Джульетта последовала за мной. Случай или совпадение? Неважно. Последствия меня вполне устраивают. Мною она еще не занималась, до сих пор я был не в тех палатах, которые курирует она. Однако три дня назад, во время своего дежурства, она зашла меня навестить, улыбнуться и выдать урожай позитивных мелочей, которые меня подпитывали, пока ее не было. Я безнадежно жду того, что для меня является самым позитивным в мире, – Ванессу. Я знаю: если она выбрала бегство и исчезновение, значит что-то случилось. Но она всегда рано или поздно выбирается из своего логова, как если бы жизнь без меня планомерно выкуривала ее из убежища, пока она не вылезала, пыхтя, и задыхаясь, и понимая, что я рядом.

А вот и она.

Она ведет себя, как в те дни, когда ей нужно было что-то мне сказать. Сколько бы она ни твердила, что это не так, я-то чую за десять километров. Мы были настолько единым целым, что теперь она ничего не может от меня скрыть. Ну, мне так кажется. Я только надеюсь, что это не слишком плохая новость. Вид у нее не грустный, а скорее смущенный и запутавшийся. Она знает, что я строг, когда ее заносит куда-нибудь не туда. Я не отстану от нее, пока она не сделает домашние задания, а если ей нужно сдать сочинение, я ей запрещаю идти гулять с подружками, пока она не закончит. Она отлично знает, что я прав, когда так поступаю, даже если старается уверить меня в обратном. И когда у нее что-то не ладится, она осознает, что сама где-то напортачила. На это у нее ума хватает.

И сегодня у нее что-то не ладится. Можно даже сказать, что она невероятно скованна. Я даю ей время подобраться к сути, не устраивая допроса с пристрастием. Мне всегда любопытно наблюдать, сколько времени ей потребуется, чтобы все выложить.

Явившись, она поцеловала меня в лоб. Единственная более-менее нормальная часть моего лица – после того, как сняли повязки.

– Где ты была все эти дни?

– В коллеже, а что?

– И не могла зайти ко мне?

– Нет, нам много задавали.

– И ты все сделала?

– Да, да, успокойся, Соланж строит из себя мою мамочку, я должна каждый вечер предъявлять ей свои тетрадки с упражнениями. Она даже хотела поспрашивать меня по истории. Ну тут уж я сказала «нет».

– Ты ее особо не доводи, ладно?

– Я и сама могу разобраться.

– А вообще как там, нормально?

– Где именно?

– Везде. Без меня.

– Нормально. Соланж повела меня по магазинам. Она мне кое-что купила.

– По твоему вкусу?

– Ну еще бы, конечно, не в «Дамарт»[16] же ей меня вести, верно?! Она мне купила черные шортики с такими клубничками.

– Очень мило с ее стороны.

– Ну да. С нее причиталось за все остальное.

– Ты накрасила ногти лаком?

– А тебя раздражает?

– Ты же знаешь, я не очень люблю…

– Джульетта сказала, что раз уж ты чудом избежал смерти, то теперь позволишь мне красить ногти лаком.

– Она тебе так сказала, Джульетта?

– Ну да. Может, не такими словами, я уже не помню, но смысл этот.

– А.

Джульетта заглядывает в палату. Увидев, что мы заняты разговором, она предлагает зайти попозже, чтобы поменять повязки, но Ванесса торопливо заверяет, что она совершенно не мешает.

– На самом деле мне нужно кое-что тебе сказать, и лучше уж кто-то будет рядом, на случай, если у тебя шок приключится. В твоем состоянии…

– Что ты там лепечешь, Ванесса?

– У меня задержка на месяц…

– Какая еще задержка? Ты не сдала задание учителю?

Ванесса разглядывает носки своих башмаков, стараясь залезть в них вся целиком. Безуспешно. А я смотрю на Джульетту, стараясь понять, почему моя сестренка не говорит больше ни слова. Она отвечает мне дружелюбным спокойным взглядом.

– Думаю, Ванесса хочет сообщить вам о своей беременности.

– Ты беременна? Так?

– Да.

Она ответила на еле слышном выдохе. Мне хочется вскочить с кровати и хорошенько потрясти ее, но я прикован к матрасу, как распятый. И гвозди вбиты не в ступни и не в руки, а прямо в сердце. Я снова бросаю взгляд на Джульетту, светлые глаза которой ясно дают понять, что я не должен реагировать слишком бурно. Женская солидарность?

Я смотрю на Ванессу, которая по-прежнему уперлась подбородком в грудь и теребит полу своей майки. Второй раз я падаю с восьмого этажа. Учитывая, в каком я состоянии… даже не больно. Кроме как в том месте, где гвоздь. Моя сестренка, мое любимое дитя, малышка, о которой я забочусь с тех пор, как она была совсем крохой, маленькая принцесса с хвостиками, которую я за ручку водил в школу, – она переспала с парнем. Не предохраняясь.

А я не заметил приближения опасности. В упор не видел. Потому что быстрый подсчет заставляет меня осознать, что это случилось до моего несчастного случая и, возможно, не в первый раз.

– Но как ты могла?

– Ну, я… я…

– Ромео, не думаю, что на данный момент это имеет значение. Потом будет время поразмыслить над «почему» и «как». Главное срочно решить, что делать сейчас.

– Что делать? А что, есть варианты?

– Мне нужно сделать «добровольное искусственное прерывание беременности», но кто-то из взрослых должен меня сопровождать, – добавляет Ванесса своим детским голоском.

– Какие проблемы, передай-ка мне мои шмотки, и пойдем прямо сейчас.

Голос у меня ироничный, почти злобный. Я хочу, но не могу сдержаться. В душе бушует безумная ярость. Светлые глаза медсестры удерживают ее внутри, эту ярость, но она никуда не исчезает. С одной стороны, я в ужасе от одной мысли, что моей сестренке придется пройти через аборт. С другой стороны, эта ситуация заставляет меня признать полную свою зависимость. Ванессе я нужен больше, чем когда-либо, а я не могу ей помочь.

Джульетта едва не заговорила, но спохватилась; убрала бумагу в мою медицинскую карту. Вижу, как она размышляет. Никто не говорит больше ни слова. Потом Джульетта решается:

– Я могу сопровождать ее. Я совершеннолетняя, – говорит она немного нервно.

– Вы это сделаете?

Ванесса выпрямляется. В ее глазах появляется искорка надежды.

– А почему бы и нет!

– Потому что это не ваша проблема!

– Она станет моей, если вы попытаетесь встать, чтобы сделать это самому. Ты точно помнишь дату последних месячных?

– Да, – спешит ответить сестра. – Я узнала, время еще есть.

– Завтра пятница, ты должна быть на занятиях?

– Да.

– Ничего не поделаешь, врач выпишет тебе справку.

– Но он не напишет, в чем было дело?

– Конечно нет! Я не работаю и могу отвезти тебя завтра утром.

Никому не в тягость

Сегодня суббота, день встречи с Малу. Последнее время она словно помолодела. Интересно, это из-за той консультации у акушерки по поводу фейерверков в честь великого праздника или она действительно в конце концов кого-то встретила?

Почему же у меня такое ощущение, что я за это время постарела?

На бабушке очень элегантный приталенный фиалковый костюм с кружевами по вороту и чулки – естественно, компрессионные, но подобранные по цвету к наряду, который завершается лодочками на небольшом каблучке, и ступает она с великолепной уверенностью. Сказывается привычка, которая всю жизнь вызывала у меня восхищение: сама я начинаю спотыкаться, стоит мне приподняться на три сантиметра над уровнем земли.

Она надушилась и чуть подрумянила щеки. Очень красивая. Я готова понять мужчину, который не устоит перед ее чарами.

В кондитерской мы поднялись на второй этаж и нашли столик у окна. Малу любит смотреть, как проходят люди, как проходит жизнь.

– Ты ослепительна, – искренне говорю я.

– Спасибо, милая. Как бы мне хотелось сказать «ты тоже». Что происходит?

– Я не подкрасилась.

– Ты не красишься, когда у тебя неприятности. Ну так что у тебя не так?

– Я начинаю сомневаться, имеет ли смысл вся эта маета, чтобы завести ребенка. Слишком уж сложно. Мне кажется, я все делаю наперекосяк. Забываю напомнить Лорану о назначенных встречах.

– Но он ведь большой мальчик, верно? Банк его снабжает каждый год изумительным ежедневником, а также телефоном, который разве что оладьи не печет, столько в нем опций. Тебе не кажется, что в его распоряжении масса возможностей, чтобы самому о них вспомнить?

– Да, но ведь это из-за меня нам приходится прибегать к подобным ухищрениям. Значит, я и должна позаботиться, чтобы у него не возникало лишних сложностей. И так все не очень весело.

– А плетку для самобичевания тебе не подарить, для комплекта?

– Нет, обойдусь…

– Все у тебя получится. Куча женщин прошли через это. Не теряй надежду, не бросай, иначе сама окажешься брошенной…

– Кем, Лораном?

– Надеждой!

– Вчера мне пришлось отвести одну девочку-подростка на прерывание беременности. Я не подавала виду, но мне прямо дурно было.

– Какую девочку?

– Сестру того пациента-пожарного, о котором я тебе рассказывала. Разумеется, он был не в состоянии сам пойти с ней.

– А ты уверена, что должна была это делать? Кроме тебя было некому?

– Тут особые обстоятельства, и я не раздумывала. Им обоим было нужно, чтобы я вызвалась, так мне показалось.

– И как все прошло?

– Мы были только на первой встрече. Общее знакомство и что нужно сделать: консультация у психолога, УЗИ, а следующая встреча через неделю. Я подержу ее у себя, чтобы она не была одна, когда примет эти пилюли.

– Ты уверена, милая?

– Я не могу оставить ее одну. Она не хочет ничего рассказывать тем, у кого живет после того, как брат попал в больницу.

– А родственников у нее нет, у бедной малышки?

– Есть, но чисто биологические. В остальном… ее официальный опекун – мой пациент. Но каким бы официальным он ни был, проку от него немного…

– Как все это грустно.

– Жизнь плохо устроена. Я хочу ребенка, и у меня ничего не получается, а другие женщины не хотят, и…

– Такова жизнь. Иногда она решает за нас, и не без причины.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что у меня возникает куча вопросов по поводу вашей пары.

– Малу, мы это уже обсуждали, и я не хочу начинать по новой.

– Ладно, как хочешь. Однако твой пациент, может, и зовется Ромео, но его прадедушка сейчас здесь, в «Жаворонках».

– Правда? Ты уверена?

– Абсолютно. Я слышала, как он рассказывал медсестре о несчастном случае. В нашем маленьком городке пожарные падают не каждый день. К тому же с восьмого этажа и с именем Ромео – сама понимаешь, мне нетрудно было сопоставить.

– Ты с ним говорила?

– Я его подбодрила, как могла. Когда он узнал, что именно моя Джульетта ухаживает за его Ромео, ему стало полегче. Мы проговорили весь вечер.

– Какой он?

– Мягкий. Приветливый. Умный. Ему восемьдесят пять, и с головой у него все в порядке, как у меня. Его жена умерла. Единственная дочь тоже. Внучка ухаживать за ним не может, и он не захотел быть в тягость правнукам. И вот он здесь. Немного похоже на меня саму. Что до тягости, мы друг друга понимаем.

– Ты никому не в тягость, Малу.

– Я тягость, которая не желает давить. Ты помнишь, что мы скоро должны подняться на крышу собора?

– Да, я уже освободила день. Ни за что бы этого не пропустила.

Дедуля-сюрприз

Не знаю, может, чтобы заставить меня забыть про ее аборт, но сегодня Ванесса устроила мне чертовский сюрприз. Она заглянула в палату, чтобы проверить, в презентабельном ли я виде (ну, условно говоря, куда ни кинь, а я сейчас…), и тут же исчезла. Через несколько секунд я увидел, как она сражается с тяжелой дверью палаты, пытаясь открыть ее спиной и втаскивая кресло-каталку. А кто в нем сидел? Дедуля! Она забрала его из дома престарелых, устроив целый спектакль для всей команды медсестер и умудрившись убедить их, что я при смерти и что для дедушки это последняя возможность застать меня в живых. Они в конце концов согласились и вызвали такси, чтобы доставить его сюда. Риск был велик, ведь у него слабое сердце. Когда я увидел, как он на меня смотрит, то понял, какой удар получило это самое сердце. Но я был счастлив, что он здесь. Озабочен, но счастлив.

– Черт побери, Ромео, – сказал он, с трудом переводя дух, держась рукой за грудь.

– Дедуль, все нормально? Только не устрой мне здесь приступ!

– Нет, нет, не беспокойся, я еще не собираюсь в дальнюю дорогу. Но, но… мне больно видеть тебя таким, провались оно все к едрене фене.

Я впервые увидел, как мой дед плачет. Он не плакал, даже когда умерла бабушка. Меня это тронуло. Может, возраст сказывается? Такое старческое недержание?

– Ну же, не плачь ты так. Я выкарабкаюсь. Мне с каждым днем лучше.

– И ты станешь как раньше?

– Очень надеюсь.

– И сколько времени тебе потребуется?

– Представления не имею. Много. Но медсестра велит мне не думать об этом.

– Она права, я тоже так делаю.

– А почему ты на кресле-каталке?

– А ты видел эти километровые коридоры в твоей больнице? Я совсем запыхался. Твоя сестра отыскала эту колымагу в каком-то закутке, взяла, ни у кого не спросясь, и дунула на полной скорости по коридорам со мной вместе. Ох и смеялись же мы!

В какой-то момент Ванесса вышла из палаты – якобы ей приспичило купить банку коки в автомате, расположенном в вестибюле. Скорее всего, на нее нашло непреодолимое желание обменяться посланиями с подружками, без чего она действительно жить не может. Особенно после моего падения. Отчасти я ее понимаю. Ей тоже нужны ветки, за которые можно зацепиться, – а за что еще, как не за приятелей? Для нее дедуля – старая ветвь, а я – куча щепок.

– Я очень рад тебя видеть, деда. Ты наша единственная настоящая семья, а сейчас мне действительно сложно одному заниматься Ванессой.

– Ну, не на улицу же ее выбросили. У тебя хороший товарищ. Знаешь, у нее не такой уж несчастный вид. Станет самостоятельней. Может, воспользуешься случаем дать ей немного воли, как думаешь?

– Может быть.

– В любом случае, а что тебе еще остается? Видишь, со мной все в порядке. Даже хорошо. Лучше, чем несколько месяцев назад, когда я только о смерти и думал. Так что не надо раньше времени карты бросать. Все может перемениться в одно мгновение.

А потом Ванесса вернулась, объявив, что пришел таксист и ждет в конце коридора, чтобы отвезти дедулю обратно в дом престарелых после его вылазки к умирающему правнуку, который совершенно не собирался умирать. Как и он сам, собственно.

Никогда не сдаваться раньше времени. Особенно, когда бьешься против смерти.

Вне брака

– Слушай, ну давай поженимся, прежде чем я забеременею.

– Зачем?

– Не знаю, просто так, символически. А еще, чтобы у нашего ребенка с самого рождения был официальный статус.

– Брак тебе необходим для статуса? А вот я еще не готов. Дай-ка мне сначала ребенка, а там поговорим.

– Почему ты не хочешь?

– Это детали. Главное, что ты меня любишь, ведь так?

– Да. Но для меня это не детали.

– А для меня детали, и будь так добра, дорогая, хватит меня допекать. Будь счастлива уже тем, что мы вместе. Без меня ты, возможно, так и сидела бы одна. Хотя ты этого, кажется, не понимаешь.

– Нет, конечно же, понимаю. Не знаю, что бы я без тебя делала.

– Тогда в чем проблема?

– Никаких проблем. Все хорошо.

– Вот так-то лучше…

Психологические штучки

Не то чтобы мне это не нравилось, но, кажется, я задолжал Джульетте ужин. Она была права: дела у меня вроде налаживаются, прогресс заметен с каждым днем.

Сегодня ко мне заходила психолог. Не знаю, кто ее ко мне послал, но сказать мне ей было особо нечего – по крайней мере, я так думал. Она объявила, что для первого раза мы просто познакомимся, а дальше посмотрим. Девица попросила рассказать, что произошло. Поскольку я давно восстановил во всех деталях пазл моего падения, то смог связно изложить факты, недоумевая, зачем ей это понадобилось, – ведь она наверняка обо всем прочитала в моей истории болезни. Как и о моей ситуации с младшей сестрой. И только когда она спросила, каково мне приходится в подобном положении, я понял, зачем она здесь. Сначала я решил изобразить из себя крутого, заверив, что вообще-то все более-менее в порядке, мне с каждым днем лучше. Но она еще поковырялась своей ложечкой в моем нутре и вытащила на свет саму суть моих мучений. По пронырливости психологам нет равных.

– Я чувствую, что не имею никакой возможности защитить сестру, а ведь это моя обязанность. И меня это мучит.

– Как у нее дела?

– Вроде неплохо, несмотря ни на что. Вначале было трудно. Думаю, она очень боялась, что я умру, и теперь, когда она успокоилась, ей все лучше и лучше. А я не успокоился.

– Почему?

– Потому что я осознал уязвимость жизни. На операционном столе ее чувствуешь очень остро. Я повидал немало смертей, но когда речь идет о твоей собственной, все выглядит по-другому. У меня бывали моменты, когда все мешалось и я не очень понимал, по какую я сторону: еще жив или уже мертв.

– И чем эта уязвимость вас пугает?

– Если я сам уязвим, как же я смогу заботиться о сестре. Я нужен ей, чтобы защищать от всего мира, от других людей, от бед, которые могут с ней случиться. Мы их достаточно вместе пережили.

– Но вы делаете, что можете, верно?

– До сих пор делал, но сейчас не в состоянии.

– После несчастного случая на вас живого места не осталось. Чего же вы от себя хотите?

– Ничего.

– В остальном дело за жизнью. Проявите толику доверия.

– К жизни? Она предала меня, как я могу ей доверять?

– В чем она вас предала?

– Не дала мне делать свое дело.

– Ничего подобного жизнь с вами не сотворила. Она только помешала все делать по-старому. Это раздражает, но факт есть факт. И выбора у вас нет. Карты сданы, как сданы, и не всегда удается вытянуть короля. Другие карты тоже имеют ценность.

– Но моей сестренке нужно нечто большее.

– Откуда вам знать?

– Ей нужен старший брат, который может ее защитить, и он должен быть сильным и надежным.

– А вы разве не такой?

– Вы меня хорошо рассмотрели?

– Именно.

– И в чем я надежен?

– О какой надежности вы говорите? Надежности тела? Может, вашей сестре больше нужна надежность вашей любви и веры в жизнь, чем мускулы, способные сокращаться, и крепко стоящие ноги. Вы защитите ее куда лучше, поделившись своим желанием жить, чем пытаясь встать между нею и невзгодами, которые могут ей грозить. Научите ее справляться с ними самостоятельно, а сами займитесь собственными, причем с оптимизмом и решимостью, – как вам такая мысль, подходит?

Да.

А потом она встала, сказав, что зайдет на следующей неделе. Я подождал, пока она закроет дверь, чтобы заплакать в подушку.

Она глубоко копнула своей ложечкой…

Но я знаю, что во мне есть та сила, о которой она говорила.

Мой Ты,

вот, дело сделано. Это было ужасно. Я думала, что умру, так мне было больно, столько было крови. Из меня хлестало, как из недорезанной свиньи. Джульетта, медсестра, дала толстые прокладки, которые взяла в больнице. Первые два часа я должна была все время их менять. А потом вроде как унялось. Она меня успокоила. Думаю, плохо мне было от страха, что я умру. Я не хочу умирать! Я слишком нужна сейчас моему брату.

Или пусть мы умрем вместе. Но он сейчас, кажется, не очень расположен. И дедушка тоже. Оба так цепляются за жизнь, просто тошно. Хотят сказать, мол, жизнь не так уж плоха, и держатся за свое. Ну да это еще доказать надо. Но я не уйду без брата, а он без меня.

Я думала, что аборт – это просто. Так мне сказала девчонка из параллельного класса, которая его делала в прошлом году. Короче, если ты его не хочешь, в смысле ребенка, то глотаешь таблетки, и все дела. Но в тот момент, когда он из тебя выходит, у тебя как будто ком в животе. Большой такой ком из нервов. Потому что вспоминаешь из уроков по естествознанию про яйцеклетку, которая встречается со сперматозоидом, и что бывает через несколько месяцев, а еще вспоминаешь УЗИ на той неделе. А там, хоть и делаешь вид, что не смотришь, замечаешь на экране, как что-то движется, и ты не такая уж идиотка, чтобы не сообразить, что это бьется сердце. И когда глотаешь те таблетки, говоришь себе, что они как раз то сердце и останавливают. Так что нет, это нелегко. Я сказала себе, что так поступать отвратительно. И что если бы то же самое сделала моя мама, меня бы здесь не было. Заметь, не исключено, что именно так ей и следовало сделать.

Джульетта сказала мне, что так уж получилось, и по-другому я не могла, и что он на меня зла не держит, этот эмбрион… Она была очень мягкой со мной. Она и с братом очень мягкая.

У них дома все убрано, прямо образцовая квартира. Ее развеселило, когда я это сказала. Она объяснила, что ее друг не выносит беспорядка. А я вот не выношу порядка. Если я могу пройти в своей комнате по прямой, значит что-то не так. Но не думайте, в моем бардаке есть свой смысл. Я всегда все могу найти. Кроме коробочки с пилюлями. Потому я и залетела.

Но теперь я спокойна. Мне поставили имплант в руку. Если повезет, у меня даже месячных не будет. Так что на три года я могу быть спокойна. Вообще об этом не думать. А раз уж он вшит под кожу, я не рискую потерять его в своем бардаке. Я не знала, что есть такой способ. Это Джульетта мне объяснила, и она же отправила к акушерке, потому что гинеколог, который занимался моим абортом, не захотел мне его ставить. Слишком молодая, сказал он. Он наверняка думал, что я слишком молода, чтобы трахаться, точно! А Джульетта – я чувствовала – не хотела, чтобы такое со мной случилось еще раз.

Так что теперь мне будет не страшно спать с Рафаэлем, ну и с другими, иногда.

Вот только теперь все сложнее. Я вроде как под колпаком и должна возвращаться вовремя. Раньше было проще, когда мой брат уходил на службу. Вся квартира оставалась в нашем распоряжении. А с другой стороны, он мне сейчас действует на нервы, в смысле Раф. Он все время крутится вокруг новенькой, с того момента, как та появилась пару недель назад. Стоит ей провести рукой по своим длинным волосам, и парни падают, как мухи со стекла, и так и остаются валяться на подоконнике. Жалкое зрелище. Что такого есть у нее, чего нет у меня?

Кстати, решено: я стану медсестрой. И ничто меня не заставит передумать.

Ничто!

На крыше собора

Вот и настал великий день, которого так ждала Малу. Ее паломничество. Еще одна тайна, в дополнение к «Париж-Бресту». Она всегда отказывалась объяснить, почему для нее это так важно, но каждый год 20 мая она непременно хочет забраться на крышу страсбургского собора. Триста тридцать две ступеньки, которые необходимо преодолеть ее ногам в дополнение к восьмидесяти четырем годам, которые они уже преодолели. Ритм подъема будет задавать она. И ничего не поделаешь, если с каждым разом он занимает все больше времени. Она не уступит. И не это испытание убьет ее. Точно не это. Поэтому я от всего сердца соглашаюсь.

Погода великолепная. Странно, но уже многие годы именно 20 мая оказывается прекрасным днем. Пойди пойми. Малу утверждает, что случайностей не бывает, и раз ей необходимо видеть сверху как можно дальше, значит небо должно быть чистым, а метеопрогноз благоприятным, и достаточно просто попросить.

Ну, если она так говорит…

Хотя я вот чего только не просила у жизни, и пока ничто не сбылось. Можно было б и ко мне прислушаться, верно?

Бабушка предложила зайти за ней пораньше. Последнее время она ощущает усталость и понимает, что восхождение потребует от нее еще больших усилий, чем в прошлом году. Всякий раз она говорит себе, что этот – последний, но ее это только раззадоривает. Придет день, когда очередное восхождение окажется действительно последним. Я стараюсь об этом даже не думать, настолько сама мысль надрывает мне сердце. Но Малу уже взяла с меня обещание, что я продолжу традицию, даже когда у нее не останется сил меня сопровождать.

Она готова. Как всегда элегантная, даже в кроссовках. Плиссированная юбка с облегающей блузкой, спасительные компрессионные чулки и… кроссовки «Найк», купленные три года назад, которые верно служат ей везде, где имеются крутые – для нее – подъемы.

Обожаю ее.

Мы поставили машину на нижнем уровне паркинга Гутенберг, в сотне метрах от собора. Сегодня мы путешествуем по вертикали, ни к чему добавлять еще и километры по горизонтали. Приветствуем пожилого месье на кассе, который волей-неволей стал старым знакомцем, и начинаем подъем вместе с другими посетителями. Я держусь строго позади Малу, чтобы не оборачиваться каждую минуту, рискуя ее рассердить. Она останавливается, и я останавливаюсь. Молчаливое соглашение. Пока что обходимся без остановок…

Она выбрала медленный, но размеренный ритм. Главное – не нарушать его. Мне кажется, этот подъем – словно отражение всей жизни самой Малу. Она никогда не останавливалась. Даже в доме престарелых она продолжает свой путь. Она умрет, если остановится. Малу не может умереть. Думаю, мой мозг не в состоянии вместить эту данность.

Я приостанавливаюсь на несколько мгновений, чтобы ответить на сообщение Лорана, который спрашивает, когда я вернусь.

Вечером, когда закончится наш священный день…

– Ты отстаешь, моя сладкая! – раздается далекий голосок с верхних ступенек.

Она ничего не упускает… Я легко догоняю Малу и замедляю шаги, добравшись до ее уровня.

Я тоже люблю это восхождение. Кружить, кружить, кружить по винтовой лестнице и видеть через окошки, прорезанные в камне, окружающие дома, постепенно поднимаясь выше их крыш. Идти по прямому коридору с тем же ощущением, что кружишь, пока снова не оказываешься на неизменной винтовой лестнице. Касаться пустоты, едва осмеливаясь опереться о стены из страха, как бы они не обрушились с нами вместе, хотя они стоят здесь уже века!

Наконец мы добираемся до плоской крыши. Пришлось делать многочисленные остановки, чтобы Малу могла перевести дух. Всякий раз мы пропускали идущих за нами людей, чтобы не создавать пробку. Последние десятки ступеней тяжело дались ногам, и Малу постоянно замирала. Но вот мы наконец наверху, и я увидела, как от радости у нее заблестели глаза и порозовели щеки. Не в этом году она подведет черту, и это очень добрый знак.

Перед нами простираются Страсбург и Эльзасская равнина. Воздух настолько прозрачен и светел, что можно разглядеть даже Вогезы и Черный лес. Во времена моего детства можно было наклониться и увидеть, что там внизу: смотришь на землю, и возникает ощущение необъятности. А еще ноги от пустоты становятся ватными. Сегодня эта необъятность ограничена решеткой, вид уже совсем не тот, она не дает наклониться, и почувствовать головокружение, и увидеть внизу людей, копошащихся, как муравьи под огромным камнем, который кто-то приподнял.

Необъятность ограничили из-за самоубийств – в частности, чтобы защитить зевак на паперти, которые рискуют оказаться раздавленными семьюдесятью килограммами уже мертвой плоти, от которой отказалась уставшая душа. Решетка отчасти понятна. Но все равно жаль. Когда я делюсь с Малу своими размышлениями, она даже не дает себе труда ответить. Я прекрасно знаю, что когда мы здесь, она как бы отсутствует. Поэтому даю ей спокойно подумать, глядя вдаль. Необъятность внутри нее, и не знаю, какая решетка могла бы ее ограничить, если она вообще существует.

Думаю, что не существует.

Потом она спрашивает, как у меня дела.

Зачем мне ей врать?

– Мне кажется, что я угасаю по мере того, как пытаюсь дать жизнь – жизнь, которая не желает обосноваться во мне…

– Ну так дай время времени, чтобы все шло по порядку.

– Да, это верно.

– А как та малышка, с которой ты ходила к врачу из-за жизни, обосновавшейся в ней вопреки ее желанию?

– Нам назначили время второго визита, мы сходили, потом я привезла ее к себе. Удачно совпало, что Лоран был в отъезде. Он не любит, когда кто-то приходит, особенно с ночевкой, и тем более если они незнакомы.

– Знаю.

– А тут еще аборт, можешь себе представить.

– Даже не осмеливаюсь.

– Хорошо, что мы были вместе. Ей было страшно и больно, и кровотечение сильное. Я ее успокоила, объяснила, что и должно быть сильнее, чем при месячных, что все это нормально. Мы прикинули разные способы предохранения. Я ее убедила выбрать наиболее эффективный метод, чтобы такое больше не повторилось, и мне удалось договориться с твоей акушеркой «14 Июля» о визите на следующий день. А потом мы поговорили о ее брате. Она выложила все, что у нее на сердце. Этот страх, что он умрет и она снова окажется в приюте. Я утешила ее, как могла, но она прекрасно понимает, что все может перемениться в одно мгновение. Грустно такое видеть.

– Ты ничего не можешь поделать.

– Знаю.

– Ты ведь и так здорово помогла малышке, она надолго это запомнит, наверное. Ну, можно надеяться.

– Она кажется такой молоденькой, а ей столько уже пришлось пережить. В четырнадцать лет я еще ходила в юбочке и белых носочках и не отрывала носа от учебников, а не глаз от мальчиков.

– У нее свои причины. Знаешь, мы скоры на суд, а вдруг для этой девочки любовь – единственный выход, ведь ей так ее не хватало?

– Разве это действительно любовь?..

– По крайней мере, ее иллюзия. Она это делает, потому что самой любви не чувствует. Иногда иллюзия кажется такой реальной, что ее за реальность и принимают. Что в четырнадцать лет, что в тридцать пять, что в семьдесят.

– У тебя в жизни было много иллюзий?

– Слишком много. Но в определенном возрасте ты уже можешь сказать себе: пусть иллюзия, невелика важность.

– И когда же?

– Когда в твоей жизни накопилось слишком много разочарований и слишком часто они подменяли собой очарование жизни. Когда больше ничего не важно, потому что все важное осталось в прошлом.

– И как ты себя там чувствуешь, в своей иллюзии?

– Счастливой. Чего и тебе желаю.

– …

– Давай спускаться? Быстро не получится, у меня колени сдают. А потом мне хотелось бы сходить с тобой в кондитерскую. Они там делают лучшие «Париж-Бресты» в городе.

– Уж больно ты загадочная, сама хоть понимаешь?

– Ну и что? – заявила она, улыбаясь, как всегда, уголком рта.

– А то, что, как тебе известно, у меня от этого ум за разум заходит.

– В один прекрасный день я тебе все объясню.

– Когда?

– Когда буду готова все рассказать, а ты будешь готова выслушать.

– Яснее мне не стало.

– И так слишком ясно…

Свет гаснет

Прошел месяц, и я вижу Джульетту в последний раз. Я слишком хорошо себя чувствую, чтобы здесь оставаться. Восстановление идет достаточно быстро, и меня уже могут перевести в реабилитационный центр. Я отбываю завтра. Я знал, что таким будет следующий этап. С одной стороны, я счастлив, что выздоравливаю, и хотя мое состояние вряд ли позволит мне в скором времени обрести полную независимость, я чувствую себя в жизни уверенней.

Да, но…

А как же эта женщина, которой я всем обязан и которая исчезнет из моей жизни так же быстро, как в ней появилась. Я не могу с этим смириться. Конечно, со мной снова будет Ванесса. Счастье, что наша квартира в новом доме. Маленькая, но вполне удобная для инвалида. Лифт, просторные коридоры и широкие двери позволят мне передвигаться в кресле-каталке, поэтому я вернусь к себе, как только смогу отправляться домой на выходные. А оставшиеся дни недели Ванесса будет проводить у Кристиана и Соланж, как ходят в интернат.

Но Джульетты рядом уже не будет. Джульетта и розовые леденцовые улыбки. Джульетта и ее иногда покрасневшие к утру глаза. Джульетта и ее ободряющие речи, способные противостоять самым черным моментам отчаяния. Джульетта и ее бдения в моей палате во время ночных дежурств, когда она помогала мне заново выстроить свой мир, если я был в форме, или молча сидела рядом, когда я падал духом. Джульетта и ее объятия, выходящие за пределы номенклатурных обязанностей медсестры, – тайные, потому что всякое могли подумать, а она не хотела, чтобы всякое думали. Кажется, я был первым, кому хотелось бы подумать всякое. Но в такого рода делах не имеет смысла думать в одиночку.

Джульетта.

В последние недели мы мало говорили о ней самой. Наверно, она привыкла не слишком о себе распространяться. На самом деле, с ее точки зрения, пациентов вряд ли интересует история ее жизни. Я многое доверил ей, говоря о Ванессе, как если бы нуждался в ее одобрении тех решений, которые уже принял, и тех, которые мне предстояло принять. Ванессе я одновременно и брат, и отец, и мать. Однако в действительности я же не все они. Поэтому иногда это сложно. Как говорить с ней о ее сексуальной жизни, о предохранении, о косметике и тряпках, обо всех ее подростковых сомнениях? Как пройти с ней вместе этот тяжелый возраст, когда я сам едва из него вышел и ничего не знаю о жизни, а еще меньше – о девушках ее поколения? Джульетта просветила меня по многим пунктам, но свет сегодня погаснет.

Это мой последний день, и я заранее выяснил, что она сегодня дежурит. Моя надежда только что улетучилась при появлении в палате другой медсестры. Я спросил о Джульетте. Она изменила свое расписание. Я разрываюсь между разочарованием – ведь она могла бы подгадать, чтобы подежурить сегодня, – и облегчением, что не придется с ней прощаться. А так все устроилось. Она покинула мою жизнь еще до того, как я покинул больницу.

И все же мне тяжело.

Но должна прийти Ванесса. У нее тоже розовые щеки. У нее тоже иногда по утрам покрасневшие глаза, она тоже иногда обнимает меня – теперь, когда уверилась, что я не стеклянный. С ней мне тоже хорошо.

Без них обеих меня давно б уже здесь не было. Я бы отпустил спасательный трос, когда блуждал в тумане, там, где мне было не больно, там, где я плыл в ватной мягкости. Это они бросили мне трос, и ради них я за него держался.

И они этого даже не знают.

Ангел Гийом

Я колебалась, когда меня попросили поменяться сменами. Но коллега была в таком отчаянии, что я уступила. Колебалась, потому что знала: Ромео должны перевести из больницы в реабилитационный центр. Я хотела попрощаться с ним, пожелать сил и мужества на ближайшие месяцы, ведь я знаю, как ему будет трудно. Но мой ангелочек Гийом, который иногда пристраивается у меня на плече, шепнул мне на ухо: «Ты привязалась, Джульетта, осторожней, я на страже. Привяжешься, а потом отвязаться не сможешь, значит перережь-ка эту связь сейчас, пока не стало слишком поздно».

Ангел Гийом следует за мной, как облачко комаров летом, когда прогуливаешься у воды. И напрасно я машу руками, чтобы его отогнать, он неизбежно возвращается. Но ангел Гийом не ошибается, я знаю, не хочу его слушать, но знаю… а потому я перестала размахивать руками и согласилась с мыслью обрезать разом. Я поменялась сменами и не возвращалась, пока он был там.

Иногда я думаю о нем без особого беспокойства, потому что в нем есть решимость, присущая пожарным, которые идут навстречу опасности и ползут по лестнице, несмотря на головокружение. Я знаю, что он выползет, что у него получится. Я думаю о нем, потому что его присутствие было мне приятно, как и его разговоры, его трогательные колебания в отношении сестренки. «Вы думаете, я могу позволить ей красить ногти лаком, в ее-то возрасте?» Я ему отвечала: «А почему бы нет?..»

Мои родители никогда мне не разрешали, и я считала, что с их стороны это гадко. Слишком занятые в своем ресторане, они не тратили много времени на мои настроения и экзистенциальные вопросы. Им хотелось, чтобы я двигалась по прямой, – так будет меньше хлопот впоследствии. Чтобы я была примерной девочкой, которая хорошо учится, к которой не липнут мальчики, а значит, и слишком ранние неприятности, и которая найдет себе хорошую партию, что раз и навсегда снимет с них всякую ответственность. Что я и исполнила. Я слушалась, двигалась по прямой, была примерной девочкой, все делала, чтобы не привлекать мальчиков, и нашла себе сожителя, который снимет с меня материальные проблемы до конца моих дней. Но прожила ли я то, что мне было суждено прожить? Испытала ли я тот безумный трепет в пустоте, когда преодолевала рубеж между детством и взрослыми годами, в прыжке без лонжи, не зная, удастся ли в итоге ступить на твердую почву? Думаю, все решили за меня, подложили дощечку-мостик между мной и моим будущим, чтобы проще пересечь пустоту, не заботясь о том, чтобы оставить мне выбор, и вот сегодня мне недостает того трепета.

Малу, которая вернулась из Эльзаса как раз в тот момент и часто оставалась со мной, потому что была молодой пенсионеркой, позволила бы мне массу всего – и лак для ногтей, и балансировать над пустотой. Но она не хотела перечить моим родителям. Мы с ней развлекались, прихорашиваясь, накладывая макияж, дефилируя, как королевы, на высоких каблуках, но перед возвращением домой я вновь превращалась в примерную девочку с покрасневшими от смывки глазами и слезами сожаления. Двигаться по прямой!

Ванесса – нечто прямо противоположное… В школе она не блистает, к ней липнут мальчики, а значит, и неприятности, и она балансирует в пустоте. На очень тонкой лонже, готовая сорваться, я это чувствую. К счастью, Ромео не упал в бездну, он останется с ней и дальше. Чтобы протянуть руку с взрослой стороны, но оставаясь одной ногой в детстве, ведь он еще так молод. Они оба такие трогательные.

Да, Гийом, я привязалась.

Ну и что?

Прошла неделя, прежде чем я обнаружила в своем отделении для бумаг письмо.

«Джульетте Толедано, медсестре отделения травматологии».

Обычный конверт, но адрес написан от руки. Я мысленно поблагодарила служащего, который доставил это письмо в мое дежурство, чтобы я нашла его после работы, а не до. Иначе мне захотелось бы вскрыть его до передачи смены, а значит прочесть, и я бы опоздала…

Я совершенно умоталась за рабочий день, но внутренне безмятежна. Торопиться особо некуда, поэтому я устраиваюсь в глубине вестибюля на стуле, неизвестно для чего там поставленном, ведь на нем никто никогда не сидит. Может, меня дожидался? Столько времени ради именно этого единственного случая? Приятно такое воображать. Я сижу под маленьким окошком, из которого на бумагу падает рассеянный свет. Медленно раскрываю конверт.

«Здравствуйте, Джульетта,

надеюсь, вам не грозят неприятности, наверно, не очень принято получать письма от пациента.

Жизненные пути пересекаются и расходятся, а мы так ничего и не узнаем о других: о булочнике, шофере автобуса, учителе математики или… о медсестре. Ни булочник, ни шофер автобуса, ни мой лицейский преподаватель математики не спасали мне жизнь. А вы – спасли. Вы заботились о моем разорванном в клочья теле, а еще о душе со всеми ее метаниями, и о сердце, которому не хватало ласки. И всем этим вы спасли мне жизнь. И мне трудно позволить вам исчезнуть из нее так же внезапно, как я вторгся в вашу. Это похоже на огромный пластырь длиной в полноги, который отдирают одним взмахом. В этом месте тянет и жжет. Иногда долго. Это письмо – мой персональный заживляющий бальзам, но я не знаю, захотите ли вы открыть тюбик…

А еще я не знаю, чего именно жду. Может, просто хочу поделиться новостями. Может, узнать, как у вас дела. И какая вы сами – та, кто скрывается за маской медсестры.

Я не могу смириться с мыслью, что вы окончательно исчезаете из моей жизни. Конечно, я неправ. Возможно, вы выбросите это письмо в помойку и вернетесь к своей жизни без меня. В сущности, я всего лишь один из пациентов. Похоже, я свыкся с ролью жертвы… Зная вас, думаю, что заслужил нагоняй. Скорее всего, это хитрый ход с моей стороны, чтобы вынудить вас прислать ответ и заверить: нет, я не был просто одним пациентом из многих…

Спасибо, Джульетта, за все, что вы для меня сделали. Мне бы так хотелось стократно с вами расплатиться. Но мне нечего вам предложить.

И тут я не знаю, чем закончить. У меня всегда были сложности с вежливыми формулировками. Не то чтобы я был невежлив, но какую выбрать?

До скорой встречи,

Ромео.

P. S. Вы не обратили внимания, что упал я с восьмого этажа? Согласитесь, что для Ромео это круче некуда…»

Некоторое время я так и сидела на том заброшенном стуле в уголке вестибюля. Не знаю, кто из нас был больше заброшенным, но как ни странно, и без всяких на то явных причин, я вдруг почувствовала прилив огромного одиночества и долго смотрела в пустоту, не зная, что думать.

Не зная, что думать.

Пустота в ячейке для писем

В центр функциональной реабилитации я прибыл довольно скособоченным. Мог бы послужить интересной моделью для Пикассо в расцвете его творчества. Врачи почувствовали, как я жажду, чтобы все шло побыстрее. Освободилось место, и я рванул, чтобы не упустить возможность. Ну, рванул – это для красного словца, лично я к ней покатился в своем замечательном кресле из стали и кожи с продвинутым управлением, сложность которого усугубляется тем, что у меня действует только одна рука, а другая как раз и является основным объектом реконструкции и реабилитации.

Я не ленюсь и все время хочу большего, чем диктует здравый смысл. Иногда меня тормозит сама бригада медиков: слишком быстро продвигаться тоже нехорошо, нельзя требовать от тела больше, чем оно может выдержать. Я не позволяю боли меня останавливать. Высшая сила велит мне преодолевать ее или не замечать. Если нужно спасать малыша на восьмом этаже, у тебя ничего нигде не болит. Мне бы так хотелось встать наконец на ноги, по крайней мере возвращаться каждый вечер домой, чтобы Ванесса ощущала мое присутствие в своей жизни, но об этом пока думать рано.

Конечная цель – снова стать пожарным, карабкаться по лестнице, тушить огонь и спасать детей. Говорят, что после падения с лошади надо немедленно вновь вдеть ногу в стремя. То же самое с лестницей.

В этом заведении приятная атмосфера. Кинезиологи делают все, чтобы нас не покидал энтузиазм, они иногда довольно жесткие, но чувствуется, что хорошо знают и свое дело, и те психологические приемы, которые к нему прилагаются. А психологические пощечины иногда совершенно не лишние, особенно если возникает желание опустить руки, потому что сегодня ты упал три раза, а ведь думал, что прогресс налицо. «Прогресс – он в голове» – говорит мне Мишель, кинезиолог, который в основном со мной занимается. Он прав. Если я верю, прогресс есть. Поэтому я верю. И моя вера крепче железа! А ведь была хрупкой, как стекло, причем уже потрескавшееся.

Утверждают, что костная мозоль после перелома крепче, чем целая кость. Думаю, это верно и для многих других вещей, не только для кости.

Ванесса регулярно меня навещает. Чаще, чем когда я был в больнице. Она впала в восторг при виде большого бассейна, которым оборудован центр, а может, и при виде кое-каких мужиков в плавках, которые в нем тренировались и кидали на нее томные взгляды, привлеченные ее намечающимися формами под маечкой, длинными волосами и большими глазами, подведенными черным. Когда мужской взгляд останавливается на ней, я вижу, как она начинает вибрировать. Есть в Ванессе нечто вроде зависимости, загадочная потребность нравиться любой ценой и всем на свете. Как если бы не нравиться означало не существовать. Это бросается в глаза и с мальчиками, но еще острее с мужчинами. Не знаю, как к этому относятся другие девочки из коллежа. Я стараюсь поменьше об этом думать, чтобы не мучиться, но предполагаю, что она создала о себе не лучшее представление, переспав так рано с мальчиком и пройдя через этот «медикаментозный аборт». В любом случае, я уверен, что такого рода новости распространяются со скоростью света и губительны для ее репутации. И все же я чувствую, что она здесь ни при чем, просто подсознание сбивает ее с толку, толкая на подобные поступки. Я всего лишь ее брат. На какой пример может она ориентироваться? Что она ищет в мужских взглядах? Быть любимой. Ванесса меня и трогает, и пугает. Чем больше я пытаюсь загнать ее в рамки, тем сильнее она стремится ускользнуть, а стоит мне отпустить поводья, как она возвращается в слезах… Однажды она мне объяснила, как ведет себя «людское стадо» в лицее. Есть пастухи и бараны. Бараны идут за пастухами, которыми восхищаются, а пастухи заботятся о баранах, потому что нуждаются в них, чтобы оставаться пастухами. Она говорила скорее о манере одеваться, о цвете лака для ногтей, о сленге или поведении, но мне кажется, что это правило, действующее среди подростков, применимо в более глобальном смысле к человеческому существу в обществе.

Ванесса – заблудшая овца вне стада. Не знаю, везение это или ущербность. Но это так.

И однако, в последнее время она переменилась. Я не смог бы определить, в чем именно, но она стала другой. Я подумал, может, из-за несчастного случая… Или же из-за аборта?

Или из-за чего-то еще.

После обеда, прежде чем приступить к занятиям, я бросаю взгляд на мою ячейку для писем. И сегодня в середине дня эта чудесная деревянная этажерка украсилась красивым цветным конвертом. Она мне ответила. Она открыла тюбик с заживляющим бальзамом. Я задышал по-новому, еще до того, как прочел. Хуже мальчишки.

Я не должен был. Но, как и Ванессу, мое подсознание сбивает меня с толку. Бесполезно сопротивляться.

Я направил кресло из столовой на небольшую террасу, чтобы ощутить ласку редких лучей солнца. Прежде чем открыть конверт, я вдохнул его запах в надежде почувствовать аромат духов. Каким же кретином я иногда бываю!

«Здравствуйте, Ромео.

Ваше письмо меня удивило. Вы правы, мы не часто получаем письма от пациентов. Кажется, со мной такое в первый раз.

Хотя бы поэтому вы не такой пациент, как все прочие, – кажется, для вас это важно. И остальное тоже. Как я вам уже говорила, обычно я не обнимаю пациентов, чтобы их утешить. Но ваша история тронула меня: и ваш несчастный случай, и падение с восьмого этажа, ваше положение и ситуация Ванессы.

Мне и так всегда казалось, что жизнь несправедлива, но вы с сестренкой просто бьете все рекорды. Ну и как тут остаться безразличной?

Не думайте, то, что я к вам испытываю, – не жалость, абсолютно нет. Но у меня есть сердце, и вы его тронули. Должна признаться, что я не часто переживаю, когда пациент покидает наше отделение, но что до вас – я спрашивала себя, каким станет ваше будущее, и для меня было бы странно позволить жизни просто идти своим чередом, не получая никаких известий ни от вас, ни от Ванессы. Как у нее дела?

А вы? Как дела у вас? Я не слишком тревожусь: мне редко приходилось видеть, чтобы кто-то так решительно вцепился в жизнь. Но все равно расскажите, иногда внешние признаки обманчивы.

А что вы хотите знать обо мне?

Обнимаю вас. (Устраивает эта формула вежливости?)

Джульетта.

P. S. На обратной стороне конверта вы найдете мой личный адрес, потому что в скором времени я сменю отделение, и ваш возможный ответ рискует затеряться в коридорах больницы или, еще того хуже, попасть в руки другой медсестры, можете себе представить?»

Вот…

Поразительно, насколько эффективен иногда заживляющий бальзам.

Я на мгновение прикрываю глаза, подставляя лицо солнцу, которое приятно греет кожу. Все, что глубже, согрето ее письмом.

Сказать им?

Мари-Луиза и Жан выпали из времени. Конечно, дни по-прежнему размечены самим заведением – завтраки, обеды и ужины по расписанию, как и визиты врачей, – а еще природными циклами, поскольку солнце встает и заходит, но в остальном они больше не принадлежат этому миру. Они пользуются каждым мгновением, как если бы оно было последним. В их возрасте уже слышен звук погребального колокола. И они осознают его неотвратимое приближение.

– Есть какие-нибудь новости о Ромео?

– Да. Он трудится изо всех сил в реабилитационном центре. Зная его, ручаюсь, что он опять станет пожарным. Он по-другому не может.

– Правда?

– Правда! Он с характером. Должен же я был хоть что-то ему передать.

– Я тоже с характером, но внучке я его не передала.

– Как ты можешь знать?

– Ее приятель полностью ее подмял. Этот человек мне не нравится.

– Во всяком случае, свою работу она делает хорошо, и Ромео было грустно покидать больницу.

– Она всегда принимает близко к сердцу чужие страдания и искренне старается поддержать тех, кто в этом нуждается.

– Как и ты. Видишь, это ты ей передала. Не могла же ты передать ей все.

– А я кого поддерживаю?

– Ты поддержала меня, когда я получил дурное известие о Ромео.

– И с тех пор мы не расставались. Можно подумать, так и было задумано.

– Если бы не слезы у меня на глазах в тот вечер, ты бы на меня и внимания не обратила.

– Я люблю мужчин, которые не боятся показать собственную уязвимость. Это значит, что в глубине души они сильны.

– Не все так на это смотрят.

– Каждый видит то, что хочет. Скажем им про нас?

– Ты шутишь?.. Они достаточно большие, чтобы самим все понять. Однажды так и случится. Кстати, меня заводит тайна наших отношений.

– А я готова кричать о них всему свету, так я счастлива.

Мари-Луиза приникла к шее своего возлюбленного, поглаживая его щеку. Она говорит себе, что пусть до сих пор жизнь была не особенно щедра к ней, зато под конец приготовила чудесный подарок. Потому что знает, что конец они встретят вместе – именно с ним, что бы ни случилось.

Что бы ни случилось.

Дорогой Ты,

я порвала с Рафаэлем. У него совсем крыша съехала. Во-первых, даже не спросил меня, как прошел аборт. Ладно, я ему не сказала, что беременна, не хотела, чтоб всем стало известно. Но он же должен был сам почувствовать! Эти мужики вообще ничего не чувствуют! А еще он по-прежнему вертится вокруг той фифы с длинными блондинистыми волосами. Пусть ее и имеет, если ему так хочется, а уж я найду, чем заняться.

В моей жизни появился другой человек. Он еще этого не знает, но думаю, что будет счастлив узнать, когда придет время сказать ему. Если б это было не так, он послал бы меня, когда я попросила номер его мобильника, и ничего бы мне не ответил сегодня вечером, когда я спросила, как у него дела. А он ответил. Кристиан спросил меня за ужином, чего я все время по-дурацки улыбаюсь, даже когда жую. А я сказала, что получила хорошую отметку в классе. Он вроде бы поверил. Для взрослых так важно, чтоб ты хорошо училась, что под этим соусом им можно втюхать что угодно.

А вот мне отметки до фени. Хотя придется взяться за дело, если я хочу стать медсестрой. Но я знаю, что он мне поможет, будет со мной повторять и объяснять задания. Он умный.

Следующий шаг – постараюсь пойти с ним выпить по рюмочке. На каблуках, прямая юбка, шелковая блузка, сдержанный макияж, и я буду казаться почти совершеннолетней.

Я была так счастлива этим вечером, что даже танцевала твист в соланжевых войлочных тапках. Я никогда не танцую твист, но когда у тебя на ногах войлочные тапки, выбирать не приходится…

Он будет сиять, ее паркет! Уж точно!

Но не так ослепительно, как мое сердце…

Стыд

Сегодня вечером мы были приглашены к коллеге Лорана, с которым я не знакома. Я знала, что опять буду сидеть как истукан, но он настоял, чтобы я пошла. Мы уже немного опаздывали, и я сомневалась, что он будет терпеливо дожидаться у входной двери. Он мне уже трижды звонил. На второй раз его звонок заставил меня вздрогнуть в тот момент, когда я наносила тушь на ресницы. Пришлось заново красить весь глаз. Я всегда долго готовлюсь, когда предстоит такого рода вечер, потому что Лоран ждет, что я приложу максимум усилий, чтобы он мог похвастаться перед другими своей подругой.

Скрипнув первой ступенькой нашей деревянной лестницы, ведущей на первый этаж, я услышала, как он что-то пробормотал. Думала, порадовался, что я наконец-то спускаюсь. Он обернулся, посмотрел на меня, нет, внимательно оглядел от прически до кончиков туфель.

– У тебя нет платья, которое не так обтягивает ляжки?

– Мы его вместе выбирали.

– Да, но с тех пор ты набрала минимум пять кило.

– Я поправилась из-за курса гормональных препаратов.

– Тогда могла бы влезть во что-нибудь, что тебе больше идет, если такое вообще возможно.

– Сейчас переоденусь.

– Нет, мы и так опаздываем к назначенному часу, а ты знаешь, как я это ненавижу.

Я села в машину, но чувствовала себя скверно и думала, что он мог бы подняться наверх и посмотреть, как я выгляжу, сказать, что это мне не идет, или же воздержаться от замечаний, если у меня все равно не оставалось времени переодеться. А теперь я весь вечер буду думать, разглядывают ли остальные мои ляжки, стараться не вставать или ходить по стенке. Все комплименты, которые сыпались из его уст, когда мы только познакомились, остались далеким воспоминанием.

Я должна больше заниматься собой, прекратить его разочаровывать, чтобы вернулись те приятные слова, которые он находил для меня, когда говорил, что я великолепна.

Мне так нужно услышать, что я великолепна.

Но услышала я совсем иное, когда мы пришли в гости. Он представил меня, извинившись за то, как я одета: я набрала столько лишних кило, что мне больше нечего было надеть. А вот жена хозяина была в элегантном наряде, с идеальной укладкой и ослепительной улыбкой.

Вечер прошел как обычно. С начала ужина и до самого конца они говорили о КЭК 40[17]. Супруга хозяина помалкивала, но муж хотя бы оставил ее в покое. А вот Лоран постоянно ко мне обращался:

– Что ты об этом думаешь, Джульетта? Впрочем, вряд ли ты думаешь что-нибудь путное… Чтобы получить диплом медсестры, достаточно знать тройное правило[18].

И мужчины оба рассмеялись. Примерная супруга, сидящая напротив меня, чувствовала себя неловко. Худенькая, красивая, умеющая великолепно готовить, мать-наседка трех аккуратно причесанных вежливых детей, она светилась довольством. Но внешность иногда обманчива. Она делала большие глаза своему супругу, который, в свою очередь, делал вид, что ничего не замечает. Как-никак Лоран был его непосредственным начальством, так что сложно было ему не подпевать.

Когда она предложила мне десерт, Лоран заметил, что лучше бы мне от него воздержаться, а то стану похожа на кита. Я не прикоснулась к куску горячего яблочного пирога, который она положила мне на тарелку.

На обратном пути он набросал идиллическую картину того, чему мы были свидетелями на протяжении всего вечера. «А ты заметила, какие у них воспитанные дети? А какой вкусный был ужин. А классная у его жены фигура, верно?»

Я же за ужином только и думала, что о моем слишком обтягивающем платье, и в результате почти ничего не ела, только попробовала, чтобы признать: да, очень вкусно. Мне бы пойти на кулинарные курсы. Может, тогда заслужу от него несколько комплиментов. Но как их вставить в мое расписание?

Я почувствовала себя толстой, некрасивой и ничтожной.

Действительно ничтожной.

Отпустить подпорку

Сегодня я одержал большую победу.

Я оказался в шкуре малыша, который оторвался от дивана и делает свои первые шаги к креслу под аплодисменты и одобрительные восклицания родителей.

Вместо родителей – кинезиологи; вместо гостиной – спортзал центра.

Та же радость, та же гордость. И то же желание повторить. Потому что в конце этого пути свобода. Свобода пользоваться всеми возможностями своего тела, думать, что я стану таким же, как прежде, когда эта проклятая рука заработает, как надо.

Я хочу снова подниматься по лестнице, хочу опять направлять струю воды, чтобы гасить огонь. Я даже хочу лазить за кошками на деревья и обкуривать осиные гнезда. Я снова хочу спасать людей. Еще больше с тех пор, как спас самого себя. Теперь я могу сказать им, что дело того стоит, правда. Даже если они искорежены так же, как их машина, которая пять раз перевернулась. Потому что надежда никогда не угасает. Для меня огонек едва мерцал, они не были уверены, что я выживу, а сегодня я хожу, не держась за перекладину.

Я отпустил ее, эту подпорку, чтобы обрести опору в самой моей жизни и теперь уже решать, куда я пойду.

Я укрылся в своей палате, усталый, но довольный прошедшим днем. Достал листок бумаги, схватил авторучку, которую Ванесса подарила мне, купив на свои карманные деньги, прямо перед тем, как я прошел конкурс на пожарника. Я закончил курсы первым в выпуске. И знаю, что это отчасти благодаря ей. Благодаря ей.

Одна дома

Свободный день. Я одна дома. Свежие овощи и ломтик ветчины ждут меня на тарелке, но прежде чем сесть за стол, я, как всегда, иду за почтой, так что время от времени какой-нибудь журнал составляет мне компанию за едой.

«Дорогая Джульетта,

начну со своих новостей, потому что сегодня хочу разделить с вами одно замечательное событие. Я сделал сам первые шаги. Многообещающе, правда? И делая их, я немного думал о вас. О Ванессе и о вас. О двух людях, которые меня поддержали. И вот, я горд. Да, я горд, что у меня получилось.

Кинезиологи симпатичные и знающие, я быстро делаю успехи. Хотелось бы, чтоб еще быстрее, но у тела тоже есть свои пределы. Я так спешу вернуть себе прежнюю жизнь, сестренку, друзей, коллег, красную машину, от которой у меня все дрожало внутри. И у меня получится, знаете? Потому что однажды вы мне велели отказаться от роли жертвы, и я не забыл ваших слов…

С Ванессой все на удивление хорошо. Я думал, что после своего аборта она впадет в депрессию, но ничего подобного. У меня такое ощущение, что в ее жизни что-то происходит, но я не знаю, что именно. И даже не надеюсь, что она мне скажет. Мне приятно видеть ее такой. В конечном счете, она приспособилась к ситуации, как-то обустроилась у моего коллеги и его жены, и я ее вижу гораздо чаще, чем раньше. И ей тоже вы очень помогли, а я не знаю, как вас благодарить. После всего, что ей пришлось перенести за столь немногие годы жизни, ей повезло встретить человека благожелательного и мягкого.

Что я хотел бы знать о вас? Хмм… все! Но я не могу вам так сказать, вы испугаетесь и не станете мне отвечать. А мне действительно хочется, чтобы вы ответили. Тогда начнем с классических вопросов. Вы замужем? есть ли у вас дети? как вы проводите свободное время? ваши вкусы, ваши цели в жизни и ради чего вы встаете по утрам?

Надеюсь, что это не слишком.

Обнимаю вас (надеюсь, это тоже не слишком, по крайней мере на мой взгляд).

Ромео».

Какая прекрасная новость. Ромео заставил меня забыть о дурном настроении и задуматься о моем собственном статусе жертвы. В конце концов, я такая, какая есть. И ничего не могу поделать, если поправилась от гормонов. Я все-таки послежу за тем, чтобы не есть лишнего, но не делая из этого великую проблему. Это Лоран заставляет меня мучиться из-за нескольких лишних кило. Ведь, в сущности, с этим жировым слоем или без него, я остаюсь прежней, верно?

Глупая улыбка

«Дорогой Ромео,

на самом деле я не могу выложить о себе все в одном письме. Тридцать шесть лет жизни занимают не так мало места. Вот, вы уже знаете мой возраст. Я сказала себе, что так честнее, потому что я знаю ваш по вашей медицинской карте. Нет, я не замужем, потому что мой друг тянет с этим вопросом. Мы вместе уже несколько лет, но, на его взгляд, еще слишком рано. Нет, у меня нет детей, потому что с этим тянет уже природа. Все последние годы мы пытаемся обзавестись ребенком, но ничего не получается. Сейчас я прохожу курс медикаментозно обеспеченного зачатия. Возможно, вы заметили, что я располнела и глаза у меня по утрам иногда покрасневшие, потому что лечение довольно трудное. Но я не жалуюсь, вам пришлось куда хуже. Было бы неуместно с моей стороны плакаться на судьбу. У нас красивая квартира, мой друг занимается финансами, он руководитель отделения банка, хорошо зарабатывает. Он бы предпочел, чтобы я сидела дома, но мне не хочется бросать работу, потому что в основном ради нее я и встаю по утрам. Когда я возвращаюсь с дежурства, у меня ощущение, что я сделала нечто важное. Отсюда и желание встать на следующее утро.

Вы себя спрашиваете, как отблагодарить меня за то, что я сделала для вас и вашей сестры. Есть у меня одна мысль… Но ее не так просто будет осуществить. Хотя, я думаю, у вас получится.

Будьте счастливы!

Да, будьте счастливы, Ромео, и это станет самым прекрасным подарком, который вы можете мне сделать. Я видела вас на самом дне омута, и для меня будет огромной радостью знать, что вы вернулись на поверхность.

Что до Ванессы, если сейчас она кажется счастливой, значит в ее жизни происходит что-то хорошее. Может, все дело в том, что вы просто остались в живых?

А вы? Возможно, пришло время рассказать мне поподробнее о вашем семейном положении – брат и сестра одни в целом мире, ну или почти… Только если вам это не будет неприятно…

Обнимаю вас.

Джульетта.

P. S. Не забывайте о „трех хороших моментах дня…“»

Я сложил письмо и глупо улыбнулся.

Мне кажется, я влюблен. Но она тоже, и не в меня. Если ей хочется за него замуж, значит он ей дорог. Они стараются завести ребенка – высшее свидетельство крепости их пары. Что же делать? Я не сумею отбросить эти чувства, которые поднимаются во мне, как вода в колодце, долгое время остававшемся сухим. Ни за что на свете я не хотел бы, чтоб она была несчастна. А если я постараюсь встать между нею и ее другом, именно так и случится, ведь любит она его. Я разрываюсь между необходимостью отказаться от нее и страхом ее потерять. Но разве могут несколько писем поставить под удар отношения? Мы ничего плохого не делаем, просто хотим получше узнать друг друга. А вот в глубине моей души все усложняется: я влюбился в женщину, влюбленную в другого.

Должно быть, мне на роду написано: «Ты влюбишься в женщину, которая не сможет ответить тебе взаимностью, потому что она уже будет влюблена в другого, а значит ты будешь страдать, и так тебе и надо».

Вечный неудачник. Стоп. Хватит размышлять, пусть жизнь скажет свое слово. В конце концов, последнее слово все равно за ней. Так чего ломать голову?..

Подчиняюсь

Лоран ждет меня, сидя на диване. Я замечаю его, едва закрыв за собой дверь квартиры. Он разглядывает меня, не говоря ни слова, смотрит, как я кладу ключи и сумку, как снимаю туфли.

– Все хорошо, дорогая, день прошел нормально?

– Много работы, но да, все хорошо. А как у тебя?

– А вот из меня словно душу вынули. Но, может быть, ты объяснишь мне, зачем ты это сделала?

– Сделала что?

– Разбила мне сердце.

– Но что я сделала?

– Не изображай святую невинность, ты сама все отлично знаешь.

– Нет, не знаю.

– И к тому же ты выставляешь меня обманщиком.

– Лоран, объясни, почему ты мне все это говоришь.

Он всегда крутится вокруг да около, выжимая из меня какие-то признания, заставляя понять, что он страдает, причем по моей вине, но в данном случае я не понимаю, о чем речь. Он ничего не говорит и смотрит на меня грустными глазами, в которых мелькают вспышки ненависти. Впервые он смотрит на меня так, что кровь стынет. Кажется, я боюсь – боюсь его, его реакции, боюсь узнать, в чем он меня обвиняет.

И тогда он достает из-за спины письмо. Я тут же узнаю его. На марке большой цветок, как и на предыдущих письмах. Письмо распечатано. Он прочел его. Внезапно мне становится очень плохо, во мне борются смешанные чувства: ощущение, что меня предали, и сознание, что я сама виновата. Так вот что привело его в подобное состояние. Не знаю, что там, в этом письме. У меня нет впечатления, что я сделала что-то плохое, ответив своему пациенту.

– Это мне письмо?

– Ты мне отвратительна, когда продолжаешь изображать саму невинность.

– Я могу его прочесть?

– НЕТ!

Он ответил очень сухо. Обычно он всегда сохраняет спокойствие. На этот раз я почувствовала раздражение, и резкость его ответа заставила меня вздрогнуть. Я осознаю, что непременно хочу прочесть это письмо, оно же адресовано мне, и он не имеет никакого права его присваивать, а тем более не давать мне его читать.

– Нет, потому что я сам прочту его тебе. Хочешь?

– А у меня есть выбор?

– На самом деле нет. Садись!

Я подчиняюсь.

Он подчиняет…

«Моя дорогая Джульетта…»

– Ну вот. Все твои пациенты так тебе признательны? Что ты для них делаешь, если вы становитесь столь близки к моменту, когда их выписывают? Отсасываешь или что?

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Заранее знаю, что так и будет на протяжении всего письма, и он изваляет его в грязи, потопчет письмо, потопчет меня и меня изваляет в грязи. Я думаю о Ромео, которого он тоже изваляет в грязи и потопчет и который этого не заслужил.

«Ваши письма действуют на меня по-прежнему. Они дают мне желание идти вперед, выздоравливать, бороться, чтобы доказать, что вы были правы, жизнь того стоит. Как мужчина может заставлять вас ждать, пока он сделает вам предложение? Признаюсь, я не понимаю. Особенно вас. Вы мне кажетесь совершенно необыкновенной…»

– Ты ему выложила, что я не хочу на тебе жениться?

– Но это же прав…

– ЗАМОЛЧИ! Тебе доставляет удовольствие выставлять меня бессердечным палачом? Ты действительно так обо мне думаешь?

– …

– Я задал тебе вопрос.

– Нет. Но должна сказать, что…

– Замолчи. Я еще не закончил!

«Что до вашего желания иметь ребенка, оно исполнится, я уверен. Жизнь пошлет вам прелестного малыша, она никогда не ошибается, даже если идет иногда сложным путем».

– Ты ему заодно рассказала и о том, что мы прибегли к искусственному оплодотворению? Ты расписала ему, как я вынужден дрочить один в какой-то комнатушке перед белой стеной только потому, что нутро у тебя устроено наперекосяк? Ты ему это сказала? Нет, конечно. Может, ты ему еще и намекнула, что это я не способен…

– Нет, уверяю тебя.

– А я даже верить тебе больше не могу.

«Я внезапно осознал, как тяжело, наверно, вам было сопровождать мою сестру на аборт. Вы боретесь, чтобы завести ребенка, а она как ни в чем не бывало просит вас помочь изгнать ее собственного из утробы. Мне очень жаль. Вы не должны были предлагать, мы бы нашли другой выход».

– Что это за история с абортом?

– …

– ЧТО ЭТО ЗА ИСТОРИЯ С АБОРТОМ?

– Его младшая четырнадцатилетняя сестра забеременела. Он не мог ее сопровождать, и я это сделала как доверенное лицо.

– Забеременела в четырнадцать лет? Она просто дрянь, эта его сестрица! Ты переписываешься с братом маленькой дряни?

– Хватит, Лоран.

– Да, уже хватит, не волнуйся. Кстати, дальше он рассказывает тебе свою историю, и это настолько неинтересно, что я даже не дочитал до конца. Кроме как что он тебя «обнимает». Все остальное он с тобой тоже проделывает?

– Нет.

– Что ж, слушай хорошенько, Джульетта. Ты возьмешь листок бумаги и ручку и скажешь ему, что не стоит больше тебе писать, потому что твой муж, то есть, извини, твой друг, этим недоволен и может принять принудительные меры, если это будет продолжаться.

– Но мы же не делали ничего плохого…

– Ты предаешь меня, ты всаживаешь мне нож в спину, а кроме этого ничего плохого не делаешь. Я даже начинаю задумываться, хочу ли я от тебя ребенка. И кончай хныкать, как девчонка. Этой ночью поспишь на диване, я не желаю тебя видеть.

И он удаляется, бросив на меня угрожающий взгляд. Я в отчаянии. Он поймал меня в ловушку своим ультиматумом. Я не чувствую в себе смелости написать Ромео подобное письмо. Но выбора у меня нет. Иначе я потеряю Лорана и разобью ему сердце.

И все же мне необходимо дочитать до конца последнее письмо Ромео – именно потому, что оно станет последним.

«Наша история может показаться странной, и в то же время я быстро осознал, что не мы одни попали в подобную ситуацию. Наша мать была женщиной слабой и хрупкой. Подростком она свернула не на ту дорожку и глубоко погрязла в трясине – табак, алкоголь, наркотики. Ее дружок того времени был из местных наркоманов. Она забеременела, как и следовало ожидать. И все же ей удалось позаботиться обо мне после того, как ее поместили в реабилитационный центр, а потом включили в специальную программу избавления от наркозависимости. Но когда ушел отец, она покатилась по наклонной плоскости. Мне было десять лет. Она снова связалась с дурной компанией, от которой благодаря программе ей удавалось держаться подальше. Новый приятель – новый наркотик, на этот раз алкоголь. Родилась Ванесса. Когда ее отец бывал более-менее трезвым, наша жизнь становилась почти нормальной, пусть даже мама оставалась очень нестабильной и по-прежнему крайне зависимой от своих пристрастий. Случалось, я подолгу не мог ее добудиться, когда начинал тревожиться от того, что она слишком долго лежала неподвижно. Такие вещи не проходят бесследно для ребенка. Я очень быстро научился все делать сам – и ходить в школу, и заходить в магазин на обратной дороге, и готовить довольно приличную еду. Но Ванесса много плакала. В первый раз я увидел, как отчим трясет ее, чтобы она замолчала, когда мне было одиннадцать с половиной, я был в шестом классе, и у меня была голова взрослого на плечах ребенка. Я понимал, что происходит. Я знал, что если вмешаюсь, он размажет меня по стенке. Неудачное падение – и меня здесь больше не будет, чтобы защитить сестренку. Поэтому во второй раз я заснял его видеокамерой, которую выиграл в школьной лотерее, и пошел в Комитет по образованию. Я сказал там, что они должны меня выслушать, потому что это серьезно, а я люблю сестренку. Когда в Комитете увидели видео, все покатилось очень быстро. Нас отправили сначала в приют, а потом в приемную семью. Первое время мы были вместе, а дальше нас разделили, и мои последние годы в коллеже я жил в интернате. И оставался там, когда поступил в лицей. Ванесса слишком быстро повзрослела. Она не знала, что такое беззаботность нормальной маленькой девочки. Ей пришлось сменить несколько приемных семей. В пять лет она уже дважды сбегала со своим маленьким чемоданчиком. Разумеется, ее быстро ловили. Я-то знал, чего хочу, еще с того момента, когда нас отправили в приют. Пожарная часть была напротив, и я наблюдал за ними из наших окон. И поговорил с одним из них. Я решил, что стану профессиональным пожарным. Как только смог, я поступил в добровольную дружину юных пожарных – то есть еще в коллеже, и вкалывал не за страх, а за совесть.

Вкалывать у пожарных означало, что иногда я плакал от боли в мышцах, но зато я стал достаточно силен, чтобы в пятнадцать лет выглядеть на все восемнадцать. А такое раннее начало позволило мне набраться опыта и легко пройти конкурс.

Вкалывать в коллеже означало получить аттестат, потом степень бакалавра и успешно выдержать экзамен на профессионального пожарного. Потому что в голове у меня была одна мысль, когда я все это делал, всего одна: стать законным опекуном сестренки и забрать ее к себе. Когда у нас будет свой дом, она больше не сбежит. А для этого нужно было дождаться совершеннолетия и получить работу. Бумаги я начал готовить заранее с помощью социального работника, чудесной женщины, которая в отчаянии наблюдала, как Ванесса все больше озлобляется с каждой новой приемной семьей. Вот поэтому, едва мне исполнилось восемнадцать, я прошел конкурс, получил работу и сестренку. Все стало на свои места: я нашел небольшую квартирку недалеко от казармы, а соседка согласилась присматривать за Ванессой, пока я буду на службе.

Вот, теперь вы знаете мою историю. Что до дальнейшего – можно сказать, я делаю, что могу. Но, похоже, у меня не все получается. Во всяком случае, с противозачаточными я дал маху. Ванесса действительно слишком быстро выросла – для меня.

Вот, на этом я остановлюсь, рука ужасно болит, она отвыкла так долго писать.

Обнимаю вас.

До очень скорого свидания,

Ромео».

Так вот ради чего он так отчаянно боролся после приключившегося с ним несчастья, по-другому он не мог. Иначе он бы проиграл бой, который вел годами, чтобы быть рядом с Ванессой. Теперь я его понимаю. Я его понимаю и хотела бы помочь. Но это стало невозможным.

Я пишу это письмо. Душа разорвана надвое, а сердце – на тысячу кусков.

Чуть позже в ночи я просыпаюсь, почувствовав, как чужая рука скользит у меня между ногами. Я понимаю, зачем он пришел. И даже не пытаюсь сопротивляться – после всего, что произошло вечером, это изначально бесполезно. Я распластываюсь, как морская звезда, глядя в пустоту и позволяя ему взять меня – холодно, без всякой нежности. Длится это недолго, но причиняет боль, такую боль. Он немедленно отправляется обратно в нашу постель, а я остаюсь, съежившись на диване и думая о наполненных лаской словах Ромео и о письме, которое собираюсь завтра бросить в почтовый ящик.

Дорогой Ты,

я чуть не потеряла сознание. Плевать, он бы меня реанимировал. Мы пошли выпить кофе. Ну вообще-то, я взяла коку, не люблю кофе, он слишком горький. Мы проговорили много часов. Так мне кажется. Ладно, может, всего час, но время пролетело слишком быстро. Он хочет, чтобы мы снова увиделись. А когда мы расставались, он поцеловал меня в щеку, слишком близко к губам, чтобы это было случайно.

Он сказал, что я очень красивая. Я была почти с него ростом в туфлях на высоком каблуке, которые Шарлотта стянула у матери. Я тренировалась накануне весь вечер, чтобы никто не понял, что я не умею на них ходить. И никаких войлочных тапочек. Соланж пришла сказать, чтобы я прекратила это цоканье по паркету. Но я не открыла ей дверь. Она действует мне на нервы. Целыми днями шпыняет мужа, а он на редкость славный мужик. Просто сучка недотраханная, ну, я вовсе не хочу обижать Кристиана. Это она сама не умеет ни от чего кайф ловить, даже от собственного зада, потому и такая скукоженная.

А потом, всего через четверть часа после того, как мы расстались, он прислал мне эсэмэс. Правда, я ему уже три послала, но он мог бы и не ответить. Он уже соскучился.

Если б Ты знал, как я счастлива, если б Ты знал!

Вдребезги

Джульетта, или путь от улыбки к отчаянию. Нет, нет, никакого отчаяния. Запрещено. Ее бы это разочаровало. Я больше не позволю себе упасть, даже если сердце разбито вдребезги.

А мое сердце действительно разлетелось вдребезги.

«Дорогой Ромео,

мне очень грустно писать вам это письмо, но выбора у меня нет. Муж прочитал ваше предыдущее послание. Он не должен был, но прочитал. Он очень тяжело воспринял тот факт, что я поддерживаю переписку с бывшим пациентом, что я рассказала вам о нашей с ним жизни, о наших проблемах с ребенком. Он действительно очень рассердился и сказал, что я должна выбирать между вами и им. Вы, конечно же, понимаете, что я не могу оставить его. Мы с вами едва знакомы, а с ним мы живем вместе уже довольно давно, у нас общие планы. Мне бы так хотелось и дальше получать от вас весточки, но…

Я пишу вам и плачу, потому что привязалась к вам, к Ванессе, и у меня сердце разрывается от того, что приходится ставить точку.

Надеюсь, вы не рассердитесь на меня. То немногое, что я о вас знаю, позволяет мне думать, что вы поймете, почему наши дороги должны разойтись.

Позаботьтесь хорошенько о себе, Ромео, будьте счастливы и присмотрите за сестренкой, вы правы, она все еще очень нуждается в вас.

В жизни не всегда бывает выбор. У меня его нет.

Я вас очень крепко обнимаю,

Джульетта».

Такое ощущение, что мир рушится. Я падаю на кровать, уставив глаза в потолок – безнадежно белый. А я-то ломал голову, как мне надо действовать, чтобы не причинить ей вреда, и вот она дала ответ. Скорее, ее муж.

Джульетта сделала свой выбор, и он достоин уважения, разумеется. Я тоже плачу. Пусть печаль возьмет свое, но я не отступлю, я буду бороться, чтобы снова стать пожарным. Ни за что в мире я не отступлю. Ради Ванессы, которая рядом, и ради медсестры, спасшей мне жизнь – там, вдали, вместе с моим сердцем…

Русский миллиардер

Послание Гийома на автоответчике меня удивило. Он звонит мне иногда в нерабочее время – узнать, как у меня дела или же когда нам предстоит совместное дежурство – спросить, чего бы мне хотелось погрызть. Но позавчера его голос звучал взволнованно, ему необходимо меня увидеть и кое-что рассказать, это важно, по его словам, ему, кроме меня, не с кем поделиться, потому что он никому не доверяет.

Какая честь!

Разумеется, я согласилась пообедать с ним после смены.

Когда я захожу в ресторан, он уже сидит в глубине зала и машет рукой, потом встает и идет мне навстречу. Гийом, который выше меня на голову, вдвое шире и больше на четыре размера, ласково целует меня, обеими руками сжимая мои плечи и крепко их растирая, одновременно осведомляясь, как у меня дела. У меня остается приятное ощущение, что он почувствовал, как мне хочется, чтобы меня согрели. Как он узнал, что мне холодно? Это от воспоминания о ледяном взгляде Лорана.

Несколько секунд мы разглядываем меню и в результате заказываем дежурное блюдо, так проще.

– Ну, рассказывай все!

– Все?

– Все! Учитывая, как ты был взволнован, когда звонил, и состояние твоей салфетки на столе, которую ты наверняка все время теребил, настолько она измята, думаю, тебе есть что рассказать.

– Я пропал.

– Пропал… пропал… ты вроде бы нашелся, а?

– Не шути, Джульетта, мне и так трудно объяснить.

– Я пытаюсь разрядить атмосферу… Сердце шалит?

– Сердце вытворяет черт-те что и не желает меня слушаться.

– Рассказывай!

– …

– Сам все выложишь или мне придется вытягивать из тебя силком?

– …

– Ты влюбился в жену русского миллиардера и теперь не знаешь, каким способом они с тобой покончат? Ванна с кислотой или пуля в затылок. Лично я предпочитаю пулю в затылок, это грубовато, но, по крайней мере, не так долго мучаешься.

– Джульетта!

– Да рассказывай наконец!

– Ладно, мне кажется, я влюблен. Но все очень сложно.

– А?

– …

– Не тяни резину! Ей восемьдесят пять лет, ты упомянут в завещании, и теперь ее дети с внуками недобро на тебя поглядывают после многолетнего ожидания наследства, которое позволит построить бассейн и сменить машину? Так вот из-за чего ты мне тогда толковал о разнице в возрасте, которая не помеха для любящей пары?

– Ну да, речь именно о разнице в возрасте, но в другую сторону.

– Только не говори, что влюбился в малолетку.

– …

– Сколько ей?

– Плевать на возраст.

– Хм, не совсем, особенно с точки зрения закона… так сколько ей?

– Почти пятнадцать…

– Гийом, завяжи с ней немедленно, у тебя будут серьезные проблемы, серьезней просто некуда. Тебе тюрьма светит, ты хоть в курсе?

– Не могу. Я никогда ничего подобного не чувствовал.

– Ничего не хочу знать, ты должен ее забыть, и точка.

– Невозможно.

– Где ты откопал эту девчонку?

– …

– Колись!

– …

– На ярмарке? В бассейне? В кино?

– В реанимации.

– В реанимации? Но ты же во взрослом отделении.

И тут по его взгляду, молящему о сочувствии и снисхождении, я буквально в несколько секунд понимаю, о ком идет речь. Следующие несколько секунд позволяют мне прокрутить назад часть фильма, заново взглянуть на события и по-новому их понять. Понять, что могло произойти. Просто понять.

– Ванесса?

– …

– Гийом, эта девчонка создана не для тебя.

– А кто создан для меня? И для кого она создана? И что это вообще за разговоры о том, что кто-то создан для одного и не создан для другого?

– Эта девочка неуравновешенна.

– Именно.

– Значит, ты любишь ее не за то, чем она является, а за то, что можешь ей дать? Спасатель хренов!

– Я люблю ее за то, чем она является. За ее дерзость, ее уязвимость. Этот ее панцирь, в который она влезает, чтобы показать, какая она сильная, а под ним – маленькая черепашка, которая съеживается, стоит ее тронуть. Вульгарность, которую она гордо выставляет напоказ. И острый ум, который за ней скрывается. Она пытается избавиться от своего детства, как трясут пальцем, чтобы отклеить пластырь. Безуспешно. У нее полно юношеских недостатков и несомненных достоинств, которые к ним прилагаются. Она цельная и искренняя, с твердыми представлениями о том, что в жизни важно, но при этом наивно позволяет впутать себя в истории, которые еще больше выбивают ее из колеи.

– И ты тоже позволяешь впутать себя в историю, которая выбьет тебя из колеи.

– Знаешь, мы много говорили. Это не случайная придурь. Я чувствую, что люблю ее, и ничего не могу поделать. И это не роковая любовь с первого взгляда, меня привлекают вовсе не прелести Лолиты. К тому же она совсем на нее не похожа. Это подступало мягко, но уверенно, как данность. Я не могу ничего себе объяснить. Но разве любовь можно объяснить? Ты чувствуешь, не размышляя.

– Можно чувствовать и размышлять, потому что размышление позволяет увидеть опасность. Ладно, есть хоть один положительный момент: с ее противозачаточным имплантатом ты не рискуешь сделать ей ребенка, если только ты с ней спишь. Иначе ты бы оказался в полном дерьме. Говоря это, я даже не осмеливаюсь вообразить…

– Она уже спала с другими мальчиками. Ей четырнадцать с небольшим, но она легко сойдет за восемнадцатилетнюю. Это не малявка из начальной школы.

– Прежде чем отказываться от презервативов, спроси у нее про контрольные тесты, которые гинеколог велел ей сделать, когда вшивала тот самый Норплант.

– Хорошо, мамочка.

– Не смейся, мне трудно говорить тебе все это, когда хочется заорать, чтобы ты БЕЖАЛ ВО ВСЕ ЛОПАТКИ, ПОКА ЖИЗНЬ ТЕБЯ НЕ ДОГНАЛА и не заставила заплатить за все твои грехи.

– Хорошо, сестра моя!

– И все же ты меня насмешил. Ты, который мозги мне проел, убеждая не привязываться к пациентам, – а сам влюбляешься в их младших сестриц. Ты прав, это совсем другое дело.

– Всякий может ошибиться.

– Думаю, что бы я тебе ни сказала, это ничего не изменит…

– И правильно думаешь, но мне нужно было с кем-то поделиться.

– Ну тогда я могу поделиться своими проблемами…

И я излагаю во всех подробностях мои эпистолярные отношения с Ромео и то, как грубо это оборвалось и как сердце у меня разрывается при мысли, что я больше не буду получать от него известий, на что Гийом замечает, что жизнь в конечном счете неплохо устроена, потому что известия я смогу получать благодаря ему, раз Ванесса будет с ним делиться.

Да уж, жизнь неплохо устроена…

Перед тем как расстаться, мы надолго застываем обнявшись. Оба мы ищем утешения друг в друге. Сам разговор стал поддержкой, прикосновение – тоже. Знаю, что вряд ли в его глазах выгляжу сестрой милосердия, как он в шутку меня называл, но не исключено, что отчасти играю роль старшей сестры, к которой прибегают в тяжелые минуты.

Вечером я звоню маме. Выйдя на пенсию, родители уехали жить на юг Франции, надеясь, что там их ждут счастливые денечки. Отец довольно холодный человек, но он любит меня, как мне кажется. Мать более открытая и ласковая, но не всегда меня понимает. Им очень нравится Лоран, и они не устают повторять, что он идеальный зять: такой обходительный и с прекрасным положением, которое обеспечит мне безоблачное будущее.

Каждый год они на три месяца отправляются в Таиланд – чтобы развеяться и ради крупицы экзотики. Они собираются уехать через неделю.

– Мама?

– Здравствуй, Джульетта, как ты там?

– Нормально. Немного трудно. Курсы таблеток и уколов, а еще работа, и надо подменять коллег, ритм просто невероятный.

– Такова жизнь. Мы тоже работали, как безумные; зато потом поживешь в свое удовольствие.

– Как папа?

– Хорошо. Организует нашу поездку. Мы поедем в места, где еще не бывали.

– Отлично.

– А Лоран, как у него дела?

– Нормально.

– И все?

– Он меня пугает, мама.

– Как так, «пугает»?

– Мы недавно поссорились, и его взгляд меня напугал.

– А из-за чего поссорились?

– Он нашел письмо, которое мне прислал один пациент. Мы иногда переписывались, потому что я помогла ему оправиться и он хотел познакомиться поближе.

– И ты удивляешься, что Лоран плохо отреагировал? Ты не должна так поступать, дорогая. После всего, что он для тебя делает. Огради его от подобных вещей.

– Я ничего плохого не сделала.

– Как он может быть в этом уверен? Ты же хорошо знаешь, что он не любит, когда ты поддерживаешь отношения с другими мужчинами.

– Но у меня ничего не было с этим пациентом.

– Вы друг другу писали.

– Ну и что?

– А то, что я его понимаю.

– И ты понимаешь также, что он иногда не спрашивает моего согласия, чтобы заняться любовью, даже когда мне этого не хочется?

– Это называется супружеским долгом. Мне тоже иногда приходилось немного себя заставлять, но ты же знаешь, что им это нужно. У твоего друга много работы, он в постоянном стрессе, конечно, он должен немного расслабляться.

– Как скажешь… Ладно, мне пора уходить. Целую тебя.

Я повесила трубку в твердой уверенности, что мать никогда не поймет, что я чувствую. Она с большим уважением относится к Лорану и даже слышать не желает, что он способен на что-то неподобающее. А если я поговорю с Малу, она мне скажет нечто прямо противоположное. Она из зазеркалья. Что до Гийома, то он сейчас совсем не в себе. Вот бы поговорить обо всем с Ромео. Ему вроде бы нравилось меня слушать.

Ничего не поделаешь.

Такова жизнь.

Павлов и Марсия

Этим вечером Кристиан весь на нервах. Накопившаяся усталость после двух сложных пожаров за последние недели, молодое пополнение в казарме, которое нужно всему учить, и плечо у него ноет слишком часто. Он выпил стаканчик виски. Потом второй, иногда это помогает унять боль в плече. Потом третий, иногда это помогает унять все остальное.

Соланж уже легла, читает. Ее лицо блестит от ночного крема. Он подходит к ней и начинает целовать. Она отталкивает его, замечая, что он не побрился. Он снова отправляется в ванную, тщательно бреется, движимый надеждой, потом возвращается в спальню в почти игривом расположении духа. Свет погашен. Может, сюрприз? Он забирается под простыни и начинает ласкать жену, которая отталкивает его руку, ворча, что устала.

Дохлое дело. Он это знает. Уже два года, как дохлое. Вот только лев в клетке, который мечется все это время у него внутри, вполне живой.

Кристиан встает и решает принять четвертый стаканчик виски, на этот раз чтобы заглушить иную боль. Боль в сердце, боль супружества, боль его агонизирующей сексуальности. Плечо по сравнению с этим просто пустяк. В комнате Ванессы еще горит свет. Он деликатно стучит, прежде чем войти. Она сидит за маленьким столиком и пишет в тетради. И ни в коем случае не хочет, чтобы он видел, что именно она пишет. А потому встает прямо перед ним, выпрямившись, как столбик. Кристиан поднимает обе руки и кладет их на ее вызывающие груди, надменно и свободно приподнимающие майку с изображением Снупи.

– ЭЙ, УБЕРИ ОТ МЕНЯ СВОИ ГРЯЗНЫЕ ЛАПЫ! Сдурел, что ли? Хочешь, чтобы я позвонила копам? Совсем с ума сошел! – кричит она, скорее в ярости, чем в страхе.

Кристиан смотрит на нее какое-то мгновение, чуть ли не ужаснувшись ее бешеной реакции, его сознание получает здоровенную оплеуху, и он тяжело опускается на ее кровать. Секунду он сидит молча, а потом начинает рыдать, как ребенок. Пьяные слезы.

Удивленная Ванесса смотрит на него, не очень понимая, что теперь делать. Амбал может сколько угодно оставаться амбалом, но когда он плачет, то становится совершенно беззащитным. В конце концов девушка садится рядом и кладет руку ему на предплечье. Не более того. Кто его знает.

– Прости, Ванесса. Я ни в коем случае не должен был. Я просто жирный козел.

– Ну, не такой уж и жирный… Вы скорее мускулистый.

– Я мускулистый козел, так?

– Ага!

– Я с ума схожу, вот уже два года Соланж не позволяет прикоснуться к себе…

– ДВА ГОДА? Но как такое возможно?

– Не знаю, почему. Она вечно находит предлоги.

– Она все еще вас любит?

– Есть с чего засомневаться, верно?

– А вы не замечали, как она с вами разговаривает? «Убери свои башмаки!.. Ты что, хлеба не купил?.. Сколько раз тебе повторять, что ножи в посудомойку надо класть вот так?» Она не говорит, а тявкает.

– Ты так думаешь?

– Да уж, я так думаю. На вашем месте я бы и двух дней не продержалась. Она вас не стоит, эта Соланж. Вы как большой мягкий мишка, а она щетинистая, как метелка.

– Эй, ты слишком уж сурова.

– Я просто говорю, что думаю. Я же целыми днями с вами, и с самого начала спрашиваю себя, как вам удается такое терпеть. Я – дело другое. Во-первых, у меня нет выбора. И потом, я знаю, что скоро уйду, а значит все эти войлочные тапки, паркеты, ножи лезвием кверху в посудомойке, башмаки в шкафчике… – мне на это плевать, а ведь со мной она так не разговаривает, как с вами, и знаете почему?

– Нет, а почему?

– Потому что в первый же раз, когда она заговорила со мной, как с собакой, я ей сказала, что этот раз последний, так как я не собака.

– И этого было достаточно?

– Вроде да. Но для вас слишком поздно, если так идет уже тридцать лет, то выработался рефлекс, точно как у собаки этого, Попова, кажется, или что-то похожее.

– Павлова?

– Ну да, точно. Только собака здесь – вы.

– И что я могу поделать?

– Ну, тут уж… Кроме как укусить, мне ничего в голову не идет. Признаю, решения у меня нет. Вы слишком много от меня хотите, мне всего четырнадцать и у меня другие заморочки, с которыми нужно разбираться, кроме проблем старой супружеской пары. Но в любом случае вы такого не заслужили!

– Может, ты и права.

– И держите свои руки от меня подальше!

– Прости, малышка, скверная полоса, я ни в коем случае не должен был, прости.

– Ладно, на этот раз прощается. Ну же, не сидите с таким видом, будто вы с Марсии упали.

– С Марса, Ванесса!

– Чего с Марса?

– Упасть можно с Марса.

– Правда? Вы уверены?

– Павлов и Марс. Марс – планета такая, а не имя.

– Ладно, не падайте с Марса. Мне прям больно на вас смотреть, когда вы такой. Вы же симпатичный, вот и найдите себе маленькую симпатюшку, только все же постарше меня, идет? Знаете, от формы пожарного девчонки падают, как мухи, так пользуйтесь, хоть развеетесь немного. Жизнь, она же может кончиться со дня на день. Посмотрите на Ромео, он чуть не умер. И вы тоже можете умереть завтра, а вы два года как не кувыркались? Кроме как в люльке на этой вашей лестнице!

– Соланж мне такого не простит.

– А ей знать не обязательно!

– И все же!

– Что «и все же»? Это просто жизнь, разве нет?

– Да.

– А еще того лучше, постарайтесь найти какую-нибудь Марсию и падайте с нее сколько влезет, а я окажусь права.

Кристиан вернулся в спальню, но сон долго не шел. Вместо сна вернулся не дающий покоя вопрос. Надо понять, начиная с какого момента все покатилось в тартарары. Почему сегодня он вынужден признать, что все полностью выгорело, и ему даже не удалось вынести хоть какую-нибудь утварь. Что он сделал не так, чтобы ситуация стала настолько паршивой? И можно ли еще что-то поправить? На этот счет у него возникают серьезные сомнения, и это пугает, потому что где ж тогда выход? Девчонка, едва не потерявшая брата, только что врезала ему линейкой по пальцам, чтобы заставить радоваться жизни.

И не откладывая!

Воистину так.

Принято к сведению.

«Маленькая симпатюшка по имени Марсия». Неизвестно, что получится, но он, по крайней мере, попробует.

Следующая жизнь

Мари-Луиза и Жан сидят бок о бок на крошечном балконе в доме престарелых. Два стула и маленький столик – больше сюда ничего не влезет. Они нежатся в лучах солнца, падающих на их кожу, морщинистую, как песчаная дюна, обдуваемая постоянными ветрами. Они просто держатся за руки.

– Я беспокоюсь за внучку, Жан.

– Почему?

– Потому что она не приехала в субботу на нашу встречу в кондитерской. Она всегда приезжает. У нее грустный вид, и мне это совсем не нравится.

– Вернее, тебе не нравится ее сожитель, так ведь?

– Да, не очень. Он плохо с ней обращается. И со мной тоже, но мне плевать.

– А что говорят ее родители?

– Что он очарователен. Он умело ведет игру. Но когда Джульетта рассказывает мне, что ей приходится терпеть дома, я понимаю, что она угодила в пасть к волку, а я ничего не могу поделать.

– Ты не можешь увести ее оттуда силком, она должна сама все осознать.

– Знаю. Но мне потребовалось пятьдесят лет, чтобы все осмыслить, поэтому я и говорю себе, что лучше б ей поторопиться, чтоб у нее еще остались время и силы на новую жизнь.

– Однако ты сама знаешь, что так нельзя. Нас всех иногда заносит, но каждому приходится самому решать свои проблемы. Иначе ничего не получится.

– Знаю, но это так несправедливо.

– Такова жизнь. И она, возможно, подскажет ей выход.

– А тем временем я боюсь ее потерять.

– Она знает, что ты рядом…

– А я счастлива, что рядом со мной ты…

– Все приходит вовремя к тем, кто умеет ждать.

– Ну, знаешь, ждать целую жизнь…

– Наверстаешь в следующей, используя весь опыт, накопленный в этой.

– А ты тоже там будешь, в моей следующей жизни?

– Конечно!

Некоторые симптомы, которые тоже начинают проявляться

«Дорогая Джульетта,

не волнуйтесь, это будет последнее письмо, но я не мог оставить ваше без ответа, вот почему я пишу на адрес больницы, надеясь, что вы все-таки его получите.

Не отвечайте, я этого не жду. Мне просто очень нужно, чтобы вы знали: конечно, мне невероятно грустно, что наша переписка так резко оборвалась, но я выкарабкаюсь – ради Ванессы, ради вас, – и даже если у вас не будет никаких вестей, знайте, что можете мной гордиться, что не зря вы меня обнимали, когда мне это было необходимо, и не зря вы меня встряхнули, когда я готов был опустить руки.

А еще знайте: что бы ни случилось в вашей жизни, даже если мы не сможем общаться долгие годы, для вас я всегда буду рядом. У меня нечто вроде долга по отношению к вам, и просто быть счастливым, на мой взгляд, недостаточно, чтобы этот долг покрыть. Вы знаете, где я.

Я там буду.

Обнимаю вас очень крепко.

Позаботьтесь о себе, Джульетта, и я вам желаю обрести однажды ребенка, которого вы так ждете,

Ромео.

P. S. Думаю, Ванесса влюблена. Все симптомы налицо. Я счастлив за нее. У меня тоже некоторые симптомы начали проявляться…»

Три года спустя

Слишком много дождя

А ведь я считала, что уже несколько месяцев в безопасности.

Если хорошенько подумать, в первый раз я действительно испугалась его, когда он прочел письмо Ромео. Этот непередаваемый отблеск во взгляде, который отражает абсолютное всемогущество и заставляет тебя ощутить, что ты ничтожнее, чем горстка пыли. В тот момент я для него была просто ничем. Обычной вещью, которую он заказал и которой может пользоваться для своих животных потребностей. Мне кажется, именно с того дня ситуация покатилась под откос.

На протяжении недель и месяцев я не видела дальше собственного носа, полностью поглощенная лечением и своим желанием родить ребенка, и на многое безропотно соглашалась. Сопротивляться я пробовала, только когда он делал мне больно или требовал таких сексуальных отношений, которые вызывали у меня отвращение. Но я только пробовала, и быстро выяснялось, что напрасно. И в конце концов я смирилась. Или так, или остаться одной, а значит никакого зачатия, никакого ребенка. Когда он грубо брал меня, я думала о ребенке, который так мне нужен, и мои мучения будто подергивались мягкой дымкой.

Уже несколько месяцев я уверяла себя, что в безопасности, потому что ребенок, которого я ношу в своей утробе, должен послужить надежной преградой его жестокости. В конце концов, Лоран тоже его хотел. Ну, я так думаю. Хотя последние недели он говорит о нем как о сопернике. И я еще больше боюсь его.

Когда я увидела, как он заходит в спальню, где я отдыхала, вытянувшись на кровати и вышивая крестиком слюнявчик, то сразу заметила тот же неописуемый отблеск всемогущества. Но сегодня к нему добавилось еще нечто вроде решимости, более мощной, чем все преграды, которые мне удалось возвести благодаря своей беременности, чтобы защититься от него.

Я мгновенно поняла, что безопасности для меня больше не существует. Но я твердо решила сопротивляться.

– Ты по-прежнему не желаешь ничем заняться?

– Нет.

– Тебе и впрямь на меня плевать!

– Я устала.

– Ты целый день сидишь дома и смеешь говорить, что устала.

Продолжая говорить, он медленно приближается ко мне, как убийца из вестерна, который позволяет себе потянуть время, прежде чем прикончить другого ковбоя, потому что судьба того все равно уже решена.

– Ты прекрасно знаешь, почему.

– И то верно, столько месяцев таскать такую тушу. Тут и корова устанет.

– Я делаю, что могу.

– Ты делаешь, что хочешь, это да. Но я же имею право трахаться, верно? А? Ты просто придумываешь медицинские предлоги, чтобы избегать меня.

– …

– Это чтобы избегать меня? Отвечай!

Преграды рушатся одна за другой, я чувствую, как зверь продвигается вперед. Мне страшно. Хочется позвать на помощь, но кого? И как? Я как газель, которую сейчас сожрет лев. Думаю о Малу, о родителях, о друзьях детства, которых любила и потеряла, думаю о Гийоме и коллегах, которых мне так не хватает, думаю о Ромео и его последнем письме, где он сказал, что в любой момент готов прийти на помощь. Я мечтаю, чтобы он сейчас зашел в комнату, да, прямо сейчас, и вмешался, и стал моей защитой, и выплатил свой долг. Но он не зайдет, потому что я одна. Одна в мире, вместе с этим ребенком, в этой комнате, где, судя по ненависти в глазах его производителя, я знаю, что меня ждет. Я прикрываю руками живот. Прячься, малыш, прячься, я защищу тебя. До самого конца. До конца чего, я не знаю, но до самого конца.

– Отвечай! – повторяет он, сжимая зубы.

Если я отвечу «нет», он назовет меня лгуньей и разозлится. Если я отвечу «да», будет еще хуже. Газель, прижатая к скале, которой некуда больше бежать. У меня прерывается дыхание и сердце рвется из груди. Я укололась иголкой из вышивки, которую он схватил и бросил в другой угол комнаты.

– Сама напросилась!

Я пытаюсь встать и уйти, но он хватает меня за ногу, и я падаю ничком, прямо на живот. Он берет меня за щиколотки и тащит к кровати. Я думаю только о своем животе. О животе, которому больно. Что со мной – неважно, я поневоле смирилась. Но только не живот, который трется о твердый пол спальни…

Он поднимает меня за волосы и бросает на кровать. Я отбиваюсь, когда он начинает сдирать с меня одежду, и он дает мне пощечину. Ощущение ожога на щеке застает меня врасплох, но я снова обретаю силы, чтобы сопротивляться, когда он пытается раздвинуть мне ляжки. Раздраженный, он бьет меня еще сильнее. Кажется, это был удар кулаком в висок. Боль затопляет весь череп. На поврежденном виске пульсирует артерия. Когда я прихожу в себя, я уже знаю, что он победил. Он крепко держит меня за запястья. Все кончено, бесполезно и дальше пытаться сопротивляться, я должна сберечь ребенка, а значит пусть делает со мной, что хочет. Он лежит всем телом на одном моем бедре, чтобы я не могла двинуться, отодвигает другое и грубо просовывает два пальца в мою вагину. Резко движет пальцами туда-обратно, как будто отыгрываясь за все недели без секса. И говорит мне, что это ребенок встал между нами, что его не должно вообще быть, потому что он все портит. Что я думаю только о своем животе и совсем не думаю о нем. Я чувствую, как его ногти оставляют борозды на нежной слизистой оболочке.

– Не хочешь ничего сказать? Наконец-то тебе понравилось? Да? Тебе это нравится? Ты больше не сопротивляешься? Тебе это нравится?

– Прекрати! – говорю я неуверенно, потому что знаю, что он ни за что сейчас не прекратит.

– Нет, прекращать я не буду, и знаешь почему? Потому что я с тобой еще не закончил.

Он вытащил пальцы, дав моим внутренностям секунду передышки. Я вижу, как он расстегивает брюки, злится, потому что может действовать только одной рукой, сильнее сжимает мои запястья, чтобы дать понять, насколько бессмысленна любая надежда убежать. Его напряженный член входит меня, чудовищно раздирая. Сухая слизистая болезненно сопротивляется. Я ненавижу его едкий запах, прерывистое зловонное дыхание, я ненавижу это тело, лежащее на моем, которое давит на мою затвердевшую матку. Матку, которая сжимается, словно образуя панцирь, чтобы защитить крошечное существо, наверняка такое же испуганное, как я.

– А это еще что такое?

Он ощупывает мой живот, который, как кажется, мешает его движениям. Бьет по нему один раз, потом другой.

– ПРЕКРАТИ-И-И-И!

Я ору от ярости.

Только не ребенка. Пусть делает со мной, что хочет, бьет, трахает, как он говорит, рвет на части, уничтожает, но только не моего ребенка. Не его.

– Что? Тебе страшно? Уймись, дети живучие, у него крепкая голова. Знаешь, откуда она будет вылезать, эта крепкая голова? А?

Он еще не успел договорить вопроса, как я почувствовала его пальцы в моем влагалище. Боль ужасная, как будто моя изодранная плоть воспламенилась. Я снова ору.

– Так ты будешь знать, что тебя ждет через несколько месяцев. Ему ж надо будет вылезать. Ты и тогда будешь мычать, как телящаяся корова?

– Прекрати-и-и-и!

Я плачу в голос, умоляя его.

– А знаешь, ведь некоторым женщинам это нравится? Как тебе? Может, пора и тебе дать себе волю.

Потом он меня переворачивает и грубо берет сзади. Плоть опять разрывается. Я не думаю ни о чем, кроме ребенка, который, наверно, забился в уголок моего живота, как можно дальше от поля боя. Я думаю только об этом ребенке и ни о чем другом. А зачем? Газель проиграла.

Я слышу, как он шумно кончает, перебравшись в мою вагину, потом на мгновение рушится на меня. Я больше не плачу, только дышу, чтобы выжить. Дышу едва-едва, чтобы не чувствовать запаха – пота, животной жестокости, – едва-едва, чтобы дать немного кислорода плаценте и ребенку, который ни о чем не просил.

Потом он отстраняется и сильно шлепает меня по ягодице. И еще раз, куда сильнее. Слышу, как он идет под душ. Стараюсь не cдвинуться ни на йоту. Еще не известно, вернется ли он ко мне или займется своими делами как ни в чем не бывало. Он одевается, потом спускается вниз. Я по-прежнему настороже, прислушиваюсь к малейшему шуму и начинаю приподниматься, только когда раздается звук хлопнувшей двери, а потом отъезжающей машины.

У меня уходит немало времени, чтобы встать на ноги. Пока длилась вся эта сцена, я не чувствовала движений ребенка. Мне необходимо ощутить, что он шевелится. Я ложусь, пытаясь расслабиться, укладываю руки на него и тихонько с ним разговариваю. Я жива, дай мне знак, что и ты тоже, прошу тебя. Под пальцами по поверхности моей кожи пробегает небольшая волна. Я улыбаюсь сквозь слезы.

Потом я бреду в ванную. В промежности вспыхивает боль при первых прикосновениях, потом она привыкает. Как и все остальное. Я ненавижу свое отражение в зеркале. Джульетта Толедано, где ты? Почему кровит твоя бровь? Почему тебе некому позвонить и все рассказать, почему негде укрыться? Почему у тебя больше нет ни работы, ни друзей? Почему ты боишься его? Боишься до того, что даже не осмеливаешься уйти? Почему?

Нет ответа.

Я долго стою под струями воды, чтобы смыть страдания и согреть заледеневшее тело. Ему нужно тепло, этому малышу, тепло и ласка. Мне потребовался целый час, чтобы собраться, одеться, закрасить то, что могло быть закрашено, и только потом я спускаюсь в гостиную, по-прежнему прислушиваясь к малейшему шуму. Я не знаю, ни куда уехал Лоран, ни надолго ли. Пришлось надеть платье, чтобы швы от брюк не касались больных мест. Хватаю сумку, ключи от машины и сажусь за руль, несмотря на дождь, который беспрерывно льет вот уже несколько дней. Я должна как-то отвлечься, подумать о своем ребенке и о том коконе, который я хочу подготовить, чтобы ему было хорошо, когда он появится.

Живот сводит от боли.

Потом это проходит.

Боль возвращается на следующем красном светофоре.

Потом проходит.

Я решаю зайти в большой магазин детских товаров – тот, который открылся совсем недавно. Из суеверного страха я дождалась конца четвертого месяца, прежде чем начала представлять себе будущее. Теперь дождусь конца шестого, чтобы начать покупать одежду и всякие приспособления. Но это не мешает мне выходить на разведку и мечтать. А главное, отвлекает от других мыслей.

На автостраде потоки воды обрушиваются на катящийся транспорт. Я вцепляюсь в руль, пытаясь удержать машину, несмотря на порывы ветра. Темно почти как ночью, хотя сейчас середина дня. Близится настоящая гроза. К счастью, съезд всего в нескольких километрах, до магазина не больше пяти минут. Там я буду в укрытии. Паркуя машину, я замечаю, что стоянка почти пуста, – немного нашлось сумасшедших, готовых вылезти из дома в такую погоду. Я начинаю осознавать всю степень моего собственного безумия. Зато какое облегчение оказаться здесь. Выхожу из машины, прикрыв голову курткой, и бегу, как могу, ко входу. Вот уже месяц, как живот действительно стал меня стеснять. Я с нетерпением жду следующей недели, когда во второй раз будут делать УЗИ, мне необходима уверенность, что он формируется нормально, я его так ждала, этого ребенка. Меня по-прежнему мучают перемежающиеся жестокие боли.

Когда раздвижные двери смыкаются позади меня, я ощущаю себя в безопасности, в моем личном маленьком коконе, нашем с ребенком защитном коконе, наполненном кучей чудесных штучек для младенцев. Гроза удаляется, и всполохи молний уже не сопровождаются всякий раз раскатом грома. Но дождь не унимается. Впечатляющий потоп. Продавщица улыбается мне, глядя на мой живот. Я надела легкое обтягивающее платье. Пусть оно заодно обтягивает и мои пополневшие ягодицы, зато подчеркивает живот. Я так горда им, что мне плевать на ягодицы. Они все еще болят. На этот раз он зашел слишком далеко.

Я брожу между полками. Еще одна будущая мамаша прогуливается по проходам магазина. Судя по размерам ее живота, она родит раньше меня. Она одна, но выглядит как одна из тех жен, которых муж окружает всяческими заботами и которым все удается – материнство, супружество, жизнь. Я завидую этой женщине.

Направляюсь к центральной части магазина, где в гармоничном порядке выставлены изумительные спальни пастельных тонов с массой умилительных мелочей. Женщина звонит по телефону мужу, чтобы рассказать о кроватке светлого дерева, которую гладит одним пальцем. Они любят друг друга, это чувствуется.

Скрежет, который я внезапно слышу, леденит мне кровь. Я не могу понять, откуда он исходит, но через несколько секунд вижу, как целый кусок потолка отделяется прямо над нами.

Дорогой Ты,

завтра большой, очень большой день. Три года, как мы с Гийомом вместе. Три года, как переступили через барьер. Барьер языка случайных намеков. Ведь именно это обозначает отправную точку отношений. Остальное – эсэмэски, кофе, смешки, переписка, сюрпризы, многозначительные взгляды – только подготовка почвы. Но с первым поцелуем кончается один танец и начинается другой. Я танцую с Гийомом с тех пор, как Ромео провальсировал в воздухе.

Мы станцевали вместе. Он – вальс, а я твист.

И у обоих вышло очень неплохо!

Я оглядываюсь на путь, пройденный за три года. Знаешь, мне-то хотелось бы, чтоб моя история с Гийомом закончилась, как у Золушки. В конце концов, они немного похожи, эти истории. Он был дежурным прекрасным принцем, а я была замарашкой, девчонкой, на которую в коллеже никто и смотреть не хотел. Кроме мальчишек. Вспомнить только, что я соглашалась проделывать в туалете, лишь бы меня приняли в компанию… По крайней мере, я существовала. У меня была паршивая репутация, но я существовала. Девочки, которые смотрели на меня свысока, потому что я была ничейной, приютской, – я знаю, что они мне немного завидовали. Я осмеливалась, а они нет. Или так, или кукиш. Быть дрянью означало быть кем-то, а это, куда ни кинь, лучше, чем быть никем.

Я жалею обо всем этом. Знаю, что у меня были смягчающие обстоятельства, но жалею. Это Гийом вытащил меня оттуда. Потому что по-настоящему я начала существовать ради него. Сегодня вечером он заедет за мной в лицей и поведет меня в ресторан отпраздновать наш юбилей. Заранее радуюсь. Гийом – мужчина моей жизни. Гийом так внимателен ко мне, к тому, как я одеваюсь, что люблю и что ненавижу, к моим маленьким радостям. Он заботится обо мне и о моем теле. Он чувствует малейшую мою реакцию, как бы незаметна она ни была, потому что он бесконечно нежен и потому что он меня слышит. А почему он меня слышит? Ха! Ха! Потому что он меня слушает, вот! Его рука, когда он гладит мою кожу, легче перышка. Я вся верчусь, когда он меня щекочет пониже спины, талию, под мышками, нос. Нос – чувствительнее всего. Но он очень быстро продвигается дальше, и там уже не щекотно, там он проникает в самые глубины моего удовольствия. А он не спешит, совсем не спешит, пока я не начинаю умолять, чтобы он кончил. Но он всегда пропускает меня вперед – из вежливости, из уважения, как мужчины, которые придерживают дверь. Кстати, дверь он придерживает тоже. Это ничего не означает – мужчина, который придерживает перед женщиной дверь. Это ничего не означает и в то же время означает все на свете. Мне чихать на равенство полов. Чушь какая. Под предлогом, что они хотят иметь те же права, некоторые дамочки требуют одинакового обхождения. Но мы, женщины, нуждаемся во внимании, в ласке, в нежности, в тех мелочах, которые важнее всего. Нуждаемся, чтобы перед нами придерживали дверь. Кстати, это совсем не лишнее, например когда выходишь из магазина и обе руки заняты. Хо-хо! Но главное, главное, нам нужно, чтобы перед нами придерживали дверь, потому что, когда придерживают дверь, это означает, что нас не отпустят на все четыре стороны при первом же порыве ветра.

Сегодня исполняется три года, и Гийом сказал, что по такому случаю у него для меня сюрприз. Он все время придумывает мне сюрпризы, и я это обожаю.

Беременная под завалом

Вкалываем без остановки со вчерашнего дня. Нас всех вызвали, поскольку погода просто кошмар. Из-за ливневых дождей лично я работаю уже три дня без передышки, и деваться некуда. Мы стараемся подменять друг друга, и каждый сам выкручивается как может, чтобы передохнуть хоть пару часов. Именно такой паузой я только что и воспользовался.

Не успел сделать глоток кофе, как снова вызов. Две бригады отправляются одновременно. Никакого просвета. Некоторое время рулим рядышком, вызовы пришли из одного района. Мне предстоит заняться обрушением крыши, другому расчету – очередным дорожным происшествием.

Это магазин товаров для будущих мам и новорожденных. Мы готовимся принять беременных женщин и, возможно, младенцев. Звонивший сказал о жертве под завалом. Ненавижу это.

К нашему приезду женщина все еще без сознания. Продавщица подтверждает, что она беременна, чего мы пока разглядеть не можем. Из-под больших кусков гипса и искореженного железа видны только ноги и голова. Ее лицо в жутком состоянии, порезы, кровь. Глаза закрыты, они целы, но челюсть с одной стороны вдавлена. Удар наверняка был очень сильный. Она дышит. Это главное. Мы высвобождаем ее так быстро, как только можем, чтобы срочно отправить в Университетский центр или в городскую больницу. Почти сразу к нам присоединяется «скорая помощь». Лишь бы ее ребенок был еще жив, лишь бы муж смог узнать ее после того, как наложат швы и подлатают кости и раны. Некоторые травмы жестоко меняют внешность. Уж я-то знаю, о чем говорю.

Неизвестно, первый ли у нее ребенок, но мне кажется, она ожидает его с радостью. И я снова думаю о Джульетте и ее желании иметь ребенка. Джульетта, которая все три года ни на один день не исчезала из моих мыслей. Надеюсь, она получила своего ребенка, надеюсь, она теперь довольная мать и счастлива. В беременность вкладывают столько надежд, и подумать только, что в долю секунды все может быть разрушено… Лишь бы ребенок был жив.

Я сажусь на переднее сиденье. Напарник устраивается сзади. Он знает, что мне тяжело видеть израненных беременных женщин, но не знает почему. Незачем рассказывать направо и налево о моих детских воспоминаниях. Отчим бил мать, когда та была беременна.

Напарник подписывает бумаги, мы оставляем раненую в руках команды, которая ждала нас у дверей приемного покоя, и немедленно отъезжаем. Всегда готовы!

Я даже имени ее не знаю.

Единственное, что важно

Я с трудом прихожу в себя. Наверняка они накачали меня болеутоляющими. У меня датчики на животе, и я слышу, как бьется сердце моего ребенка. Это единственное, что важно. Его размеренное биение убаюкивает меня, и я мирно засыпаю.

С ним все в порядке.

Значит, и со мной тоже.

Имя жертвы

Когда к нам присоединяется другая бригада, Эрик подходит ко мне явно в некотором замешательстве.

– Ромео, я должен кое-что тебе сказать: нас вызвали на дорожную аварию, пока вы были в магазине с рухнувшей крышей.

– Жертвы?

– Помогли женщине, которая выходила из того самого магазина. Наверно, она все еще была в шоке, вот и въехала в дерево на повороте. К счастью, скорость была небольшая. Она была в сознании и сама объяснила нам, что произошло: скрежет, крыша, которая рухнула прямо перед ней на другую женщину. Она спросила, нет ли в нашей бригаде Ромео. А раз уж ты единственный Ромео во всем департаменте, я сразу врубился.

– Как ее зовут?

– Джульетта. Сам понимаешь, тут я врубился второй раз. Джульетта, которая зовет своего Ромео, такое не спутаешь. Как я понял, она медсестра. И она беременна.

– Как она?

– Представления не имею. Мы ее сдали в приемное отделение, а больше ничего не знаю.

– Она на каком месяце?

– Ты слишком многого от меня хочешь. Но точно срок слишком ранний, так что живот вряд ли травмирован. Так ты ее знаешь?

– Это медсестра, которая ухаживала за мной в реанимации, когда я упал три года назад. Она не должна потерять ребенка.

– Ну, тут ты ничего поделать не можешь.

– Я навещу ее, как только закончим.

Я зашел в гинекологическое отделение больницы «скорой помощи» как был, в форме пожарного. Это придает некоторую законность моему посещению. А главное, я сэкономил время, придя прямо со службы. Спрашиваю акушерку, могу ли я видеть беременную женщину, угодившую в автомобильную аварию, и пользуюсь случаем, чтобы поинтересоваться, как дела у той, что мы вытащили из-под завала. Все благополучно, плод ни у той, ни у другой не пострадал. Случаются иногда небольшие чудеса среди всего этого ужаса.

Когда я захожу в палату, Джульетта лежит с закрытыми глазами. Я подхожу к кровати. Не знаю, как поступить, чтобы не испугать ее. Тихонько покашливаю. Она открывает глаза и медленно поворачивает голову ко мне. Я вижу кровоподтек на виске. И покрасневшие запавшие глаза, обведенные темными кругами.

– Ромео?

– Добрый вечер, Джульетта.

– Вы пришли.

– Как только смог. Коллега рассказал мне о вас. Как вы?

– Нормально. С ребенком все хорошо. Все нормально. У меня болит голова, и я очень устала. Думаю, они немного переборщили с успокоительным.

– Я снова приду завтра утром, а сейчас отдыхайте, но я только хочу, чтобы вы знали: я здесь и думаю о вас и о вашем ребенке. Вам что-нибудь нужно?

– Спасибо. Мой друг принесет мне кое-какие вещи.

– Хотите, я предупрежу Малу?

– Пожалуйста.

– Я все сделаю.

Потом я целую ее в лоб и беру за руку. Она не пожимает мою. Ее рука вялая и безжизненная. Не уверен, что узнал бы ее на улице. Нет, конечно, человек, о котором вы думали все три года, не может просто исчезнуть из вашей шкатулки с воспоминаниями. Но мне бы пришлось дважды подумать, чтобы осознать такое превращение.

Джульетта больше не Джульетта.

В тот же вечер, вернувшись к себе, я позвонил деду, чтобы он предупредил Мари-Луизу. Она была рядом, и я смог поговорить с ней напрямую. Она попросила отвезти ее в больницу к Джульетте завтра утром, мы так и договорились.

Три года назад, получив последнее письмо Джульетты, я почувствовал, что мне необходимо поговорить с дедом. Он единственный, кому я мог доверить любые переживания, зная, что он меня не осудит. Дед меня подбодрил, а потом улыбнулся и сказал, что о ее делах я все равно смогу узнавать, потому что Мари-Луиза…

Мне показалось совершенно невероятным, что они влюбились друг в друга. Ее бабушка и мой прадедушка. И все это благодаря моему падению. Так я познакомился с Малу, которая регулярно рассказывала мне обо всех новостях, но в один прекрасный день этих новостей стало меньше, а потом они и вовсе иссякли. А ведь мне казалось, Джульетта с бабушкой очень близки. Малу беспокоилась, но ничего не могла поделать.

И я тоже.

Радуга любви

Меня положили в отдельную палату в гинекологии. Мне знакомы больничные правила, так что причина понятна. Они положили меня сюда, чтобы я не слышала младенцев из послеродового. Их мрачные лица, когда они объявили мне, что при сроке в двадцать одну неделю подобная травма требует особого наблюдения и есть риск ретроплацентарной гематомы, а значит придется подождать несколько дней, чтобы выяснить, как будет развиваться беременность, – это было как нож в сердце.

Но разговор с Ромео вернул мне немного надежды. Моя беременность не прервется, и я рожу ребенка почти в срок. Не могу же я избрать роль жертвы, если три года назад твердила ему, что это не выход. А мой крошечный ребенок – я буду говорить с ним целыми днями, скажу, что у нас все получится, у нас обоих, а я еще подержу его в гнездышке, чтобы он чувствовал себя в тепле и покое. Счастье, что я ничего не сломала, только гематомы по всему телу, и довольно болезненные, но они скоро рассосутся. Я была пристегнута и ехала не очень быстро.

Лоран позвонил мне ближе к восьми вечера, после того как я оставила три сообщения на его телефоне. Спросил, что я делала в магазине в такую погоду. И добавил, что мне следовало быть осторожней за рулем, и если я потеряю ребенка, то по собственной вине. И я почувствовала себя виноватой. Он сказал, что вечером у него важное совещание и он не сможет заехать. Я попросила привезти мне кое-какие вещи и туалетные принадлежности. Он заедет завтра утром перед работой. Другой на его месте отменил бы совещание, чтобы приехать и обнять меня.

Другой не сделал бы со мной того, что он сделал.

Но другого у меня нет.

Единственный человек, с которым я связана, бьет меня.

Хотя я и говорю с ним, с моим ребенком, мне все равно страшно. Я молча плачу, когда акушерка заходит в палату. Она закрепляет аппарат у меня на животе, чтобы прослушать его сердце и проверить, нет ли у меня сокращений. Тридцать минут минимум. Она могла бы уйти и продолжить обход, но я плачу. Поэтому она садится рядышком на кровать и мягко берет мою руку, улыбаясь мне.

– С чего эти слезы?

– Я зла на себя.

– Вы же не нарочно въехали в дерево?

– Конечно же нет. Но я слишком нервничала, чтобы садиться за руль. Крыша магазина обрушилась прямо передо мной. Я очень испугалась.

– Это вполне по-человечески – спасаться бегством.

– Может быть.

– Можно я задам вам вопрос? Вы не обязаны отвечать.

– Какой?

– В вашей медицинской карте указано, что характер гематом не соответствует травмам при дорожной аварии, и стоят вопросительные знаки. Кровоподтеки на виске и на ягодицах, отечная промежность с травматическими трещинами.

– …

– С вами плохо обошлись еще до несчастного случая?

– Да.

– Не хотите мне сказать, кто?

– Не знаю.

– Здесь вам ничто не угрожает.

– …

– …

– Мужчина, с которым я живу. Он больше не мог терпеть, что ко мне нельзя прикасаться из-за беременности.

– Это было впервые?

– С тех пор, как я забеременела, да.

– А раньше?

– Раньше случалось.

– Что вы собираетесь делать?

– Сохранить этого ребенка. Все остальное не так важно. Я не переживу, если его потеряю.

– Есть только одна важная вещь, которую вы можете сделать для вашего ребенка, когда дела идут плохо и вы за него боитесь: послать ему радугу любви…

– Радугу любви?

– Вы зрительно представляете себе свое сердце, потом его, путь недалек, а потом представляете радугу любви, перекинутую от одного сердца к другому. Радугу, потому что любовь такая же неощутимая и нематериальная и такая же многоцветная. Младенец почувствует ее, и что бы ни случилось, это ему поможет.

– Я рискую потерять его?

– Да. Вы рискуете его потерять, но у вас есть немалые шансы его сохранить, и ваши мысли должны быть сосредоточены на этой возможности и только на ней. Все остальное – бесполезные мысли.

Когда она ушла вместе с аппаратом и показателями, которые свидетельствовали, что все идет нормально, я закрыла глаза и увидела эту радугу. Мой ребенок слегка шевельнулся, и я почувствовала, как он устраивается у внутренней стенки моего живота и располагается там, на моем сердце, как на сокровище, возложенном к его ногам.

Увидеть ее вновь

Я подъехал к дому престарелых в восемь, как мы и договаривались. Мари-Луиза уже ждала у входа, она помахала мне рукой и подошла к машине. У нее покрасневшие глаза, но она улыбнулась и положила руку мне на предплечье.

– Это очень мило, все, что вы делаете для моей внучки.

– Я просто еду ее навестить.

– Это уже немало.

– А мне кажется таким естественным.

– Далеко не для всех. Нам долго ехать?

– Будем там через четверть часа. А мой прадед еще спит?

– Он не поднимается раньше десяти. Последнее время он быстро устает.

– Да?

– Мы часто засиживаемся допоздна. Знаете, требуется немало времени, чтобы обсудить все на свете.

– И все-таки, какая странная случайность, что вы друг другу понравились.

– А вы до сих пор верите в случайности? Какой конформизм, молодой человек! Сойдите с проторенных дорожек и раскройте глаза, в жизни никаких случайностей не бывает, никогда. Наша судьба предначертана, и не без причины.

– Никаких-никаких?

– На мой взгляд, нет. Мы представляем собой сумму наших выборов, но каждый выбор мы делаем отнюдь не случайно.

– И каким образом несчастный случай с Джульеттой вписывается в ее судьбу?

– Я не говорила, что всегда есть ответ. Иногда он очевиден, иногда приходит позже. А иногда не приходит вообще.

В коридоре гинекологического отделения мы заметили мужчину, который быстро вышел из палаты и решительным шагом направился к нам. Не дойдя до нас нескольких метров, он посмотрел на Мари-Луизу и рявкнул:

– А вы здесь что делаете?

– Пришла поддержать внучку, а вы?

– А вы кто? – агрессивно бросил он мне.

– Это шофер социального такси, который привез меня, – вмешалась Мари-Луиза, прежде чем я успел открыть рот.

– Отстаньте от моей жены.

– Вы не женаты, насколько мне известно, – возразила она с невероятным апломбом, хотя он как минимум на две головы выше ее.

– И все равно, оставьте ее в покое.

– Доброго вам дня, Лоран.

Итак, это он.

Теперь я понимаю, почему Джульетте пришлось прервать всякое общение со мной.

Я не понимаю, как она могла оказаться рядом с таким мужчиной.

Я понимаю Мари-Луизу, которая беспокоилась, почти не получая известий от внучки в последнее время.

Я не понимаю, почему мы не можем ничего сделать.

Прежде чем зайти в палату, Мари-Луиза, заметившая мое волнение, снова положила свою ладошку на мою руку, давая понять, что не надо ничего говорить об этом человеке. Ни в коем случае.

– Идемте со мной, она будет рада.

– Вы уверены?

– А похоже, что я сомневаюсь? – сказала она, улыбаясь.

Джульетта, кажется, испытала облегчение, увидев, как мы входим. И я без труда понял, почему. Если б не беременность, которая делает ее такой уязвимой, думаю, у меня возникло б желание похитить ее, чтобы доказать, что рядом с таким типом ей делать нечего. Но я не могу. И потом, только в фильмах бывают герои, действующие подобным образом. Мари-Луиза пододвинула стул и села рядом с внучкой.

– Ты пришла, Малу?

– А как могло быть иначе?

Предательские слезы берут верх…

– Я скучала по тебе…

– И я по тебе, милая… Но ты же знаешь, что я всегда была рядом, правда? Ну, расскажи мне, как ребенок.

– После такой травмы, которую он перенес, еще рано что-либо утверждать, но все может обойтись, если не будет инфекции или отслоения плаценты. Сейчас остается только ждать. Это будет долго. Мне страшно, но я верю.

Мы провели с ней добрых часа два, с перерывом на посещение врача, который проверил результаты обследования, и медсестры, снявшей показания. Так странно, что можно услышать из аппарата, как бьется сердце ее малыша. Словно лошадь на скаку. Он цепляется за жизнь, он тоже верит. Я улыбаюсь Джульетте, как если бы был отцом. Думаю, если ты действительно отец, то чувство, которое сейчас обуревает меня, усиливается тысячекратно. Ну, разные бывают отцы, конечно. Малу не отводит глаз от внучки, будто наверстывая упущенное время. Мы рассказываем Джульетте о той чудесной связи, которая установилась между Малу и Жаном. Она ничего не знала, потому что отдалилась от бабушки, прежде чем сумела что-либо заметить. Она приятно удивлена. Спрашивает меня, как дела у Ванессы. Я удивлен, что Гийом ничего ей не рассказывал.

– Я не общаюсь с Гийомом с тех пор, как ушла с работы.

– Вы ушли с работы?

– Лоран решил, что так лучше во время беременности. Он сказал, что так у меня будет больше шансов, я не буду уставать и напрягаться.

– Но это же не мешало вам поддерживать связь с бывшими коллегами.

– Лоран считал, что они оказывают на меня дурное влияние. Ну так как Ванесса?

– Прекрасно! Знаете, она так переменилась. Думаю, что встреча с вашим другом-медбратом перевернула очень многое. Она мягко опустилась на землю, прикоснувшись к жизни, – как перышко, носимое ветром, которое наконец попало туда, где нет турбулентных вихрей.

– Вы очень красиво сказали.

– Такая картинка возникает в моей голове, когда я о ней думаю. Она спокойна там, где раньше взрывалась, думает, а не кидается очертя голову, как раньше, она начала прилежно учиться, читает запоем, чтобы выбиться из середнячков и стать лучшей. У нее есть планы, которые заставляют ее двигаться дальше, и мне кажется, что с появлением Гийома она яростно устремилась вперед. Раньше эта ярость относилась к ее прошлому.

– И какие у нее планы?

– Она хочет стать медсестрой.

– Я рада. Подумать только, а я-то пыталась отговорить Гийома. Ей же было всего четырнадцать. Представляете, вдруг бы он меня послушал?

– Думаю, это несчастный случай со мной подстегнул ее, с Гийомом или без, – но было б жаль, если б он от нее отказался. Поначалу мне было трудно принять эту связь, все-таки разница в возрасте, но он явно оказал на нее благотворное влияние. Тогда я согласился познакомиться с Гийомом, и мы стали добрыми друзьями. Он же почти одних лет со мной.

– Он печет всякие разности?

– Без остановки. И Ванесса пристрастилась. У них вроде соревнования. Кому удастся самая красивая выпечка. А я на своей лестнице иногда чувствую, что потяжелел.

– И тем не менее вам удалось вновь подняться.

– Я же обещал вам, что вы сможете мною гордиться. И что я всегда буду рядом, если понадоблюсь. Я всегда держу обещания.

– Я горжусь вами…

Я пошел выпить кофе из автомата в приемном покое, чтобы дать им время заново привыкнуть друг к другу. Для Малу это было очень важно. Вернувшись за ней перед самым обедом, я объяснил Джульетте, что следующие сорок восемь часов буду на дежурстве и навещу ее снова через два дня. И что я держу за нее кулаки и думаю о ней и ее ребенке, который борется за жизнь.

В машине на обратном пути Малу плакала. Между тем картина была не слишком мрачной. Результаты обследования неплохие. Я не понимал. Но она ничего не захотела объяснять.

Восьмидесятисемилетняя женщина плачет, словно девочка, – неизгладимое впечатление. Ведь в этом возрасте больше не должно быть причин для слез: все итоги подведены, баланс подбит. Оставшиеся считаные годы призваны быть чистым счастьем, бонусом, вишенкой на торте жизни. Сладком, а не соленом от слез…

Уходи с ним

Ну вот. Все кончено.

Это была девочка.

Я и не знала до последнего момента. Вчера вечером у меня поднялась температура. Очень быстро начались схватки. Хориоамнионит[19]. Внезапный и стремительный. Они не смогли остановить процесс. Двадцать одна неделя плюс четыре дня. Поздний выкидыш. Реанимирование бесполезно, плод слишком мал. Поскольку у меня была температура, мне не делали перидуральной анестезии, только капельница с антибиотиками и кое-что еще, чтобы немного унять боль. А боль разрывала не только живот, но все тело. Было так мучительно рожать этот крошечный, уже сформировавшийся эмбрион… Девочка, которая окажется не знаю где, но только не у меня на руках, не у моей груди, не в моей постели и не в той кроватке, которую я видела в магазине, перед тем как обвалилась крыша. На самом деле обвалился свод жизни, и я оказалась под ним, не имея сил бороться.

Команда врачей сработала великолепно, но это не вернет мне ребенка. Я была единственной пациенткой. Все случилось так быстро. В три часа ночи все было кончено. Я позвонила Лорану, но он отключил телефон. Хотела позвонить Ромео, но сил не было. Да и он, наверно, на очередном выезде. Ранним утром, оказавшись снова в своей палате, без температуры, без живота, без ребенка, без сил, я не испытывала желания говорить с кем бы то ни было. Я хотела закрыться в своей раковине и исчезнуть.

Забудьте меня все!

Дежурная медсестра час назад унесла капельницу. Я не плакала. Слез не было. Я как ребенок, в лицо которого сильно дуют, и он затаивает дыхание, широко распахнув глаза. А потом выдыхает.

Я еще не выдохнула.

Я больше не могу оставаться в этой больничной палате. Я не хочу оставаться. И домой возвращаться тоже не хочу. Зачем? Я складываю свои вещи в спортивную сумку, лежащую в шкафу, потом заглядываю в кабинет, где хранятся лекарства. В этот час все медсестры сдают смену. Я быстро нахожу антибиотики, которые должна принимать от эндометрита[20]. Болеутоляющее беру тоже. И немного успокоительных. На всякий случай. Никто меня не видит. Убираю в косметичку запас лекарств. Моя медицинская карта лежит открытой на столике. Вижу запись после взятия мазка: «многочисленные колонии E. coli»[21]. Это он виноват. Он взял меня сзади, а потом заразил мою вагину и матку. А ведь я уже объясняла ему, что так нельзя, когда несколько месяцев назад он вознамерился меня повернуть. Но в тот вечер я не смогла ему помешать. В любом случае я ничего не могла поделать. Я была его вещью. Скотина. Это из-за него прервалась беременность.

Я пишу несколько слов на листке бумаги и кладу его на столик рядом с кроватью.

Не знаю, почему – хотя знаю, что мне этого не надо делать, – я захожу в детскую палату перед тем, как уйти. Как если бы мне было необходимо услышать живых младенцев, которые зовут маму, чтобы удостовериться, что моего среди них нет. И вдруг через перегородку слышу, как один из них кричит очень сильно. Наверно, хочет есть. Я приоткрываю дверь и вижу, как он дергается и вопит в своей кроватке. Его мама в душе и не слышит, как он плачет. Бедняжка! Ему не больше двух дней. Я беру его на руки, он тут же успокаивается и поворачивает головку к моей груди. Ротик пытается сосать. Он дрожит. У него такой голодный вид.

А мое молозиво больше никому не нужно…

Голос говорит мне: «Уходи с ним…»

Письмо

«Я сделала глупость, я ухожу. Спасибо за все. Джульетта».

Меня разбудил сигнал эсэмэс на телефоне в середине дня, когда я отсыпался после ночного дежурства. Я собирался навестить ее ближе к вечеру, свежий и отдохнувший.

Вскакиваю с постели и натягиваю форму пожарника – благо она под рукой, я бросил ее на пол, падая с ног от усталости. Скатываюсь с лестницы, распахиваю дверь гаража. Черт! Моя машина! Я оставил ее у механика, чтобы он поменял амортизаторы. И должен был забрать ее после полудня. Ладно, разберусь позже, роддом в десяти минутах хорошего бега. Тяжелое дыхание не мешает мне думать о тысяче вещей одновременно. Какую глупость она могла сделать? Куда могла уйти со своей беременностью, которая висит на волоске, и подбитым глазом? Почему благодарит меня за все, как если бы прощалась? Мне это категорически не нравится.

Еще меньше мне нравятся полицейские машины, которые я вижу припаркованными у роддома. Я влетаю в холл и останавливаюсь, стараясь восстановить дыхание. Обращаюсь к полицейскому, прошу объяснить, что случилось. Форма пожарника придает желанную законность, и он ничтоже сумняшеся отвечает:

– Нас вызвали из-за младенца, который исчез из детского отделения, но его только что нашли.

– С ним все в порядке?

– Вроде да. Сейчас они пытаются разобраться, что все-таки произошло.

Я быстрым шагом иду по коридорам к гинекологическому отделению, надеясь, что Джульетта все еще там. Чувствуется общая нервозность, воздух словно наэлектризован, несмотря на усилия больничного персонала справиться с ситуацией.

Палата Джульетта пуста. Разумеется. Иначе все было бы слишком хорошо. Направляюсь к кабинету медсестер, где собралась вся смена.

– Где Джульетта Толедано?

– Вы Ромео? – спрашивает медсестра, держа в руках листок бумаги.

– Да.

– Тут письмо для вас. Оно было не запечатано. Мы его прочли из-за того, что случилось в детском отделении.

– Понимаю.

Она протягивает мне письмо, и я чувствую, как все взгляды устремляются на меня. Отхожу на несколько шагов в коридор, чтобы выйти из их поля зрения.

Слышу перешептывания.

Отхожу подальше.

«ДЛЯ РОМЕО, ПОЖАРНИКА.

Дорогой Ромео, вам я доверяю. Скажите им, всем, что я в порядке, ну или почти, во всяком случае достаточно, чтобы они не беспокоились; я ухожу, потому что мне необходимо продышаться, побыть на природе, встретиться со старыми, ныне потерянными друзьями, которыми я так дорожила. Пусть медперсонал не беспокоится о моем здоровье. Это нехорошо, но я взяла все, что мне необходимо для лечения, в служебной аптеке. Я осознаю риск, но намерена позаботиться о себе. Вернусь, когда мне станет получше.

Спасибо за все. Эта крохотная девочка была чудесной. Чудесной. Я назвала ее Селестиной[22], потому что представляю ее себе там, наверху, в необъятности, среди звезд. Я уношу ее в своем сердце, нас с ней соединит радуга.

Обнимаю вас».

Ко мне подходит медсестра и все объясняет: ночной выкидыш, переполох в больнице из-за украденного младенца и пустой палаты, это письмо.

– Вы хорошо ее знаете?

– Недостаточно.

– Почему же она написала именно вам?

– Вы видели ее приятеля?

– Нет. Я только позвонила ему, чтобы предупредить. Он скоро будет.

– Тогда сами поймете. Я могу оставить себе письмо?

– Да, мы сделали копию.

– Один вопрос: Джульетта как-то связана с пропавшим ребенком?

– Администратор сказал, что женщина, которую видели с младенцем, подходит под описание. Хотите с ним поговорить?

– А можно?

– Посмотрим.

Я выхожу из служебного помещения совершенно ошеломленный. Начальница отделения только что рассказала мне то, что следователи выяснили в первые же минуты. Женщина, похожая на Джульетту, зашла в небольшой кабинет, примыкающий к приемному покою, на руках у нее был младенец, который пытался сосать грудь. В комнате сидела молодая пара с их новорожденным в окружении бабушек и дедушек. Женщина устроилась в кресле и принялась кормить младенца грудью. Она смотрела на него с такой любовью, что никому и в голову не пришло, что ребенок не ее. Потом, чуть позже, она встала и попросила молодого отца подержать несколько минут малыша, сказав, что ей нужно забрать кое-какие вещи в палате и зайти в туалет. Он увидел, как она взяла в коридоре спортивную сумку, но даже не задался вопросом, что она задумала.

И только когда через несколько мгновений они услышали женские крики, поднялась паника в коридорах и персонал заметался, расспрашивая, не видел ли кто-нибудь младенца двух дней от роду, они почувствовали себя нелепо с этим самым младенцем на руках. Персонал вздохнул с облегчением. Мама ребенка была так счастлива, что беда миновала, что не стала подавать жалобу. Ей нетрудно было понять отчаянный порыв Джульетты, ее инстинктивное, безумное желание хоть несколько мгновений подержать на руках ребенка.

Вот так все закончилось.

Джульетта вовремя остановилась. И слава богу! Иначе все обернулось бы кошмаром.

Я должен ее отыскать.

Направляясь к выходу, услышал громкие голоса. Лоран кричал на медсестру, которая объясняла, что полиция не станет ничего предпринимать, потому что Джульетта ушла по доброй воле и оставила письмо с объяснениями.

– Она сбежала из дома!

– Вы женаты официально?

– Нет!

– Значит, она может уйти, когда хочет. Полицейский подробно мне объяснил, что данный случай не относится к категории без вести пропавших. Повторяю, она оставила письмо, ей нужно побыть одной.

– Где это письмо? Я хочу его видеть!

– Оно адресовано не вам.

– А кому оно адресовано?

– Я не имею права вам говорить.

– Замолчите, вы, ненормальная, я сам ее найду, если уж никто не хочет мне помочь…

Я стараюсь проскользнуть незамеченным, – вдруг он меня узнает. Благодаря письму я представляю, где разузнать о том, куда она могла направиться. Не знаю, когда, не знаю, как, но я ее найду. Чтобы покончить с долгом… И с ее слезами, возможно.

Уйти

Я уже добралась до остановки, когда мимо меня пронеслись несколько полицейских машин с ревущими сиренами, и для меня это был шок. Внезапное просветление сознания. Я не хотела ничего плохого, только утешить этого ребенка, который проголодался и был совсем один. Только и всего. Только и всего, вы меня слышите? Ты меня слышишь, жизнь? То молоко, что распирает мою грудь, – его больше некуда деть. Только утешить ребенка, который жив. Он – жив.

Только и всего.

Меня укачивает движение трамвайного вагона, который везет меня на вокзал. Между ног мокро, и я осознаю, что в сумке нет ничего на этот случай, настолько я была не готова. Нужно будет зайти в аптеку на вокзале.

Не знаю, какой поезд меня ждет, но наверняка найдется хоть один, направляющийся на юг. С остальным я разберусь. Не хочу, чтобы Лоран отыскал меня. Он сможет отследить все мои операции по банковской карте. Значит, сниму крупную сумму на привокзальной площади. И со сберегательного счета, и с текущего. Я никогда не разгуливала с такой суммой наличных, но что делать. Спрячу в лифчике. Банкноты пропахнут материнским молоком. В кои-то веки деньги будут пахнуть, причем хорошо.

Зайдя в здание вокзала, я первым делом глянула на табло с расписанием отбывающих поездов. ТЖВ[23] на Лион через полчаса. Идеально подходит. Плачу я уже наличными, чтобы Лорен не смог вычислить направление моего бегства. Лифчик я купила на размер больше, учитывал количество банкнот, но подложила непромокаемую подушечку, я все-таки не сумасшедшая. Покупаю билет в первом классе, чтобы немного отдохнуть. Я не спала прошлую ночь и чувствую, как подступает усталость.

Посадку уже объявили. Забегаю в туалет, чтобы справиться с кровотечением, потом покупаю кое-что перекусить – вдруг во время поездки разыграется аппетит. Впрочем это маловероятно. Вибрация аппарата, который компостирует мой билет у выхода на платформы, отдается по всему моему позвоночнику. Это вызывает ощущение абсолютной свободы. Свободы, которую я не позволяла себе долгие годы. На губах появилась бы улыбка, если б я могла забыть, почему пустилась в бега. Моя малышка, которая отказалась цепляться за жизнь, и упреки Лорана. Хотя в том, что произошло, виноват именно он, он еще посмел назвать меня никчемной и обвинить в том, что я испортила ему жизнь.

Что ж, коли так…

Я иду по платформе, отыскивая свой вагон. Такое чувство, будто все на меня смотрят, разглядывают, задаются вопросами, словно мои фотографии появились на первых полосах газет. Возможно, меня разыскивает полиция за то, что я на несколько мгновений взяла младенца на руки. А может, меня оставили в покое. Будь что будет. А пока что я уезжаю. Надеюсь, Алекс на месте. Таково преимущество его ремесла: знаешь, где его найти, он почти всегда на посту – за редким исключением. Но в это время года он должен быть там. Вспомнит ли он меня? Захочет ли меня видеть?

Поезд трогается. Я подключаю зарядку мобильника и ставлю будильник, чтобы проснуться за полчаса до прибытия.

Мне нужен глубокий сон.

Восстанавливающий.

Отсекающий.

Спасительный.

Достойная бабушка

– Вы мне нужны, Мари-Луиза.

Старая женщина несколько секунд остается неподвижной. Она размышляет, и мое присутствие ей, кажется, мешает. Но я ведь часто их навещаю – и ее, и деда. Чувствует ли она, что случилось что-то неладное? Кажется, я вспотел от волнения.

– Ромео? Что вы здесь делаете?

– Я могу с вами поговорить?

– Идемте, пусть ваш дедушка поспит, он очень устал.

– Лучше б вы не разговаривали ночи напролет, от этого мало толку.

– А для нас много! Идемте, устроимся в тех креслах в конце коридора, там нам будет спокойно. В том крыле одни глухие, их селят в комнаты, которые выходят на шумную дорогу. Медперсонал неплохо соображает, верно?

– А что, так важно, чтобы нас не услышали?

– Несчастный, вы не знаете стариков? Сплетничать – их любимое занятие. Вы и представить себе не можете, чего я наслушалась о нашей идиллии с вашим дедушкой. Знаете, апогей жизни, высшая точка зрелости человека – уж не знаю, где именно она располагается, возможно, между сорока и пятьюдесятью, – так вот, до и после нее существует нечто вроде симметрии, в силу которой получается, что, старея, мы возвращаемся в детство. Трудно ходить, трудно сдерживать естественные потребности, считать, иногда даже говорить… И заверяю вас, что у некоторых стариков, а особенно старух, появляются рефлексы подростков. В столовой могут вцепиться друг другу в волосы, как в выпускном классе, когда были влюблены в одного и того же мальчика.

Мари-Луиза осторожно продвигается по коридору, крепко вцепившись в мою руку. Я пытаюсь перейти к сути дела, мне не терпится рассказать про Джульетту, но всякий раз, когда я начинаю говорить, она останавливается, чтобы меня выслушать. Тот самый загадочный фактор, который мешает человеческому существу, перешедшему определенный возрастной рубеж, делать два дела сразу. Поэтому я притормаживаю и жду, пока мы устроимся в креслах.

Я стараюсь не торопиться, излагаю вкратце, хотя столько всего нужно рассказать.

Она выжидает, чтобы удостовериться, что я закончил, потом поворачивает голову к окну и некоторое время вглядывается в пустоту. Глаза у нее влажные, но легкая улыбка то и дело скользит по безостановочно и беззвучно двигающимся губам, как если бы ей было необходимо повторить в уме мои слова, чтобы осознать, что все услышанное действительно правда. Я не понимаю. Она кажется почти обрадованной тем, что Джульетта уехала.

– Почему вы улыбаетесь?

– Потому что нет худа без добра. Сами посудите, когда мы с вами говорили о случайностях в жизни, которых, на мой взгляд, не существует, вы спросили, зачем был нужен несчастный случай. Не думала, что получу ответ так скоро.

– Какой ответ?

– Ромео, Джульетта уехала. Потеря этой крошечной девочки дала толчок к тому, на что я надеялась столько лет.

– И вас не тревожит, что она сбежала неведомо куда сразу после выкидыша на позднем сроке?

– Не слишком. Джульетта сумеет о себе позаботиться. Она же медсестра, или вы забыли? Я уверена, что это чудовищное испытание вырвет ее из лап ее дружка и что, не будь этой крохи, которая ушла слишком рано, у нее, возможно, не хватило бы сил на разрыв. Куда бы она ни направилась, ей там будет лучше, чем дома.

– До такой степени?

– Думаю, да. Именно поэтому Лоран меня не любит и никогда не любил. С самого начала я почувствовала, что он слишком хорош, чтобы быть настоящим. В его присутствии мне становилось не по себе, хотя я не могла ничего объяснить. Он был нежен и предупредителен с Джульеттой. Она не ощутила опасности и позволила себя завлечь, потеряв голову от счастья, что встретила мужчину, идеального во всех отношениях. Очень быстро он сформировал в ней зависимость, играя в кошки-мышки. Он ей не звонил, заставлял ждать много дней. Она сходила с ума, а потом он перехватывал ее на лету, еще более обворожительный, чем всегда, и все начинал сначала. Она слепо угодила в ловушку. А я все видела, все чувствовала. Ужасное ощущение, я беспомощно наблюдаю, как тонет дорогой мне человек.

– А дальше пошло еще хуже?

– В таких историях дальше всегда идет хуже. С самого начала он тянул с женитьбой, потому что знал, что она об этом мечтала с девичества. И я отчасти тоже. Я хотела сшить ей подвенечное платье. И была вполне способна это сделать, ведь я работала в Доме Шанель. Он отсек ее от друзей, даже от самых близких, от семьи, опорочив ее в глазах родителей, которые ни о чем не подозревали. И, хуже всего, она ушла с работы, а это было последней преградой на пути к полной изоляции. Начиная с этого момента я больше ее не видела. Я думала, что смогу ее защитить, но Лоран оказался сильнее. Вы понимаете, почему я была так взволнована, когда снова увидела ее в больнице.

– Я многое начинаю понимать.

– Доброжелательность и снисхождение к его слабостям из-за всего того, что ему пришлось пережить, из-за того, что он нашел в себе силы не сломаться, несмотря на тяжелую биографию, уступили место страху.

– Он бил ее?

– Не знаю. Но дело было прежде всего в психологическом насилии. Постоянное осуждение, едкие критические замечания, умение поставить ее в неловкое положение…. Она дошла до того, что стыдилась самой себя, считала себя уродливой, толстой, неуклюжей, никчемной. Во всем была виновата она одна. Судя по тому, что она нашла возможным мне рассказать, те нечастые случаи, когда он причинял ей боль, носили сексуальный характер. Он использовал ее как вещь. Не питал к ней ни малейшего уважения. Требовал от нее того, что было ей неприятно, либо принуждая, либо упрекая в том, что она излишне зажата. И она вновь ощущала свою вину. И соглашалась.

– Это невыносимо.

– Теперь вы понимаете, почему я испытала такое облегчение, узнав, что она сбежала? Возможно, маленькая Селестина прошла через ее жизнь именно ради того, чтобы дать возможность выбраться из западни, где в ином случае она бы окончательно погибла.

– В такое трудно поверить.

– А я вот верю. У всех нас своя судьба и своя маленькая роль, которую мы призваны сыграть на этой земле. Поэтому я испытываю не только грусть, но и облегчение. И думаю, что моя внучка сейчас очень несчастна, но в то же время чувствует себя освобожденной. Куда она направилась?

– В том-то и вопрос, и тут мне без вас не обойтись. Она оставила вот это, может, у вас появятся какие-нибудь соображения.

Я протягиваю письмо. Она достает небольшие изящные очки, цепляет их на нос, наклоняется вперед и отставляет листок на нужное расстояние.

– Хотите, я вам прочту?

– Пока что я и сама справляюсь, молодой человек, – отвечает она с улыбкой.

Я наблюдаю за ее лицом, пока она читает. В первые секунды оно непроницаемо, но очень быстро светлеет.

– Вам это что-нибудь говорит?

Она аккуратно складывает послание и напускает на себя озорной вид.

– Догадываюсь, куда она направилась. Если она не там, значит, я не достойна быть ее бабушкой.

– Где она?

– В Верхней Савойе[24]. Природа и старые друзья, которые ей дороги, хотя она давно с ними не общалась, – других вариантов я не вижу. Руку даю на отсечение. А рука помощницы Шанель, – вы себе представляете, чего это стоит?

– А где именно в Верхней Савойе?

– Тут мне понадобится карта того района, я уже не помню названия тамошних деревушек. Не забудьте, мы с вами в доме престарелых, гнезде свихнувшихся старикашек. Мой склон пологий, и все же я двигаюсь вниз. Однако, если освежить мне память, я сумею их вспомнить.

Я роюсь в мобильнике и зачитываю ей названия всех деревень на берегу Женевского озера, между Эвианом и Женевой. Я выговариваю медленно, давая ей время подумать. Благо сейчас она не идет, а сидит, и значит, может сосредоточить все свои силы.

Она прерывает меня:

– Анти! Точно, это Анти. Очень красивая деревня.

– Я не знаю тех мест.

– В Анти есть один рыбак. Его зовут Александр, и он друг детства Джульетты. Они целыми днями рыбачили вместе на Женевском озере. Родители Джульетты возили ее туда каждые каникулы. У них там была небольшая квартирка. Летом отдыхали на озере, а зимой катались в горах на лыжах. Она обзавелась там кучей приятелей, а с двумя крепко подружилась, с Александром на озере и с Бабеттой в горах.

– Вы уверены?

– «Побыть на природе и со старыми, ныне потерянными друзьями» – яснее ясного, она имеет в виду озеро и раннее утро, когда они с приятелями отправлялись вместе на рыбалку или в горы. Она обожает козерогов[25]. Джульетта там. Руку даю на отсечение, а я уже говорила, эти руки работали на Шанель. Отыщите Джульетту и передайте от меня, что я люблю ее больше всех на свете.

– Передам.

– И пообещайте мне кое-что перед тем, как уйти.

– Конечно, слушаю вас.

– Позаботьтесь о ней.

– Разве похоже, что у меня иные намерения?

– Нет, – отвечает она, – но ей понадобится двойная забота. Нужно забыть прошлое, потому что она разучилась доверять. Намотайте это себе на ус.

И снова обнимает меня, крошечная, хрупкая. Я осторожно сжимаю ее. Хрупкое тело, но твердый, решительный характер. Перед уходом я заглядываю к деду. Он снисходит до того, что открывает один глаз и улыбается. Даже обессиленный, даже старый, он умудряется выглядеть сорванцом. Думаю, эта частица молодости сохранилась благодаря его насмешливому нраву.

После визита в дом престарелых мне предстоит уладить еще кучу всяких дел. Срочно подыскать себе замену. Уж это-то Кристиан должен для меня сделать. Он знает, чем я сам обязан Джульетте. Предупредить Ванессу. Она будет в восторге, я заранее знаю, что Гийом те несколько дней, что я буду в отъезде, проведет у нас. А главное – она вдоволь попользуется моей машиной.

Я быстро собираю сумку, нахожу старую дорожную карту, прикидываю маршрут, чтобы добраться туда как можно скорее. Но мгновение спустя меня охватывают сомнения, мысли путаются, и я теряю всякую уверенность в том, что принял правильное решение.

А вдруг ей нужно, чтобы ее оставили в покое? Кто я такой, чтобы вот так врываться в ее жизнь после того, как она меня из этой жизни изгнала? Конечно, она написала мне, но только для того, чтобы дать понять что хочет побыть одна и чтобы о ней не беспокоились.

Обычно я знаю, что должен делать, я без колебаний кидаюсь вперед, чтобы потушить огонь и спасти людей или ради сестренки. Но случается, что я впадаю в задумчивость, особенно когда речь идет о моей личной жизни. Всегда боюсь сделать не тот выбор и потом пожалеть. Мне не терпится отправиться за Джульеттой и привезти ее сюда. В конце концов, это же мне она оставила письмо. И в то же время иная сила меня удерживает, сбивая порыв. Она хочет покоя, побыть со старыми друзьями.

Нужно спросить Ванессу, что она об этом думает.

Сестренку сомнения не мучат.

Иногда это полезно. Мы здорово дополняем друг друга. Когда я слишком долго колеблюсь, она меня подталкивает, а когда она кидается очертя голову, я ее придерживаю.

Кажется, сейчас мне очень нужно, чтобы она меня подтолкнула.

Лодка Александра

Купе попалось спокойное. Аллилуйя. Ни ревущих детей, ни стариков, храпящих с открытым ртом, ни деловых людей, которые, несмотря на все запреты, звонят по телефону и разговаривают в полный голос, чтобы продемонстрировать собственную значимость, и плевать хотят на покой остальных пассажиров. Решаю послушать музыку по мобильнику, вставляю наушники. Колеблюсь между «Merzhin»[26], чтобы выплеснуть бушующую внутри ярость, и Моцартом, чтобы постараться эту ярость унять. Пусть будет Моцарт. Я затаилась в своем коконе и позволяю покачиванию несущегося на полной скорости экспресса убаюкать меня. Мы пролетаем сквозь яростный ливень. Я вспоминаю тот дождь, обрушивший крышу, который утопил мои мечты о ребенке в потопе несправедливости.

Смотрю в окно. Расплющенные о стекло капли выписывают горизонтальную траекторию, вытягиваются и подрагивают от скорости. Похоже на сотни сперматозоидов, устремившихся к одной цели.

Наверно, я сошла с ума.

Закрываю глаза и стараюсь целиком погрузиться в музыку, не думая ни о чем ином – только музыка. Сосредоточиваюсь на каждом инструменте, каждой ноте, каждой перемене тональности. И позволяю себе плыть по течению, не забыв предварительно послать радугу любви, связывающую мое сердце с сердцем Селестины. Бесконечную радугу, теряющуюся где-то за горизонтом, далеко, очень далеко, в зыбком краю, куда, как я себе представляю, она ушла. Я почти улыбаюсь. Этот образ позволяет мне выдержать пустоту. Я заполняю ее любовью, которую чувствую и всегда буду чувствовать к ней. Раз уж я не могу изменить течение жизни. И смерти. Пустота поглотила мой живот и мое будущее. Этот исчезнувший ребенок, прокомпостированный билет – как если бы я начинала жизнь с нуля. Просто я не знаю, куда это меня приведет. Но с чего мне беспокоиться? Ничто меня больше не волнует, важно только выстоять. И вновь обрести то, что приносило мне радость.

Лодка Александра…

Сейчас к нему я и еду.

Начну с нуля.

Пуховик

– Мне только интересно знать, с чего вообще ты об этом спрашиваешь!!!

Она сидит на диване в обнимку со своим теплым пуховиком, который достала из шкафа, как будто зима уже на носу. Тем самым пуховиком, который три года дожидался, пока она до него дорастет, потому что на тогдашней распродаже сестренка решила, что хочет только его, ведь у ее лучшей подружки Шарлотты точно такой же, и цвет именно этот, и если я ей его не куплю, она наверняка умрет от холода, а если не от холода, то точно уж от горя. Единственный пуховик данной модели и расцветки был размера М, а она в свои четырнадцать, хоть и одевалась в отделе женского платья, потому что была высокой, носила самый маленький – S, а то и XS, настолько была тоненькой. На этот пуховик мы угробили полдня – я, пока приводил целый список разумных доводов, чтобы его не покупать, а она – разбивая их в пух и прах один за другим. В любом случае, перед перспективой смерти от горя ни один довод устоять не мог. Мы отбыли с пуховиком, а до того у кассы она при всех повисла у меня на шее, повторяя «люблю, люблю, люблю». Я тоже ее любил и не уставал постоянно ей это повторять, но именно пуховик в ее глазах стал тому лучшим доказательством. Оставшуюся часть дня она ходила по магазинам в этой непомерно большой для нее обновке. Выглядывающие из-под пуховика две ножки-спички делали ее похожей на овцу, которую не стригли несколько лет. А еще на спине болталась огромная этикетка, которую она не решилась сорвать из боязни повредить ткань. За это тоже я люблю свою сестренку. Ей плевать, что подумают другие. Этикетка висит на спине? Ну и что? И что? Зато она в своем пуховике, том, который избавил ее от неминучей смерти. Съели?

Три года спустя пуховик по-прежнему никуда не делся. Ванесса неизменно надевала его каждую зиму, так что теперь он стал походить на большую мягкую игрушку, которую приходится то и дело чинить, потому что она расползается по всем швам.

– Что ты там возишься?

– Пытаюсь молнию починить, она заедает.

– Думаешь, я должен поехать ее разыскать?

– Конечно!

– А вдруг она хочет побыть одна, ну представь, а? Она же так написала.

– Слушай, дай-ка я тебе кое-что объясню про баб. Если однажды я пущусь в бега и специально оставлю кому-то записку, что, мол, хочу побыть одна, ты поверишь, что я действительно хочу побыть одна?

– Ну… э-э-э… если уж так написано…

– Да ничего подобного! Я пишу этому кому-то, что хочу побыть одна, чтобы он понял, как мне одиноко и нужно, чтобы он пришел и меня утешил.

– А почему ты просто не можешь так и написать?

– Потому что получится, что я вся из себя бедняжка, которая без других обойтись не может.

– Да, но если ты на это надеешься, значит другие тебе действительно нужны, верно?

– Нам всем нужны другие!!! Но признаться в этом – стыдоба, вот все и делают вид, что вовсе нет, а надеются, что другие поймут, что очень даже да.

– Скажи, как с женщинами сложно.

– А что, с мужчинами просто?

– С нами, по крайней мере, все начистоту. Не нужно мозги себе выкручивать, пытаясь понять, что то, чего от тебя хотят, прямо противоположно тому, о чем тебя просят.

– И то верно, любой парень проще пареной репы. Ему бы только мяса, приятелей да задницу. Ну, еще тачку покруче, верно?

– Не лезь ко мне с этим. Ладно, твоя взяла, с парнями тоже все не очень просто.

– Какой ты проницательный! Слов нет.

– Уж какой есть.

– Отправляйся ее искать и вообще меньше думай, предоставь это женщинам.

– Поэтому ты и кидаешься очертя голову, не давая себе труда подумать?

– Я не женщина!

– А кто ж ты, если не женщина?

– Я «малец»…

– Как маленькая, когда мы в прятки играли?

– Когда я была маленькая, мы играли в настоящего «мальца-призрака», а сейчас я просто «малец», только ненастоящий.

В день, когда мне исполнилось восемнадцать, я взял ее с собой, и мне пришлось подыскать ей какое-нибудь занятие. Парни из казармы поддерживали себя в форме благодаря играм – бесконечным военным и стратегическим играм на природе. Чтобы обнаружить противника, оставаясь самому незамеченным в окружающем пространстве, следовало уметь скрывать все составляющие элементы, такие как: Форма, Тень, Освещение, Тепло, Движение, Цвет, Звук, Запах, След. Сокращение получалось ФТОТДЦЗЗС, и чтоб не ломать язык, мы для краткости окрестили игру «малец-призрак». Я объяснил правила сестренке, слегка упростив, и должен признать, что она оказалась на редкость понятливой. Помню, как струхнул, когда не смог ее найти, потому что по части камуфляжа она любому фору могла дать.

Ванесса в мою сторону и не глянула, пока все это излагала: она была целиком поглощена своей молнией, которая никак не желала ни расстегиваться, ни застегиваться. А при каждом чуть более резком движении или когда она перекладывала пуховик, пробуя взяться за него под другим углом, крошечные перышки вылетали из небольшой прорехи в шве, не замеченной при последней починке или образовавшейся уже позже.

– И что это за «малец», да еще ненастоящий? – поинтересовался я, отправляясь за мылом для ее молнии.

– Это когда парень прячется в женском теле, – прокричала она, чтобы я услышал ее с кухни.

– А почему ты решила, что ты «малец»?

– Потому что от девчонок меня мутит, кроме Шарлотты и еще двух-трех. Они все время ноют из-за любой фигни – то у самой противной клячи в лицее такие же брюки, как у нее, то лак на ногте облез, то у кого-то отметка лучше, то у нее эти дела и живот болит, и вообще, потому что девчонки так и норовят тебе кинуть подлянку и потому что они зловредные и злопамятные. Мне с мальчишками легче, мне кажется, я их понимаю и они меня понимают, в отличие от девчонок. Парень не злится почем зря, а если злится, то хоть не по полной дури. А если уж он нарывается, то дело решается хорошей потасовкой, а потом все снова общаются запросто и по-дружески. Вот такая уж я…

– А я? Какое место я занимаю в твоей человеческой энциклопедии?

– Ты-то? Ты мужик, настоящий, который ничего не боится. Крутышка с бицепсами. Только уж больно у тебя сердце нараспашку. Вот оно и подставляется всем ветрам, а потом болит. Но вообще-то получится как с пятками летом – в конце концов они дубеют. В один прекрасный день тебе уже не больно, можешь шагать по камням, и сердцу хоть бы хны.

– Попроси ты Мари-Луизу, чтобы она тебе его починила раз и навсегда, этот твой пуховик. Она же была швеей.

– Думаешь, она согласится?

– Думаю, она будет в восторге.

– Ты когда уезжаешь?

– Хочешь предупредить Гийома?

– Ну, и это тоже. И чтобы знать, будешь ты ужинать или нет. Мальцы тоже готовят, ты в курсе?

– Сейчас уже шесть, куда я попрусь на ночь глядя. Прошлой ночью у нас было несколько выездов. Мне нужно отдохнуть перед дорогой, и потом, приехать в полночь – что мне это даст? Не буду ж я звонить среди ночи в дверь того рыбака. Посплю здесь, а рано утром поеду.

С помощью мыла молнию удается починить, я иду за ниткой с иголкой, чтобы сохранить достаточно перышек в пуховике, который, я уверен, не отправится на заслуженный отдых, пока Ванесса окончательно из него не вырастет, а значит, еще через несколько лет.

– Ты ж ее любишь, эту девицу, верно?

– Не знаю…

– Врун!

– А что, так заметно?

– Ну еще бы! Расслабься, это в кайф, знаешь?

– Знаю.

– Я получила 17 по математике. И 18 по естествознанию на предварительном экзамене.

– Вот это точно в кайф.

– Не знаю…

– Врунья!

– Да, это в кайф. Ладно, иди спать, тебе завтра в дорогу.

Отрезанная от бесчеловечности

«Анти-сюр-Леман: 10 километров».

Цель все ближе. В конечном счете я решила сойти с поезда в Бург-ан-Бресс, чтобы срезать путь на машине. Типчик в агентстве по аренде машин не захотел принять наличные из-за проблем со страховкой. Я сказала, что потеряла кредитную карту. Пришлось долго его убеждать, заверяя, что дело срочное и мне очень важно заполучить эту машину. Пришлось даже присесть на несколько секунд, держась за живот, чтобы он наконец согласился. И мне не пришлось особо притворяться – живот действительно свело от сильного сокращения матки.

Я проложила маршрут по встроенной GPS и дальше просто следовала указаниям. Сойдя с поезда, я прослушала сообщения на телефоне – в дороге я не слышала, как он звонил, проспав большую часть пути после «танца сперматозоидов» на стекле. В любом случае я не стала бы отвечать. Я решила не отвечать. Не сейчас.

Лоран. Три сообщения. Он в ярости, в холодной ярости, голоса не повышает, но угрожает, требует, чтобы я немедленно вернулась, говорит, что я уже не девочка-подросток и хватит ломать комедию.

Вот уж верно!

Иветта, наша домработница, удивляется, что меня нет дома, как мы договаривались. Я немедленно ей перезваниваю, всего на несколько слов, и прошу забрать к себе Лизетту, мою кошечку, потому что меня не будет несколько дней, а мы обе прекрасно знаем, что Лоран ею заниматься не станет. Он способен оставить ее умирать, а то и убить, как в «Опасных связях». Он не выносит кошек. И эту не хотел. Но тут я не уступила. Один из редких случаев, когда я не уступила. У меня всегда были кошки, их мурлыканье мне необходимо, оно придает мне сил. И мне необходимо воочию видеть их независимость, чтобы не отречься от своей собственной.

Но этого оказалось недостаточно.

Я отреклась от своей свободы. Но я чувствую, что она возвращается. Я чувствую, как она вздымается с мощью огромной волны, – я, которая едва барахталась в жизни, только чтобы не потонуть. Гигантский вал поднял меня, опрокинул, ударил о скалу – я могла и погибнуть, но раз уж еще жива, то доплыву до берега и ускользну от акулы. Запах крови возбудил ее. Это запах моей уязвимости возбуждал ее на протяжении многих лет.

Ромео: одно, но длинное сообщение – говорит, что беспокоится за меня, спрашивает, где я, говорит, что его тронуло мое письмо, просит поберечь себя и добавляет, что все время думает о Селестине. Слезы опять текут по щекам, когда я слышу, как он произносит ее имя. Его мысли о ней делают ощутимым ее присутствие в мире, а особенно – ее отсутствие.

Малу говорит, что любит меня.

Я стираю сообщения и отключаю телефон. Мне нужна тишина. Я сказала Иветте, что со мной все в порядке и она не должна беспокоиться. А главное – чтобы она позаботилась о Лизетте.

На въезде в деревню я ощущаю странное умиротворение с долей возбуждения. Перед глазами проходит все, что наша компания вытворяла на поляне за церковью, вечера, когда мы, подростки, собирались покурить и выпить на маленьком каменистом пляже. Как мы целовались с Александром на лодке посреди озера. Походы с Бабеттой в горы.

Я вспоминаю все простые и вроде бы незначительные истории, которые тем не менее навсегда отпечатались в памяти, потому что случились они в переломный момент жизни, когда начинаешь понимать, что значит существовать самой и для себя, и когда смутно вырисовывается будущее – тревожное, пугающее, но такое притягательное.

Александр – настоящий друг. Когда мы впервые встретились, то сразу почувствовали, что между нами возникнет нечто сильное и, возможно, свяжет нас надолго. Хватило одного проведенного вместе лета, чтобы понять это. Нам было тринадцать – возраст обещаний на всю жизнь, которые длятся не больше сезона. Но что-то дрогнуло в сердце, блеснуло в глазах, и в клятвах зазвучала уверенность. Мы виделись каждое лето. Пусть и случались кровосмесительные моменты, он все равно оставался для меня братом. Сын, внук и правнук озерных рыбаков, он, естественно, пошел по тому же пути. Мы не прервали связь и после того, как я перестала приезжать в Верхнюю Савойю. Все стало немного по-другому, но я знала, что занимаю прежнее место в его мыслях. И обратное тоже верно. Очень успокаивающее «обратное». Знать, что где-то есть кто-то, думающий о вас, в сердце которого вам всегда отведен уголок, и вы всегда можете там укрыться, в тепле и безопасности – это как мягкое одеяло, которое обволакивает вас, спасая от холода.

С Лораном я не чувствовала себя защищенной. Когда он вошел в мою жизнь, я потеряла всех своих друзей, одного за другим – или потому, что они ему не нравились, или потому, что он не оставлял мне никакой возможности поддерживать дружеские отношения. Это не я их потеряла, это Лоран у меня их отнял!

Четыре года я не посылала Александру ни единой весточки. Пару раз он попытался мне позвонить, но однажды нарвался на Лорана, который велел оставить меня в покое, ведь мы теперь вращаемся в разных кругах, и лучше б ему заняться своей рыбой, потому что русалочка отныне принадлежит другому, который может позволить себе яхту, и куда там бедной рыбачьей лодчонке, сами понимаете…

А сегодня мне хочется увидеть именно Александра. Потому что я по-прежнему уверена, что осталась его русалочкой, а кораблекрушения ему не в диковинку. Он всю жизнь провел в единении с природой, смотрел, как на заре занимается день, жил рыбалкой – занятием древним как мир, пусть тяжелым, но одним из тех, на которых мир и держится. Александр добывал человечеству пропитание. Даже если это человечество сводилось к нескольким дюжинам клиентов, все равно они были частицей человечества.

Мне необходимо отстраниться от мира, чтобы забыть все, что случилось.

Александр выходит на рыбалку каждый день, я знаю, он мне сам говорил. «Когда я в лодке, я больше не принадлежу этому миру, я отдаляюсь от людей, и это так хорошо».

Сделай и мне хорошо, Александр, отдели меня от человечества.

А главное – от бесчеловечности.

Не знаю, как он меня примет. Пан или пропал. Если он не захочет меня видеть, я сразу же вернусь в маленькую гостиницу, где сняла комнатушку, когда приехала. Но что-то толкает меня разыскать его без промедления, и я подчиняюсь этому импульсу. Может, имя ему Селестина. А может – Малу, которая так жалела, что я отдалилась от Александра. Может, русалочка.

В половине девятого вечера я припарковалась у тротуара напротив его дома. На табличке по-прежнему его имя, значит он все еще живет здесь. Я вижу свет в витрине. Несмотря на запотевшее стекло, различаю внутри силуэт, который передвигается между кладовкой и холодильной камерой. Я узнаю его, хотя прошло четыре года. Я помню его наизусть, цвет глаз, волос, форму рук, которые сотни раз на моих глазах вытягивали сеть, размер ступней, изгиб ягодиц, выпуклость мышц – что вблизи, что издалека. Это он. Стучу в дверь. Он подходит, протирает рукавом стекло, приклеивается к нему лицом, сложив козырьком ладони, чтобы прикрыть глаза от света, заливающего комнату, и разглядеть, кто там снаружи, в наступающих сумерках. Я отступаю чуть назад, не желая пугать его. Наверно, мой взгляд напоминает взгляд Кота в сапогах[27], но ни на что большее я сейчас не способна. Слышу, как ключ поворачивается в замке, и дверь распахивается. Улыбка, мгновенно осветившая его лицо, сразу меня успокаивает. Он на меня не сердится. Он смотрит на меня так, как если бы всегда меня ждал, как если бы знал, что однажды я вернусь, а потому почти не удивлен. Он делает приглашающий жест и закрывает за мной дверь. Какое-то время мы смотрим друг на друга. Я не знаю, что сказать. Чувствую себя виноватой после стольких лет молчания. Он сам прерывает паузу словами: «Ну-ка иди сюда!» – и распахивает руки, чтобы обнять меня. Он все еще в рабочей одежде. Как я люблю этот запах. Моя собственная мадленка[28] пахнет рыбой, соляркой, застоявшимся табачным дымом и чуть терпким запахом работающего мужчины, который вкладывает все силы своего тела в то, чтобы вытянуть сети, – мадленка, которая напоминает мне волшебные моменты, проведенные на озере рядом с ним, когда я часами наблюдала, как он борется с земными стихиями, проникаясь простой мыслью: его место здесь. И той же мыслью я проникаюсь сейчас. Мое место здесь, в его объятиях.

– Счастлив тебя снова увидеть, – говорит он, легко поглаживая мои волосы огромной натруженной ладонью.

– Прости, что я так исчезла.

– Спасибо, что снова объявилась.

– Ты на меня не сердишься?

– Сержусь, что тебе такое в голову пришло.

– Я сняла комнатку в деревенской гостинице.

– Ты все же поздоровайся с Катрин. Пока мы будем кормить чаек, она уложит детей.

– Катрин? Дети?

– Я женился. У нас двое. Мальчик двух с половиной лет и шестимесячная девочка.

– Я не знала.

– Выйдешь со мной на лодке завтра утром?

– Да, пожалуйста, мне так это нужно.

– Знаю…

Он загружает в машину ведро с сегодняшними кухонными отбросами, и в наступающей ночи мы едем к порту. Его лодка там; пришвартованная к понтону, она тихо покачивается на легких озерных волнах.

Я устраиваюсь на носу и смотрю, как он запускает мотор и работает рулем. Мы быстро выходим на простор, и он замедляет ход. Чайки уже кружат над нами в нескольких десятках метров. Они знают. Их пронзительные крики и рискованные траектории – птицы едва не задевают нас – придают всей сцене нечто хичкоковское[29] и почти столь же тревожное. С каждой пригоршней рыбьих костей, которые бросает им Александр, туча птиц пикирует в воду, готовая на все, лишь бы поймать свою долю добычи. Луна еще не полная, но достаточно яркая, чтобы высветить и подступающую ночь, и белые перья чаек, мечущихся вокруг нас. Наконец он вытряхивает из ведра остатки и тут же включает на полную мощность мотор, будто пытаясь избавиться от их присутствия. Несколько птиц упорно следуют за нами, но в конце концов одна за другой бросают эту затею.

Когда вновь воцаряется покой, он глушит мотор, и я понимаю, что должна с ним поговорить. Нельзя возникнуть из ниоткуда, как невинная розочка, и не объяснить, с чего эта розочка изрядно подувяла. Я вымотана, поэтому сразу перехожу к главному. Угадываю его взгляд, иногда обращенный на меня, но чаще – на собственные белые резиновые сапоги. Он ничего не говорит. А что тут скажешь? Он спокоен, но молчалив. Принимает мой рассказ, никак его не комментируя и не вынося никаких суждений.

Мне становится невыразимо хорошо. Ну вот, я вывалила в лодку свое ведро горестей, как он только что вытряхнул рыбьи кости в озеро.

Все отбросы, с которыми не знаешь, что делать…

А потом, не говоря ни слова, мы возвращаемся в порт. Он провожает меня до гостиницы.

– Завтра в шесть, устроит?

– Отлично.

– В доме уже свет потушили, увидишь Катрин завтра. Доброй ночи…

– Спасибо, Александр.

– За что?

– За все.

– Не за что…

Морской бой

Почему бессонница нападает ровно тогда, когда необходимо выспаться? Уже полночь, а глаза сомкнуть не удается. Почему Мари-Луиза кажется такой уверенной, а я вот не могу избавиться от тревоги? Боюсь, что с Джульеттой что-то случилось, что у нее слишком черно на душе, что ей захочется со всем покончить. Я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы предсказать, как она поведет себя в такой ситуации. Может, я должен был кинуться следом сразу же, а не позволять ей настолько меня опередить. Если случится, что я опоздал, мне этого не перенести. Хотя я все время твержу себе, что бабушка знает ее лучше, чем я, а она вроде бы безмятежно спокойна. Я должен прислушаться к ней, а не к своим страхам. И потом, Малу – та еще женщина, должна же была внучка унаследовать хоть немного ее силы.

Когда мне не спится, я иду к Ванессе. Кровать у нее широкая, можно вполне удобно устроиться. Я обнимаю ее, как делал в свои одиннадцать лет, когда она была совсем малышкой и ее приходилось укачивать, пока наши родители ссорились. Меня успокаивает, когда я чувствую, как она дышит рядом. Маленькой она урчала. На самом деле она страдала астмой. Еще и теперь у нее случаются приступы. И ей становится легче, если в такие моменты я обнимаю ее. Она не выносит, когда ей трудно дышать, и боится задохнуться. Наверняка с ней что-то случилось в момент рождения, потому недостаток воздуха так ее и пугает.

Постучав, я даже не успеваю повернуть ручку, как ее дверь распахивается.

– Что-то ты не торопишься…

– Не хотел тебя беспокоить, у тебя ж завтра занятия.

– Первым уроком у меня физкультура, сделаю вид, что подвернула лодыжку и поваляюсь на матах, у нас гимнастика.

Она откидывает одеяло, и мы ложимся рядом, свернувшись калачиком и погасив лампу у изголовья. Я люблю Ванессу, как никого другого. Она кусочек меня. Жизнь нас слишком ломала, давила и пугала. Наступает момент, когда только истинная любовь связывает вас друг с другом, потому что порознь вы существовать не можете. Именно это и произошло с нами после моего несчастного случая, после того, как я чуть не умер – а может, задолго до того, может, так было всегда. Любовь на всю жизнь, до смерти. Любовь, которая не смиряется с судьбой. Любовь, благодаря которой другой остается рядом, даже когда уходит. Мы шептались в полумраке ее спальни, освещенной только уличными фонарями.

– Тебе не показалось, что дед плохо выглядит?

– Показалось, – сказала она как о чем-то очевидном.

– Вот вернусь и разберусь, что там происходит. Надеюсь, без меня все будет в порядке?

– А с какой стати что-то должно случиться?

– Но ведь меня не будет.

– Ромео… Мне уже семнадцать.

– Верно. Прости. Никак не привыкну, что ты взрослеешь. Ты навсегда останешься моей маленькой сестренкой.

– Сестренка скоро станет совершеннолетней. А еще есть Гийом.

– Тебе с ним хорошо?

– А тебе было хорошо с Джульеттой, когда ты валялся на больничной койке?

– Конечно, ты же знаешь.

– А ты прекрасно знаешь, как мне с Гийомом.

– Когда я думаю, что, не упади я с восьмого этажа, ты бы с ним никогда не встретилась… Чего только не сделаешь, лишь бы ты была счастлива, а?

– Ха-ха! Очень смешно. Жизнь сама тебе диктует. На все есть свои причины.

– И ты туда же? Мари-Луиза недавно говорила мне то же самое.

– Она меня и убедила.

– Это и к Джульетте относится?

– Ну конечно. Ты ее отыщешь, утешишь, скажешь, что ты ее любишь, она кинется в твои объятия, вы проживете всю жизнь вместе, и ты будешь так же счастлив, как я. А если так не получится, значит все и должно было получиться по-другому. И тогда ты проживешь по-другому, но все равно будешь счастлив.

– Тебе виднее.

– Я снова видела маму.

– Правда?

– Издалека, она шла по другой стороне улицы. Все по-прежнему, не лучше. Катила велосипед, на велосипеде корзинка с какой-то моськой. Сама в ковбойской шляпе и майке с блестками, и распевает в одиночку на всю улицу.

– Хочешь как-нибудь с ней поговорить?

– Нет. Я теперь смотрю вперед. Впереди – Гийом, ты, а мамы там нет. Мама осталась позади, а я слишком долго оглядывалась назад, потому и наделала кучу всякой фигни. Теперь с этим покончено.

– Кто же тебя заставил так повернуть голову, чтобы смотреть вперед?

– Гийом, ты, вообще то, что происходит в жизни. И что, по-твоему, мама может нам еще дать? Она наполовину спятила от выпивки. И никогда нас по-настоящему не любила. Мы были случайностью в ее жизни, оба, Ромео, просто несчастными случаями, и никаких подушек безопасности вокруг нас не обнаружилось. Помнишь, как нам досталось? И хочешь снова биться головой о ту же стенку?

– Она все же наша мать.

– Нам не нужна мать, нам нужна материнская любовь. А я ее получила не от матери, а от тебя.

– Но я же не твоя мать.

– И на том спасибо. А ты?

– Что я?

– От кого получил материнскую любовь ты?

– Не знаю.

Как при игре в «морской бой». Частичное попадание. Мне удалось смягчить эмоциональные потери сестренки, любя ее так, как должна бы любить мать. А вот я сам? Кто так любил меня? Никто. Правда, был еще дедушка. Он любил нас, как мог, единственный более-менее нормальный человек в семье. Вот только любил он нас издалека, потому что большего не мог.

А еще была Саида, соседка-марокканка, которая давала мне приют всякий раз, когда оставаться дома не было никакой возможности. Стенка между нашими квартирами пропускала все звуки, поэтому она слышала, когда у нас начинался очередной обвал. Тогда она звонила в дверь и предлагала забрать меня на несколько часов. Наверно, Саида любила меня, как мать. Она была мягкой, ласковой и желала мне добра. Я ее слушался. Именно ей я показывал свой дневник, и она хвалила меня или спрашивала, не мог ли я добиться большего. В последнем случае она говорила: «Тогда постарайся получше» – и улыбалась, вселяя уверенность.

И все же внутри у меня оставалась зияющая дыра, эмоциональный голод, который, вполне возможно, я утолял любовью к сестре. Я это осознал три года назад. Может, для того и произошел тот несчастный случай – если уж в жизни все имеет смысл, как утверждает Малу. Я не хотел, чтобы она взрослела, не хотел прислушаться к ней, и потребовалась долгая вынужденная разлука, чтобы я понял, до какой степени не даю ей вздохнуть. Осознание идет своим путем. И хотя бывают осечки, все же кислород я ей больше не перекрываю.

Ванесса повернулась на другой бок, предварительно пожелав мне доброй ночи и поцеловав в лоб. Я обнял ее, она прижалась потеснее, уперев свои холодные ягодицы мне в живот, как круглый кусочек пазла, который нашел свою выемку. Правда, у Ванессы теперь появился другой подходящий ей кусочек.

Вот если бы Джульетта оказалась тем кусочком, которому не хватает именно меня. Должен же и я найти кого-то, чтобы составить нечто целое.

Засыпаю, думая о ней.

Где она?

Что делает?

Ждет ли меня?

Она спасается от волка…

Когда солнце встает дважды

Я спала как убитая. Свинцовым сном. А может, чугунным – как целая Эйфелева башня.

Плетусь умыться, чтобы выглядеть хоть чуть-чуть поприличней. На дворе еще ночь, и вся гостиница наверняка спит. Может, звук льющейся воды разбудил постояльцев из соседнего номера. Ну и ладно. Они же шумели вчера допоздна, когда вернулись с вечеринки и хохотали во все горло в коридоре.

Гостиница стоит в начале главной улицы. Я выхожу через боковую дверь – ее специально не запирают на ночь – и направляюсь к рыбной лавке Александра. Свежий воздух действует на меня невероятно успокаивающе. Я надежно укутана, так что он проникает в меня только через дыхание и дарит ощущение внутренней свежести, обновления. Я глубоко дышу, широко раскрыв рот, чтобы как можно полнее впитать в себя это дуновение жизни. Кажется, даже голова закружилась. Только что прошел дождь, наверно настоящий ливень, и запах отмытого мира восхитителен. На востоке небо вроде бы очищается, что обещает прекрасный восход солнца над Дан д’Oш[30]. Издалека я вижу свет. Кажется, он горит уже довольно давно. Да уж, никто не скажет, что они отлынивают от работы. Александр с отцом спят живительным сном моряков: коротким, но эффективным.

Я заранее радуюсь встрече. Знаю, что мне она будет во благо. И восхищаюсь их мужеством и великодушием.

За шестьдесят лет, что он занимался своим ремеслом, отец Александра навидался всякого. Тело серфингиста, исчезнувшего лет восемь назад, вдруг оказалось в его сетях – и тело это сохранило подобие формы только благодаря синтетическому комбинезону. Или нечто вроде мумии, которую нужно скорее поднять на борт и отвезти в порт, к семье, к возвращению в достойный вид – иногда чтобы дать вдове возможность получить наконец наследство покойного и пристойно растить его сирот, до того не имевших доступа к имуществу отца, объявленного всего лишь отсутствующим. Нет тела – нет смерти. Или когда приходится извещать вдову коллеги, что машина ее мужа по-прежнему в порту, а лодка найдена – пустой.

И все же он каждое утро здесь, с неизменным ножом в руке, разделывает рыбу для дневных клиентов и не позволяет себе жаловаться ни на погоду, ни на заработок, ни на неудачные дни без улова, потому что некому его слушать. Да и какой смысл.

Это называется «смирение». Смирение глубокое, простое, очевидное, безоговорочное. И я понимаю, думая об этом на подходе к их дому, что именно такое благородство души мне и нужно, чтобы всплыть на поверхность из холодных глубин, которые едва не поглотили меня благодаря стараниям одного человека. Человека недостойного, который только и делал, что жаловался на слишком высокие налоги да прикидывал, какие вложения выгоднее окупятся после выхода на пенсию и как лучше обвести вокруг пальца налоговую инспекцию на вполне законных основаниях. Если бы он выудил из воды мертвеца, он бы на него плюнул.

Бедность не там, где мы думаем. И настоящее мужество обретается не под пиджаком банкира, который ворочает миллионами, пренебрегая несчастьями кое-кого из своих клиентов, настоящее мужество – оно внутри этих рыбаков, которые противостоят жестокому ветру, ледяной стуже, неуверенности в завтрашнем дне и безжалостной смерти, в любой момент готовой утянуть на дно.

Как мне здесь хорошо. Удивительно: стоило оказаться здесь, среди людей, которых я когда-то любила, чтобы сразу же вновь приобщиться к тем моральным ценностям, которые жизнь заставила тебя забыть.

Когда я захожу в дом, Александр обнимает меня и целует. На нем желтая парка. Поверх джинсов он скоро наденет клеенчатые штаны, к этоиму добавятся белые сапоги и неизменная красная шапочка. Он всегда мне казался очень красивым, даже в шесть утра. Он мне казался красивым, потому что при виде его мне представлялось протянутое на ладони сердце.

– Готова?

– Да.

– Тепло оделась?

– У меня нет ничего непромокаемого.

– Возьми это, – говорит он, протягивая плащ и непромокаемые штаны.

– Да я в этом утону!

– Вообще-то лучше научиться плавать, прежде чем отправляться на озеро. Если хочешь помогать нам, нужно тебя экипировать.

– Сделаю, что смогу.

– Будешь делать, что захочется. Если решишь просто смотреть, я не в претензии.

– Мне надо забыть.

– Будешь считать рыб, тогда остальное само из головы вылетит. Чтобы заснуть, считают баранов, а чтобы забыть – рыб, по крайней мере здесь.

Александр возится с лодкой, простоявшей ночь на мертвом якоре – разумная предосторожность на случай внезапного порыва ветра. Он растягивается во весь рост на носу, чтобы выудить из воды веревку и отцепить замок.

Не знаю, почему, но вид его распростертого тела трогает меня. Может, потому, что мужчина в таком положении куда более уязвим, чем когда он стоит на обеих ногах, а в уязвимом мужчине есть нечто трогательное? А может, мне это напоминает другие моменты, когда он вот так же лежал в те счастливые времена, когда на лодке у меня было свое постоянное место?

Я отбрасываю прочь ненужные попытки понять, мне просто нравится смотреть на него, и все. Наверно, он это почувствовал, потому что бросает на меня пристальный взгляд, заставляя отвести глаза, как будто меня застали врасплох. Я вглядываюсь в пустоту, слежу за волнами, незаметно подстерегая краешком глаз момент, когда он примется за работу и я смогу снова разглядывать его.

Мы отплываем в темноту, в ночь, среди огней, горящих вокруг озера. Непроглядная темная масса воды внушает нечто похожее на страх, заставляя осознать, что прямо под нами десятки метров глубины, и лишь несколько сантиметров пластика отделяют нас от ледяной бездонной необъятности.

Отец с сыном не обмениваются ни единым словом. Зачем? Каждый и так прекрасно знает, что именно он должен делать, почему и как. Иногда одного быстрого обмена взглядами им достаточно для понимания. У первого буйка мотор глушат, Александр цепляет поплавок и мерными движениями начинает вытягивать сеть со свинцовыми грузилами. Сеть всплывает на поверхность, а вместе с ней и первые рыбины. Я начинаю пересчитывать их, но быстро понимаю, что скоро собьюсь, не выдержав темпа. Отец тем временем высвобождает их из сети и кидает в ведра, где они продолжают отчаянно трепыхаться. Но такова жизнь – пусть уже не совсем их, но жизнь, и она продолжается в виде пищевой цепочки, по законам которой для этих все закончится сейчас, зато они обратятся в мышечные протеины человеческого существа. Того самого, который в один прекрасный день передаст свое тело червям, а те пойдут на корм рыбам. В сущности, это скорее замкнутый круг, чем цепочка.

Когда рыбы бьются слишком сильно, отец хватает небольшую палку и несколько раз бьет их по голове – только чтобы оглушить, не убивая. Этот момент мне никогда не нравился, а сегодня особенно, потому что в глубине сердца живо воспоминание, как я сама была такой рыбой, над которой один мужчина измывался годами. Оглушенной, заключенной в ведре. Широко разевающей рот, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха и не сдохнуть. В последнем судорожном рывке, благодаря Селестине, мне удалось выбраться, спастись, вернуться в чистую воду, которая выводит меня из ступора. И снова задышать, широко раскрыв рот – как сегодня утром. Снова задышать, найдя Алекса. Снова задышать, оказавшись с ними на озере.

Я молча плачу – от отвращения к прошлому, но и от сиюминутных чувств, от мыслей о дочери и о будущем. Александр, который время от времени на меня поглядывает, прекрасно видит, что меня трясет.

– Подменишь меня? Помнишь, как надо делать?

– Конечно, помню.

– Только тебе тяжело будет, этим утром рыбы полно. Ты приносишь удачу…

Он специально провоцирует меня, зная, что у меня своя гордость, и всякий раз, когда он говорит, что мне будет слишком тяжело, я из кожи вон лезу, чтобы доказать, что он не прав.

Он кладет свои руки поверх моих, направляя первые движения, потом отстраняется, счастливый тем, что я не забыла, чему он меня учил. Усаживается на носу и улыбается, едва я бросаю на него взгляд. А мне стоит неимоверных усилий не показать ему, как судорожно я напряжена, – сети действительно тяжелые, и у меня такое ощущение, будто матка сейчас оторвется. Но я отбрасываю эту мысль, крепче сжимаю промежность и стараюсь действовать больше руками, с удовольствием глядя на рыб, которые появляются одна за другой, подвешенные в ячейках сети, как шарики на огромной елочной гирлянде. Сеть, которую я сейчас вытягиваю, откалибрована под озерного гольца – породу редкую и дорогую, так что невероятно богатая гирлянда и впрямь заставляет думать, что я приношу удачу. И все же глубоко внутри зреет уверенность, что я здесь ни при чем, просто у меня есть маленький ангел-хранитель, который сейчас развлекается тем, что заставляет рыбаков поверить, будто я их талисман. Вера умиротворяет, пусть даже один и тот же повод заставляет нас поверить в совершенно разное. Каждый заигрывает с истиной, пытаясь сделать ее чуть приглядней для себя самого. Для них – благодаря мне, для меня – благодаря Селестине. Разве что рыбам, которых я вытаскиваю из сети, трудновато проникнуться верой в свою счастливую звезду. Тогда, исключительно символически, я выпутываю следующую рыбину из сети живой и бросаю ее обратно в воду. Иногда очень приятно и это – вернуть свободу приговоренному. Я глупо улыбаюсь отцу Александра, который удивленно на меня воззрился. Все-таки большой голец…

– На этого у меня рука не поднялась.

Хорошая рыбалка, и мы вытянули почти все сети еще до восхода солнца. Дождь и впрямь ушел на запад и перебрался на косу Ивуар, нависнув над ней непроницаемой тучей и разразившись стеной ливня. Все мышцы горят, и я снова располагаюсь на носу лодки, лицом к солнцу. Оно мягко выныривает у нижнего пика горы Дан д’Ош, потом исчезает за ней и снова появляется через несколько минут в гигантском просвете между двумя пиками.

– Видела, Джульетта? Сегодня солнце взошло дважды, – бросает мне отец.

– Значит, и светить будет ярче?

– Значит, оно подарило прекрасное зрелище, потому тебе это было нужно.

Он немного поэт, отец Александра.

Над горами ни облачка. Почти мгновенно солнце засияло ярче яркого. И в эту секунду Александр тыльной стороной ладони легко проводит по моей щеке, приглашая обернуться назад. Оказывается, солнце еще не покончило с прекрасными неожиданностями. Оно отражается в серой мороси над косой, образуя потрясающую радугу, широко раскинувшуюся от деревушки на косе до швейцарского берега.

Разумеется, у меня опять льются слезы. А как иначе? На горизонте я вижу Селестину. Селестину, которая подает мне знак. Александр перебирается ближе ко мне и обнимает сзади, шурша прорезиненной тканью. Вот бы так и остаться – вместе, слившись, мне ничего другого не надо. Я рассказываю ему о той картинке, что нарисовала мне акушерка, – радуга от сердца к сердцу, о том, во что я верю, о переполняющей меня любви, которая вдруг воплотилась в реальную форму здесь, над озером, где я снова обрела себя, предварительно себя потеряв.

Я плачу и плачу, выплескивая все, что накопилось за последние дни, последние недели, последние годы. Я плачу, чтобы освободиться, и пусть мои соленые слезы – ничто по сравнению с миллиардами кубометров пресной воды, окружающей меня, как же хорошо излить их. Как хорошо смотреть на эту радугу. Как хорошо быть здесь, в лодке. Как хорошо вновь увидеть Александра и его отца, с их прямодушием людей благородных и доброжелательных.

Больше не нужно считать рыб. Я разрываюсь между солнцем на востоке и дождем на западе, светом и радугой, которая медленно начинает исчезать. Нет, Селестина, не уходи, не сейчас, останься еще немного…

Но ее уже нет. Я закрываю глаза и продолжаю видеть ее внутренним зрением.

Лодка трогается с места и на приличной скорости устремляется обратно в порт. Александра ждет работа, чтобы все приготовить к приходу первых клиентов, которые сегодня съедят на обед или на ужин рыбу, еще утром скользившую в темных глубинах озера.

Такова жизнь. А я отправлюсь посмотреть, на что она похожа с горных высот. Потому что знаю, что там, наверху, обрету мир.

И Бабетту.

Мою лучшую подругу.

Верное направление

Мы так и проспали всю ночь, тесно прижавшись друг к другу, как заряжающаяся на цоколе батарейка.

Когда зазвонил будильник, я поцеловал ее в плечо, сказал, что пошел под душ, пусть пока просыпается.

К тому моменту, когда она протерла глаза, завтрак был уже готов и мой рюкзак тоже – дожидался у входной двери. Она никогда не разговаривает по утрам, даже после душа, словно со сна еще не все провода подключились. К счастью, тот, который отвечал за улыбку, функционировал автономно. Уже неплохо. Иным утром только ее скверный характер оказывался в рабочем состоянии.

– Береги себя, сестренка, и звони мне, что бы ни случилось, ладно? Договор в силе. Если набираешь меня три раза подряд, значит что-то действительно срочное.

– Главное – держись верного направления…

– У меня дорожная карта в GPS.

– Я имела в виду не дорогу…

Я ухожу, закинув рюкзак за спину. Пока спускаюсь по лестнице, думаю о ее напутствии. Моя младшая семнадцатилетняя сестренка, о которой я забочусь вот уже десять лет, дает мне советы в любовных делах. В сущности, за три года она обрела зрелость быстрее и действеннее, чем многие взрослые; в чем-то она, наверно, даже более зрелая, чем я. Виной ли тому мой несчастный случай? Или то, что она влюбилась и обрела цель в жизни? Или все вместе? Результат получился довольно любопытный, и я должен признать, что мы преодолели ее подростковый возраст без особых приключений. Не считая ее поведения с мальчиками, которое исчерпало себя так же быстро, как началось, спасибо Гийому, она ведь могла бы начать пить, колоться, сбегать из дома. Ничего подобного не произошло. Она на несколько корпусов опередила свое детство, но сумела вовремя остановиться. Похоже, я неплохо разметил дорогу, чтобы она не слишком выскакивала из колеи. Случались колдобины, да еще какие, но все же она не сбилась с пути…

GPS подключен, бак полон, осталось только найти Джульетту.

«Осталось только…»

Надеюсь, Малу права. А ведь может статься, что Джульетта уехала в прямо противоположную сторону, и я буду только отдаляться от нее. Но у меня невелик выбор, кроме как испробовать это направление. Ее бабушка нисколько не сомневалась.

Я не стал включать музыку: мне хотелось спокойно подумать обо всех мгновениях, которые мы провели вместе, обо всем, чем я ей обязан, о массе других вещей, которые я начал понимать только сейчас, когда все карты оказались у меня на руках, а тогда я ничего не замечал, ведь она ничего не хотела показывать. Говорю себе, что если б я был настойчивей, когда она попросила больше не писать ей, может, мне и удалось бы что-то сделать. Только вот что?

Снова мысленно возвращаюсь к теории Малу. Ничто не случается случайно. Готов поспорить, Джульетте пришлось многое перенести, чтобы освободиться от этого человека. Вот что называется «опытом». Всем нам неизбежно приходится страдать, но именно это учит нас, какой путь избрать, а какой исключить. Чтобы меньше страдать в следующий раз. А иногда мы смиряемся и решаем остаться и терпеть – из страха лишиться всего остального, который оказывается сильнее страха перед жестокостью. И так до того дня, когда «остальное» лишается смысла. Хорошо, что она ушла. С того момента, когда то, что приходится выносить, кажется более-менее терпимым, мы продолжаем терпеть из страха перед одиночеством и потерей иллюзий.

Я должен пойти за ней. Так сказала Ванесса, возясь с заевшей молнией своего волшебного пуховика. Язык пушинок…

А некоторые читают будущее по кофейной гуще…

Но Джульетта тащит на своих плечах не пушинку, а целую наковальню. А мне все равно придется действовать пинцетом, чтобы ей помочь. Пинцет против наковальни – планка поднята высоко.

Интересно, концепция Малу допускает идею, что жизнь готова принести в жертву малые существа ради спасения других? Не ушла ли Селестина ради того, чтобы ее мама тоже могла уйти в свой черед?

Мне и впрямь понадобится пинцет, а еще мужество, много мужества – но его-то мне хватает, я знаю. Хватило на меня самого, а значит хватит и на нее…

Ради Джульетты я бы луну с неба достал. Раз уж я снова поднялся на лестницу, ступенькой больше, ступенькой меньше…

Дорогой Ты,

Ромео только что отправился за своей Джульеттой. Смешно, как они повторяют историю. Ну, пока что историю повторяет только мой брат, в одиночку. И нигде не сказано, что эта Джульетта станет его Джульеттой. А еще я надеюсь, что у их истории будет счастливый конец, а то жуть берет. Не люблю, когда плохо кончается. Вот моя жизнь – надеюсь, она кончится хорошо. Она плохо началась, так может, у меня больше шансов, верно? Если ты заранее выплатил свой взнос, дальше все должно быть даром!

Русалочка

Джульетта покинула Анти десять минут назад. Александр начал было заваливать ее кучей советов и наставлений, но она и слушать не захотела. Тогда он просто сказал: «Только не исчезай больше, обещаешь?»

Она пообещала.

Он крепко обнял ее и занялся своей рыбой, чтобы не смотреть, как она уходит. Слишком тяжело было видеть, как она удаляется.

Он и так запаздывает, но в жизни бывают чертовски уважительные причины опоздания, а с клиентами он разберется.

По радио передают эстрадную программу. Александр сосредоточивается на работе, стараясь не думать ни о чем другом. Он пересчитывает рыб. И вдруг останавливается, услышав первые строчки песни Франсиса Кабреля[31].

Pleure pas petite sirène <…>

Ton histoire commence à peine…

Он пытается вернуться к работе. Опоздание, клиенты…

Ce matin est si clair,

Ce silence est si doux…

Tu déchires tout d'un trait de lumière

Et s'est la vie tout à coup.

Александр, устремив взгляд вдаль, за горизонт, неотрывно думает о Джульетте, которая ушла, вернулась израненная и вновь ушла, оставив ему обещание.

Ça se voit que tu viens de chez les anges,

T’es belle comme tout.

Ça se voit que nos manières te dérangent,

Et ces lumières partout.

Tous ces fantômes qui te touchent,

Ces mains qui te secouent,

Cette bouffée d'air froid dans ta bouche,

See'est la vie tout à coup…

Он сбрызгивает рыбное филе чуть подсоленной водой. Это усилит вкус.

Voilà que tu viens comme une reine

Juste à la pointe du jour

Avec dans son écho de porcelaine

Ton appel au secours…

Александр молчит, только крепче сжимает челюсти и рукоять своего ножа. До боли. Лорану не стоит появляться поблизости, когда в руке у него нож, а внутри клокочет ярость.

Comme un signal pour que s'égraine

Ce temps qui s'enfuit à son tour

D'abord les heures, les jours, les semaines

Et puis les années d'amour…

Обшлага его рубашки промокли, потому что он вытирает ими глаза. Хоть бы не порезаться ножом и не выставить себя на всеобщее посмешище перед клиентами, которые могут в любой момент появиться.

Его русалочка вернулась – чтобы позвать на помощь, конечно, но все равно вернулась. Возможно, левый глаз плачет из-за страданий Джульетты, а правый – от радости встречи. Боль и радость, дождь и солнце – есть от чего засиять радуге на его лице, и пуще того в душе. Он посылает эту радугу Джульетте, которая скоро окажется там, наверху, вместе с Бабеттой и каменными баранами.

Радуга любви от сердца к сердцу, соединяющая тех, кто любит, будь они рядом или в бесконечности. Красивую картинку она придумала, вот уж правда. А что до настоящей радуги сегодня утром на озере, то ему очень хочется поверить в Селестину.

Алекс вытирает глаза – пусть в душе останется только радость от возвращения Джульетты. К тому же она обещала.

Pleure pas petite sirène…[32]

Маленькое красное пятнышко

Я приехал в Анти около полудня. Рыбная лавка была закрыта. Я постучал в оконное стекло, потом увидел небольшую вывеску, на которой указаны часы работы. Только с утра. Я не мог ждать до завтра.

Позвонил в соседнюю дверь, на которой значилось имя, которое мне назвала Малу. Никакого ответа.

Я спустился к порту. Там несколько мужчин складывали инвентарь. Я спросил, как мне найти некоего Александра. Его здесь нет, он только что вышел на своей лодке на озеро. Один из них добавил, что обычно Александр никогда не рыбачит в полдень, а тут заявился в порт, спешил, забрался в лодку, не сказав никому ни слова и глядя в сторону, чтобы ни с кем не встречаться глазами, что вовсе на него не похоже. Казалось, он и впрямь хотел, чтобы никто к нему не лез.

– Видите маленькое красное пятнышко вон там? – спросил один из рыбаков, уставив палец в сторону горизонта.

– Да.

– Ну вот, это он и есть.

– Кто-нибудь может меня туда отвезти?

– Для начала, чего вам нужно от Александра? Я его отец, может, смогу помочь?

– Хочу задать ему несколько вопросов.

– Вы из полиции?

– Нет, но я ищу одного человека, и, судя по всему, ей сейчас плохо, а у меня все основания думать, что она могла поехать к нему.

– Она? Та, которая была с ним вместе на лодке этим утром?

– Может быть. Ее зовут Джульетта.

– Ну да, она там и была.

– А вы знаете, где она сейчас?

– Представления не имею. Мы вернулись с рыбалки часов в восемь, и они пошли в лавку. А что дальше, не знаю.

– Мне правда очень хотелось бы поговорить с Александром.

– Ладно. Раз уж речь о Джульетте.

– Вы ее знаете?

– Давненько мы ее не видели, но здесь ее знают еще с тех пор, как она была совсем крохой. Вот разговоров-то будет, что она вернулась. Лезьте-ка в посудину Фернана, сейчас скажу ему, чтобы отправлялся вдогонку, только гарантий ноль. Озеро большое.

Бабетта первозданная

Я прекрасно помнила дорогу. По этой дороге я ездила десятки раз, а может, и сотни… Бернекс[33] был моим вторым домом. С его лыжной базой, и горами вокруг, и Дан д’Ош. И Бабеттой.

Она злилась на меня больше, чем Александр, когда я уехала. По характеру она сангвиник. Она была моей лучшей подругой и не понимала, что происходит, а чего она не понимает, того и не принимает. А потому, когда я перестала писать, она не стала настаивать и попросту выбросила меня из головы – решительно, хоть и не без горечи. Все это сегодня утром рассказал мне Александр. Я могу понять. Надеюсь, что она тоже поймет. В конце концов, она же ничего не сказала, когда Александр позвонил ей сегодня предупредить, что я приеду. Может, простила.

А может, нет.

На одном из последних поворотов вдалеке я увидела шале.

Я действительно надеюсь, что она простила. Сейчас я не смогу выдержать ни ее гнев, ни ее упреки. Судя по нашим прежним ссорам, она злопамятная. И чем яростнее мы ссорились, тем крепче любили друг друга. Именно сегодня мне так нужно, чтобы она обняла меня, как двадцать лет назад, и повторила вслед за Александром, что все в порядке…

Я вижу ее на балконе. Может, она высматривает машину, они здесь не часто проезжают. Арендованная машина – это могу быть только я.

Я сворачиваю на подъездную дорогу к гаражу и больше ее не вижу. Бабетта исчезает в доме.

Отстегиваю ремень безопасности, а когда вылезаю из машины, снова замечаю ее: она стоит, прислонившись к косяку входной двери, и смотрит на меня, покуривая сигарету. В первый раз мы попробовали вместе, втроем. С того момента Александр с Бабеттой так никогда по-настоящему и не бросали. Поначалу она глядит на меня довольно холодно, сердитыми глазами. У меня руки опускаются. Я не смею и шевельнуться. А потом я слышу, как она в последний раз затягивается, глубоко, не спеша, бросает сигарету и давит ее каблуком. Поднимаю голову. Она подбирает окурок и отправляет его в маленькое ведерко. Снова вглядывается в меня. Мои глаза устремляются на носки моих башмаков. Жду. Чего? Не знаю. Просто жду.

А потом она стремительно подходит ко мне и обнимает – почти грубо, как будто не желая больше сдерживаться, как будто следуя потребности тела, страдавшего от неутоленного желания. Мне тяжело дышать, так сильно я стиснута, но мне хорошо от того, как крепко она прижимает меня к себе – тем легче вернуть ее отпечаток, стертый временем, жестокими ветрами, расстоянием и разлукой.

– Отведи меня посмотреть на козерогов.

– Прямо сейчас?

– Да. Сейчас. У тебя есть палатка? Мы же можем заночевать наверху? Помнишь?

– Конечно, помню… Погоди, я проверю прогноз. Уверена, что у тебя хватит сил? Александр мне звонил. И в общих чертах все объяснил.

– До сих пор мне хватало сил и не на такое. Сделаем, что сможем. Мне очень хочется оказаться там, наверху.

– Надо кое-что собрать, пойдем, если метеопрогноз не поставит крест на твоей сумасшедшей затее. Ты ела?

– Нет. Я не голодная.

– Нужно поесть.

– Говорю ж, я не голодная.

– Нужно поесть, тут я решаю, ведь я проводник. Если полезешь наверх на голодный желудок, у тебя никакой энергии не будет, и тебе станет плохо. Не поешь – не пойдем.

– Ты не изменилась!

– А ты как думала?

– Ладно, согласна.

– Загляни в холодильник, пока я все соберу.

– Ты зануда.

– Знаю. Но за это ты меня и любишь.

– Знаю.

– Ты тоже хороша – это ж надо так исчезнуть, на целые годы.

– Знаю. Но ты все равно меня любишь.

– Знаю.

Вот, мы снова вместе. Прежняя Бабетта в первозданном виде.

Она улыбалась акуле

Меня трижды вывернуло наизнанку.

Проклятая морская болезнь. На лестнице-то все нормально, плевать мне на пустоту подо мной, но на воде… И подумать только, что это всего лишь озеро.

Старому рыбаку до фонаря было, что я белый как простыня.

– Очень жаль, парень, но коли желаете, чтоб я его догнал, придется газануть, а оттого качка. Наверняка Джульетта вам по сердцу, раз уж вы так в лепешку разбиваетесь. Ваша подружка?

– Нет.

– А что ж вы за ней так гонитесь?

– Она спасла мне жизнь. Я перед ней в долгу.

– Женщины часто спасают жизнь мужчинам…

– А наоборот случается не всегда.

– Почему вы так говорите?

Вместо ответа я покормил рыб в четвертый раз.

Мы едва не потеряли из вида лодку Александра. Потом он появился вновь. Я старался не спускать с него глаз. Думаю, от этого меня меньше тянуло блевать. Он остановился на самой середине озера, за Тононом[34]. Нам потребовалось еще минут десять, не меньше, чтобы до него добраться.

Он сидит с сигаретой в руке и смотрит на горы. Бросает взгляд на нас, заслышав, как мы подплываем, и снова отворачивается к горам. Фернан ловко маневрирует, чтобы вплотную приблизиться к Александру, и мягко, словно поглаживая, касается его лодки. Что значит навык.

– Эй, Алекс, у меня тут гость к тебе! Это из-за Джульетты.

– …

Он делает вид, что не слышит… Спокойно затягивается, глубоко вдыхая дым, словно не желая упустить ни одной успокоительной молекулы.

– Ладно тебе, не выеживайся, ты ж знаешь, меня Югетта дожидается. Опоздаю, так мне влетит по первое число!

– Сейчас, – говорит тот, обмакивая окурок в воду и бросая его на дно лодки. Александр, явно недоверчивый и озабоченный, придерживает борт лодки Фернана, а его приятель точно так же вцепляется в его борт.

Я перешагиваю через сдвоенные борта и оказываюсь рядом с Александром. Он кивает приятелю, и тот отплывает к своей Югетте.

– Меня зовут Ромео, – говорю я, протягивая ему руку…

– И вы ищете Джульетту? Ну дела… так вы тот самый Ромео, о котором она мне говорила? А я Александр, великий мудила.

– Почему вы так говорите?

– Потому что ничего не понял и ничего не сделал.

– Добро пожаловать в компанию.

– Вы-то пытаетесь кое-что сделать, вы ж ее ищете, из самого Эльзаса добрались, не шутка.

– Так вы бы сделали то же самое, будь вы на моем месте, верно?

– Верно. Вот только действовать надо было раньше. Это как если б стоял я на причале и увидел, что она бросилась в воду, а там невдалеке акула туда-сюда плавает, и отправился бы я восвояси, руки в карманы засунув, и сказал себе, мол, она сама так захотела, а если ее теперь сожрут – уже не моя проблема.

– Так ведь и она вас на помощь не позвала, та акула ее очаровала.

– Я должен был увидеть это в ее глазах, услышать в ее голосе, почувствовать.

– К чему себя попрекать. Теперь, когда она ушла от этого типа, все пойдет на лад. Вы знаете, где она?

– Утром поехала к Бабетте. Для нее очень важно побывать там. Как в старые добрые времены.

– Жалеете о старых добрых временах?

– Просто мне хотелось, чтоб она была счастлива. А не нарвалась на какого-то мерзавца. Я бы позаботился о ней – не так, как тот подонок.

– Вы ее любите?

– Конечно. Я всегда любил Джульетту. Со временем подуспокоился. Теперь я люблю ее по-другому, как сестру. Я люблю свою жену. Но я хотел бы защитить Джульетту от нее самой.

– А можно ли вообще защитить кого-то от него самого? Малу попыталась, но у нее ничего не вышло.

– А вы, вы ее любите?

– С первой секунды, как увидал.

– Очень романтично.

– На тот момент романтикой там и не пахло. Я только вышел из комы.

– Знаете, она рассказывала о вас много хорошего. И будет очень тронута, что вы решили ее отыскать. Я только об одном вас попрошу. Отвезите ее обратно в Эльзас, вся жизнь ее там, только не позволяйте вернуться к тому говнюку.

– И речи быть не может.

– Ну, пора возвращаться. Работа не ждет. Мне нужно было как-то переварить все это, но вы мне кажетесь вполне симпатичным, и никакого сомнительного плавника я у вас на спине не углядел. Так что, думаю, она в хороших руках. Мои ей не помогли, но она нашла ваши.

– Но и к вам она снова вернулась, верно?

– Можно и так сказать.

Ледяная вода гор

Бабетта все несет сама. Физически ей это по силам. Она крепкая и ничего не боится – даже немного помучиться. Она и меня бы взвалила на спину, но палатка, теплая одежда, спальные мешки, вода и продукты – ей и так мало не кажется. Я же несу все остальное: печаль, страх, усталость, боль в животе, а теперь еще и в ногах, и еще чувство вины – оно тяжелое, это чувство. И отвращение тоже.

Не прошло и получаса, как уже послышался звук колокольчиков, тренькающих там, в вышине, на альпийских лугах, где паслись коровы. Их перегоняют туда ради сыра, который делают на высокогорных фермах. Бабетта идет впереди, медленно переставляя ноги, чтобы я не отставала. Я же не думаю ни о чем, кроме того, что нужно сделать еще один шаг. Говорим мы мало. Это непросто. Дышать трудно, да и общаться тоже, после четырехлетнего перерыва. Иногда прервать молчание – дело деликатное, неизвестно, какой звук за этим последует: легкая мелодия или грохот, разрывающий барабанные перепонки.

Хорошо, что шале расположено прямо по линии нашего движения – мне так легче. Пусть оно еще далеко, все равно это цель, которую предстоит достичь, и каждый шаг зримо приближает меня к ней. Чем круче подъем, тем острее я чувствую, как опускается матка, – так было и в лодке, когда я вытягивала сети. Но мне плевать. Пусть хоть совсем выпадет, если уж на то пошло, по крайней мере, станет окончательно ясно, чего стоит мать, не способная выносить плод. Мне нельзя отставать от Бабетты. Цель там, наверху. А вот на обратной дороге подумаю.

Когда мы наконец добираемся до шале, я на секунду останавливаюсь у родника и делаю несколько глотков ледяной воды с гор, пока Бабетта обменивается парой слов с фермером, который занят своими сырами. Еще немного этой свежести; как кажется, она пробуждает меня изнутри. Я цежу ее маленькими глотками и чувствую, как она медленно стекает в желудок. Я оживаю. Слишком много всего неудобоваримого проглотила я за последние годы. Как если бы светлая вода с пика Дан д’Ош, такого огромного по сравнению с моей крошечной особой, смывала с меня последние остатки грязи. Так бы и выпила все до капли.

– Ты уверена, что все будет в порядке? – обеспокоенно спрашивает Бабетта.

– Просто не будем спешить, но мне так хотелось бы увидеть их уже сегодня.

– Тогда пошли.

Через четверть часа мы оказываемся у озера Де-ла-Каз. Здесь мы и поставим палатку попозже вечером. Очень тихое местечко, в небольшой ложбине у подножья Дан д’Ош. Я поднимаю голову и вижу Ворота Оша – первый этап нашего маршрута, здесь уже довольно высоко. Но я не отступлю, я хочу увидеть их вблизи, а по дороге – Монблан, и еще Монтрё[35] по ту сторону. Я хочу увидеть козерогов и необъятность Швейцарских Альп, хочу увидеть камни и крохотные горные цветы, услышать, как звенят крики птиц в необъятной тишине. Поджидать животных, бродящих вокруг, со странным чувством – словно я и самозванка, и почетный гость.

Ждать ее

Я был уверен, что не найду ее.

Я это чувствовал. Знал.

В конце концов, она же не ждет меня, а может, и не хочет видеть. Она живет своей жизнью с друзьями детства.

А я-то что здесь делаю?

Звоню Ванессе. Срочно требуется ее дезинтегратор сомнений.

– Ты останешься и отыщешь ее!

– Она где-то в горах, и я не знаю, где.

– Тогда жди ее!

– А сколько времени ждать-то?

– Да сколько нужно! Не зря ж ты все это затеял. Ступай в гостиницу и возвращайся завтра!

– А если я опять ее упущу?

– Тогда оставайся у ее подруги, должны ж они рано или поздно вернуться. Придется тебе поспать на коврике!

Ладно. Дезинтегратор у моей сестренки мощный. Коврик мне никогда не пришел бы в голову.

Сначала я все-таки решил расспросить соседей, вдруг кто-то видел, как они уходили, но народу вокруг было немного. Одна старая дама заметила, как машина Бабетты спускалась вниз, в деревню. Ей кажется, что в машине было двое, но на этом все. Не сильно я продвинулся. У меня такое ощущение, что я вор, который бродит вокруг дома в поисках, где бы пристроиться на ночлег.

В результате я паркую свою машину у дверей гаража и решаю расположиться на заднем сидении. В багажнике я всегда вожу с собой спальный мешок. Сложенное махровое полотенце заменит подушку, чтобы не слишком царапаться о жесткую обивку двери. Высплюсь я плохо, но что еще остается? Ванесса права, не отправляться же мне обратно теперь, когда я знаю, что она неподалеку и обязательно вернется сюда. И Малу оказалась права. Я должен позвонить ей, сказать, что интуиция ее не подвела.

– Малу?

– Ну?

– Ну, никто не покусится на вашу маленькую ручку от Шанель.

– Я была уверена. Как она?

– Не знаю, я ее еще не отыскал. Всякий раз чуть-чуть мимо. Но я знаю, где она, только тут ее нет.

– А вы где?

– У Бабетты. Но дом пустой. Я подожду.

– Обязательно скажите ей, как я ее люблю.

– Скажу. Спасибо, Малу. Я здесь благодаря вам.

– Основную работу вы проделали сами.

Я нахожу внешнюю розетку и ставлю заряжаться телефон, он уже на последнем издыхании. А Джульетта? Я не очень понимаю, как она держится. Ведь она всего два дня лежала под капельницей после выкидыша. Чтобы вот так отправиться в горы, она должна черпать энергию из внутренних резервов. Мне уже случалось откачивать людей[36], которые переоценили свои силы – на соревнованиях по ходьбе или марафоне. Надеюсь, ей мои услуги не понадобятся.

Они здесь

Последний шаг, когда ступишь на вершину, всегда действует успокаивающе. Потому что с противоположной стороны обычно начинается спуск. Пришлось помучиться, но вот она, ваша награда – и открывшийся вид, и гордость: вы здесь, а значит вам удалось.

И мне удалось. Мы не достигли высшей цели, но и эти Ворота Оша расположены достаточно высоко. Учитывая мое состояние, с моей стороны было безумием пойти на такой риск, но что я теряю, кроме моей матки, которая опасно разболталась? Я сама потерялась за эти годы. Теперь мне остается одно: отыскать себя. Кое-какие обрывки нашлись в лодке, другие должны валяться где-то здесь.

Мы устраиваем небольшой привал, и Бабетта достает бутыль с водой. Я объясняю, что мне нужен укромный уголок, и она тут же все понимает.

Сколько еще времени я буду так кровоточить?

Багровое время разрыва.

Я грустно улыбаюсь, возвращаясь к Бабетте, но она не дает и минуты на меланхолию – мы сразу же трогаемся в путь. Нам предстоит пройти через небольшое округлое плато на склоне ущелья, чтобы перебраться на другую сторону. Если я верно припоминаю, в центре плато открывается вид на Монблан. Я внимательно гляжу под ноги, потому что здесь сплошные камни, а если я оступлюсь, то покачусь прямо вниз.

Бабетта остановилась и ждет меня с фотоаппаратом в руке.

Она там, очень далеко и совсем близко – самая высокая вершина Европы. Благодаря оптической иллюзии такое ощущение, что я почти на той же высоте, что и эта огромная белая гора. Присаживаюсь на выступ скалы и смотрю на нее. Царица вершин, дай мне немного своего покоя, научи противостоять жестоким ветрам, не поддаваться им, крепче пустить корни и больше не сбиваться с пути.

Бабетта уже зашагала дальше. Мне кажется, она побаивается ночи. Учитывая обстоятельства, трудно сказать, хватит ли у меня сил. Она не уверена, что я выдержу нужный темп, чтобы оказаться в шале до наступления сумерек. Я следую за ней по тропе, усеянной большими камнями, которые порой едва держатся.

Нас встречает покрытый зеленой травой перевал Павис; он тянется по направлению к Монтрё и Швейцарским Альпам. Сильный ветер. Бабетта прибавляет шаг – эта тропа не такая неровная, – потом внезапно останавливается и объявляет, что они здесь, она их видит, и показывает пальцем в их направлении.

Несколько рогов на хребте у горизонта. Да, они там. Я с трудом поспеваю за Бабеттой, которая ускоряет темп и теперь карабкается по склону, по траве и скалам, в направлении нескольких самцов, которых мы видим все лучше и лучше.

А потом перед нами возникает невероятное зрелище. Чем дальше мы продвигаемся, тем их становится больше. Десять, пятнадцать, потом двадцать, одни стоят, другие лежат. Они спокойно наблюдают, как мы приближаемся. Надо заметить, Бабетта знает, как к ним подобраться. Женщина, которая и с козерогами договорится.

Наконец мы оказываемся посреди стада. Только самцы, и совсем молодые, и глубокие старцы. Мы всего в двух метрах от их мощных тел и огромных страшных рогов. Сознаем ли мы опасность? Мне плевать, слишком уж мне здесь хорошо. Я только что подобрала еще несколько лоскутов, которые стянут края зияющей раны, возрождая ту, кем я была и кем вновь становлюсь. Джульеттой, Джульеттой гор и озера, Джульеттой Александра и Бабетты. Джульеттой, которая радуется той красоте, что окружает ее вдали от человеческих существ, забывших о человечности. Здесь бьется само сердце жизни. Необъятность покоя. На самом верху, в порывах ветра и во всем, что видит глаз, и там, в самом низу, на озере, где этим утром я с той же силой ощутила необъятность. И такой же покой.

Я сажусь на траву и закрываю глаза, чтобы почувствовать необъятность внутри себя. Есть люди, которых я люблю. И только они. Потому что именно в этом внутренняя необъятность. В красоте людей, которых любишь и которые любят тебя. Их образ в глубине сшивает лоскутки воедино.

Боль в животе отступает. И боль от жизни тоже.

Взглядом благодарю Бабетту. Она отводит глаза: не хочет показать, как взволнована. Она терпеть не может выставлять напоказ собственные чувства, а то еще подумают, что она слабая. Знала бы она, какой сильной я ее считаю.

Вот бы никогда не уходить отсюда.

Козероги остались позади. Я знаю, что они там, и вернусь завтра, чтобы снова увидеть их и окончательно соединить кусочки себя самой. Спуск легкий, хоть я и чувствую на каждом шагу омертвевшую тяжесть моего женского естества между ногами. На полдороге Бабетта заявляет, что пойдет вперед, чтобы забрать вещи из шале, и предлагает встретиться у озера де ля Каз. Пока я доползу до берега, она успеет обернуться, для нее это легче легкого. Я киваю, соглашаясь, и смотрю, как она устремляется вперед, сбегая по склону. Она передвигается почти так же ловко, как козерог. Проведя рядом с ними столько времени, она в конце концов им уподобилась. Вижу, как она исчезает за пригорком, а через несколько минут появляется вновь десятками метров ниже. Мне не придется долго ждать ее на берегу озера, я уверена, она быстро вернется.

А вот я позволяю себе не спешить, потому что на спуске от Ворот Оша открывается вид на Женевское озеро, а на западе – заходящее солнце. Изумительное зрелище. Ветер гонит облака, они собираются в многослойные громады, сияющие всеми цветами радуги под последними лучами солнца. Александр там, внизу, с женой и детьми. Я думаю о нем. Впервые с того момента, как мы познакомились, я осознаю очевидность, которую до сих пор отвергала. Которую, наверно, просто не хотела видеть. Двадцать лет назад я должна была уйти с ним. Но теперь слишком поздно.

Именно заход солнца над озером, увиденный с нависающей над ним горы, и дал мне осознать эту очевидность. Словно ветер с вершин перевернул страницу, словно вместе с подступающей ночью упал занавес. Вернее, обрушилась часть моей жизни. И новая начала прорастать. Дело закрыто. Я вновь нашла Александра, обретя саму себя, и больше его не потеряю, потому что больше не хочу терять себя, но между нами ничто не будет как раньше, никогда больше не будет этого моря возможностей, которое, наверно, заставило меня пуститься в бегство и бросило в пасть волка. Больше никаких волков, я мечтаю о пастухе, и только пастухом его и мыслю.

Русалочка и пастух.

Просто спасти жизнь

Три часа ночи.

У меня все болит. Спина разламывается, ноги сводит, затылок тянет. И холод – от него не только онемело тело и мускулы, теперь он просачивается в кости. Куцый флисовый плед, который я набросил поверх спального мешка, не смог согреть меня суровой ночью в горах.

Мне надо было тронуться в путь вчера в четыре утра, чтобы перехватить ее на берегу озера. Тогда я встретил бы ее на причале и, может быть, мы уже были бы на дороге в Эльзас. Но я нежился рядом с сестренкой, в тепле. Я не мог покинуть ее среди ночи, раз уж мы заснули вместе. Так получилось. Это повелось еще с детства. У нее никого не было, кроме меня, когда она плакала ночью. На Великом Севере никому и в голову не придет отойти от огня, когда волки воют в ночи. Я был ее костром.

Но слезами горю не поможешь. Что сделано, то сделано…

Вот только неплохо бы мне еще соснуть, набраться сил – они мне скоро понадобятся. Но про это «скоро» я ничего не знаю. Если они спустятся, будет уже здорово. Должны же быть у Бабетты профессиональные обязательства, я так думаю. А если они не вернутся? Что мне тогда делать? Отправиться на поиски? В каком направлении?

Они должны вернуться.

И все же я счастлив, что я здесь. Александр поступил бы точно так же. Но почему он поедом себя ест? Ведь он сделал все, что мог. Можно ли на самом деле спасти человека от него самого? А иначе что я здесь делаю?

Что? Кто-нибудь может мне объяснить, что я здесь делаю, глубокой ночью, свернувшись в три погибели на заднем сиденье промерзшей машины перед гаражом девицы, которую я в глаза не видел, в ожидании, пока та вернется с женщиной, с которой я едва знаком?

Но эта женщина, с которой я едва знаком, спасла мне жизнь.

Она просто спасла мне жизнь.

Только и всего.

Поэтому я здесь.

А еще я ее люблю.

Вот так.

Укус материнства

Вчера я так задержалась на спуске, засмотревшись на Женевское озеро и закат солнца, что Бабетта была уже на месте, когда я до него добралась. Вечер сменился глубокой ночью. Кое-что перед собой мы разглядеть еще могли, хотя ни один источник света не попадал в поле нашего зрения, но это было ненадолго. Бабетта распаковала палатку и она сама собой раскрылась. В молодые годы нам приходилось вбивать колышки. С возрастом начинаешь ценить комфорт. Воздух был ледяным и влажным. Мы быстренько закинули все снаряжение внутрь и забрались сами, вернувшись на двадцать лет назад. Я вспомнила то тепло кокона, который мы, подростки, сооружали вокруг себя всякий раз, когда без всякого страха отправлялись на ночевку в горы. А ведь риск был. Две девчонки, затерянные бог знает где. Но Бабетта никогда не боялась. Поэтому не боялась и я.

В ее вещах царил все тот же неописуемый кавардак, хотя она всегда умудрялась находить нужный предмет, и так же воняли ее грубые башмаки, снятые и пристроенные в углу палатки. Но мне было плевать. Это был еще один мой собственный вкус мадленки. Только у меня мадленки особенные. Бабетта надула два небольших матраса, и мы улеглись лицом друг к другу. Ее голова оказалась в углу палатки, и рассеянный свет маленькой лампочки позволял только угадывать форму ее лица, отражаясь разве что в глазах. Но я видела, что она улыбается. Улыбка, исполненная сожалений. Моя была полна будущим. Тем будущим, где меня ждали только встречи без расставаний.

– Тебе надо поспать, ты вообще не должна была лезть сюда. Если тебе станет плохо, я этого себе не прощу.

– Не волнуйся, у меня свой ангел-хранитель!

Она взяла мою руку и крепко ее пожала. Так мы говорили друг другу «я люблю тебя». Несколько долгих секунд нежности, просто чтобы сказать…

Потом она немного отстранилась и задала неизбежный вопрос:

– Почему ты довела до такого, Джульетта? Почему не ушла?

– Он угрожал, и мне было страшно.

– А почему не ушла еще до этого?

– Потому что до этого он был таким милым…

– Но когда ты почувствовала, что он меняется?

– Я боялась остаться одна.

– Лучше быть одному, чем в дурной компании.

– Мне была невыносима мысль, что я останусь одна…

– Но когда он стал жестоким?

– Когда он стал жестоким, было уже поздно…

– Никогда не бывает поздно.

– Знаю… хотя нет, в том-то и дело, что я не знаю. Может, из-за ребенка.

– Почему тебе так хотелось ребенка?

– А тебе разве не хочется?

– Я иногда об этом думаю, но не могу сказать, что мне по жизни без него не обойтись. Почему же ты…

– Для меня это жизненно важно.

– И поэтому ты забыла жить. Тот тип изолировал тебя от всего мира, а ты этого даже не осознала и посмотри, куда это тебя завело. Он бил тебя?

– …

– Ты не смеешь сказать мне?

– Ты разозлишься.

– Да нет же!

– Он изнасиловал меня перед тем несчастным случаем. Думаю, это из-за него я потеряла ребенка.

– Вот сволочь! Ты подашь жалобу?

– Я ушла, это уже хорошо. У меня нет сил бороться с ним. Не сейчас, во всяком случае. Пока что мне нужно почувствовать себя снова живой, просто чтобы не умереть.

– Понимаю. Но он должен заплатить.

– Посмотрим. А сейчас мне нужно одно: обними меня и скажи, что все это закончилось…

Что она немедленно и сделала, не сказав больше ни слова. Ее жестов хватило, чтобы убедить меня, что все позади. Что я в безопасности. И мне было куда менее страшно наедине с Бабеттой, в палатке, стоящей во тьме в самом сердце пустынных гор, чем под одной крышей с Лораном, в прекрасной квартире под видеонаблюдением. Потому что опасность исходила изнутри.

Так мы и провели остаток ночи.

Разбудили нас колокола. Мы спали, не шевелясь. Она потянулась, мурлыча, и снова прижалась ко мне, чтобы обнять еще крепче. Наверно, решила воспользоваться моментом, пока я под рукой, а то вдруг опять исчезну. Она знала, что я так или иначе уеду. А потом мне пришлось уговаривать, чтобы она согласилась оставить меня здесь одну. Мне хотелось с утра снова подняться к козерогам. А Бабетте нужно было уйти, у нее была назначена важная встреча в долине. Я добилась разрешения вернуться наверх при условии, что палатка останется как есть, а я буду избегать ЛЮБОГО риска.

Бабетта точно знала: я все равно поступлю по-своему, пусть даже не без риска – теперь, когда я вновь распробовала вкус свободы. Накануне мы поговорили обо всем, что случилось со мной за последние четыре года. Она так и думала, что мне потребуется всплыть на поверхность и сделать глубокий вдох. Великая синева! Ныряльщик, глотающий воздух после долгой задержки дыхания.

Мы перекусили зерновыми батончиками и выпили апельсинового сока. Мы согрелись, несмотря на утренний холод: к накопившемуся за ночь теплу наших тел добавилось тепло встречи.

Она только что ушла, торопясь по делам. Я ищу, во что бы переодеться – мне нужно свежее белье. У меня все еще кровит.

Проверяю, не приближается ли кто-нибудь издалека, и быстро опускаюсь на корточки у кромки воды, чтобы слегка ополоснуться. Поливаю из бутылки промежность, вода ледяная, мы оставили бутылку снаружи. Вода становится красной.

Укус несостоявшегося материнства[37]. Челюсти жизни.

Иногда у жизни обнаруживаются акульи челюсти и два грозных ряда стальных клыков.

Я беру рюкзак, немного еды, воду, сменную одежду, телефон, который так и не включала со вчерашнего дня, да и зачем?

И ухожу.

Решимость ее имя

Я подскакиваю!

Какая-то женщина грубо колотит в дверцу моей машины. Я спал глубоким сном. Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и понять, что это Бабетта. Быстро оглядываюсь вокруг. Никого. Не иначе как меня сглазили.

Вылезаю из машины в одних носках, заправляя майку в брюки, чтобы хоть как-то защититься от холода.

– И кто вы такой, чтобы вот так парковаться у меня под дверью? – весьма агрессивно вопрошает она.

– Я Ромео, друг Джульетты.

– Ромео, который пожарный?

– Да.

– Что вы здесь делаете?

– Я ищу Джульетту, она с вами.

– Чего вам от нее надо?

– Помочь ей.

– Кто вам сказал, что ей нужна помощь?

– Моя младшая сестренка.

– Что?

– Да нет, ничего. Это Малу направила меня к вам.

– Малу? Вы ее знаете?

– Она подружка моего прадеда.

– Даже так.

– Джульетта выхаживала меня, когда я был в коме.

– И это дает вам право вот так ее преследовать?

– Это скорее долг. Александр сказал, что ей будет приятно узнать, что я ее ищу.

– Ну, раз Александр сказал… Она осталась наверху.

– Совсем одна?

– С Джульеттой не поспоришь. Решимость – вот ее самое верное имя.

– А это для нее не опасно?

– Может, и опасно. Но такова жизнь. Ее жизнь.

– Можете мне показать, где она?

– Если хотите. Кстати, если подниметесь за ней, прихватите потом палатку?

– Если найду ее, конечно.

– Тут невозможно ошибиться. Есть только одна дорога – вы так или иначе столкнетесь с Джульеттой. Палатка стоит на берегу озера. Справитесь?

– Справлюсь, я же пожарник.

– А почему вы были в коме?

– Я упал с восьмого этажа, горела квартира.

– Уважаю. Наверно, она вами восхищается.

– Не больше, чем любым другим.

– Откуда вам знать? Приведите ее сюда, ей нужен хороший душ и горячий шоколад.

Затем Бабетта приглашает меня выпить кофе с парой галет, достает карту района с размеченным маршрутом и вручает ее мне. Действительно, с виду все просто. Два часа спокойным шагом на подъем. Час – если ты хорошо натренирован.

Я хорошо натренирован. А Джульетта там, наверху, одна и без защиты. Это придаст мне сил.

Пора уходить.

– А что вы думаете делать после того, как найдете ее? – бросает мне Бабетта в тот момент, когда я собираюсь захлопнуть дверцу.

– Она сама решит. Это ведь Джульетта, верно? Джульетта Решительная.

– Не падайте духом!

– Духа-то мне хватает.

– Тем лучше. И осторожней с козерогами. Если они начнут посвистывать, значит их что-то раздражает. В тот же момент садитесь на землю и разглядывайте свои башмаки. Жду вас после полудня. Звоните, если возникнут проблемы. Я написала на карте свой телефон.

Дорогой Ты,

бывают мужчины грубые, которые думают, что они круче племенных быков, и всей своей извращенно понятой мужественностью давят на слишком хрупких женщин, а бывают мужчины порядочные и деликатные, которые ценят женщин и с пониманием относятся к их ранимости.

Точно так же бывают роковые женщины, хотя единственное, что в них роковое – это межзвездная пустота в сердце, и они плохо обращаются с мягкосердечными мужчинами, а бывают женщины внимательные и бережные, их трогает, когда мужчина осмеливается показать свои слабости.

Некоторые комбинации в этом маленьком мире порой невозможны, другие, наоборот, сливаются в идеальной гармонии, потому что все прилаживается, все подгоняется друг под друга, даже слабости. Особенно слабости.

С Гийомом все прилаживается.

Когда я первый раз его увидела, брат был расплющен в лепешку, и меня поджидало возвращение в приют. А он стоял там и ласково мне улыбался, пытаясь поддержать, пока я разглядывала брата, кусочки которого держались вместе только благодаря ниткам, повязкам, ну и, может, Святому Духу в аэрозоли. Внутренний голос сказал мне: «Уходи с ним».

И все же я ушла вместе с шефом Ромео и его женой, потому что так получилось. Но в тот момент я сказала себе, что однажды, чуть позже, я навсегда уйду вместе с ним.

А потом, в следующие дни, приходя к брату, я встречала его, когда он дежурил, и он так же ласково улыбался мне, и всегда находил пару слов, чтобы подбодрить. А иногда это были не слова, а какая-нибудь печенюшка, потому что «сладкое помогает, когда ничто другое в горло не лезет». Он был прав. Думаю, я влюбилась в него, смакуя его фисташковые макарони и американское печенье с цукатами, которые напоминали мне, как утешительно действуют его сахарные улыбки.

Потом мы обменялись телефонами, потом – эсэмэсками, потом были встречи в кафе, желание и нежные слова, потом ласки, потом головокружение, совсем иное, чем с парнем в коллеже. Я уходила вместе с ним в жизнь, очень медленно и мягко, боясь поверить в это, настолько это было невероятно. Я ему все рассказала, так уж я устроена. Все налом и навалом, без утайки. Если уж уходить с ним, лучше начинать с твердой и честной опоры. Моя мать болтается где-то на обочине жизни, отец ничем не лучше тех парней, которым я давала, чтобы почувствовать, что существую в этом мире. Мир не хотел меня. Только они меня и хотели.

Гийом объяснил мне, что основа любого существования – уважение. Хотя для начала ему пришлось растолковать, что такое уважение. Ну и много же я для себя открыла!!! Главное – что я кругом промазала. Это меня здорово перетряхнуло. Но он был медбратом и вполне способен оказать первую помощь. Что он уже и делал – и с такой мягкостью.

Потом он помог мне исправить ошибки в сочинениях по французскому и в изложениях по истории и географии. Первый этап.

Потом научил, как правильно выражаться, заставив отказаться от моего набора вульгарных словечек и заменив их на некоторые синонимы. Второй этап. Он был долгим.

На третьем этапе я должна была слушать Шарля Трене и читать книги. Много книг. Все больше и больше. Начать пришлось с малого, чтобы я попривыкла. И чтоб со мной не случилось анафилактического шока.

Ему удалось сделать так, что я больше не могла обойтись без чтения. Классики, современные авторы. Поначалу одна книга в месяц, потом в неделю, а под конец я глотала по нескольку за вечер. С тех пор я и пишу лучше, верно? Ты что скажешь?

А потом он стал мне рассказывать о своей прекрасной профессии. Которую я для себя и выбрала. Таким образом, прежде чем отправиться в постель, мы могли поговорить о перфузии, внутривенных катетерах, струпах и тройных повязках.

Ха-ха! Ты смеешься? Перед сном можно заняться кое-чем получше. Но когда я получу диплом, то, прежде чем обзавестись детьми, мы запишемся добровольцами в какую-нибудь гуманитарную организацию. Лучше это сделать до детей. Он говорит, что хочет четверых. А я вот, после стажировки в родильном отделении на третьем курсе, говорю себе: может, попробую родить одного, а там посмотрим. Потому что даже если это будет девочка, жизнь в розовом свете там и рядом не ночевала.

Но в одном я твердо уверена. Он будет из тех пап, которые трясутся над своими чадами.

А потом, вчера, он сделал мне предложение. Специально подгадал под мой день рождения, когда мне исполнилось восемнадцать. Посмеиваясь, заявил, что перехватывает эстафету у моего брата, который был моим опекуном до совершеннолетия, как в эстафете 4 по 100 метров на Олимпийских играх. Я ответила, что надо отработать передачу, чтобы не уронить меня, иначе он будет дисквалифицирован.

Придется объявить эту новость брату, представляю, какую физиономию он скорчит. Но ведь о лучшей партии я и мечтать не могла. Славный парень, отличная работа, прекрасно готовит, внимательный – идеальный зять.

А еще он меня любит.

И придерживает передо мной дверь.

Даже собаке

Я медленно поднимаюсь. Медленнее, чем вчера. Я чувствую что-то вроде накопившейся усталости, а еще такое ощущение, что из меня истекает моя собственная субстанция. И физическая, и душевная. Абсолютная пустота. Когда ты пуст, ты ничто. Что я? Не мать, в любом случае. А может, все-таки мать? Достаточно ли нескольких недель беременности, чтобы считать себя матерью? Оправдывает ли мертвый ребенок полученный опыт? Я вспоминаю того сволочного гинеколога, который дежурил в ночь, когда у меня случился выкидыш. «Заведете себе другого, мадам». Я чуть в горло ему не вцепилась, чуть не заорала прямо в лицо, сколько мне пришлось вынести, чтобы заполучить этого, и что, возможно, мой младенец – единственный, которого жизнь согласилась подарить мне. И никакой другой никогда не заменит его. Даже собаке такого говорить нельзя. Даже собаке. Я бы до крови укусила руку этого типа, который попытался смахнуть мое горе парой слов, как смахивают крошки со стола после еды.

Даже собаке…

У меня есть время. У меня полно времени. У меня есть вся жизнь, чтобы подняться посмотреть на козерогов. Бабетта вернется только после полудня. Я поем наверху, вместе с животными.

Дорогу я знаю наизусть, и мною движет двойная надежда: снова увидеть гору Монблан и найти вчерашнее стадо. Нет, три. Спустившись, знать, в какую сторону идти дальше. Не могу же я навечно остаться наверху. Хотя?

Хотя…

На ходу я размышляю. Думаю о людях, которых оставила позади, о Малу, от которой мне не следовало отдаляться. Она была моим маяком, а Лоран завязал мне глаза. О Ромео, который оказался рядом в самый тяжелый момент моей жизни, – что и я когда-то сделала для него. И от него тоже я не должна была отдаляться. Но какой у меня был выбор? Мне приставили нож к горлу. Я снова думаю об Александре, о Бабетте. Это и есть настоящие друзья. Те, кто остается с тобой, даже когда ты уходишь, и которых ты вновь обретаешь – неделю, месяц, год или пять лет спустя. Я стараюсь не злиться на себя, отогнать сожаления и укоры совести, но это невозможно. Я страшно зла на ту, кем была все эти годы, на свою мягкотелость, на слепоту, которые и обеспечили свободу действий той акуле. Я была бедняжкой. Этакой доброй дурочкой. А ведь вокруг меня были потрясающие люди, и одна-единственная сволочь вытеснила всех. Заняла даже мое собственное место. Может, именно поэтому меня так манит простор. Необъятность гор и озера. Чтобы я могла немного потянуться, чтобы мое существование обрело былую гибкость, чтобы я перестала замыкаться в себе. Большой Взрыв. Осторожней, люди, как бы вас не обрызгал фонтан той жизни, что возвращается в меня.

Я дышу.

Я дышу почти безмятежно. Воздух вершин беднее кислородом. Но все зависит от того, о каком кислороде речь. Чистый воздух и покой действуют на меня почти как наркотик. Переливание в вены солнца, встающего над вершинами, капельница ручейков, бегущих между скальными глыбами, пластырь запаха диких животных, избавленных здесь от человеческой суеты. Может, я сама одичаю. А возможно, именно одичавшей я и была последние годы, а сейчас снова возвращаюсь к цивилизации.

Но для начала я снова повидаю козерогов. Вот они мне и скажут, куда идти дальше…

Эхо кричит «Джульетта»

Склон крутой и неровный, но позволяет подниматься быстро. Я привычный. Не считая нескольких мышц, которые все еще побаливают – память о том несчастном случае, – я обрел свою прежнюю физическую форму. Кинезиолог из центра реабилитации говорил, что если основа хорошая, то и прежние способности вернутся быстрее. Я пролил немало пота, чтобы вернуться в строй. День, когда медицинская комиссия признала меня годным, стал одним из самых прекрасных в моей жизни. Потому что он означал, что прошлое позади, и страдал я не зря, и будущее вновь светло. И я снова смогу спасать жизни. Начиная со своей собственной.

Еще б я не смог подняться меньше чем за два часа…

Я миновал высокогорное шале, озеро де ля Каз, заметил палатку, которую надо забрать на обратном пути, и уже почти добрался до Ворот Оша. Я двигаюсь так быстро, что слышу, как позади меня на крутом склоне осыпаются мелкие камушки. Пусть я совсем запыхался, но они уже близко, пресловутые Ворота, на этом плато, которое описала мне Бабетта, с озером внизу и перевалом Павис в самом конце.

Я сразу узнаю ее. Это она, я различаю ее силуэт, конечно крошечный, ведь она далеко, но точно ее. Она стоит с поднятыми руками. Через несколько секунд я вижу, как она берет разбег и исчезает в пустоте.

У меня вырывается вопль, который я и не пытаюсь сдержать: «Джулье-е-е-е-ет-та-а-а-а-а-а-а». Эхо подхватывает хором с другой стороны ущелья, пока я несусь по крутой тропе.

Джулье-е-е-е-е-ет-та-а-а-а-а-а-а.

Джулье-е-е-е-ет-та-а-а-а.

Джулье-е-е-ет-та-а-а-а.

Джулье-е-ет-та-а-а.

Джулье-ет-та-а.

Джульетта.

Я и не гляжу на Монблан, я гляжу только под ноги, чтобы ускорить бег и добраться до другого края как можно быстрее. Она прыгнула. Слишком поздно, я опоздал на четверть часа. Заставляю себя не реветь, чтобы окончательно не сбить дыхание. Заставляю, но безуспешно. Я знал, что должен был выехать раньше, должен был оставить сестренку в ночи. Грелкой заделался! Я корю себя, я так корю себя. Неужто все ради вот этого?! Нет, вовсе не Александр великий мудила. Два или три раза я едва не упал, но мне было начхать. Пусть упаду, тогда хоть не увижу ее разбитое тело у подножья скалы и не должен буду признаться себе, что даже помочь ей не сумел. Что в моей карьере спасателя жизней меня постигла неудача с одной – самой важной.

Мне не хватает воздуха, даже становится интересно, как это я еще способен двигаться вперед, но быстро прикинув оставшуюся позади дорогу, я понимаю, что уже добрался до уровня второго перевала, того, с которого, как я видел, спрыгнула Джульетта. И снова не отрываясь смотрю под ноги, чтобы не споткнуться.

Сначала тропинка становится землей и травой, потом ровной и гладкой, я снова поднимаю голову, пытаясь определиться, где нахожусь, и тут вижу ее. Она бежит в моем направлении. Ремейка «Мужчины и женщины» на горный лад не получится, и «Шабадабада»[38] за кадром не зазвучит, потому что я валюсь на землю, почти теряя сознание.

– Ромео? – удивляется она, становясь рядом со мной на колени.

– Вы… вы… живы!

Я едва выдавливаю слова, настолько мне не хватает воздуха, настолько я испугался, настолько я заново задышал сердцем.

– Ну конечно жива. А почему бы нет?

– Я… я… видел… как вы… прыгнули…

– Я шла посмотреть на козерогов. Склон с той стороны пологий, я просто спрыгнула с большого камня. А потом услышала этот вопль. Вы их напугали, и они скрылись в горах.

– Их страх… чепуха… по сравнению… с моим.

– Вы пришли…

– Я подумал, что опоздал.

– Ну же, придите в себя, я в порядке.

– Вы в порядке? Правда?

– Ну, в большем порядке, чем если б спрыгнула со скалы. В остальном я оправляюсь, но медленно. Мне приятно, что вы здесь. Как вы меня нашли?

– Малу. Ваше письмо. Она сразу подумала о Бабетте и Александре.

– Вы с ними встречались?

– С Александром вчера. Я с вами разминулся совсем ненамного. А когда я появился у Бабетты, вы уже ушли. Я спал в машине у ее дома. Утром она показала мне дорогу, где вас найти.

– Мне правда очень приятно. Вам лучше? Хотите воды?

– Уже лучше. Все нормально. Даже хорошо. Вы живы. Спасибо, Джульетта. Я бы этого не пережил.

– Мне это приятно.

Я полежал еще минутку с закрытыми глазами. Судороги, вызванные нехваткой воздуха, переходят в спазмы хохота. Я смеюсь. Смеюсь от радости.

Я нашел ее.

Она не прыгнула.

В конце концов я сажусь рядом с ней на траву. Она смотрит на меня. У нее действительно такой вид, как будто она счастлива меня видеть. Спасибо, Ванесса. Этот твой пинок под зад послал меня сюда. Какое-то время мы сидим молча. Она смотрит на гору, на летящих по небу галок, она улыбается, запрокинув голову и устремив глаза в небо. Утреннее солнце ласкает ей щеку. И мне тоже. Как нежна эта теплота.

– Постараемся их увидеть?

– Козерогов?

– А вы их когда-нибудь видели?

– Настоящих никогда.

– Там наверху большое стадо самцов. Надеюсь, они не очень далеко убежали.

Она встает и идет в их направлении. Следую за ней, стараясь ступать шаг в шаг. Мы замечаем рога над скалистым гребнем, они ушли не очень далеко, несмотря на мой крик, разорвавший пространство, как лист бумаги. Иду за ней вплотную: я все еще не успокоился, ситуация мне непонятна. Думаю даже, мне страшно. Человеческие существа, как бы агрессивны они ни были, остаются человеческими существами, в них все-таки не триста кило веса и у них нет рогов размером с мою руку. Джульетта уселась на горном склоне и разглядывает их. Пристраиваюсь рядом, почти касаясь ее. Старый самец лежит метрах в двух от нас. Он спокойно жует, глядя на озеро. Мы могли бы дотронуться до него, так он близко. Просто фантастика – видеть их совсем рядом, в их собственной среде, вдали от всего, особенно от людей. Здесь люди лишние. И я не уверен, кого здесь считать диким.

Наслаждаюсь подвернувшимся случаем. Джульетта, кажется, тоже. Время от времени она молча поглядывает на меня. Любое слово может извратить это мгновение! Она осторожно берет меня за руку. Мне кажется, ей просто хочется разделить этот миг со мной. А уж я-то…

А потом несколько молодых самцов быстро встряхиваются, увлекая все стадо и вынуждая старого самца встать и последовать за ними. Они обходят нас и поднимаются наверх, к скалам – может, туда, где никто не сможет их потревожить.

И вот я наедине с Джульеттой. Мы смотрим вдаль, в одном направлении. Кажется, это и есть любовь.

Телефон начинает вибрировать в моем кармане, но мне не хочется отвечать. Не сейчас. Отстаньте, а?

– Как вы себя чувствуете? – просто спрашиваю я.

– Чувствую облегчение.

– Правда?

– Думаю, да. Возможно, Селестина была не создана для этого мира, для той ущербной пары, какой были мы с ее отцом. Мне следовало уйти намного раньше.

– Так почему вы этого не сделали?

– Не знаю. Вначале я ничего не замечала, а потом стало слишком поздно.

– И тогда вы постарались приспособиться.

– Я делала, что могла, а не то, что должна была.

– Бесполезно сожалеть о том, что вы не поступили по-другому, когда все уже позади. Александр зол на себя за то, что так легко отпустил вас, да и я виню себя: мне надо было проявить настойчивость.

– Это я оттолкнула вас обоих, вас троих, вас четверых вместе с Малу. Оттолкнула всех, на самом-то деле.

– Это же не вы, а ваш… сожитель, разве не так?

– Так. Думаю, он хотел изолировать меня, чтобы я принадлежала только ему, чтобы ослабить меня, сделать уязвимой.

– И у него получилось.

– Да.

– Почему вы ничего не замечали?

– Потому что он сумел меня убедить, покорить, сделаться необходимым для моего существования или, по крайней мере, заставить меня в это поверить. А еще дело в ребенке, которого я так хотела. Мне кажется, я ничего не видела, потому что это желание заставляло забыть обо всем остальном.

– Почему это так важно для вас?

– Ты ничто, если у тебя нет ребенка.

– Каждый остается собой. Дети – наше потомство, а не мы сами.

– Да, но наше потомство определяет нас! Без ребенка для меня все заканчивается здесь – в масштабах вселенной.

– А это так важно, если конечной точкой будете вы?

– Значит, я ни на что не годна.

– Но ведь цель – не оказаться на что-то годной, а существовать, разве не так?

– Я ничто без ребенка.

– Хотите, скажу вам?

– Да.

– Вы Джульетта, с ребенком или без, вы Джульетта, потрясающая женщина, которая заботится о других, улыбается, сыплет угрозами, когда ты сдаешься, поддерживает, когда у тебя опускаются руки, оказывается рядом, когда это нужно. Разве это ничто?

– Не знаю, я больше ничего не знаю. Допускаю, это кое-что.

Она вытягивается на траве, закинув руки за голову, и смотрит в небо. Вполне возможно, она смотрит прямо в глаза вселенной, спрашивая, так ли важно думать, что все закончится на тебе, действительно ли дети определяют родителей или же каждый в результате представляет собой независимый элемент, образующий вместе с другими нечто целое. Но если она часть целого, значит она не ничто. С ребенком или без.

А может, она не думает ни о чем, а просто разглядывает небо…

– А теперь?

– Теперь?

– Что вы собираетесь делать?

– Я собиралась выяснить у козерогов, что они об этом думают.

– Они с вами разговаривают?

– А с вами нет?

– Нет. И что они вам говорят?

И что теперь?

Они говорят мне: «Уходи с ним, не оставайся на вершине, только возвращайся, когда захочешь, когда почувствуешь, что должна вдохнуть простор».

Я глубоко тронута тем, что Ромео меня искал. Значит, я дорога ему. И счастлива, что он меня нашел. Он утверждает, что это не его заслуга, ведь без Малу у него ничего бы не получилось, но его заслуга уже в том, что он обратился к Малу. Он сказал, что она любит меня всем сердцем и важно, чтобы я это знала. Я и так знаю, но как хорошо снова это услышать.

Я вспоминаю момент нашего знакомства. Он был в жутком состоянии: весь в повязках, кожа черная, слезы и мрак в душе. И все же я привязалась к нему, сама не понимаю, почему. Три года спустя он проехал через всю Францию, обошел озеро, залез на гору, чтобы сидеть теперь рядом со мной.

Он надолго замолкает после каждого своего вопроса. Не знаю, то ли размышляет, то ли дает мне время найти ответ. А может, и то и другое. Потом заговаривает о Лоране.

– Я встретил его в больнице.

– Он обвинял меня в том, что я потеряла ребенка.

– Он был бы прав, только если б вы сделали это нарочно…

– Но я же не нарочно!

– Тогда как же он может вас упрекать, Джульетта?

– Он начал осуждать, порицать меня, как только почувствовал, что я достаточно привязалась к нему, чтобы не суметь возразить.

– А сейчас, как он отреагировал на то, что вы ушли?

– Он не выносит, если я проявляю хоть толику независимости. Да что далеко ходить, он предъявил мне ультиматум: если я сегодня же, не позднее чем через час, не вернусь, он выбросит все мои вещи в окно. И я знаю, что он это сделает.

Я вижу, как Ромео достает из кармана телефон.

– Какой у вас адрес?

– Что вы делаете?

– Попрошу сестру и ее приятеля, ну, хм, Гийома, уж коль вы его хорошо знаете, поехать подобрать ваши вещи.

– Он будет в дикой ярости.

– Гийом?

– Да нет, Лоран.

– Ну и что?

– …

Я не знаю, что ответить. Ну и что? Ну и что? Ну и ничего! Даже если он уничтожит мои вещи, мне плевать. Он уничтожил меня, ничего хуже он сделать не может. А здесь, на высоте двух тысяч метров, я в безопасности с Ромео и парой десятков телохранителей, вооруженных здоровенными рогами. Он больше не может меня уничтожать. Я спасла Лизетту, а остальное – всего лишь вещи.

Ну и что?

А вот что: убирайся из моей жизни!

Я получаю послание от Лорана, который бряцает своим ультиматумом: «Это твой последний шанс, Джульетта. Через полчаса я все вышвырну в окно».

– Ну вот, он продолжает изводить меня. Ответить или нет?

– Ответьте «О’кей».

– Просто «О’кей»?

– Ну да, «О’кей». Вы хотите туда вернуться?

– Нет.

– Тогда ответьте «О’кей». Что он может на это возразить? Вот лучший из ответов, когда не знаешь, что отвечать, но хочешь поставить точку, хотя и не видишь никакой возможности избежать всяких эксцессов. Ответьте «О’кей» и плюньте. Иногда это во благо – плюнуть. Меня Ванесса этому научила. С ней-то речь шла о пустяках, но даже тогда мне становилось спокойней. Попробуйте, сами увидите, какое облегчение.

Я набираю «О’кей» на телефоне. На мгновение замираю, прежде чем нажать на «Отправить». Задумываюсь обо всем, что это означает, что он в отместку заставит меня пережить. Это означает также, что я отказываюсь от всего, что пыталась выстроить, но на другой чаше весов – та свобода, которую я испытываю в данный момент. И я посылаю сообщение.

«О’кей».

Ромео прав. Действительно облегчение. Больше того: дикое облегчение. Я еще раз нажимаю на «Отправить» для полной уверенности, что он его получит, и потому что второй раз тоже приносит облегчение. На том и останавливаюсь, наслаждаясь.

– Я люблю вас, Джульетта.

Он сказал это без всякого предупреждения. Я дура, кто ж предупреждает человека, что сейчас признается ему в любви, это же смешно. Просто говорят, и все. Что он только что и сделал. Вот только я была совершенно не готова. Наверно, следовало бы догадаться. Неужели я настолько поглощена собственными заботами, что не в состоянии предвидеть такие вещи?

Он мог бы проехать через всю Францию и ничего мне не сказать. Или не чувствовать никакой влюбленности. Да, но он здесь, и он мне это сказал. И я не знаю, что ответить. Слишком недавно я нажала на кнопку перезагрузки всей своей жизни, чтобы мое сердце было способно забиться ради кого-то другого. Слишком рано.

Меня спасает его телефон. Он снова вибрирует.

– Простите, я должен ответить. Это сестренка. Если она набирает меня три раза подряд, значит что-то срочное.

– Конечно, ничего страшного.

Сказать один раз достаточно

– Блин, ты куда подевался? Почему не отвечаешь? Из приюта в конце концов позвонили мне, до тебя они не смогли добраться. Твердят, мол, это срочно, а мне ничего не говорят, потому что я вроде как несовершеннолетняя! Козлы! Мне восемнадцать меньше чем через год. Я уверена, что-то с дедулей!

– Сейчас позвоню им.

– И кто этот псих? Он швыряет трусики твоей подружки, одни за другими, они летят по ветру, как осенние листья… Вокруг нас уже люди толпятся. Мы тут подберем все и смоемся. Он натурально больной, этот тип.

– Я знаю. Спасибо за то, что делаешь.

– Только ради тебя! Кстати, они довольно миленькие, ее трусики! Как думаешь, она не подкинет мне парочку за все мои труды?

– Думаю, она готова отдать их тебе все. Потом поговорим, я звоню в приют.

Наверно, это был самый нелепый момент в моей жизни. Я сказал «люблю тебя» женщине, которая мне дороже всех прочих, вместе взятых, и тут позвонила сестра, которая начала рассказывать о трусиках этой женщины, пока мне не пришлось повесить трубку, чтобы перезвонить в дом престарелых, где находился мой прадед. Надеюсь, повод действительно важный. Иначе им не поздоровится.

Я на минуту отошел в сторонку. Пусть Джульетта поймет и обдумает то, что я ей сказал. У меня это вырвалось вдруг, без раздумий, как тот крик, когда я подумал, что потерял ее.

Но этот раз не было эха, чтобы она как следует расслышала, что я ее люблю.

Хотя сказать один раз вполне достаточно.

Черт подери!

Ванесса с трусиками в руках поворачивается к Гийому как раз в тот момент, когда он пытается поймать листочки из скоросшивателя, который тот тип без лишних церемоний выбросил в окно.

– Кого мы позовем на свадьбу?

– Ну, кого любим, тех и позовем, черт побери!

– Черт побери?

– Ну да, черт побери.

– Ты, наверное, последний человек во Франции, который еще так говорит!!!

– Ну и что?

– Ну и ничего, черт побери! – отвечает Ванесса с улыбкой. – Скажи, симпатичные трусики, правда? – добавляет она, прикладывая их на талию поверх брюк.

Гийом отходит чуть в сторону, чтобы подобрать несколько книг, упавших поодаль, и попутно замечает остановившимся прохожим, что им наверняка есть чем заняться, кроме как разглядывать личную жизнь его приятельницы, разбросанную на тротуаре.

– С моей-то стороны считать недолго: Ромео, дедуля и две подружки, Шарлотта и Лу-Анна. И все. Больше я никого не люблю.

– Меня хоть позовешь?

– Разумеется! А ты что будешь делать? Пригласишь всю семью – теток, дядей, кузенов с кузинами и всех прочих, кто вокруг вертится?

– Я хочу скромную свадьбу.

– А я хочу, чтобы это был великий день. Выдашь мне карт-бланш на оформление?

– Лучше я тебе выдам кредитную карту. Но ведь и скромная свадьба может стать великим днем.

– Нужно много народу, чтобы съесть многоярусный свадебный торт!

– Можно сделать свадебный торт без лишних ярусов.

– Сами испечем?

– Еще бы!

– А твоя семья не обидится, что ты их не пригласил?

– Это моя свадьба, наша, нам и решать. Переживут.

– М-м, тут надо подумать, а?

– Уже подумано…

– Значит, совсем небольшое застолье?

– Неважно, тут не в количестве дело. Зато нам достанется самый большой кусок свадебного торта. По ярусу на каждого, представляешь, как здорово?

– А платье? И где? И твой костюм…

– Эй, придержи коней, у нас полно времени, верно?

– Но ведь ты можешь заранее сказать, как ты себе это мыслишь, просто чтоб не было нестыковок.

– Я себе представляю свадьбу на природе: на тебе будет простое платье без всяких там оборочек, которые только помешают, с венком из живых цветов на голове, на щеках чуть-чуть румян, но никакой яркой помады, чтобы я не остался на фотографиях с перемазанными губами, ведь сама понимаешь, я же не удержусь, чтоб тебя не поцеловать… А еще туфли без каблука, а то будешь выше меня. Заметь, ты вполне можешь носить каблуки, ты в любом случае выше меня, не по росту, так во всем остальном. И у тебя будет красивый букет, который ты бросишь гостям, постаравшись попасть в Джульетту, тогда, может, у нее появится шанс выйти замуж в течение года.

– А ты уже знаешь, где будет свадьба?

– Нет. В красивом и необычном месте. На природе. И чтоб оно было спокойным и в то же время чувствовался простор.

– На плато Ларзак?[39]

– Тоже вариант. В таком случае наденешь поверх платья жилет из валяной шерсти, а на ноги – деревянные сабо. А на фото будем позировать каждый с овечкой на руках.

– Думаешь, я смогу надеть белое платье?

– На плато Ларзак я бы тебе не советовал, там повсюду овечьи какашки.

– Я пошутила насчет Ларзака.

– Надеюсь! Обвенчаемся в церкви?

– Думаю, нет.

– Тогда ты сможешь надеть белое в знак чистоты твоего сердца.

Гийом и Ванесса на мгновение прерывают свои кропотливые труды по сбору разбросанного имущества, чтобы обняться и поцеловаться. Одна пара расстается, разрывая друг друга в клочья, другая в то же время с нежностью обустраивает совместное существование. Опять-таки, такова жизнь.

Вернувшись в тротуарную реальность, где валяются вещи Джульетты, они замечают, что мужик перестал выбрасывать их из окна. Загрузив все в машину, они уже собираются убраться подальше, когда замечают кусочек бумаги, медленно планирующий в потоках воздуха. Ванесса вылезает из машины и принимается бегать по тротуару, пытаясь поймать клочок. Это фотография. Порванная фотография. На ней сияющая Джульетта. Можно различить руку, обнимающую ее за плечи, – очевидно, руку Лорана. Ванесса показывает ее Гийому, тот улыбается.

– Это станет для нее прекрасной целью. Только не потеряй.

Обещаю тебе, жизнь!

Когда он возвращается ко мне после того, как отошел в сторонку, чтобы ответить на важный звонок, по его окаменевшему лицу я понимаю, что случилось нечто серьезное.

– Мы должны возвращаться, Джульетта, я вам потом объясню… Но мы должны немедленно возвращаться.

– Тут два часа ходьбы, а потом еще пять часов…

– Именно. Пойдем прямо сейчас.

Мне хотелось остаться, но по его глазам я чувствую, что выбора у меня нет. Не понимаю, почему, просто знаю, что должна идти за ним. Я могла бы предложить ему, что останусь, а он пусть возвращается один, но твердо уверена, что вернуться нам нужно обоим. Он заверяет, что все объяснит, когда мы сядем в машину. Предлагает пойти вперед, чтобы сложить палатку, пока я буду спускаться в своем темпе, и быстренько принять душ у Бабетты перед дорогой. Время неожиданно начинает поджимать.

Так и сделаем.

Я доверяю ему.

Он почти ничего не сказал.

Терпеть этого не могу.

Торопливо отправляю в копилку воспоминаний козерогов, озеро, Александра и его протянутое на ладони сердце, Бабетту и ее нежную дружбу, необъятность и покой, заново обретенные здесь, и надежду тоже. Я унесу их с собой. Никто не отнимет у меня этот чемодан, который я с трудом закрываю, так он полон.

Мне хотелось бы остаться еще ненамного. Совсем на чуть-чуть.

Я вернусь.

Обещаю тебе, жизнь!

Перед тем, как уйти

«Моя милая Джульетта,

не сердись на меня. Ты могла бы подумать, что мой уход – большая трусость, поэтому я должна тебе кое-что объяснить.

Я должна объяснить тебе мою жизнь, чтобы ты поняла мою смерть…

Помнишь, дорогая, ту песню, которую ты ставила мне в машине. Жеральд де Пальма: „Ты заслужил свое место в раю. / И если пролетит ангел, уходи с ним“.

Я ухожу с ним.

Жан – тот ангел, который пролетел в моей жизни.

Даже не знаю, с чего начать…

Твой дедушка Альфред был не совсем тем человеком, каким хотел казаться в глазах окружающих. Я была влюблена в него, очень влюблена, а потом покорна, очень покорна. Почему, ты думаешь, появление в твоей жизни Лорана так меня потрясло? Потому что я узнала ту же историю, которую пришлось пережить мне. Альфред был идеальным зятем, а в наше время идеальными зятьями не разбрасывались. Поэтому мои родители быстренько прибрали его к рукам и выдали меня за него. Он был милым – в первые недели, в первые месяцы, дав мне время привязаться, а себе – рассказать о своей жизни, обо всем, что ему пришлось якобы выстрадать. Я хотела утешить его, доставить радость, залечить раны. А еще я боялась, что он меня оставит – он, который обратил на меня внимание, и я, которая мучилась сомнениями, достойна ли я его. Проклятая ущербность.

Перемена произошла незаметно. Он выставлял себя жертвой, а я была виновата во всем: что суп пересолен, что плохо одета, что поправилась или похудела, или что у меня круги под глазами, или в том, что недостаточно активна в постели или недостаточно внимательна, когда он возвращается из своих дипломатических поездок. Угодить ему было невозможно. Никогда. Годами я пыталась стать лучше, чтобы понравиться ему, пока не поняла однажды, что этим попыткам конца не будет. Такое всегда осознаешь слишком поздно, уйти уже невозможно, ты пленница страха. Конечно, я собиралась сбежать, я даже предупредила его, что собираюсь это сделать, но он поклялся, что никогда меня не отпустит и так отравит мне существование, что я буду жалеть о своем решении до конца моих дней. Он постоянно грозился лишить меня детей. Он же был дипломат с большими связями, в том числе и в судейских кругах. Я знала, что он мог осуществить свои угрозы. Поэтому я осталась и всю жизнь вынуждена была переносить его обидные замечания, а то и унижение, резкие смены настроения, его сексуальные требования, которые не имели ничего общего с моим удовольствием, на что он, разумеется, не обращал ни малейшего внимания. Я осталась с ним и отстранилась от себя самой, чтобы не быть свидетельницей собственной деградации.

Однажды в моей жизни появился Пьер. Случайно, словно украдкой, как неслышно влетает и садится бабочка. Я поехала в Брест на особое дефиле Дома Шанель, не помню уж, по какому поводу. Он работал портным в этом городе. Скромным портным, у которого было маленькое ателье в центре Бреста. Там он шил костюмы на заказ и очаровательные свадебные платья. Этот мужчина проникся ко мне уважением с первого мгновения – с присущей ему мягкой робостью. Мы провели незабываемые минуты, разговаривая о швейном деле, о создании новых моделей, о тканях, технологиях и поэзии. Он был поэтом, настоящим поэтом. Не из тех, кто вечно жалуется, переписывая „Цветы Зла“[40]. Он был счастливый поэт, который вносил красоту в самую обыденную жизнь. Его письма потрясали своей простотой, нежностью и гармонией. Я бережно сохранила их все в углу чердака. Ты найдешь их в небольшой деревянной шкатулке для шитья, которую он подарил мне на мое сорокалетие. Он так уважал меня, что между нами никогда ничего не было. Эта любовь была столь сильна, что не испытывала нужды в плотском воплощении. Он знал, что при малейшей неосторожности я окажусь в опасности, ведь ты хорошо понимаешь: в те времена нельзя было любить, не рискуя беременностью. А он, конечно же, все знал об Альфреде. Он был моим наперсником, моим утешителем, моим прибежищем, моим невидимым и целомудренным любовником. Он говорил мне, что я восхитительна, что я одаренная, чувствительная, утонченная, великодушная, что я – самая прекрасная встреча в его жизни, и он всегда будет рядом. Сколько раз мне хотелось собрать чемодан и уехать из Парижа к нему в Брест, в его маленький домик, хоть и расположенный у моста самоубийц. Сколько их было, этих мятущихся душ, осиротевших, витающих в его саду вокруг тел, служивших им оболочкой и только что разбившихся после падения с сорокаметровой высоты. Когда я его спрашивала, почему он не переедет, он всегда отвечал, что ему кажется, будто его место здесь, где он может хоть немного утешить эти души, прежде чем они отправятся неизвестно куда. Мне хотелось ему верить, в нем было столько доброты.

Сколько раз я садилась в поезд на вокзале Монпарнас, чтобы поехать к нему в Брест. Теперь ты понимаешь, откуда взялось мое пристрастие к торту „Париж-Брест“. Этот десерт был для меня настоящим символом. Он напоминал о билетах на поезд, сулящих мне глоток кислорода, столь необходимый, чтобы переносить Альфреда – под носом у которого я смаковала мой торт, думая о Пьере. О Пьере, который всегда ждал меня на перроне с цветами и шоколадными конфетами.

Однажды мы встретились в Эльзасе – опять по работе. Вот там я его и отвела на крышу кафедрального собора. Он сказал мне то, чего я никогда не забуду. Такое прекрасное объяснение в любви, что я чуть не умерла из-за невозможности на него ответить. Но Альфред сжимал тиски, он подал просьбу о постоянном назначении в Париж. Мне становилось сложно заполучить хоть несколько часов свободы. И вот, мало-помалу, мне пришлось прекратить поездки в Брест, мы перестали друг другу писать, потому что муж проверял даже мою почту. Все это отчасти было моей собственной дорогой на Мэдисон[41].

А потом, однажды, я получила письмо от его сестры, которой он доверился. Она тоже жила в Бресте. Сестра извещала меня, что и он в свой черед бросился с моста, потому что потерял вкус к жизни с тех пор, как я перестала быть ее частью. Я на неделю заперлась в ванной комнате, отказываясь от еды. Мне тоже хотелось умереть. Но у меня были дети. И я вышла из своего убежища, чтобы, не говоря ни слова, выносить тиранию мерзкого мужа, – я, окончательно потерявшая своего целомудренного возлюбленного.

Сейчас я могу сказать, мне плевать, я ничем не рискую, зато почувствую себя свободной. Когда у Альфреда случился инфаркт, все произошло не совсем так, как решили рассказать тебе. Я была там, стояла рядом, видела, как он хватает ртом воздух, синеет, протягивает ко мне руку, глядя умоляющими глазами. Я могла немедленно позвать на помощь, сделать массаж груди, может, он был бы еще жив. Но я задумалась. Если я его спасу, я окончательно погублю себя. И чем больше я думала, тем отчетливее понимала, что его смерть спасет меня. Я смотрела, как он задыхается, и когда окончательно уверилась, что он не выкарабкается, позвала на помощь. Мне не стыдно за то, что я сделала, это была законная самозащита. Он всю жизнь угрожал мне. Если уж мне и должно быть за что-то стыдно, так за то, что мне не хватило мужества уйти, за то, что трусливо согласилась на такую жизнь. И за то, что послужила именно таким примером своим детям, дочери, которая, возможно, и в тебя заложила схожую модель. Она не реагировала на то, что творил с тобой Лоран, потому что считала это нормальным.

После я много работала с одним человеком, который помог мне обдумать мою жизнь, то, что произошло, то, что следовало сделать, чтобы не стать жертвой подобных обстоятельств. Постоянно всплывало одно слово: уважение. Она говорила мне, что, принимая в жизни любые решения, нужно исходить из уважения к себе, и когда это уважение оказывается под ударом, мы должны сделать все возможное, чтобы его сохранить.

Сколько женщин и сегодня живут, не уважая себя, допуская, чтобы их ни в грош не ставили их сожители или начальники – ежедневно, дома и на работе. Сколько женщин стараются изо всех сил, из кожи вон лезут, чтобы понравиться мужу, который однажды их покорил, но забыл, что „однажды“ не означает „навсегда“, и то, что он считает своей неотъемлемой собственностью, может быть полностью пересмотрено, если только эти женщины потребуют уважения к себе. Но они боятся быть брошенными, остаться одинокими, потому что для большинства одиночество невыносимо. Одиночество – это пустота, это смерть. Сколько женщин пластаются морскими звездами в постели, потому что считают, что супружеский долг – это обязательство перед мужчиной, если тому приспичит удовлетворить естественную надобность, даже если сами не испытывают никакого желания, потому что месье грубо с ними разговаривает или забывает сказать, что они для него важны. Они раздвигают ноги ради покоя. Они думают, что делают как лучше, но далеки, очень далеки от уважения к себе.

Бывают и мужчины, которые проходят через такое же унижение. Их намного меньше, потому что человеческая природа так устроена, что чаще самец доминирует над самкой, а исключения лишь подтверждают правило, но все же такие есть, и их жаль не меньше. Хотя они реже прикидываются морской звездой. Уже кое-что.

Я пыталась открыть тебе глаза, но ничего нельзя было сделать. Ты была неспособна услышать. Тебя закрутил вихрь. Можно протянуть руку и помочь другому выбраться, если он так решил, но нельзя заставить его решиться, особенно при шквальном ветре. Мне было очень тяжело смотреть, как тебя несет в бездну, и чувствовать, что я не способна тебя удержать. А потом – Селестина. Твоя борьба, чтобы обрести ее, и несчастный случай, из-за которого ты ее потеряла. И твой уход. Я испытывала и грусть, и облегчение. Грусть от того, что эта крошка ушла в лимб[42], и облегчение оттого, что ушла ты. Ничто не бывает случайно, и я надеюсь, что в один прекрасный день ты увидишь во всем этом смысл. Хотя я знаю, как это трудно.

А потом появился Ромео с твоим письмом, вопросами и яростным желанием отыскать тебя. И в тот момент я осознала, что вот он, ангел из твоей песни… У него к тебе искреннее чувство. У меня камень с души свалился. Я поняла, что теперь могу уйти, что оставляю тебя под надежной защитой, потому что в его глазах была решимость. Он больше не выпустит твою руку.

Некоторое время назад мы с Жаном приняли решение уйти, но мне нужна была уверенность, что я могу тебя оставить, что ты в безопасности и покое.

Жан дал мне возможность прочувствовать то, чего не было у нас с Пьером, ведь на этот раз оба мы были свободны – свободны стать парой, свободны в наших отношениях с обществом. В нашем возрасте кто мог бы нам что-либо запретить? Возможно, эта свобода только усилила счастье нашей встречи. Но у Жана рак крови. Он слабеет с каждым днем. Он отказывается от лечения, от химиотерапии и госпитализации. Он хочет, в его возрасте, чтобы от него отстали и дали ему пожить пусть меньше, но полной жизнью. А еще он хочет сам выбрать момент, когда поставит точку – до того, как будет не в силах прекратить страдания, поскольку никто другой для него этого делать не станет.

А я не могу остаться и не последовать за ним. Он – моя весна, и у меня не хватает мужества противостоять зиме. В одиночку противостоять старости, постепенно деградировать, чтобы в конце концов уподобиться этим женщинам, которые ни на что не похожи: они вывернулись внутрь, как снятый носок, словно хотят вновь обратиться в скопище изначальных молекул. Это начинается со рта, куда больше не лезет вставная челюсть, с ввалившихся губ, потом спина сгибается все больше и больше, а все члены скрючиваются, пока ты не принимаешь позу зародыша, чтобы вернуться туда, откуда появилась. Кожа спадает с костей, как белье, которое развесили сушиться на веревке. И чувство собственного достоинства, которое угасает, как и прочие пять чувств. Нет, правда, я так не могу.

Этой ночью мы уйдем, унося с собой наше достоинство, потому что мы оба дорожим им, и никто не сумеет отнять его у нас. Я знаю, ты поймешь, потому что чувствуешь, что так для меня лучше. Если тебе будет меня не хватать, пошли мне радугу любви – ведь ты так хорошо научилась это делать. Научишься посылать двойную, Селестине и мне, мы же будем недалеко друг от друга и примем ее вместе.

Я знаю, чувствую, я смакую твой новый уход. Ромео чудесный мальчик. Он здесь, твой ангел, уходи с ним, прошу тебя. Пусть даже сейчас тебе это не очевидно. Даже если тебе кажется, что еще слишком рано, и хочется побыть в отдалении от мужчин. Прими его, мягко, постепенно и ты научишься любить его. Ты к нему крепко привязалась и в первый раз, так что почва благодатная.

У меня к тебе одна просьба. Незаполненный пробел. То, что я так и не смогла сделать, но хотела всей душой. Если сможешь, если захочешь, очень прошу, съезди в Брест, на мост самоубийц, и брось с моста горсть розовых лепестков как символ всех душ, которых принял Пьер, и одну белую розу – для него. На вокзальном перроне он всегда дарил мне белые розы, потому что знал, как я их люблю.

И еще об одном я хотела тебя попросить – я знаю, что со своей стороны Жан попросил об этом Ромео и Ванессу: мы хотели бы, чтобы нас сожгли вместе, а потом чтобы пепел развеяли по ветру в том месте, которое вы по общему согласию выберете.

Жан ждет меня, все готово. Как говорят молодые: и нечего бояться[43]. Только что один из нас выживет. Но мы все сделали, чтобы этого избежать.

Я не покидаю тебя, моя милая Джульетта, я только временно оставалась на этой земле, все мы здесь только временно, и неплохо бы об этом помнить, чтобы не утерять должного смирения. Я не покидаю тебя, потому что уношу тебя с собой в душе и в сердце, ведь я люблю тебя, как редко случается любить.

Я уверена: жизни учишься всю свою жизнь. Думаю, даже умирая, все еще учишься жизни.

Обещай мне всегда уважать себя и требовать уважения от других, жить в радости и избегать того, что не приносит тебе добра. Попроси Ромео защищать тебя, он сумеет, а тебе это нужно. Но защищай себя и сама. Чувствительным людям всегда нужен надежный щит.

Поцелуй Ванессу и позаботься о ней. Я смогла узнать ее получше, эту хрупкую маленькую гусеницу, и ее метаморфоза была поистине потрясающей. Этой девочке просто было нужно, чтобы ее любил другой мужчина, не только ее брат. Нам всем необходима уверенность, что нас любят по-настоящему, признавая наши достоинства и не глядя на недостатки. Это позволяет расцвести без страха и без оглядки на чужие суждения.

Вам предстоит еще столько всего пережить и испытать. Мы проживем это вместе с вами – издалека, но вместе.

Люблю тебя,

Малу».

В воде и на ветру

Когда Ромео сказал мне в машине, что мы должны вернуться оба, потому что Малу тоже умерла, я не поняла, как такое возможно. Неужели любовь может вынудить смерть забрать обоих, чтобы избавить их от разлуки? И тогда он объяснил, что Жан и Малу оказались сильнее смерти, потому что сами приняли решение перед ее лицом.

На обратной дороге мы почти не разговаривали. У него в машине было множество записей Жака Бреля, и мы их прослушали минимум два раза. Я сосредоточилась на словах, замечательных словах, которые так чудесно говорили о жизни, о смерти, о любви. О главных человеческих вопросах, по сути. Все проблемы этого мира вертятся вокруг них. Я не плакала, я не хотела плакать, пока не пойму, что произошло. Я только знала, что в доме престарелых для меня оставлено письмо. А еще я только что растворила свою тоску в необъятности озера, так что на целый корпус опередила следующее горе.

Когда мы вечером доехали до дома престарелых, директриса рассказала нам, что их нашли обнявшимися, в постели Жана, лица прикрыты почти по самый лоб большой периной Малу. Когда перину откинули, то заметили на их губах легкую улыбку. Рядом стоял почти пустой стакан с водой и несколько таблеток снотворного, которые так и остались нетронутыми. Наверно, они и так проглотили достаточно. Перина была дополнительной предосторожностью – на всякий случай. Медсестра, которая нашла их, потом говорила нам, что, когда первый шок прошел, они показались ей очень красивыми. Одеты они были легко. Майка и хлопковые брюки на Жане, а на Малу – белая льняная ночная рубашка с вышивкой. Они лежали лицом друг к другу. Жан обвил ногами ноги Малу, она положила ладонь ему на щеку, обняв его обеими руками. Он был свежевыбрит, она красиво причесалась и подкрасилась, от них хорошо пахло. А еще эта улыбка. Глаза закрыты, но на губах улыбка.

Они безумно любили друг друга. Они сделали свой выбор. У них была красивая смерть.

Мы не стали надолго задерживаться. Их обоих уже перенесли в траурный зал, но туда нас могли пустить только завтра.

А пока что я не знала, где мне спать. Ромео этим вопросом даже не задавался. Он припарковался у своего дома и понес туда мои вещи. Ванесса плакала в объятиях Гийома на диване в гостиной. Кроме Ромео, дедуля оставался для нее последним осколком семьи. Теперь их только двое. Она тяжело это восприняла. Гийом, как мог, пытался смягчить удар, поглаживая ее по волосам.

Ромео отвел меня в комнату Ванессы и молча присел рядом на кровать, пока я читала письмо Малу. Потом, через несколько минут после того, как я сложила письмо, посмотрел на меня и сказал, что я могу пока устроиться у него в комнате, а сам он поспит в гостиной. Во всяком случае, все мои вещи, подобранные на улице, здесь – в некотором беспорядке, но здесь.

Шесть месяцев спустя я все еще живу у них. Ромео снова перебрался в свою комнату, хотя я из нее не выезжала. Потребовалось немало времени – и ему, и мне.

Он из тех, кто только на десятом свидании осмеливается взять за руку, и то дрожа.

А мне надо было дать время зернышку прорасти в плодородной почве, о которой говорила Малу. Столько всего случилось с того дня, как я увидела его в приемном покое реанимации.

Боль причиняет не столько порез, сколько его рубцевание. И чем глубже рана, тем дольше выздоровление. Но любая рана в конце концов затягивается. Всегда. Почему с сердцем должно быть по-другому?

Я дала себе время узнать его получше, научиться смеяться в его присутствии и плакать тоже, восхищаться его работой.

Я научилась любить Ромео. Каждый день, каждое мгновение я благожелательно всматривалась в него радуясь его достоинствам, не обращая внимания на его недостатки, размышляя вместе, разделяя его взгляды и не боясь высказать свои. Это не всегда было легко, мы очень разные, но со временем мне удалось уловить его волну и настроиться на нее, чтобы всегда оставаться в гармонии.

Я снова вышла на работу, попросилась в реанимацию, к Гийому, чтобы почаще бывать с ним. В конце концов, там и было мое место. Я люблю держать пациентов за руку, чтобы не приходилось их привязывать.

Мы поехали на несколько дней в Брест, Ромео и я, чтобы сделать все так, как просила Малу. Перед отъездом мы заказали в цветочном магазине мешок розовых лепестков и одну белую розу, как она и хотела. В тот день шел дождь. Брест[44]. Легкий дождь, который не помешал медленному кружению лепестков, опускающихся все ниже и ниже, до самой опоры моста. А потом – роза, для Пьера. Я взяла вторую для Малу, ведь она тоже немного была здесь, с нами, и еще маленькую маргаритку для Селестины. Потом я вцепилась в ограждение моста, чтобы устоять на ногах, пока твердила себе «прими все как есть», потому что все равно не могла ничего изменить. Мне понадобилось немало сил, чтобы не покачнуться, но я выдержала, потому что знала: им там хорошо, всем вместе – осмелюсь предположить.

Ромео положил мне руки на плечи, повернул к себе и впервые поцеловал. На мосту самоубийц в Бресте. Кое-кто скажет, что для первого поцелуя можно было б подыскать местечко поромантичнее. Конечно. Но в этом порыве был заключен красивый символ. Внизу – смерть, наверху – жизнь.

Прежде чем вернуться, мы ненадолго заехали в Верхнюю Савойю. Александр отвез нас на самую середину озера при сильном ветре. Нужен был по-настоящему сильный ветер, чтобы унести часть пепла из урны, которую я держала горизонтально над водой. На следующий день это повторилось среди козерогов, на перевале Павис, там тоже дул ветер, и в нем рассеялась вторая половина пепла. Это был волнующий момент: я знаю, что Малу и Жан отныне – часть необъятности.

Я часто возвращалась мыслями к Александру. Наша встреча после долгой разлуки сразу после ухода Селестины обозначила возрождение и почти немедленное окончание той невероятной любви к нему, которая всегда жила во мне и которую я скрывала. Мне удалось преодолеть горечь от несостоявшегося выбора тогда, в мои двадцать лет. Мы – сумма наших выборов, но и отказов от выбора тоже. Приходится мириться с этим, а сожаления не в силах изменить прошлое. Зато они отравляют настоящее. Александр по-прежнему рядом со мной, как огонек, освещающий мою жизнь. Но по-другому. Если мы не можем вернуться назад, в наших силах воздействовать на настоящее так, чтобы будущие мгновения стали лучше. С тех пор каждый из нас нашел свое место в жизни другого. Он самый прекрасный друг.

Я напомнила Гийому о том, как мало шансов у него было встретить ту потерянную девчонку, похожую на раненую овечку среди волков. Он ответил, что никогда не пытается понять ход событий. Он просто их проживает. И вполне справедливо напомнил в свою очередь мне, какое впечатление произвел на меня Александр, когда я была подростком. Разницы никакой. Возраст не важен, если в тебе возникает это чувство: очевидность. Именно оно вскоре и соединит Гийома и Ванессу. Что до свадебного платья, мы обнаружили его в вещах Малу. Она все предвидела. В том числе и защипы, которые позволят подогнать платье по талии всего несколькими стежками. Платье, идеальное по простоте и элегантности – по образу и подобию его создательницы. Так что Малу тоже будет немного с нами в этот день.

С Ромео очевидность пришла не сразу, но отныне она ведет меня по жизни. Нам дано право выбирать и выстраивать очевидности, когда мы чувствуем, что именно они составляют наше счастье.

Я обрела новое равновесие, хотя борьба с Лораном была суровой. Он не отступил от собственных правил поведения, и я думаю, что без Ромео и Гийома, которые поддерживали меня и помогали противостоять его нападкам, его попыткам выбить меня из колеи, его холодным жестоким словам, я бы сошла с ума. А потом, в один прекрасный день, Ромео, потрясающе сильный, заявился в кабинет Лорана прямо во время очередного совещания, встал лицом к лицу и сказал, что, если тот попробует еще хоть раз побеспокоить меня, он набьет ему морду. Пусть даже его за это посадят. Наверняка он был очень убедителен. Больше Лоран признаков жизни не подавал.

Я ушла от этого человека, оставив все: кое-какую мебель, а главное – все мои сбережения, но я ушла налегке, не имея ничего впереди, но налегке. Мне удалось спасти Лизетту, это главное, мои альбомы с фотографиями, кое-что из одежды, чем я дорожила. Кружевные трусики я отдала Ванессе. Она бросилась мне на шею, как девчонка – счастливая девчонка, которой она и была.

Я часто возвращаюсь к этим годам, пытаясь разобраться, что же должно было произойти, чтобы я попала в порочный круг. И я поняла: единственное, чего мне действительно не хватало, так это здравого смысла, необходимого, чтобы оценить, достаточно ли в тебе самоуважения. Малу была права в своем письме. Мне не хватило уважения к себе, и потому я позволила мужчине презирать меня, издеваться надо мной психологически, а потом и физически.

Теперь я неусыпно слежу, не ослабила ли я бдительность, и продвигаюсь вперед, ожидая от жизни бережного отношения к моей способности выносить суждения. Всегда, во всем.

В этом умонастроении я и развиваюсь, внутренне приняв ту непростую, но неоспоримую мысль, что большая часть нашего существования нам не принадлежит. Встречи, вспышки любви, случайности, «до свидания» или «прощай», маленькие радости и большие печали, маленькие печали и большие радости. Каждый в них участвует как может, но в конечном счете решает судьба. Как говорила Малу.

Судьба.

И часто не без оснований.

И все же мы решили эту судьбу слегка подтолкнуть, чтобы она двинулась в новом направлении. Ромео, успев влюбиться в Верхнюю Савойю, пока разыскивал меня в тех местах, уговорил Гийома и Ванессу обосноваться там вместе с нами. А меня и убеждать не потребовалось, я сказала «да» еще до того, как эта идея пришла ему в голову. Ванесса решила подать документы в школу медсестер в Тонон-ле-Бен и поступила без труда. Она так много трудилась в лицее. Она так повзрослела. Мы с Гийомом попросили о переводе. Для медперсонала это несложно. Как и для пожарных. Однако понадобилось несколько месяцев, чтобы это произошло. На первое время мы решили вместе снимать одну большую квартиру, где каждый имел личное пространство, но оставили за собой право разорвать контракт, если кто-либо из нас решит дальше лететь на собственных крыльях. А еще мы решили устроить свадьбу Гийома и Ванессы на берегу озера, в маленьком ресторанчике «Лебеди» рядом с Анти. С помощью Александра мы в полночь сможем уплыть по волнам с несколькими бутылками шампанского и огромной радостью, чтобы отпраздновать этот момент.

У меня нет ребенка, но я не одна. Я больше не одна. Во-первых, потому что я вновь обрела себя. А потом, я чувствую себя в добром окружении. Я спросила у вселенной, и она уверила меня, что я полноценное существо, даже без ребенка.

Я цельная и счастливая.

Дорогой Ты,

завтра я выхожу замуж и показываю жизни нос. Здорово я отыгралась. Все уже организовано для нашего более чем тесного круга. Не хватает только Кристиана. Он не сможет приехать. Он таки нашел свою Марсию! В свете моих мудрых советов трехлетней давности и непробиваемой неприступности собственной жены он записался на сайт знакомств. Для смеха он начал с поиска женщины с таким именем. И дальше искать не пришлось. Он нашел на Мартинике Марсию лет пятидесяти, ласковую и такую же горячую, как ее остров, на который он и отправился, оставив все позади. В результате оказалось, что я все-таки была права.

Те немногие, кто будет там, – члены племени. Совсем маленького, но настоящего племени – как в «Ледниковом периоде». Я не хочу быть ленивцем Сидом из этого мультика!!! Нет уж, я скорее тот мамонт, который принимает себя за опоссума. Женщина, которая принимает себя за мужчину. Хотя я вновь стала женщиной, когда встретилась с Гийомом. Женщиной, перед которой придерживают дверь. И все же кое-какие автоматические реакции сохранились. Если вести себя как мужчина, то это порой помогает защититься от акул.

Думаю, больше я писать не буду. Скоро начну заниматься в школе медсестер, и времени у меня будет не много. И потом, теперь я все рассказываю Гийому.

Но мне хотелось бы, чтобы Ты помнил о двух словах, которые навсегда изменили мою жизнь, если вдруг я их забуду и захочу, чтобы мне их напомнили…

Очевидность (мн. нет, ж.) – ощущение, которое возникает в сознании с такой силой, что не требует никаких иных доказательств своей истинности и реальности.

Уважение (мн. нет, ср.) – чувство, которое заставляет испытывать к кому-либо почтение и восхищение, основанные на признании его достоинств, и вести себя по отношению к такому человеку сдержанно и осторожно.

Эти два слова изменили мою жизнь навсегда, потому что теперь я продвигаюсь, ориентируясь на них, как на маяк. Это помогает проложить дорогу, мудрую дорогу – идя по ней, ты понимаешь, куда, как и почему.

Я знаю, куда иду.

Я ухожу вместе с ним.

Вот это жизнь, а!

Ну… ее шелуху я выкинула.

Николь Фершнейдер

В завершение я хотела бы сказать…

Простите, все славные Лораны из моего окружения и не только. Нужно же было подобрать какое-нибудь имя. Мне тоже случалось встречать Лоранов-акул… Но на сегодняшний день со мной остались только хорошие.

Простите, Режи, мой славный банкир, чью человечность я так ценю и кто не имеет ничего общего с персонажем этой истории. Нужно же было подобрать какую-нибудь профессию. (Эта мелькнувшая мысль вполне искренна и не имеет целью получить более выгодные условия при следующих переговорах. Хотя одно другому не мешает!..)

Спасибо всей команде издательства «Альбен Мишель» за поддержку и доброту, особенно Пьеру – за то, что он всегда в меня верил.

Спасибо моим многочисленным читателям, без которых меня бы здесь не было…

Спасибо Лети, Коринне и Жоэль за атмосферу «реанимации» и опыт обращения с разбитыми телами.

Спасибо подросткам и их матерям за то, что они просветили меня, рассказав о том в их отношениях, чего я не знала.

Спасибо Эрве, большому начальнику пожарных, за технические уточнения и неизменную помощь.

Спасибо Ариане Секкиа за то, что она изменила мою жизнь, внеся в нее покой и безмятежность и передав мне инструменты, благодаря которым я могу сделать то же самое для других людей, встреченных мною.

Спасибо моим верным перечитывателям, всегда готовым перечитать меня и направить, а также всем, кто принял участие в работе над этим романом и кого я не упомянула по имени.

Спасибо Жану-Луи, тому-кто-шепчет-на-ухо-козерогам, сделавшему чудесные фотографии этой горы, которую он открыл для меня (это был потрясающий момент), и чьи фотографии вы можете найти на сайте: https://www.facebook.com/photosjle.

Спасибо Гийому, рыбаку-с-большим-сердцем, за то, что он открыл для меня озеро, лодку, рыбалку и ту человечность, о которой я говорю в книге (тоже волшебный момент). Гийом, который тоже делает замечательные фотографии, их вы можете увидеть здесь: https://www.facebook.com/LaFermeduPecheur.

И который продает отличную рыбу в Анти-сюр-Леман!!!

Спасибо всем женщинам, которые страдают и страдали, за то, что они решились приоткрыть завесу и рассказали мне – и они тоже, – какой может быть жизнь. Особенно Мари и Регине.

Спасибо Эмманюэлю за то, что он – мой Ромео, и за то, что он сумел вновь подняться на лестницу после нашего головокружительного падения.

Спасибо Натанаэлю, который не случайно прошел через нашу жизнь и которому я посылаю самую яркую радугу любви, за горизонт, в бесконечность и еще дальше.

И наконец, спасибо всем тем, кто сделает еще один шаг к самоуважению, прочтя эту книгу и вспоминая этот напев, столь важный, на мой взгляд:

Я стараюсь, как могу,

храня уваженье к себе,

с теми картами, что у меня на руках,

остальное пусть сделает жизнь.

Примечания

1

Бубу – длинная широкая рубаха у народов Западной Африки. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

НМК – нарушение мозгового кровообращения.

3

Шарль Трене (1913–2001) – французский певец и автор песен.

4

Строчка из песни Шарля Трене.

5

Макарони – французское печенье из взбитых белков, сахара, миндаля и различных добавок.

6

В данном случае: представитель физического лица, который действует от имени и по поручению представляемого лица.

7

Фондю – блюдо из расплавленного сыра.

8

Набережная Круазет – известный бульвар вдоль побережья Канн. Во время Каннского кинофестиваля там прогуливаются стайки старлеток – начинающих молодых актрис, надеющихся попасть на глаза знаменитому кинорежиссеру.

9

«Париж-Брест» – один из вкуснейших десертов французской кухни. Создан он был в 1910 г. кондитером Луи Дюраном, который посвятил этот ароматный торт велогонке «Париж – Брест – Париж».

10

14 Июля или День взятия Бастилии – важнейший государственный праздник во Франции.

11

Брест – город на западе Франции.

12

По легенде, в кафедральном соборе испанского города Сантьяго-де-Компостела захоронены останки апостола Иакова. Поэтому город с эпохи раннего Средневековья является третьей святыней католического мира (после Иерусалима и Рима), центром паломничества и конечным пунктом знаменитого маршрута Путь святого Иакова.

13

Ален Сушон (р. 1944) – французский актер, певец, композитор и автор песен.

14

На ваше усмотрение (англ.).

15

Во французских школах двадцатибалльная система оценок.

16

«Дамарт» – сетевой гипермаркет с невысокими ценами.

17

КЭК 40 (САС-40) – важнейший фондовый индекс Франции.

18

Тройное правило – в арифметике: правило для решения задач, в которых величины связаны прямой или обратной пропорциональной зависимостью.

19

Хориоамнионит – воспаление плодных оболочек и околоплодной жидкости. Чаще всего возникает из-за инфицирования двумя или более видами микроорганизмов.

20

Эндометрит – заболевание, которое вызывается воспалительным процессом в поверхностном слое эндометрия, внутренней слизистой оболочки тела матки.

21

E. coli (лат. Escherichia coli) – кишечная палочка – бактерия, широко встречается в нижней части кишечника теплокровных организмов.

22

Селестина (от фр. сéleste) – небесный.

23

ТЖВ (TGV) – высокоскоростной поезд.

24

Верхняя Савойя – департамент на востоке Франции, Французские Альпы.

25

Козероги – горные козлы, обитают в Альпах на границе снега и льда.

26

«Merzhin» (по-бретонски «Мерлин») – французская группа из провинции Бретань, играют сочетание фолка, панка и хард-рока.

27

Очевидно, имеется в виду персонаж из мультфильма про Шрека. У Кота есть особая способность «строить глазки». Он применяет ее в сражениях, чтобы ошарашить противника.

28

Мадлен (мадленка) – французское бисквитное печенье. Своей всемирной известностью мадленки обязаны роману Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». В одной из самых знаменитых сцен мировой литературы главный герой окунает печенье в чай – и на сотни страниц переносится в детство, с которым у него навечно ассоциируется вкус этого печенья.

29

Имеется в виду фильм ужасов Альфреда Хичкока «Птицы», в котором птицы внезапно становятся агрессивными и охотятся за людьми.

30

Дан д’Ош – гора в Верхней Савойе на границе Швейцарии и Франции, высота 2221 м.

31

Франсис Кабрель (р. 1953) – французский исполнитель, композитор и автор песен.

32

Не плачь, русалочка…

Твоя история едва началась…

Какое ясное утро,

Какая мягкая тишина…

Ты врываешься проблеском света,

И вдруг начинается жизнь.

Сразу видно – ты пришла из мира ангелов,

Ты прекрасна.

Сразу видно – тебя смущают наши манеры

И повсюду горящие огни.

И тянущиеся к тебе призраки,

И цепляющиеся за тебя руки,

И глоток холодного воздуха в твоем горле,

Это вдруг начавшаяся жизнь…

Ты идешь как королева

На заре занимающегося дня,

И фарфоровым эхом

Отдается призыв «Помоги!»…

Будто сигнал уходящему времени

Исчезают

Сначала часы, дни, недели,

А потом годы любви

Годы любви…

Не плачь, русалочка… (фр.)

33

Бернекс – деревушка и горнолыжный курорт во Французских Альпах.

34

Тонон-ле-Бен – самый крупный французский город-курорт на берегу Женевского озера.

35

Монтрё (фр. Montreux) – курортный город на западе Швейцарии, на так называемой Швейцарской Ривьере.

36

Во Франции пожарные команды выполняют также функции «Скорой помощи».

37

Непереводимая игра слов – «Les dents de la mère» (зубы матери) и «Les dents de la mer» (зубы моря) – фильм «Челюсти».

38

«Шабадабада» – песня Франсиса Лея из кинофильма «Мужчина и женщина».

39

Плато Ларзак – известняковое плато на юге Франции, национальный архитектурный памятник (замки тамплиеров, катаров и т. п.). Много овец.

40

«Цветы Зла» – сборник стихов французского поэта-символиста Шарля Бодлера, выходивший с 1857 по 1868 годы в разных объемах.

41

«Мосты округа Мэдисон» (1995) – кинофильм Клинта Иствуда, основанный на одноименном романе Роберта Джеймса Уоллера. Приезжий фотограф (Клинт Иствуд) просит домохозяйку (Мэрил Стрип) показать дорогу к мосту, она едет вместе с ним, между ними вспыхивает бурный роман, но она отказывается бросить семью.

42

Лимб (религ.) – местопребывание душ детей, не получивших крещения.

43

«Même pas peur» – название бельгийского сатирического издания, аналога французского «Шарли Эбдо».

44

Косвенная цитата из знаменитого стихотворения «Барбара» французского поэта Жака Превера: «Il pleuvait sans cesse sur Brest ce jour-là» – «В тот день шел дождь над Брестом».

Content

Аньес Ледиг
Уходи с ним

А дальше – темнота

Кто такая Жозиана?

Бархатный туман

Формула желания

Сознание без сознания

Между двумя макарони

Темнота-убежище

Кончиками пальцев

Фонарик

Его сестренка

Дерзкая хрупкость

Неузнаваемый

Полная беспомощность

Мастерица Дома Шанель

На вольном воздухе

Уже неплохо

Из-за пива

Надоело

Жертва

Размеренная жизнь

В кондитерской

Видеть, как она уходит

Пустая!

Ломка

Малу и людские напасти

Free hug

Последний срок

Никому не в тягость

Дедуля-сюрприз

Вне брака

Психологические штучки

На крыше собора

Свет гаснет

Ангел Гийом

Пустота в ячейке для писем

Сказать им?

Стыд

Отпустить подпорку

Одна дома

Глупая улыбка

Подчиняюсь

Вдребезги

Русский миллиардер

Павлов и Марсия

Следующая жизнь

Некоторые симптомы, которые тоже начинают проявляться

Три года спустя

Слишком много дождя

Беременная под завалом

Единственное, что важно

Имя жертвы

Радуга любви

Увидеть ее вновь

Уходи с ним

Письмо

Уйти

Достойная бабушка

Лодка Александра

Пуховик

Отрезанная от бесчеловечности

Морской бой

Когда солнце встает дважды

Верное направление

Русалочка

Маленькое красное пятнышко

Бабетта первозданная

Она улыбалась акуле

Ледяная вода гор

Ждать ее

Они здесь

Просто спасти жизнь

Укус материнства

Решимость ее имя

Даже собаке

Эхо кричит «Джульетта»

И что теперь?

Сказать один раз достаточно

Черт подери!

Обещаю тебе, жизнь!

Перед тем, как уйти

В воде и на ветру

В завершение я хотела бы сказать…

Примечания