Евгения Михайлова

Разрушительная красота (сборник)

Для меня самый увлекательный и сокровенный детектив — это жизнь вокруг. И в себе самой. Оглянитесь по сторонам, загляните за зеркало — и вы приблизитесь к таким тайнам, драмам и открытиям, которым нет места в криминальной хронике, она для них слишком проста. Это скрытые преступления и войны. Это спрятанные муки и преодоления. Это любовь — самый крутой детектив, самая страстная и томительная тайна, срывающая маски и одежды. И нужна вся решимость и воля, чтобы пойти по следу того, что было. И тогда, как говорит мой частный детектив Сергей Кольцов, «ниточки найдутся, свяжутся сами». И откроется главное событие — правда.

И станет ясно: «хоть убейся, хоть умри, не найдешь верней ответа» (Б. Окуджава)».

Честь имею.

Ваша Евгения Михайлова

Так оглянись когда-нибудь назад:

Стоят дома в прищуренных глазах,

И мимо них уже который год

По тротуарам шествие идет.

Иосиф Бродский. «Шествие»

Все события и персонажи новелл вымышленные.

В четверг, после дождичка

Удачно они съездили. Надя выбрала самый красивый холодильник. Темно-серый, полукруглый и сверкающий, как зеркало. Собственно, он и был зеркалом, и Надя так хорошо отражалась в его зеркальной поверхности.

Она долго и продуманно собиралась в магазин. Элегантно, в тон, скромно, но достаточно ярко оделась. Так умеет только она, чтобы скромно и ярко. Конечно, холодильник можно покупать и в джинсах с кедами. Просто это был тот самый случай, когда Наде предложил помощь ее единственный в Москве родственник Андрей. Дальше она обычно делала паузу и набирала воздух, чтобы ясно объяснить знакомым степень их родства. Андрей был сводным братом по отцу троюродной сестры. Умом, что называется, не понять. Но Андрей проявлял искреннее и теплое родственное отношение, особенно ему давались именно хозяйственные дела, которые Наде вообще не давались.

Если Андрей обещал помощь, то он точно ее оказывал. Не сразу, но обязательно вырывался из своего суматошного бизнеса, даже если сама Надя к этому моменту уже собиралась дать задний ход: «А может, в другой раз…»

— Нет, — строго говорил Андрей.

Он приезжал к ее старому дому на очередном «Мерседесе», который внутри был оборудован как космическая станция. Выходил и ждал ее у мусорного бака. Очень высокий, в непременном черном костюме и белоснежной рубашке. И пока она обувалась, брала сумку, закрывала дверь, он звонил на ее мобильник каждые тридцать секунд. Говорил:

— Я внизу.

В этот четверг Надя насчитала девять звонков и две эсэмэс. Насмешливая соседка, с которой они столкнулись у лифта, одобрительно потрогала ее новый кардиган и сообщила:

— Рояль твой стоит у помойки. Названивает тебе. Вы не в Кремль собрались?

— Нет, Люда, — честно сказала Надя. — Мы просто едем покупать мне холодильник. Я же в них ничего не понимаю, как и во всем остальном. Какого цвета у Андрея сегодня машина?

— Серебристый «мерин».

— То есть я полностью в тон?

— Спрашиваешь!

Доехали они до самого хорошего, по мнению Андрея, магазина спокойно, мягко, довольно быстро. Андрей был серьезен и сосредоточен. Он готовился к выбору холодильника, как к серьезной сделке. А Наде очень хотелось вздремнуть в этом серебристом комфорте. Она поздно легла и рано встала. Потому рано и встала, что приводила себя в порядок: красиво причесалась, подкрасилась, спать в таком виде никак невозможно. Да и неудобно: Андрей выскочил между двумя важными совещаниями. В его фирме все время совещались. Надя поддерживала легкий светский диалог.

В магазине она мгновенно запаниковала. Выбрать холодильник — это невозможно. Их столько! Соседка что-то говорила о высоте, ширине, что-то обязательно должно быть внизу, что-то вверху, — и никак не наоборот. Но Надя ничего не измерила, она уже выбросила из головы, что должно быть обязательным. И тут, как всегда и везде, на Андрея налетели менеджеры и продавцы. Они его чуют за версту. Это покупатель. Он рассматривал все, что предлагали, выслушивал, выносил свой вердикт… И наконец принял решение:

— Вот то, что нужно. Японский, достаточно новая версия, очень вместительный…

Дальше Андрей объяснил Наде все преимущества действительно наверняка отличного холодильника. Цвет к тому же холодильник имел необычный — темно-бордовый. Он был массивный, какой-то непотопляемый, чем-то напомнил Наде председателя их кооператива. Всем напомнил. Надя, конечно, согласилась. Продавец начал оформлять заказ, и тут Надя увидела этот, зеркальный. И все.

— Нет, Андрей, я передумала. Берем этот.

— Ну, ничего, — сказал Андрей, — фирма хуже, конечно. — Но тут же обратился к продавцам: — Где еще такие, чтобы выбрать?

— Он один, — сказал парень. — И царапина сбоку небольшая. Не очень видно, правда.

— Но он работает? — спросила Надя.

— Да все вроде проверяют.

— Берем, — радостно и облегченно сказала Надя Андрею. — И уходим отсюда.

— Точно? — с сомнением переспросил Андрей.

— Точно. Я влюбилась в него. А остальные смотрят на меня как монстры, которые хотят задушить и заморозить.

— Ужас, — спокойно сказал Андрей. — Оформляем.

Путь обратно всегда был другим. Андрей после сделанного дела хотел поговорить по душам. Обо всем. Видно, не очень у него разговорчивая жена, то есть она точно не такая. На работе некогда. А с Надей ему хотелось всем делиться, хотя они почти никогда не сходились ни во вкусах, ни во взглядах, ни в знаниях. Но она давно уже старалась свои выводы сдерживать, чтобы не обижать его. Факт остается фактом: она ему седьмая вода на киселе, но он явно считает ее родней.

То, о чем Андрей говорил, — взволнованно и страстно, как о самом важном в жизни, — было однозначно энциклопедией глупости. Не ответишь, даже если сильно захочешь. Но ему все это было необходимо додумать и высказать. Он забывал о дороге и смотрел вопросительно на Надю. А она смотрела на его лицо — лицо уверенного и довольного жизнью мужчины — и в карие глаза, в которых появлялась эта невыносимая для нее детская растерянность перед обилием фактов, событий, прочитанной где-то информации. Он храбро и прямо шел по жизни, завоевывал деньги, комфорт, карьеру… А его маленький мозг, как в детстве, наверное, не справлялся с работой — думать. Просто вот так думать, бесплатно и не для карьеры. Андрей ловил взгляд Нади и спрашивал через каждую фразу:

— Но так же по теории? Так же по логике?

Это было абсолютно не так. Но дело не в этом. Надя жалела Андрея так остро, что не знала, как его успокоить и утешить. В школе она так жалела мальчика-левшу, которого обижали учителя, а родители били по левой руке, чтобы он отучился ею писать. Не получались у Андрея ни теория, ни логика, а человек такой хороший. И рано или поздно происходило вот это — он начинал метаться взад и вперед по дворам, хотя дорогу-то, по идее, знал прекрасно, но от волнения где-то не там свернул. И через какое-то время Надя уже сама не понимала, где они находятся. Андрей обращался к навигатору, который сначала уверенным женским голосом говорил: «Направо, налево», а потом, как заколдованный, умолкал. В такие моменты Наде начинало казаться, что навигатор однажды произнесет: «Андрей, я от тебя сошел с ума».

Но чудеса случаются, и на этот раз они все же оказались наконец у мусорного бака возле Надиного дома. Она дружески сжала его руку.

— Как отлично мы съездили. Ты выбрал то, что нужно. И потом прогулялись по району, в котором я, кажется, никогда не была.

Андрей радостно улыбнулся и сказал:

— Только обязательно позвони, когда привезут. Если что-то не так — сразу поменяем.

К себе в квартиру Надя влетела после короткой пробежки под сильным ливнем, который внезапно пролился с неба, совсем недавно такого ясного. Месяц май… Дома она встряхнулась, сбросила промокшую одежду, косметику смыл ливень, а волосы Надя оставила сушиться на их усмотрение. Она обнаружила две не очень приятные вещи. День закончился. Они прокружились до вечера. И ужасно разболелась голова. Холодильники, теория, логика, безумный навигатор и этот ливень ее добили. Надо бы выпить кофе, но он закончился. Надя постояла у окна, подождала, пока стихнет дождь, влезла в джинсы, резиновые сапоги и выскочила из дома в ближайший магазин. Воздух благоухал от того, что его так классно постирали. Надя подумала, что она вышла после дождичка в четверг. Так совпало. Сегодня именно четверг.

До магазина можно было дойти по дорожке вдоль аллеи, но небо как-то совсем нахмурилось и задышало грозой. Надя побежала через сквер, так вообще несколько минут. Между деревьями, кустами, по лужам и молодой траве. От грома она вздрогнула. Потом сверкнула молния. Опять гром, уже сильнее. Молний Надя боялась с детства. Затормозила. Куда бежать — вперед или назад, домой? Магазин уже ближе, чем дом. Раз вышла… Но тут, видимо, грозовые облака налетели на небесную бочку с дождевой водой. И Наде на голову хлынул уже поток. Она почти ничего не видела, сбилась с шага, налетела на кусты. Посмотрела на свою хозяйственную сумку. Она же, как всегда, ее забыла закрыть. И теперь кошелек, в котором, кстати, карточки, уже плавает. Надя зафиксировалась у березы, выудила кошелек, сунула его в карман джинсов, попыталась исправить немного ситуацию с сумкой… И тут увидела это. За кустом валялся черный кожаный рюкзак, такие носят через плечо мужчины и подростки. Недалеко школа. Рюкзак явно не пустой. Его мог выронить ребенок, испугавшийся грозы. Мог потерять соседский ребенок. Надя решила посмотреть, может, там тетради с фамилией, да и в любом случае надо вынести находку на видное место. Она подняла рюкзак и расстегнула липучки.

Елки-палки-моталки! Это какой-то ужасный четверг, дикие холодильники и ненормальный дождь. Зачем она выползла из дома, как будто заразилась чем-то у навигатора Андрея? Зачем она открыла эту чужую сумку, которая набита пачками денежных купюр?! Это же проблема. Что делать? Надя судорожно проверила все карманчики, нашла какой-то ключ и карточку сбербанка. Самую дешевую или бесплатную карточку, на которой нет фамилии владельца. Надя в растерянности пошла к фонарю, который мигал от того, что он не водоплавающий.

Ну, и что она может тут увидеть?.. Ничего, кроме знакомой ситуации. Блок, ночь, улица, фонарь, аптека… Которая ей бы сейчас не помешала, хотя головная боль прошла. Так. А собственно, о чем тут думать. Раз день прошел под знаком Андрея. У него же всегда есть решения вопросов, не связанных с теорией. Телефон, к счастью, не разрядился, да и дождь явно устал. Бодрый голос Андрея, который в это время, конечно, еще торчит в офисе, сразу подействовал, как слово «аптека». Надя объяснила ситуацию.

— Срочно неси эту сумку в полицию. Там разберутся.

— Андрюша, — постаралась спокойно сказать Надя. — Ты, конечно, знаешь, как должно быть, но я знаю, что бывает иначе. Пойми меня правильно. Я сдуру нашла сумку, в которой чужие деньги на что-то очень важное наверняка. В сумке ключ. Что-то случилось с владельцем. Понимаешь? Это вот на минутку стало моей проблемой. И я не собираюсь отдавать чужие деньги людям, которые мною не являются. Мое дело — отдать владельцу.

Андрей что-то рассказывал про порядок и законы, но Надя его перебила:

— Извини, но я тону в болоте в буквальном смысле. По щиколотку в воде. Я простуживаюсь. Послушай, пожалуйста, что ты можешь сделать. Только ты это можешь. Твоя фирма работает со сбером. Запиши, пожалуйста, номер карты и, еще более пожалуйста, соври ради меня. Скажи, что сумку с карточкой оставили в твоем офисе, кто-то из клиентов, к примеру, про деньги можно не говорить. Пусть скажут фамилию и адрес. Ты понимаешь, это же могут быть мои соседи. Кому-то, допустим, стало плохо.

— Это могут быть грабители, — непримиримо сказал Андрей.

— Конечно. Но, не узнав, кому принадлежит карта, мы не узнаем и о том, кого ограбили. Андрей, так по теории и логике, поверь мне.

— Хорошо, сбрось мне номер. Вылезай из болота, встань на сухое место, я перезвоню.

Надя осталась ждать в луже. Какая разница уже. Курт Воннегут писал: «Ежедневно делайте что-нибудь из того, что вас пугает». Но не в такой же степени. Она хочет домой, она уже не хочет кофе, только залезть под одеяло.

— Все, как я и думал, — значительно произнес Андрей, перезвонив. — Деньги краденые. Но ты права в том, что владелец карты живет рядом. Возможно, он и есть грабитель, да еще наркоман и алкоголик. Украл и потерял.

— Из чего такой вывод?

— На этой карте две тысячи рублей. Последний приход был месяц назад. Большой суммы, как ты описала по объему, там не было отродясь. Сегодня точно ничего не снимали. Иди в полицию.

— Андрюша, продиктуй мне фамилию и адрес, пожалуйста. Я обещаю тебе из дома рассказать, какие еще возможны варианты. Они возможны. Но сейчас я растворяюсь и хочу уплыть, понимаешь? Я устала.

— Ты не доверяешь полиции?

— Вопрос ставится иначе. Я не обязана кому-то доверять. Кроме тебя, конечно. Мое дело — помочь встретиться владельцу с этим чертовым рюкзаком. И узнать, что с человеком случилось.

— Хорошо. Если ты не доверяешь полиции, я сейчас подъеду с сотрудниками собственной безопасности.

— Ты можешь как-то успокоиться? Ты в двух часах от меня, твоя собственная безопасность неизвестно где, а человек, потерявший деньги, — рядом. Понимаешь? И этот человек вряд ли мечтает встретиться с какой-то армией. Какой адрес?

— Конечно, он не мечтает… Ему ли об этом мечтать. Но раз ты настаиваешь. Мы проезжали сегодня, ты еще сказала, что дом обложили разноцветными квадратиками, я посмотрел адрес. Это тот дом. Владелец карты Егор Сергеевич Васильев. Квартира сто пятьдесят шестая. Но я тебя не понимаю. Ты действительно собралась идти туда одна? Это мужчина. Повторяю, он может быть наркоманом и маньяком, раз потерял украденные деньги.

— Ну, если он потерял такую сумму, то, надеюсь, мне ничего не угрожает, — ушла Надя от темы логики.

— Сбрасываю тебе его мобильный телефон. Скажи в случае чего, что мы его найдем везде. И обязательно мне звони. А я — тебе.

— Конечно. Спасибо. Только не начинай звонить через тридцать секунд.

На месте она была через десять минут.

С Андрюшей только вокруг этого дома они кружили не менее получаса. Надя набрала номер Васильева, ей ответили. Не слишком приветливо, а когда она объяснила, в чем дело, была пауза. Надя вдруг подумала, что Андрей мог быть и прав. По теории вероятностей его версия не исключается.

— Неожиданно, — сказал Егор Сергеевич Васильев. — Я как раз собирался выйти поискать. У меня проблема. Вы сможете подняться? Я домофон открою. А квартира практически открыта. Дверь пришлось выбить. Ключ у вас, то есть в рюкзаке.

— Да, я поднимусь, — сказала Надя, понимая, что идет к грабителю, маньяку и, возможно, наркоману, хотя голос и дикция нормальные. Но она не знает, меняется ли от наркотиков дикция.

Позвонил Андрей.

— Я пришла к дому. Хозяин на месте, по своему адресу. Поднимаюсь. Сама тебе позвоню.

Так, пришла. Мама дорогая! На пороге квартиры с открытой дверью стоял высокий стройный парень с головой, обвязанной какой-то тряпкой, похожей на кусок простыни. Тряпка была в крови.

— Кошмарный вид? — улыбнулся парень. — Как говорится, бандитская пуля. Точнее, монтировка. Заходите.

Надя нерешительно вошла в прихожую, он, взглянув на ее лицо, вообще не стал прикрывать входную дверь. Она протянула рюкзак.

— Я, конечно, не считала, сколько там. Подумала, что что-то могло случиться с владельцем. Ваш адрес и телефон узнала через родственника, он в банке по карте выяснил. Кажется, он был во всем прав. Теперь я вижу. Он говорил: надо отнести в полицию. Не знаю, но, возможно, они бы уже задержали бандита. Кстати, мой родственник со мной на связи, он предлагает приехать с работниками управления собственной безопасности. Может, нужно?

— Как вас зовут?

— Надежда.

— Не нужно, Надежда. За то, что не отнесли в полицию, в наш опорный пункт, — отдельное спасибо. Знаю, кто там сегодня дежурит. Я — не жадный, но такой подарок он не заслуживает.

— Но… что-то же нужно делать в такой ситуации?

— Надя, у меня только одна просьба. Давайте пойдем на мою кухню, я хотел бы просто сесть. Больно вообще-то. Там есть немного спирта, я его глотну в качестве болеутоляющего. Да и вы не в самом лучшем состоянии. Вы — мокрая до нитки и, похоже, дрожите не от холода, а от страха. Выпьете хотя бы чаю. И потом вам положен процент с найденной суммы. Не вздумайте отказываться. Я, как ваш родственник, тоже знаю, как полагается. Дело в том, что я и есть полиция. Следователь. Капитан Васильев. Эти подонки меня просто подстерегают не в первый раз.

— Они хотели вас ограбить?

— Да нет, вряд ли знали, что у меня там деньги. Я увидел их и сам бросил сумку в кусты. Вытащил пистолет. А кто-то огрел сзади… Я вырубился. Тут шел сосед из магазина, они убежали, он дотащил до машины, дальше я уже сам дошел, тут-то и вспомнил, куда бросил рюкзак.

— Может, «Скорую»?

— Да нет. Я бы и так справился, но раз вернулись ко мне деньги, завтра все у меня будет… Потом объясню. Прошу, мадам, мадемуазель?

— Старая дева, — кивнула Надя.

— Удачно. Я — еще более старый холостяк. Вам лет двадцать пять?

— Двадцать восемь.

— А мне уже тридцать четыре.

Как же это… Не могла Надя решить, в какой переплет она попала. А переплет налицо. Она сначала просто хотела купить кофе, потом просто вернуть деньги хозяину. Она это сделала. И вот теперь сидит на кухне этого окровавленного холостяка и капитана и второй раз за день не знает, что ей делать с этой своей неуместной, нелепой и такой острой жалостью. Но это же не Андрей, который в промежутках своей благополучной жизни мучается тоской по теории и логике. Этот, как назло, умный и ужасно симпатичный Егор — и он в большой беде. Но Андрей — родственник, сводный брат по отцу троюродной сестры из Самары, а Егор — совершенно чужой человек. Сколько бед проходит мимо каждого из нас по улице ежедневно.

В общем, такая оказалась история. Сняли в районе подозрительные люди квартиру. Потом там, судя по всему, организовали притон. Егор пытался с этим что-то делать, дело завести, но его инициативу обрубили на корню. Он не спорил. Не первый и не последний притон в Москве. Но потом увидел, как два мужика тащили туда школьницу после уроков. Средь бела дня! Отбил, один убежал, другого повез к мировому судье. Та с искренней добротой во взоре посмотрела на задержанного и спросила по-женски, по-матерински:

— Вы приехали из Узбекистана. Наверное, у вас там много детей?

— Много, — кивнул тот.

— Сможете заплатить штраф пятьсот рублей?

— А что делать…

Они вышли вдвоем, Егор и оштрафованный. Тот посмотрел на следователя нагло и насмешливо, порвал на мелкие кусочки квитанцию и бросил клочки Егору под ноги. Яснее ситуации быть не может. Егор проверил через информаторов клиентов притона, все встало на свое места. Какие надо клиенты. Но он не сдался. Стал собирать досье, стал ловить на чем-то: наркотики в машинах, которые там останавливаются, сами машины не всегда принадлежат человеку за рулем… Все его попытки гасились на разных уровнях. А они начали отвечать. Подстерегать. В этот раз получилось так.

А деньги… Это же вообще ужасный ужас — Наде было больно об этом думать. На очередной диспансеризации обнаружили у Егора на легком, рядом со сломанным когда-то ребром, образование. Сказали — быстро оперировать. Поскольку неясно до операции, онкология или нет, операция платная. Мать, которая живет с его сестрой в Питере, — обе на его иждивении, сестра осталась без работы, — срочно переписала на него свой маленький деревенский дом в Подмосковье. Продать, казалось, нереально. Дом без отопления, удобств, участок крошечный. Все запущено. Знакомый риелтор нашел таких покупателей, которые сами в беде. Что-то у них где-то сгорело. Приехали с маленькими детьми, нужно срочно за что-то зацепиться. Работы у пары пока нет. Привезли сбережения нескольких лет в довольно мелких купюрах, просто побоялись переводить на его счет. Вдруг начнут проверять «законность». Риелтор сказал: нормальная практика. Многие так рассчитываются. Сделал все быстро. Вот Егор и получил деньги… Восемьсот тысяч рублей… Риелтор сказал, повезло, что так дорого продали. Утром Егор должен был ехать в клинику.

Надя сбегала все же в аптеку, купила хлоргексидин, йод, бинты. Обработала и перевязала рану. Он посмотрел на нее… Да, беспомощным, растерянным взглядом таких красивых серых глаз. Ох.

— Егор, а ты вообще такой везучий? — не выдержала она. — Ребро, легкое, голова…

— Сейчас понимаю, что да. Везучий. Деньги на мою операцию принесла мне такая прелестная старая дева… Первую помощь оказала. Ты не медсестра?

— Нет, литературный редактор. Читаю много книг, иногда очень хороших. Перевожу кое-что. Иногда пишу рецензии.

— О как! А я вот решил стать ментом. Детективов начитался. Юридический закончил. Получаю, конечно, по полной программе. Но я не самый тупой мент. Мама у меня как раз учительница литературы. Так что хорошие книжки и я читаю. И знаю, как называется цвет твоих волос: «цвет опавших листьев». Как у Ирэн Сомс… И вообще похожа. Только глаза у тебя не карие, а зеленые. По-моему, так красивее…

— Да, цвет волос называется именно так. Я тоже люблю Голсуорси, особенно «Сагу о Форсайтах». А она… Какой шикарный комплимент ты мне сказал. Слушай, может, все обойдется? Может, справимся?

— Как ты сказала?

— Никак. Не обращай внимания. Завтра приеду к тебе в клинику. А сейчас мне нужно домой, нужно поговорить с родственником по серьезному делу. Он ждет.

Надя увидела, как Егор потянулся к рюкзаку: процент ей сейчас начнет отсчитывать.

— Я поняла. Свой процент возьму потом. Я никогда не спорю с мужчинами. Пока. Звони.

Дома Надя позвонила Андрею. Тот ждал. Она рассказала все как можно детальнее.

— Да, печально, с одной стороны, — сказал он, — но с другой — как ему повезло, что ты нашла эти деньги.

— Да, он тоже считает, что повезло. Андрюша, у меня большая просьба. Отмени заказ на холодильник. Я посмотрела сейчас цены на все — операция, лекарства, пребывание в стационаре, поговорила с соседкой, которая все знает. Она говорит, бесплатно там никто ничего не сделает. Короче, если все плохо, Егору не хватит ни на что. У меня тоже не густо. За какую-то работу не получила, какую-то не успела сделать. Ничего, пока старый холодильник тикает.

— Надя! Я в шоке! Ты собираешься помогать деньгами незнакомому человеку?

— Ну, он потом вернет. Он даже процент все порывается дать с найденной суммы. Просто, когда начинается такая история с хирургией, возможной онкологией, нужно быть готовыми ко всему.

— Да… Ты случайно не влюбилась в него, как в холодильник?

— Именно так. Он тоже с царапиной.

— Теперь яснее. В общем, жди с утра моего звонка.

Утром Надя встала очень рано, приняла душ, помыла голову, уложила волосы, подкрасилась. Выбрала сразу, без обдумывания, разные вещи, из которых получился элегантный и эффектный наряд, никто бы не поверил, что это стоит смешные деньги. Выпила крепкого чаю, поскольку кофе так и не купила. И села на диван неподвижно — ждать Андрея. Без мыслей, без планов, без своего непреходящего волнения. Какое, оказывается, у нее в жизни есть прекрасное, стабильное, позитивное занятие — ждать Андрея.

Он позвонил ровно в девять.

— Привет. Мы внизу. Открой, пожалуйста, подъезд и дверь квартиры.

Надя нажала кнопку домофона. «Мы…» Наверное, он такой заботливый, что привез ей кого-то, кому она подпишет отказ от холодильника. Вероятно, это требуется, хотя непонятно зачем.

Из грузового лифта вышло какое-то большое количество мужчин. Двое вошли в квартиру и молча прошли в кухню, взглянули на старый холодильник.

— Так мы его уносим, да, хозяйка?

— Да-да, — ответил Андрей и, посмотрев протянутую ему бумажку, расплатился с ними, явно точно, потому что давал и мелочь.

Надя просто спряталась, пока три других человека втаскивали в прихожую огромную коробку, развязывали, отклеивали, наконец показался тот самый, зеркальный холодильник. Андрей руководил, как его лучше внести, как поставить. Затем внимательно читал документы на него, расплатился карточкой.

— Надя, иди сюда, — позвал он. — Распишись тут, что ты довольна доставкой. Возьми чек и обязательно сохраняй. Холодильник не трогай. Я оплатил и мастера, который завтра приедет и включит его.

— Андрюша, — сказала Надя: — разве холодильник не включается вот этой вилкой в эту розетку?

— Он именно так и включается. Но это должен сделать профессионал. Ты можешь сделать неправильно, кстати, розетки у тебя ужасные. С холодильником может быть что-то не так, и тогда тебя обвинят в том, что ты его сломала. Все очень серьезно, Надя.

— Ну, да. Обалдеть. Спасибо тебе, конечно. Но я деньги обязательно верну.

— Можно сейчас не начинать? Выпусти людей. И поехали. Я перенес заседание.

— Куда поехали?

— Ты же сказала, что тебе нужно в клинику.

— Я так сказала? То есть я так сказала, но собиралась доехать на автобусе или такси. Это недалеко.

— Ну, раз я здесь, это же глупо — ехать на автобусе или такси.

Ехал он, как всегда в сторону дела, сосредоточенно и нормально. Хорошо ориентировался. Потом вдруг взглянул на Надю и строго спросил:

— Надя, а почему ты не замужем и ни с кем не встречаешься? Ты же очень красивая. Рыжая, с зелеными глазами.

— Спасибо, не ожидала от тебя. Только цвет моих волос называется цветом опавшей листвы. Еще у одной женщины такие были волосы. Из книги. А почему ты думаешь, что я ни с кем не встречаюсь?

— Мужских тапочек и вещей у тебя нет. Зубная щетка в ванной одна.

— Вот теперь я понимаю, почему тебе дается карьера. Ты так хватаешь детали и владеешь ситуацией. Я горжусь тобой. А одна я, потому что так решила. Был серьезный роман еще в институте. Еще мама была жива, жили мы втроем тут. В общем, плохой это был опыт, очень тяжелый, по-моему, он мамино сердце и добил. И я решила, что повторять его не стоит. Старой девой жить гораздо комфортнее. Так у меня вышло по теории и по логике.

— Понятно. У тебя не очень хорошо с теорией и логикой. Я давно это заметил. Я часто задаю тебе вопрос: «Как ты считаешь по теории и логике?»

Ты всегда говоришь, как школьная двоечница: «Не зна-а-а-ю».

Надя взглянула на Андрея почти с восторгом. Еще вчера она, услышав от него такую фразу, долго бы хохотала, оставшись одна. Сейчас настроение почему-то тяжелое. Тем более они приехали в клинику.

В клинике все было практически то же самое, что и в магазине холодильников. Все почтительно окружили Андрея. Вышел и завотделением, и хирург, и старшая сестра. Надя заскочила в палату, куда уже поместили Егора. Маленькая, душная палата, немало коек. Егор сидел на подоконнике и играл сам с собой в шахматы. Выглядел очень печальным. На Надю посмотрел, как будто совсем не верил, что она действительно приедет, хотя она звонила и утром, и с дороги.

— Привет, — подошла она. — Я тебе ничего не привезла. Там мой родственник говорит с врачами. Может, операция сегодня или завтра, тогда тебе ничего нельзя. Егор, ты не волнуйся. Раз здесь Андрей, можно успокоиться. Он все сделает, как надо. Он такой. Ты у него — второе дело за утро, а сейчас еще и совещание. Срочное и важное.

— Что-то удачи пошли косяком, — засмеялся Егор. — А кто он тебе?

— Андрей — сводный брат по отцу моей троюродной сестры из Самары.

— Блеск. Если меня, к примеру, тут не зарежут и я когда-то женюсь на тебе, то Андрей будет мне сводным братом по отцу троюродной сестры из Самары моей жены.

— Надя, — заглянул в палату Андрей. — Я опаздываю. Нам нужно договорить и быстро ехать. Добрый день, Егор Сергеевич.

— Здравствуйте, Андрей.

— Я обо всем договорился. Операция у вас завтра. Удачи.

— Спасибо.

В машине Андрей сказал Наде:

— Сейчас я сброшу тебе номер перевода и сумму, которую я им заплатил. Я заплатил, как делаю всегда. До сделки, то есть операции, — половину. После операции — вторую. Когда создадут нормальные условия, по другому тарифу рассчитаем стационар.

— Андрей, мы все тебе вернем, конечно. Но сам факт, я даже не благодарю. Ты не родственник, ты родной человек. Вот эта сумма — половина за операцию?

— Да.

— То есть вся операция вдвое дороже? И всего такая сумма?

— Надя…

— Я к тому, что у Егора запросили предварительно за операцию значительно большую сумму. Даже не в два раза.

— И я понимаю почему. Пусть он и следователь, но ты же сама видишь, как он склонен к необдуманным поступкам. Я его не осуждаю, но так по логике.

— Он, конечно, не очень правильный, но я вообще не слышала никогда, чтобы за операцию можно было платить как за сделку. Такое могло произойти только с твоей помощью. Вот что значит — выглядеть на миллион долларов. Это значит, что тебе сделают скидку раза в три.

Надя позвонила в отделение поздно вечером. Ей сказали, что операция утром. С ней говорили так охотно и приветливо, как говорят только под знаком Андрея.

— Ой, — сказала старшая хирургическая сестра. — А мы уже и сами отзвонились Андрею Владимировичу, думали, он вам уже сказал. Ему все объяснил хирург, сейчас он уже ушел, я тогда не буду сама отчитываться, хорошо? Конечно, приезжайте завтра во второй половине дня, мы вам подготовили постоянный пропуск, Андрей Владимирович сказал, как вас зовут. За что вы благодарите? Это наша работа. Жене положен постоянный пропуск и полная информация.

…Так. «Жене». Егор не мог с ними даже так пошутить, Андрей в принципе не выдает неверной информации. Просто — никуда не денешься от его определений, — по логике получается, что люди, которые платили за операцию, и есть основные родственники.

Полдня она потратила на очень важное занятие: Надя волновалась. Днем она совершила свой ритуал преображения, в одежде выбирала светлые, вселяющие надежду тона. В кухне кивнула приветливо сверкающему холодильнику, который еще не воткнул профессионал в розетку. Он, правда, был пуст. И что характерно, чай тоже закончился. Надя на секунду задумалась, хороший ли это знак, когда все кончается? Собственно, скоро узнает. Она еще раз, уже сочувственно, кивнула холодильнику, у него был такой изумленный вид: «Куда я попал?» Надя нашла в контактах любимый номер — агентство такси, — набирать не стала. Посмотрела, сколько денег в кошельке и на карте, и поехала на автобусе.

В бюро пропусков в больнице ее ждал пропуск, за ней спустилась медсестра, ее с почестями провели в кабинет усталого хирурга. Ей, наконец, принесли кофе! Так встречают в наших больницах, наверное, только английскую королеву, что не факт, и человека, который имеет отношение к Андрею. Вот это факт. Хирург показал все документы, снимки, результаты анализов. Проводил до двери и за что-то поблагодарил. Надя чуть не сказала: «Не стоит. Обращайтесь».

А в чем дело? Андрей же, кроме оговоренной суммы, не заплатит и ста рублей. Да все в том же. Аура. Она деньги врачу не сможет дать и не знает, сколько. Может, подарок? Надо посоветоваться с соседкой. Кстати, а где деньги Егора? Он же собирался с ними приехать. На всякий случай с большей частью суммы. К нему никто не должен был ходить… Мать и сестра не смогли приехать.

Медсестра проводила Надю до палаты Егора.

— Пока прежняя. Мест у нас, как видите… Но мы все делаем, как договорились с Андреем Владимировичем. Отдельную палату освободили, там убирают, она маленькая, но есть все удобства и балкон.

— Отлично. Надеюсь, вы не выписали из-за нас оттуда больного человека или не перевели его в общую?

— Как вы могли подумать, Надежда. Конечно, пациент в хорошем состоянии, уехал домой по графику. Андрей Владимирович может проверить.

Елки-палки-моталки, это уже напрягает. Надо сказать Андрею, чтобы он прекратил их зомбировать. Но вообще-то…

— Привет, — сказала Надя, когда подошла к кровати Егора.

Он был очень бледным, глаза закрыты. Но не спал, тут же посмотрел на нее.

— Привет, боевая подруга. Кофе купила, наконец?

— Нет еще. Мне здесь его дали. Я была у твоего хирурга. Кстати, для тебя готовят отдельную палату, с балконом. Сегодня переедешь.

— А в чем дело?

— Ни в чем. Андрей так договорился.

Егор долго молчал. Надя тоже.

— Добрые вы люди, — произнес он. — Вам все сказали, и вы решили мне, как найденышу, отдать последние почести? Надя, все очень плохо?

— Плохо, — азартно сказала Надя. — Ты со сломанным ребром к врачам не обращался. Ты с ним ходил, с таким, разбитым на кусочки, ребром.

— Какие еще кусочки?

— Ну, один. Он и впился в твое легкое. Это образование — инородный предмет, Егор! Его аккуратно вынули и, когда будешь выписываться, тебе его отдадут на память. Шрамик после операции заживет быстро. Этого кошмара больше нет, ты понял?

Егор на секунду прикрыл опять глаза. Надя достала из сумки платочек и вытерла со своих глаз красивую подводку вместе со слезами.

— В общем, еды я тебе опять не принесла, еще нельзя. И мне надо быстро домой: приедет профессионал втыкать в розетку мой новый холодильник.

— Не понял?

— И не вникай. Так положено, сказал Андрей. Да, а где твои деньги, с которыми ты приехал?

— То есть как — где? Операция же, палата с балконом…

— У тебя взяли деньги?

— Нет, просто сказали, что стоимость будет ясна в зависимости от сложности. Я в это время, ясно, еще под наркозом должен быть. И потом все было неясно. Я просто отдал рюкзак с деньгами, чтобы они положили в сейф, сейчас они посчитают, я заплачу.

— Да, следователь ты, конечно, неправильный. И в этом Андрей прав. Они не считали, потому что Андрей заплатил, как за сделку — половину до и половину после.

— Дела… Слушай, возьми рюкзак и отдай деньги Андрею.

— Возьму. Тем более в больнице все считают, что я твоя жена. Только Андрею не буду отдавать. Сам рассчитаешься. Вот в моем смартфоне — все расчеты на сегодняшний день.

— То есть?..

— Ну, да. Оказалось, это дешевле значительно, чем сначала тебе сказали. Егор, знаешь, не хочу я брать этот рюкзак. Я его просто ненавижу, столько с ним страху натерпелась. Сам возьмешь вместе с осколком ребра.

— Нет уж. Ребро, так и быть, возьму. Из него появилась моя Ева. А рюкзак с деньгами забери, как жена. Тут уж… Назвался груздем — полезай.

— Я не называлась.

— Тем более. Судьба, мать.

…Когда через несколько месяцев Надя и Егор отнесли заявление в ЗАГС, Андрей сказал Наде, что хорошую нормальную двуспальную кровать может выбрать только он. Долго объяснял, что и каким там должно быть.

Утром — привычный ритуал сборов и ожидания. Звонки от мусорного бака, Андрей, похожий на рояль, мягкий путь в магазин, та же сцена у фонтана на месте. Выбрали то, на что упал в последний момент взгляд Нади, после того как уже начали оформлять какое-то царское ложе. Путь обратно. Андрей вопросительно смотрит ей в глаза.

— Вы уже отнесли заявление?

— Да.

— Ну, это еще ничего не значит. Там же обязательный испытательный срок. Его непременно нужно выждать.

— Ну, да. Выжидаем без проблем. Егор в очередной засаде. У меня три параллельные работы.

— Понятно. Я к тому, что… Надя, ты меня извини, но раз ты поменяла решение и больше не хочешь оставаться старой девой, то есть столько мужчин, таких, как положено. С деньгами, карьерой, что называется, все включено. И не нужно три работы, эти засады, которые кончаются проломленной головой. Может, подумаешь? У тебя ведь испытательный срок. Ты всего раз была у меня в офисе, а один наш партнер, ты его знаешь, конечно, он известный деятель, он до сих пор о тебе спрашивает. Очень заинтересовался. Сейчас он в разводе, кстати.

— Это Думцев, что ли? Я тогда его узнала, фотографии по всему Интернету.

— Да. Ты только не читай всякие глупости: ворует, то, се. Я лично его знаю. Честнейший человек. Я вообще удивляюсь, как можно вот так взять и обвинить человека. Для этого его же нужно за руку схватить, да? Так по теории? Ну, по логике так?

И опять этот момент. Беспомощные карие глаза, детская растерянность. И острая жалость. Ну что, рассказывать ему, что честнейшего человека уже миллион раз хватали за руку, что скрины документов о недвижимости по всему миру не видел только слепой. И Андрей. Что Думцев потому и в разводе, что его домохозяйка без образования стала владелицей огромного состояния после громкого скандала. Что есть открытые источники собственников, где можно найти и Букингемский дворец, и Надину старую квартирку, и однушку Егора, и его, Андрея, не безумно шикарную, но такую, как положено, квартиру… И особняки Думцева. Что этот Думцев светится со своим воровством, как последний идиот: требует, чтобы сведения о собственности чиновников засекретили. Тут-то им и заинтересовался Фонд по борьбе с коррупцией, выкладывает регулярно виды его дворцов снаружи и изнутри, караваны его самых дорогих в мире автомобилей. Международные организации по борьбе с коррупцией находят все новых и новых подставных лиц, на которых оформлены вклады в разных странах. По сравнению с этими суммами состояние его домохозяйки — это тьфу. Кое-что уже заблокировано. И прочитать все это можно в любой сводке новостей. И, наконец, что этот Думцев страшен, как невесть что… Но Андрей с ним беседует, он испытывает добрые чувства к людям, с которыми как-то связан. Он им верит на слово. А если Надя приведет факты, которые подтвердит хоть генеральный прокурор, и ему будет плохо. Это разрыв шаблона. Это разрушение порядка. Думцев того стоит?

— Андрюша, ты знаешь, что я доверяю только твоим рекомендациям. И я ничего не читаю — ни глупости, ни умности. И телевизор я выбросила, он не работал. И, конечно, Думцев — тогда мне показался приятным человеком. Просто люблю я именно Егора. Это как-то все решает, да?

— Да, — с сомнением сказал Андрей.

— Кстати, тот притон, из-за которого Егору пробили голову, все-таки взяли. Начальство поменялось, кто-то, как говорит Егор, спалился, и пригодилось его досье.

— Ты в это веришь?

— Я это видела. Это в соседнем доме. Выводили бандершу, большое количество «девочек», полуодетых мужиков. Нашли наркотики и несовершеннолетних мигранток.

— Может, это была какая-то учебная операция? Постановка?

— Наверное. Они потом вышли на поклон, и я увидела у всех ангельские крылья.

— Что? — глаза Андрея стали нестерпимо жалкими, почти испуганными.

— Это я пошутила, Андрюша.

— А, — облегченно вздохнул он, и Надя просто видела, как его мозг отталкивает неприятную информацию. Он любит своих детей, он жалеет детей в принципе и, конечно, сейчас для себя решает, что именно слово «несовершеннолетние» и было Надиной шуткой.

Они тем временем уже кружились по какому-то двору, в который непонятно как попали, вроде бы он заперт со всех сторон. Занервничал навигатор… Все когда-то кончается. Вот и родной мусорный бак. Надя сжимает руку Андрея.

— Как удачно съездили. Я бы без тебя никогда не выбрала.

— Когда привезут, я приеду посмотреть. Ты не справишься. Егор… с этими засадами — тоже.

— Спасибо тебе.

— Да брось. А что значит, ты без телевизора?

— Он мне не нужен. Мне некогда его смотреть.

— Нет. Так не бывает. Он нужен. Так ненормально. Я выберу день, и мы поедем.

— Поедем, — сказала Надя сначала без энтузиазма, а потом, взглянув в ждущие ответа глаза Андрея, добавила: — Родной ты мне человек, а не сводный брат троюродной сестры. Так получается по теории и по логике. Ты доволен, что я на что-то посмотрела с этой точки зрения?

— Ну, да, — Андрей сначала растерялся, а потом рассмеялся, счастливо и удовлетворенно.

Это был порядок.

Родинка на колене

Лена блаженно потянулась в горячей ванне, потом согнула ноги в коленях, пару раз поднялась, опираясь на пятки: так она тренировала мышцы живота. Тут же стало лень. Лена устроилась поудобнее. Машинально подняла над шапкой пены правую коленку. Розовую, круглую коленку с маленькой, идеально круглой родинкой. Взглянула и долго не могла оторвать взгляд. Серые глаза потемнели, как в моменты волнения, тоски или гнева. Просто точка. И был период в жизни Лены, когда она со своим стопроцентным зрением убедила себя в том, что родинка исчезла. Стерлась. Она ее не видела. Есть ли психолог или психиатр, способный проанализировать, до какой степени отчаяния дошел человек, которому удалось обмануть собственное зрение? И вот она опять увидела эту черную точку на своей коленке. Лена легонько смахнула родинку рукой, как муху. Так всегда делал он. Это была не шутка. Это был ритуал.

…Когда она защитила диплом, выпускникам журфака МГУ устроили собеседования с потенциальными работодателями. По факту это был кастинг. Приезжали серьезные люди из редакций газет, с телеканалов, из издательств. Сидели за длинным столом, каждый выпускник заходил отдельно, ему задавали вопросы, его рассматривали. Лена получила несколько приглашений. Идей тогда не было никаких. Она была в клубке личных проблем. Она из тех, кто такие клубки быстро заматывает, а потом болезненно и с трудом распутывает и выпутывается. Советы давали однокурсники-«стажники», взрослые люди, которые поступили уже с опытом работы в журналистике. В результате отпали две газеты, ей сказали, что это ужас-ужас, потом канал ТВ, хотя окончила она как раз телевизионное отделение. Осталось серьезное издательство, чересчур серьезное, что-то казенное… Отбирал туда человека не работник издательства, а куратор высокого-далекого департамента, официальный и строгий чиновник по имени Михаил Михайлович. Лена получила приглашение от него. Она одна. Условия вроде замечательные, особенно для выпускника без опыта работы. Но «стажник» Витя сказал:

— Не вздумай соглашаться! Да, они неплохие книжки иногда выпускают. Но ты там зачахнешь за бетонной стеной и колючей проволокой.

— Ты что, правда?

— Почти, — отмахнулся Витя. — Я там был. Можешь съездить посмотреть. Огромную хату отгрохали их кураторы. Как у Высоцкого: «На горе стояло здание ужасное, издаля напоминавшее ООН». Мне кажется, редакторы туда проходят через металлоискатели.

— Ладно, не ври.

— Может, я и увлекся, но тебе не подойдет.

Лена отказалась, а вечером ей домой позвонил Михаил Михайлович. Уговаривал. Лена объяснила, что ей хочется живой журналистской работы.

— Понял, — сказал он.

Через пару дней позвонил опять.

— Есть одна маленькая и очень симпатичная газета в Подмосковье. Там деловой и предприимчивый главный редактор. Он отыскивает хороших журналистов, которые в чем-то нуждаются, берет их, пробивает служебные квартиры, регистрации. Потом они, конечно, уходят в большие московские газеты. Но коллектив яркий. Вам, кстати, не нужна квартира?

— Наверное, нет. Я живу с тетей. У нас трехкомнатная на Преображенке. А разве так бывает — служебные квартиры?

— Разумеется. Для нужных родине людей. Например, для депутатов. Потом они просто приватизируются и становятся собственностью.

— Журналисты — такие люди?

— Если это кому-то хочется, то конечно, — рассмеялся Михаил Михайлович. — Так что насчет этой газеты? Можете посмотреть в Интернете последние выпуски. Но все же лучше съездить туда, повторюсь, там очень яркий коллектив.

— Нет, я не поеду. Вы же сказали, он отыскивает хороших журналистов, коллектив яркий. А я вообще не работала еще ни дня в газете. Смысл ездить?

— Смысл простой. Я позвоню. Этого достаточно.

— Ой. Но яркий коллектив. Как я…

— Ты будешь там самой яркой звездочкой, — как-то грустно сказал этот чиновник-сухарь, на много-много лет ее старше.

Они уже оба мучительно понимали, что он влюбился. Для него это было мучительнее, конечно. Он так курировал Лену несколько лет. За эти годы ее жизнь невероятно менялась, но Михаил Михайлович так и оставался в своей роли бесстрастного куратора. Иногда отвозил в газету, куда ее, конечно, сразу после его звонка оформили. Иногда из газеты отвозил домой. До ограды дома. Не касался. Ничего не предлагал. А что он мог предлагать, если практически с первых дней работы Лена попала даже не в клубок, она попала в жаркую и пленительную ловушку любви. Хотя и главный редактор, и коллектив были уверены, что Михаил Михайлович устроил к ним свою любовницу. Он же держался на расстоянии, часто звонил и был все грустнее и грустнее. Так все это начиналось.

Коллектив оказался на самом деле классный. Все — индивидуальности, профессионалы, знающие себе цену, независимые, остроумные, хорошо образованные. Проблем сначала было всего две. Дистанция, которую все соблюдали по отношению к Лене, и это было, конечно, связано с тем, что ее устроил Михаил Михайлович. И характер заведующей отделом Татьяны — неглупой и тоже большого профессионала, но существующей на постоянном уровне кипения язвительности, ярости, неудовлетворенности и зависти ко всем. Впрочем, к Лене сначала она отнеслась как раз с неожиданной теплотой. Видно, уставать от себя стала. А сидели в кабинете они вдвоем. Такие смешные, как видится с расстояния, проблемы. С работой как раз все пошло нормально. Лена сразу начала делать свое дело, точно зная, что надо получить для материала и как написать.

Неожиданность появилась в кабинете на третий день. Крупный, очень высокий мужчина в отличном костюме стального цвета. Красивое лицо, приятный баритон… Он как будто шагнул в эту маленькую захолустную газету из кадра голливудского фильма о журналистах. Подошел к столу Татьяны, поговорил о какой-то заметке и, не глядя на Лену, вышел.

— Видела таких? — со смехом спросила у нее Татьяна.

— Нет, — ответила Лена. — Глаза никак не проморгаются. Облако в серебряных штанах. Это кто?

— Наш ответственный секретарь Владимир Сергеевич Рогачев. Ты его не видела, потому что он сидит в отдельном кабинете на первом этаже. Приехал из-за границы и устроился сюда, чтобы получить от газеты квартиру. Получил. Сейчас отбывает за нее срок. Потом опять уедет за границу. Ты имей в виду, на всякий случай, — у меня на него планы. Надеюсь успеть.

— Ты хочешь выйти за него замуж? — удивилась Лена.

— Дура ты, что ли, совсем? Какой замуж! Он не просто давно женат, он очень прочно женат.

— Ты не могла бы без нервов, Таня? Просто Джульетта и Анна Каренина хотели в идеале выйти замуж за объекты своей любви. У них не сложилось. А они мне очень симпатичны. Хотя камерный вариант могу понять и принять. Особенно если дело всего лишь в том, чтобы уложиться в срок.

— Слушай, ты злая, — удивленно произнесла Татьяна. — А явилась — Мальвина Мальвиной.

— Да нет, это физиологическая реакция на слово «дура». Ужалила в ответ, все прошло, — Лена улыбнулась.

…Коленка вновь утонула в пене. Лена быстро встала. Вспоминать — это очень тяжелая работа. Она отбирает силы и надежды на будущее. Нет, не отбирает… Она все убивает. С этим надо бороться. Потому что будущее Лены спит в детской комнате. Им нужно выжить, дожить до… До времени, когда под ногами Лены окажется что-то более надежное, чем палуба идущего на дно «Титаника».

Она встала перед зеркалом. Похожа ли она сейчас на Мальвину? Тогда, конечно, да. Ей было двадцать три года, у нее были длинные, рыжеватые волосы, от природы крупными волнами. Глаза, как положено Мальвинам, — большие и наивные. Яркая улыбка и острый язычок для отваживания огромного количества ухажеров. Реально огромного. Потому, наверное, так грустил Михаил Михайлович, когда забирал ее из редакции, чтобы отвезти в Москву. Он все видел. Но не сразу узнал, что ей никто-никто не нужен. Кроме… Когда узнал, ему стало гораздо грустнее.

Сейчас Лене двадцать девять. Она старается стричь волосы как можно короче, но нередко они по-прежнему ниже плеч, теперь лишь из-за отсутствия времени на парикмахерскую. Глаза не открыты так широко, как будто ей сейчас покажут самое лучшее кино, а рот всегда плотно сжат. Фотограф, который ее снимал для документов, сказал недавно:

— Девушка, кто так фотографируется? У вас зубы так сжаты, как будто пойдете с гранатой на врага.

— Такой ужас? — испугалась Лена.

— Ну, вот, разжали, губки приоткрыли, все получилось. Улыбайтесь.

Лена закуталась в халат, прошла бесшумно в детскую комнату с маленьким ночником в виде божьей коровки, поправила одеяльце, убрала осторожно крутой завиток с лобика, повлажневшего от какого-то жаркого сна, вдохнула сладкий запах. Это же поэма, роман, симфония, диссертация: «Как пахнут дети». Это успокаивает, тревожит и обязывает. Затем она прошла в свою, смежную спальню, двери между комнатами Лена давно сняла, чтобы быстрее добегать к ребенку. Легла в темноте, даже не зажигая настольной лампы на тумбочке. Задача — срочно уснуть. Если не получится срочно, может не получиться совсем.

…На следующий день после того, первого появления Володи в их с Татьяной кабинете он позвонил Лене на рабочий телефон:

— Это Рогачев, ответственный секретарь. Прошу спуститься ко мне. У меня замечания по вашему материалу.

Лена положила трубку и посмотрела на Таню:

— Меня вызывает Рогачев по материалу. Он что, может его вернуть? Ты же говорила, это стоит в номере.

— Ничего он не вернет. Скажи ему, что я хорошо прочитала, там все в порядке. По-моему, тут что-то не так, — Танины острые скулы выступили, зубы оскалились в злобной усмешке, только у нее так получалось. И еще она в моменты своих приступов негативных эмоций всегда ходила по кабинету. Тонкая, худая, прямая, вдруг начинала горбиться.

Лена сбежала со второго этажа на первый, вошла в кабинет ответственного секретаря, села на краешек стула перед его столом. Он кивнул ей, продолжая читать текст ее небольшого очерка о хорошей воспитательнице заводского детского сада. Всего лишь. Даже не критический материал.

— Елена, я должен подписать ваш материал в печать, но здесь нужно кое-что переделать. В двух местах. Посмотрите, пожалуйста.

— А что здесь не так? Фактические ошибки? Неграмотно?

— Нет ошибок и грамотно. Просто эти два абзаца нужно написать лучше.

— То есть? Лучше, чем я могу?

— Так, как вы можете. Очерк написан на одном дыхании, но два раза вы явно отвлеклись. Вас вообще часто отвлекают, как мне кажется. Надо сначала доделать работу в таких случаях. Эти два абзаца проваливаются в эмоциональном плане. А поскольку вещь вообще эмоциональная, то они и не несут смысловой нагрузки.

— Ну, и выкиньте их совсем. Какие проблемы?

— Я не хочу. У меня место как раз для такого объема. Не ломать же полосу и искать «затычку»? Короче, сделайте. Я отметил и переслал на ваш компьютер.

— Я запомнила.

Лена влетела в свой кабинет. Она, конечно, не любила критики, что, может, и плохо. Но это не критика: «Напишите лучше». По такому критерию можно было заставлять Маркеса переписывать «Сто лет одиночества». Потому что кому-то все время могло казаться, что можно лучше.

Таня остро взглянула на ее лицо, Лена объяснила, быстро села за компьютер, газету действительно он сейчас сдаст в печать.

— Да, слишком быстро и слишком странно, — изрекла Таня.

— О чем ты?

— Что-то тут не так. Он еще никогда не заставлял править меня и моих авторов. Да и никого вообще. Мы нормально пишем. Ты тоже. Здесь что-то не так.

— Ты повторила это четыре раза. Как минимум. Это для тебя нормально?

— Но ты понимаешь, о чем я, да?

— Я понимаю, что вы все очень странные. А ты — безумно озабоченная ко всему. Можно не мешать? Пришла в школу высоких мастеров слова…

Лена на волне раздражения сделала все, конечно, лучше. Сама это понимала. Вернула статью с правкой. Рогачев позвонил через две минуты.

— Можете еще спуститься?

— Что еще? — спросила Лена с порога.

— Все хорошо. Спасибо. Ну, зачем так злиться? Это газета. Лена, подойди и посмотри, как я поставил материал на полосе. За это время я изменил заголовок. Нравится?

Делал он свою работу, конечно, потрясающе. Заголовок был блестящий. Ее материал, без обличений, сенсаций, потрясающих фактов, был бы проходным. Им просто заткнули бы свободное место. А сейчас он смотрелся как самый главный. Лена перевела взгляд на лицо сидящего Владимира и внутренне ахнула. У сильного, крупного мужчины ресницы лежали просто на щеках. Она у женщин никогда не видела таких ресниц. Владимир спокойно сказал:

— Я освобожусь через час. Твой «повелитель» приезжает обычно к семи. Давай я тебя отвезу в Москву? Разнообразия ради.

— Не хочу реагировать даже на эти слова о «повелителе». Поехали. Какая вообще проблема? У меня ее нет. Мне нужно домой, я тоже освобожусь через час.

Когда они шли к его машине, на них смотрели глаза из всех окон редакции. В кабинете Тани светились просто два адских огня. А когда они уже отъезжали от редакции, подъехала машина Михаила Михайловича. Он тоже их увидел и не вышел. Просто пропустил и поехал в Москву другой дорогой.

Был аномально жаркий день конца апреля. Лена села рядом с Владимиром, она была в короткой юбке и уже без чулок, и когда пристегивала ремень безопасности, он смахнул, как муху, родинку с ее колена. Так много и так мало между ними произошло в тот день. А дальше… «Все смешалось в доме Облонских».

…Ночь пропала. Лена мысленно обругала и свои прозревшие глаза, и эту родинку, однозначно знак несчастливой судьбы. И знак такого горячего плена, без которого свобода равна смерти. Была бы равна, если бы не дитя, освященное божьей коровкой.

Да, все перевернулось в жизни, и не только у Лены. Таня была мрачной, но корректной: фактов того, что ее просьбу проигнорировали, не было. Каждый вечер кто-то кого-то подвозил в Москву. Однажды они стояли втроем у открытого окна на площадке своего второго этажа — Лена, Таня и записной редакционный шутник Дима. Таня курила сигарету за сигаретой, Дима рассказывал о реально драматичной ситуации на предприятии, с которого он приехал. Но это был комик, что определяло все. Он говорил только: «Девочки, посмотрел я окрест себя…» — и Лена начинала хохотать до слез. И тут появилась незнакомая женщина среднего возраста, обычная, светлые, чуть навыкате глаза, нос с горбинкой. Поздоровалась и спросила у Тани и Димы:

— Не знаете, где Володя? Кабинет у него закрыт.

— У главного, — ответил Дима. — Разметка гонорара. Я сунулся, меня наш таракан прогнал. Не смей знать до дня великого обмана.

«Днем великого обмана» Дима называл день получения зарплаты. Женщина поблагодарила, спустилась по лестнице, Таня с Леной вернулись в кабинет.

— Это была жена Рогачева. Как тебе? — проговорила Таня.

— Не знаю.

— А я знаю. Противно видеть эту обманутую идиотку.

— Я пойду обедать, — сказала Лена и выскочила из кабинета.

А вечером Володя опять отвозил ее домой. Говорили о редакционных делах. Пересказывали друг другу шуточки Димы. Потом он сказал:

— Сегодня здесь была моя жена. Видела тебя с Таней. Сказала мне, что у нас появилась слишком хорошенькая девочка.

— И о чем это говорит?

— Ира — нормальная, объективная женщина. В отличие от этой сумасшедшей, которая сидит с тобой в одном кабинете. Татьяна уже нас обличает на каждой лестничной ступеньке. Ты знаешь?

— Мне это безразлично. Это неправда. Таня говорила, ты приехал из-за границы получить квартиру и скоро опять уедешь.

— Да. У меня есть контракт. Я — переводчик.

— МГИМО?

— Нет, как и ты, журфак. Я в международной дипломатии по линии тестя. Он губернатор одной из провинциальных областей. Это его идея — не тратить деньги на квартиру сейчас, а получить вот так, служебную. Но уже приватизировали. Моему сыну семь лет недавно исполнилось. Поэтому в первый класс пойдет только в сентябре. Думаю, не в России, но на всякий случай записались здесь.

Это было именно то, что Лене не нужно. Категорически. Ни на «срок», как Тане, ни по-другому. Зачем вписываться в такую драму? Пусть лет ей тогда было немного, но и опыт был. За ней ухаживали с тринадцати лет, иногда мужчины гораздо старше. Часто с серьезными намерениями и желанием ждать ее совершеннолетия. В университете Лена то попадала в переплет из-за того, что ее дружелюбие неверно трактовали, то просто отбивалась. Она точно знала: когда-то ее сердце и тело скажут: это мое. А то, что не мое, то не мое. Семейные мужчины отпадали в принципе.

Она плакала всю ночь. Утром приняла решение. Позвонила своему знакомому с претензиями на более теплый статус и сказала, что согласна приехать к нему в редакцию на смотрины, куда ее звали. Очень хорошую, известную, кстати, редакцию. Днем избегала встреч с Володей. Вечером уезжала в Москву с тем, кто предлагал подвезти. А предлагали все. И не только из редакции. Ее постоянно преследовал странный мужик из местного ФСБ. Игорь Макеев. Использовал, что называется, навыки. Она бежит в магазин за молоком и булочкой, а он уже там ее перехватывает. Поехала как-то и с ним. Неглупый очень оказался человек, образованный. И собой ничего. Подвез к дому, но не выпустил, крепко прижал к себе. Она вынесла поцелуй, потом…

— Ну, что ты, господи! Не чувствуешь, что мне это не нужно?! Ты, наверное, нравишься женщинам. Но не всем же.

— Понятно, — сказал он резко, как следователь на допросе. — И я знаю в данном случае причину.

Высадил и уехал.

«…Как я рвалась тогда на свободу, — подумала Лена утром. — А свобода меня отталкивала, предлагая лишь другие варианты рабства».

Она встала, покормила ребенка грудью, они привелись в порядок. Потом она с ребенком в слинге ходила в магазин, в аптеку, погуляли немного: у нее, кроме малыша на груди, две сумки в руках. Вернулись. Опять приводились в порядок. На этот раз Мариночке было время есть овощное пюре. Она сидела за своим столиком и радостно болтала ножками.

— Все, — поцеловала Лена пяточку. — Ты спишь, мама будет работать.

— Мама… — захлопала девочка глазками, как у Мальвины, только карими, а ресницы лежали практически на щеках.

Засыпала она быстро и крепко. Здоровенькая родилась. Семь месяцев назад. Лена убрала на столе и бросилась к компьютеру — править и отправлять литературный обзор в журнал, в котором она работала. Она не брала отпуск по уходу за ребенком. Договорились, что будет справляться. Справлялась. Закончила, отправила, посмотрела на часы: Марина будет спать еще не меньше часа. Нужно тоже уснуть. Иначе для следующей прогулки сил не хватит. Вес Маринка набирает с опережением. Коляской они обе как-то решили не пользоваться. Маринке было в ней одиноко и ничего не видно. И потом они разговаривали.

Лена едва коснулась головой подушки и провалилась в глубокий сон. Ей снилось солнце, лед и вода. Брызги, мелкие, как пыль, опутали ее плотной пеленой.

…Тогда, накануне первого мая, аномальная жара сменилась резким похолоданием. Река, которая в жару не сумела полностью освободиться ото льда, местами вновь обледенела. А в редакции некоторые любители солнца уже в выходные успели немного позагорать на берегу. Поделились впечатлениями, и все решили первого мая — они работали, но день короткий — устроить легкий пикник.

— Вообще снежинки пролетают, — сказал, глядя в окно, фотограф Виктор. — Засада! Хотелось на пикник. Слушайте, у меня классная идея: не отменять! Более того, усугубить. Я ставлю бутылку шампанского тому, кто откроет завтра купальный сезон.

Почти вся редакция была в это время в большом кабинете Тани и Лены. Дистанции между Леной и коллективом, мягко говоря, больше не было. Ей даже казалось, что Володя, самый авторитетный человек здесь, своим откровенным поклонением ей, которое выражалось просто в тоне, взгляде, внимании к каждой мелочи, связанной с ней, — заразил всех. Она приходила, и все чувствовали, что начинается притягивающая, пленительная и заманчивая, замешанная на неизбежных драмах игра. Всегда присутствовала все более худая и мрачная Таня. С тайфуном не спорят. Лене было так тошно на душе в тот момент. Она уже не знала, что еще придумать: то, что не начиналось с Володей, должно быть убито и забыто. Но в другую газету не смогла поехать даже на «смотрины». Володя на ее демонстративные поездки домой с кем-то другим, в том числе и михмихо, как стали насмешливо называть в редакции Михаила Михайловича, не реагировал никак. Даже не пытался разговаривать. Здоровался, улыбался, что-то говорил по делу. Старался реже выходить из своего кабинета. Однажды Лена с Таней стояли у себя на площадке, где Таня курила. Он поднялся напомнить Тане, что он ждет материал в номер. И пошел вниз по лестнице. Лена смотрела на его лицо сверху… Это невероятно. И невыносимо. Просто глубоко несчастное лицо. И ресницы лежат на щеках. В общем, плохо ей было. И потому она сказала Виктору:

— Я согласна. Только, кроме шампанского, еще красная икра. Иначе не полезу.

На следующий день приехала в джинсах, теплом свитере, под ними был купальник. Все быстро сделали, что требовалось, собрались синхронно, радостно. Самые распорядительные привезли необходимое для костра и шашлыка. Пакеты с едой. Даже Таня притащила сумку с пирожками, которые якобы испекла сама. Лена подумала, что она все купила в магазине неподалеку, там как раз пекли пирожки. Но факт остается фактом: люди собрались на праздник. Когда все вываливались из редакции шумною толпой, распределялись по машинам, спокойно вышел Володя, на этот раз в шикарном костюме кофейного цвета. С пустыми руками, разумеется. Улыбнулся всем добродушно. Пропустил небольшую кавалькаду, потом поехал замыкающим — один.

На пленэре был ужас, конечно. Холодно. По реке плывут льдины, от берега, по мели, сверкает тонкая ледяная пленка, родившаяся ночью. Но все заработали активно. Вскоре горел большой костер, запахло шашлыком. Секретарша главного, любовно называемого коллективом «тараканом» за действительно уникальные усы, скромная, тихая, аккуратная женщина, вдруг робко сказала:

— А я привезла домашнюю вишневую наливку. Мама делает. Ничего?

— Что значит, ничего, Нина?! — заявил шутник Дима. — То, что доктор прописал! Думаю, пора эту наливочку и употребить. Иначе радость от встречи с природой какая-то не полная. А ведь нас ждет танец маленького лебедя, если нас не обманули, как всегда.

И все вопросительно уставились на Лену.

— Не обманули, — сказала она, ненавидевшая холод. — Прошу только показать шампанское и красную икру.

Фотограф Виктор охотно продемонстрировал всем. Шампанское было отличным. Банка с икрой большая. Он сказал, что привез из Приморья. Лена в его машине сняла джинсы, свитер и пошла к воде босиком по омерзительно холодному песку. Потом под ногами треснул тонкий ледок, пытавшийся укрыть воду, которой, конечно, не должна касаться нога нормального человека. Лена — не «морж» никогда, ни разу, ни за что. Но она шла все решительнее. Вода уже прикрыла ее бедра. Потом дошла до груди. Навстречу плыли обломки мрачных, как Таня, льдин. А что? Все тут такое ласковое, как ее жизнь теперь. Она поплыла, тело горело, как обваренное. Так, наверное, сначала чувствуют себя все те, кто замерзает. Обратный путь был уже ничего. Как будто так и надо. На берегу стояли все, а фотограф Витя суетился с большим полотенцем. Лена вышла и даже рассмеялась от такой предусмотрительности. Она, в отличие от него, забыла о себе позаботиться, даже сухое белье не взяла. В машине Виктора сняла купальник, натянула на голое тело джинсы и свитер, надела на красные ноги кеды. Побежала к костру. Села так близко, что пламя дышало ей прямо в лицо. Выпила из рук Виктора большой бокал шампанского, специально для нее, остальное люди допили просто из горла по очереди. Потом он ее кормил красной икрой из десертной ложки. Все делалось театрально и значительно. Люди хотели спектакль, они его получали. Все смотрели, все веселились, комментировали. Володя продолжал рассказывать что-то Диме, говорил обстоятельно своим красивым баритоном. А Лену только сейчас, в сухости и относительном тепле, догнала трясучка. Зуб на зуб не попадал.

— Понимаешь, Вовик, в чем твоя беда, — заключил Дима. — В твоей голове помещается столько всяких пустячков, что главное уплывает, как рыбка под льдину.

От этой фразы, которая у Димы, может, ничего и не значила, все как-то затихли. А может, и значила. Он был умный шутник.

— Не могу не согласиться, — улыбнулся Володя и обратился к Лене: — Лена, ты вся дрожишь. А у меня в машине теплый плед. Пошли?

И она пошла. Машины стояли довольно далеко от костра. Но тот, кто хотел, наверняка увидел, как он целовал ее посиневшие от холода губы. И те, которые ничего не видели, могли догадаться, что его нежные, влюбленные и потому безошибочно точные, властные руки нашли ее всю под пледом, свитером и джинсами. А лицо его было по-прежнему несчастным, трагическим.

— Что же ты творишь? Что же ты убегаешь от меня? Уплываешь. Я погибаю.

Так началось ее счастье, ее беды, кошмар, смысл и немыслимый плен, из которого она иногда в мыслях уплывала в голубую лагуну. Потому и дочь у нее — Марина, морская… Вот она зашевелилась. Надо вскакивать, кормить, одевать, гулять.

Им повезло. На школьный двор пришла степенная пара уток, совершенно непонятно, откуда. Ближайший парк и водоем довольно далеко. Но утки шагали враскачку и недовольно поглядывали на зевак за решеткой: «Дикари какие-то. Не видели, как муж и жена прогуливаются». Маринка тянула к ним ручки. А уж когда на ближайшем дереве запрыгали, закружились, заигрались маленькие белки, тоже вдруг откуда-то переселившиеся в их район, она засмеялась, запрокидывая назад головку с каштановыми кудрями. Смешливая. Как Лена когда-то.

Домой Лена шла очень медленно. Уже смеркалось. Она несла себя осторожно, как хрустальную, потому что на ней висело, щебетало, набиралось воздуха, сил и радости такое богатство… Больше у них нет никого.

…В тот май через несколько дней вновь вернулось тепло. Володя перехватил ее в коридоре после «летучки», задержал за руку, сказал:

— Я освобожусь через час. Мы уезжаем.

Было два часа дня. Они вышли из тусклого помещения сразу на сверкающую другую планету. Лена подняла голову и посмотрела на солнце, чтобы запомнить его. Она никогда не щурилась от солнечных лучей. Они сели в его машину, и он смахнул с ее колена родинку, как муху. Они ехали с чужими ключами в чужую квартиру. И Лена понимала, почему они ушли так рано. Он должен вовремя вернуться домой — к жене и сыну. Они его ждут.

Ту квартиру она не помнит. Они там сошли с ума. Нереально было оторваться друг от друга, о чем-то подумать, посмотреть на часы… Домой Володя не поехал. И не позвонил. Лена вечером позвонила тете, сказала, что осталась ночевать у подруги. Утром они приехали в редакцию вместе. Таня посмотрела на ее платье, в котором она уехала вчера, на припухшие от поцелуев губы, закурила, стала кому-то звонить, говорить какую-то ерунду, громко и неестественно хохотать. А потом у нее началась настоящая истерика со слезами. Лена закрыла кабинет на ключ изнутри и сказала:

— Прекрати. Ты со своими планами жертвой не являешься в принципе.

Таня посмотрела на нее красными глазами, которые как-то сблизились над обострившимся носом, и произнесла:

— Тот проклятый день, когда тебя привез Михмих. Все тут изменилось.

— Тот проклятый день, когда меня привез Михмих, — рефреном повторила Лена.

Трудно жить на раскаленной планете. События стали происходить одновременно и в очередь с неотвратимостью летящих и взрывающихся гранат. Володя ушел из семьи на съемную квартиру. Жена согласилась на развод при одном условии. Он все оставил ей: сбережения, заработанные за границей, квартиру, машину. Алименты согласился платить не в процентах, а просто нужную им с сыном сумму, по ее усмотрению. Тесть-губернатор поставил крест на его контракте. Он просто стал невыездным. Ушел практически без вещей. Носки, белье и документы бросил в рюкзак. И все бы ничего. Из этого они бы выбрались. Но жена запретила Володе видеться с сыном. Это оказалось страшным ударом. Лена предложила позвонить ей, уговорить встретиться втроем, такие вопросы цивилизованные люди решают. У мальчика будет два дома, он это примет. Так у многих.

— Это ты все понимаешь, — сказал Володя. — Она не понимает ничего. Такая у них семья. Я должен с ними расплачиваться по полной программе. Просто деньги, квартира, машина — это такая ерунда для моего тестя. Надо, чтобы я не жил.

Такую страшную фразу он сказал: «Надо, чтобы я не жил». В это же время тяжело заболела тетя Лены, понадобились серьезные деньги. Лена поехала в ту редакцию, в которую ее звали, была зачислена в тот же день. Это уже было похоже на деньги, но тетя все равно умерла. Она была единственной родственницей Лены, родители погибли в ДТП, когда она была совсем маленькой. После смерти тети Володя переехал к Лене. Он тоже перешел в редакцию, в которой работала она. Он вообще постоянно получал какие-то предложения, заказы. Но с изданиями и людьми, имеющими плохую репутацию, не работал. У друзей, которые его руками создавали новые проекты, денег не брал. «Я что, Ваське буду за деньги, что ли, рисовать?» У Васьки вилла в Италии, дом на Рублевке, а он приходил к ним и ныл: «Вов, ты же знаешь, какие времена. Нет ни фига. А я набрал таких туфтовых людишек, они же ничего не могут. Да так, как ты, все равно никто не сможет». Володя часто уговаривал Лену писать «хорошим» людям материалы, за которые они не платили по одной причине: они стали известны как люди, которым можно не платить. И это был бы не вопрос. Справились бы. Проблемой было чувство вины Володи перед сыном, мука, которую он испытывал каждую минуту. Он не скучал по нему. Он просто был виновен и выносил себе приговор. Вот с этим ничего нельзя было поделать.

Лена смотрела, как опускаются его плечи. Как будто в руках пудовые гири. Взгляд стал потерянным. И это уже не из-за чувства вины. Не только. Он загнал себя в такой угол, что стал патологически бояться ее потерять. Ревновал безумно, алогично, к каждому столбу. А она, несмотря ни на что, ступила в расцвет красоты. Коллектив по большей части мужской. Она с кем-то разговаривала, кому-то улыбалась, Володя это ловил, болезненно себя изводил. Однажды, когда ему что-то показалось, пришел нетрезвым. Они ругались, он поднял на нее руку. Лена сказала, чтобы он уходил.

— Я больше не могу.

Он послушно достал из стенного шкафа тот самый рюкзак, с которым пришел, что-то в него бросил, пошел к двери. Потом оглянулся:

— А как же мне без тебя жить?

И они бросились друг к другу, как единственные, последние мужчина и женщина на земле. Это не проходило. Оставив за дверью квартиры свои проблемы, взглянув друг на друга, они все так же сходили с ума от любого прикосновения, им так же невыносимо было разлучаться по утрам, как и тогда, когда они уезжали в разные дома.

В ЗАГС сходили два раза по дороге на работу. Отнесли заявление, расписались. Ночью влетели в свое блаженство, к которому так и не смогли привыкнуть. Никогда. Не было суждено.

И все это время Лене звонил Михмих. И в редакцию, и домой. Пара фраз: «Как дела? Нужна помощь? Если что, звони». Однажды приехал к ней на работу, позвонил снизу, сказал, что может подвезти домой. Здесь оказался случайно, было по пути. Понятно, что не случайно и что на Преображенку совсем не по пути. Лена к этому времени освободилась, устала и хотела домой, метро ненавидела. Но все равно отказалась. Конечно, Володя увидел бы. А не увидел бы, ему бы сказали. И был бы опять скандал. Последний раз Лена увидела Михмиха в буфете «Останкино». Она там была на монтаже своей авторской передачи, которую вела по контракту. Пришли поесть с режиссером Викой. Что-то активно обсуждали. Вдруг Лена оглянулась не на оклик, а на взгляд. Это был взгляд Михмиха. Он был с какими-то другими мужчинами, тоже типичными чиновниками. Куда-то спешили. Они даже не поздоровались. И не попрощались.

Через пару дней Володя вошел вечером в квартиру и сразу спросил:

— Ты знаешь?

— Что?

— В новостях передали, что Михаил Михайлович умер. Покончил жизнь самоубийством. Вроде застрелился на рабочем месте.

Лена бросилась к компьютеру, нашла новости, прочитала…

— Это неправда, — сказала она. — Он не мог сам.

— Почему ты так думаешь?

— По всему.

— Понятно. Мне понятно. Ты знаешь, что у него была надежда? Да, теперь и я думаю, что это странно. Он похож был на человека с навязчивой надеждой. И ты эту надежду у него не отбирала.

Это было не ссорой, но они не разговаривали в тот вечер. Лена читала все новости полночи. Какие-то детали, свидетельства. Не сходились там концы с концами. Но через пару дней новость ушла. Следствие пришло к заключению: суицид.

…Лена с Маринкой вернулись домой. Все было у них по порядку, все срочно, важно, особенно игры, уже временами бурные. Ребенок ползал и наводил порядок. Лена фоном читала детские стихи, с нужными интонациями, медленно, рассказывала хорошие сказки. Она знает: Маринка все слышит, даже когда играет в свои игрушки и не смотрит на нее. Она заговорит сразу, детский мозг в нужный момент сам ей выдаст все сохраненные слова и фразы.

В промежутках Лена бегала к компьютеру, проверяя почту и отслеживая выход книг, которые войдут в ее обзоры. Читать и писать возможно, конечно, только тогда, когда она уверена в том, что ребенок уснул. Это сладкое засыпание, когда надо, чтобы ребенок уснул, и так не хочется отпускать свою радость в сон. Потом она несколько часов работала, не замечая времени. Посмотрела на часы. Осталось немного, но придется оставить на завтра. Это закон. Для того чтобы соблюдать режим дочки, нужно себя держать в его железных рамках. Ложиться нужно вечером, а не ночью. Спит — не спит, но какие-то часы отдыхает. Утром нужно очень рано встать, сделать гимнастику, принять душ, и все сначала… Лена вышла на балкон. Вдохнула тишину, пахнущую ночью и весной. Месяц май…

В тот, шестой от встречи с Володей, месяц май у них все стало как-то решаться само по себе. Его начали приглашать в качестве переводчика на серьезные международные встречи в Москве и за границей. Оказалось, что это возможно не только по «линии тестя», но даже без Володиной инициативы. Его просто многие знали как профессионала. Он принимал только московские предложения. Очень нужен был газете. Пара недель — это все, что можно было выкроить. Но ему пришлось вылезать из джинсов. Они купили ему два красивых дорогих костюма, Володя опять стал «облаком в серебряных штанах», совсем не похожим на остальных мужчин. У Лены приняли сценарий художественного фильма. Купили машину. Было очень тепло в тот день, Лена надела совсем прозрачные чулки. Сели, и он привычно смахнул родинку с ее колена, как муху. На его день рождения поехали в гости к его маме, живущей в коммуналке в центре и категорически отказывавшейся меняться в отдельную квартиру или переезжать к ним. Это была очень кроткая, хрупкая женщина, смотревшая на сына с неизменным восхищением и удивлением: как у нее мог родиться такой чудесный сын. Ездили Володя и Лена к ней нечасто. Она всегда долго готовилась к этим визитам: пекла, жарила-парила. Лене всякий раз говорила: «Ты красивая. Ты похожа на Мэрилин Монро». А в тот день вдруг сказала, когда они остались на кухне вдвоем:

— Переживаю я за него сильно.

— Почему? У нас все в порядке.

— Я всю жизнь переживаю. Майский он. Это значит, маяться ему положено.

Лена даже не смогла ничего ответить тогда. И не рассказала Володе.

Он стал гораздо спокойнее, вернулась уверенность. Он владел ситуацией. Зарплату, полученную в редакции, практически полностью отдавал бывшей жене Ире, которой не лень было приезжать в газету и стоять у бухгалтерии в день выплат. Его предложения привезти самому отвергались. С Леной она не здоровалась. И этот неприятный момент стал дежурной ситуацией. А их раскаленный рай на двоих оставался неизменным. Володя находил свои, особые слова: «Как же мне с тобой… Для меня это так невероятно, что невыносимо». Они делали одно дело, им нравились одни книги, одни поэты, одинаковая музыка. На все, что происходило вокруг, они реагировали синхронно, как один человек. Да, его вспыльчивость и ревность, конечно, никуда не делись. Но они уже сознательно находили пути выхода. Мука вины перед сыном тоже прошла. Парень стал подростком, вымахал под два метра, приезжал иногда сам на машине с водителем, это был ему подарок дедушки на день рождения.

Лена и Володя перестали предохраняться совсем. Без объяснений. Ему удалось выкроить время для зарубежной, очень хорошей командировки, сразу в несколько стран. Позвонил из Нью-Йорка, сказал, что через два дня прилетает. И что везет ей туфли из крокодиловой кожи.

— Там же другие размеры, ты спросил, какой на наш тридцать пятый?

— Да. Я сказал, размер, как у Золушки.

— Тогда правильно наверняка.

Его рейс попал в майский буран и разбился недалеко от Москвы. А она по телефону тогда не сказала, что беременность подтвердилась. Хотела обрадовать при встрече. Володя как-то говорил, что хотел бы, чтобы Лена родила девочку. Мальвину.

…Лена сурово посмотрела на темное, ставшее вдруг враждебным небо. Роковой, коварный, подлый месяц май. Убийца.

Дальше все происходило в режиме кошмара. Это понадобилось вытеснять из памяти на задний план, чтобы выжить и спасти ребенка. Но похороны она кусками помнит, нет, видит, как кадры, вырезанные из кинопленки. Кроткая Володина мама, которая, кажется, таяла на глазах, — смотрела на нее с беспокойством и спрашивала: «Лена, тебе не плохо? Я привезла валидол». Через несколько месяцев после похорон мама Володи умрет. Пережить сына — это был для нее непосильный и ненужный труд. Лена сидит над гробом в черном платье и платке, их оставили одних. И вдруг рядом садится бывшая жена Володи Ира. Смотрит на нее изучающим взглядом выпуклых глаз и говорит что-то ужасное. Про бумеранг, про то, что за все нужно платить. Такой оказался «нормальный и объективный» человек. Она приехала с отцом и новым мужем, которые казались близнецами. Муж — из той же песочницы. Мужчины не поздоровались с Леной, не сказали ей ни слова. Потом подъехал сын Володи, с опозданием. Он по-родственному Лену обнял. А «сумасшедшая» Татьяна, которая к этому времени была уже тоже замужем, приехала одна. То есть не с мужем, а с Димой, редакционным шутником. Она плакала у могилы, потом погладила по плечу Лену и сказала:

— Как же тебе досталось, бедная ты моя. Но что делать. Роковая ты баба, вот и весь ответ. Надо жить.

Дима подошел на удивление робко.

— Девочка, я со словами в таком случае не справлюсь. Короче, лозунг твой — светить всегда, светить везде. Держись. Звони, если что.

Но Лена надолго забыла, зачем нужен телефон. Решала только вопросы с работой. А на звонки коллег и знакомых или не отвечала, или говорила так, что все поняли: ее надо оставить в покое. Из той газеты, в которой работала вместе с Володей, ушла сразу. От штатной работы на телевидении опять отказалась. Пригласил этот литературный журнал. И надо было готовиться. Встречать Маринку. Она записалась на курсы вождения. Чтобы успеть до родов. Потом она одна, за рулем и приедет в роддом…

В ее ставшей обычной тишине тоски декретного вдовьего отпуска вдруг тогда раздался телефонный звонок. Она ответила, не посмотрев кто.

— Лена, добрый вечер. Игорь Макеев говорит. Помнишь? Боец невидимого фронта.

— Конечно.

— Не выйдешь? Я у твоего дома. Есть информация.

Лена вышла, села в его машину. Игорь совсем не изменился.

— Мои соболезнования.

— Спасибо, но не развиваем, хорошо?

— У меня другая информация. Я подумал, тебе будет интересно. Твой покровитель Михаил Михайлович Иванов не застрелился. Он был убит. Заказчик занял его место. Но сейчас уже двинул в сторону горизонта, линяет, но вряд ли успеет. Дело вновь открыто по новым обстоятельствам.

— Из-за места?

— Ну, да. Стул — дело такое. И нашелся человек, который и под заказчика копнул. Дальше — дело техники.

— Я так и думала, что убили.

— Заказчик — друг и заместитель. Был уверен, что вне подозрений. Но мы вышли на исполнителя, он его сдал.

— Хорошо сделал, что сдал. Очень надеюсь, что этот предатель ответит.

— Умная ты. Ко всему. Мы постараемся. Но ты на курсы вождения записалась, инструктора срочно поменяй. Это раздолбай. Вот я тебе написал, кого нужно взять.

Тогда Лена впервые улыбнулась.

— Ты по-прежнему маскируешься под колонну в магазине, в котором я покупаю хлеб и молоко?

— Ну, да. Талант не пропьешь. У меня все. Пока. Звони, если что.

С тех пор Лена с Игорем не разговаривала, не встречалась. Хотя не исключено, что он продолжает маскироваться под колонну в ее магазине.

…А на следующий день было обычное, полное дел утро, и еще утро, и опять утро. Маринка научилась ходить, но норовила бежать бесстрашно, теряя центр тяжести, и карабкаться на все, что настроили на детской площадке. Страховать малышку стало главной задачей Лены.

Ранней осенью они гуляли во дворе, когда пошел небольшой и теплый дождь. Все стали расходиться, а Марине нужно было подробно объяснить причину. Это не тот случай, когда можно дернуть ребенка за руку и сказать: «Побежали, дождь». Девочка очень любила логичные и подробные рассуждения с отвлечениями и продолжением. «А что потом?»

Система Лены сработала. Девочка сразу заговорила и полюбила слова. Пока они объяснялись, небо потемнело, дождь стал сильнее. Лена взяла Марину на руки и пошла осторожно, как хрустальная. Вдруг перед ней встал какой-то человек. Она почувствовала, что кто-то другой положил ей руки на плечи. Тот, перед ней, потянул из ее рук ребенка.

— Только не ори, — сказал он Лене. — Ребенок не пострадает. Просто подождет. Мы к тебе со всей любовью.

Орать Лена бы не смогла. У нее исчез голос. Но она рванулась, прижимая ребенка. Мелькнула мысль, что надо кусаться, царапаться… И тут сзади раздался мужской короткий крик и звук падения. Тот, который тянул Марину, оставил девочку, и в это время чей-то кулак сбил его с ног. Малышка заплакала. Лена сумела только прислониться к широкому старому дубу и закрыть ребенку рукой глаза. У нее самой стучали зубы, дрожали руки, она видела, как в тумане, что два сбитых с ног мужика вскочили и бросились к машине, а человек, который их раскидал, снимает их на телефон.

— Все в порядке, успокойтесь, — сказал человек, подойдя к ней. — Я запомнил номер машины, есть их фотографии. Их завтра найдут. Добрый вечер. Мариночка, не плачь.

— Откуда вы знаете, как ее зовут?

— Вы с ней постоянно разговариваете. Вас трудно не заметить, сами, наверное, понимаете.

Марина перестала плакать, посмотрела вопросительно на Лену.

— Это все нарочно, — объяснила Лена. — Дяди так игрались, но они глупые, и этот дядя их прогнал.

— Этого дядю зовут Денис, — уточнил спаситель. — Давайте я все же довезу вас на машине. Дождь и многовато приключений.

Они сели в его машину, проехали оставшиеся метры. Денис припарковался у ограды ее дома. Маринка уже стояла на ножках между ними на переднем сиденье и все рассматривала.

— Как говорится, вот и познакомились. Если бы не эти козлы, я бы никогда не решился, наверное. Теперь есть повод в дождь занимать пост у детской площадки. Да, Марина?

— Да, — радостно ответила девочка. Ей нравилась любая игра.

— Денис, вы из тех, кто стоит над пропастью во ржи, чтобы дети не упали в нее?

— Точно. Это про меня Сэлинджер написал. Я — прототип. С вашего позволения я отнесу Марину до подъезда? Чтобы наверняка знать, что вы попали домой.

Лена взглянула ему в лицо. Такие серьезные, вдумчивые темно-синие глаза. И ресницы лежат на щеках.

— Да, — кивнула она, — буду очень благодарна. Руки ослабели.

Перед тем как открыть дверцу со своей стороны, он вдруг быстро смахнул родинку с ее колена в тонком чулке, как муху. Она даже задохнулась от неожиданности. Он донес ребенка до подъезда, коснулся в знак прощания ее руки горячей ладонью. «Хорошо, что сейчас не май», — прилетела к ней вдруг мысль как будто с дождевой тучи.

Пропал кот

«Пропал кот. Зовут Степа. Имя знает. Черный, пушистый, с большими глазами янтарного цвета. Небольшой, но упитанный. Пять килограммов. Возраст два года. Активный. Чужих людей не любит, но за еду подойдет. На шее красный антиклещевой ошейник. Если увидите или поймаете, позвоните в любое время суток. Умоляю! Буду благодарна за активные перепосты на всех ресурсах. Давайте всем знакомым мой телефон. Степа НИКОГДА не был один на улице. Не знает машин. Просто выскочил из рук во время прогулки. Убежать теоретически может далеко. Верните Степу ЗА ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ! Татьяна».

Таня, указав свой адрес и телефон, выложила этот текст на очередном сайте, прикрепила портрет Степы, отправила и без сил откинулась на спинку стула. Степы нет вторые сутки. Она вынесла его на обычную часовую прогулку на лужайке у их высотки. Было солнышко, Степа нюхал травку, гулял на тоненьком поводке, Таня вела его туда, куда он хотел. Потом он рванулся к важной вороне, которая встала рядом и рассматривала его каждым глазом по очереди, наклоняя голову. Таня подумала, что птица рассматривает его, как еду. И тут Степа рванулся, Таня схватила кота на руки, отстегнула поводок, а он просто упорхнул. Ворона осталась и удивленно смотрела уже на Таню: «Как же ты упустила такого дуралея?»

В те часы, что Таня не бегала по району с воплями «Степа!», она давала объявления на всех возможных и невозможных сайтах и форумах. Отправляла платные объявления в газеты. И распечатывала макет с текстом, портретом и «лапшой» телефона на листки. Разрезала лапшу и выходила клеить на всех щитах, столбах, деревьях и заборах. У магазинов, зоосалонов, на стоянках. И опять начинала бегать с криками: «Степа!» Что угодно, только не думать о том, что Степу загрызли собаки, запугали до смерти подвальные кошки, которые не примут домашнего, а представлять себе колеса машин — это вообще жесточайшая из мук. Конечно, если бы Таня назвала своего питомца кошачьим именем, к примеру, Мурзик, ее поведение вызывало бы меньше вопросов. Но ему подошло и понравилось имя Степа. И теперь приходится многим объяснять, что Таня ищет не сына и не мужа. Но некоторые не задавали вопросов, кого она зовет, а сразу комментировали:

— Вот такие пошли мамаши. Она понятия не имеет, где ее ребенок. Сидят с сигаретами и колой, треплются по мобильникам, а дети у них неизвестно где. Может, уже у бандитов или воруют пиво в магазине, — так чаще всего говорили женщины, даже не глядя на Таню, а работая на аудиторию.

— Девушка, мужа надо было хорошо кормить и покупать ему водку, тогда бы и орать на весь район не пришлось, — это уже шуточки мужчин.

Было, конечно, очень много понимающих и сочувствующих, они брали у несчастной Тани телефон, спрашивали, на какую еду Степа подойдет. Самыми активными оказались собачники, они предлагали показать им то место, где Степа гулял, и попробовать направить по его следу собаку. Таня сначала соглашалась, потом смотрела на собачьи клыки…

— Да нет, наверное. Не получится. Он от собак может убежать еще дальше. Я читала, что кошка от страха или стресса вообще добежала до другого города.

— Я скажу вам больше, — значительно произнес один собачник с крупной немецкой овчаркой на поводке. — Есть кот, который автостопом доехал из одной страны в другую. Его вернули из той, другой страны через полгода. У него был чип. А у Степы есть чип?

— Нет… Нет! — старалась не заплакать Таня. — Он не собирался убегать, он меня любит. Он не может один…

— Это очень плохо. Надо было все предусмотреть.

Домой Таня после всех этих контактов возвращалась с кашей в голове. Ей звонили постоянно. Тот случай, когда предложение рождает спрос. Написано: «я — Татьяна, вот мой телефон, умоляю звонить» — они и звонят. Огромное количество людей, которым нечего делать.

— Татьяна?

— Да.

— А как понять: «глаза янтарного цвета»?

— Это желтые, но ярче.

— А почему вы написали «янтарные»?

— Потому что они янтарные.

Все. Сил не было. Все казалось бесполезно. И невозможно. Маленький котик посреди большой земли, полной опасности и дураков. Таня выходила на балкон и в тоске звала: «Степа».

— Это кончится когда-нибудь?! — вопила на соседнем балконе дородная соседка. — У меня давление, и мне в ночь выходить. Черт бы вас подрал с вашим Степой!

Таня молча уходила в комнату и садилась печатать объявления. К вечеру в трубке раздался, наконец, серьезный голос, который произносил серьезные слова.

— Татьяна? Меня зовут Карина. Я зоозащитник. Живу совсем в другом районе, но у меня в любом случае нет времени искать: на мне семнадцать собак и двадцать кошек.

— То есть они живут вместе с вами?

— Нет, конечно. Я их спасаю на улицах. Они в приютах и на передержках. В тех же приютах есть такие, которых нужно спасать из приютов.

— Почему?

— Потому что там ад. Не кормят, грязь, антисанитария, болезни. Не лечат.

— О, ужас.

— Понятно, что ужас. Я звоню, потому что посмотрела на фото вашего Степы, а ваше объявление читаю уже на пятом сайте помощи животным. Котик красивый. Так вот. Мой совет. Найдите на этих сайтах черные списки. Это списки тех, кто ворует животных, — перекупщиков и садистов. Везде есть адреса и телефоны. Нельзя ждать, сложа руки.

Таня помолчала, затем глубоко вдохнула, как для погружения на глубину, и только тогда смогла произнести:

— А зачем их воруют и что делают эти перекупщики? По поводу садистов, пожалуйста, не объясняйте. Я читала.

— Они продают животных!

— Кому и зачем? Степа — не породистый. Просто красивый. Я его нашла крошечным на улице.

— Пушистый. Таких продают на мех. И любых на притравку бойцовым собакам.

— Спасибо, — сказала Татьяна. — Я буду смотреть черные списки.

Ее драма развивалась по совсем крутому сценарию фильма ужасов. Если Степа у кого-то из этих монстров, разве они предъявят его Тане, когда она приедет по их адресу или позвонит по телефону? Разве скажут ей, что уже продали Степыча на воротник? Только от мысли об этом ей уже не спастись. Она перезвонила по телефону Карины.

— Карина, извините. У меня вопрос. Продают они, вероятно, тоже по объявлениям? Или у них постоянная клиентура?

— И по объявлениям, и, конечно, клиентура. Но мыслите верно. Да, нужно смотреть везде объявления: «Продается котик». Дальше, возможно, будет скопировано ваше описание. И фото Степы.

— Поняла.

Таня посидела в задумчивости. Раз они копируют объявление по поводу украденного рядом с хозяйкой кота, не иначе как схватили, когда Степа выскочил, дают его фотографию, то могут быть объявления и с именем. И она села набирать в поисках: «Продается кот», «Продается кот Степа», «Кот в добрые руки недорого», «Недорого черный кот»… Это оказалось работой даже не на годы. На века. Объявлений нашлось, наверное, миллион. Даже больше. Черные пушистые котики, конечно, очень похожи. Но у Степы необычно большие глаза. И Таня никого не перепутает со Степой. Но завтра воскресенье. А потом понедельник, надо выходить на работу. Где ты, кошачий бог? Помоги Тане со Степой!

Таня стояла в растерянности посреди неубранной комнаты с кучами объявлений на столе и диване. Она была в тех же джинсах и майке, в которых гуляла последний раз со Степой. Волосы, которые, конечно, надо бы срочно помыть, стянуты сзади аптечной резинкой, руки местами в особо прочном клее, она намазывала объявления по всей площади, чтобы не сорвали. Клей настолько прочный, что и не смывается. Вечер. Надо идти на улицу. Надо искать. Степа, маленький и смешной, не любил оставаться в темноте. Она два года нигде не выключает свет, когда уходит из дома. Да, надо идти.

Господи, звонок в дверь! Его нашли или увидели соседи! Таня бросилась открывать и какое-то время измученно и недоуменно смотрела на своего жениха Игоря. То есть, конечно, он больше, чем жених, но предложение сделал недавно, хотя встречались они почти два года. Таня ответила утвердительно с паузой в пять минут. Она была ученым. Институт космических исследований. Ей понадобилось столько времени, чтобы вычислить хотя бы одну причину, которая бы помешала их официальному союзу. Такой причины не было. Они отнесли заявление в ЗАГС. Но…

— Игорь, почему ты не позвонил? Я думала, ты сегодня у родителей.

— Картина «Не ждали». Я подумал сдуру, что могу уже без звонка. Без записи, так сказать. Это называется «сюрприз», если ты не в курсе. Есть такой антинаучный термин. Ничего, если я переступлю порог?

Игорь тоже был ученым, работал в другом отделе того же института. Хороший, интеллигентный, порядочный человек. И симпатичный. А почему Таня сама ему не позвонила? Он бы ей помог! Но она старается не звонить ему, когда он у родителей. Есть какой-то барьер. Они не очень приветливые люди.

— Извини, ради бога. Просто у меня такое, я уже ничего не соображаю. Заходи, конечно. Не смотри по сторонам. Нет, посмотри мои объявления. Степа пропал, или его украли.

— Да ты что!

Игорь прошел в комнату, поднял одно объявление, прочитал.

— Душераздирающе, конечно. Ты не боишься, что через какое-то время тебе начнут нести всех черных котов за вознаграждение?

— Это самая маленькая проблема. Я Степу узнаю. Есть гораздо более страшные варианты. А ты так говоришь, как будто ты Степу не узнаешь!

— Не поручусь на сто процентов. Уверен, что это он, когда он сидит на этом диване или у тебя на коленях. Правда, ты всегда утверждаешь, что таких больших глаз ни у одного кота на свете больше нет. И даже указала это в объявлении. Скажу тебе по секрету: это не доказанный факт. Таня, мы не могли бы отвлечься? Я решил удрать от родителей. И сделал это до ужина. Купил по дороге твое любимое красное вино и немного вкусностей. Степе понравились бы, конечно, королевские креветки, но мы ему оставим. Я смотрю на горы этих объявлений, и мне начинает казаться, что позвонит тебе именно он. Он ведь на все готов за вознаграждение. Даже терпеть такое издевательство, как купание в ванне с шампунем.

— Да, конечно, — попыталась улыбнуться Таня. — Мне только, наверное, нужно переодеться… Или можно и так?

— Отлично и так, — обнял ее Игорь. — Ты сейчас похожа на Тома Сойера.

Таня освободила стол. Игорь начал доставать принесенные продукты. Она отправилась за бокалами, тарелками и всем остальным. По дороге в очередной раз зашла в ванную, чтобы отодрать следы клея с пальцев. Вернулась, Игорь уже накрыл стол.

— А давай поставим те свечи, которые мы купили в день помолвки? — предложил он.

— Отлично! Сейчас.

Стало красиво, уютно, а когда Игорь выключил верхний свет, исчез и беспорядок в комнате. Они выпили по бокалу красного вина. Игорь крепко поцеловал Таню в губы. Она с облегчением обняла его за шею. Он был ей очень приятен, но главное, что он пришел в такой момент, когда одной было уже совсем никак. И тут начал звонить телефон.

— У вас пропал черный кот? Он полностью черный? А то я сейчас смотрю на одного кота, он черный, но с рыжими пятнами.

— Вы не нашли своего кота? А какое вознаграждение?

— Если вы не нашли своего кота, то уже не найдете. Это точно. Я пристраиваю очень хорошего котика в добрые руки. Только он не черный, а полосатый. Есть еще рыжая кошка.

И все в таком роде… Лицо Игоря скучнело. Ежу понятно, что звонки будут продолжаться и всю ночь. В объявлении написано ведь: звонить в любое время суток. А у людей выходные. Не все пошли в цирк.

— Таня, ты не могла бы на время отключить телефон? У людей масса причин звонить тебе бесконечно. Бессонница, шизофрения, алкогольное опьянение, отсутствие культуры, безрадостное детство и так далее. Степа пропал больше суток назад, и если ты подвергаешься таким телефонным атакам все это время, то я просто опасаюсь за тебя. Свихнуться можно легко. Мы, кажется, решили отдохнуть.

— Да, конечно, сейчас отключу. Отвечу только на этот звонок. Это звонит знакомая из соседнего корпуса. Она обещала ходить с колбасой и звать Степу по имени… Да, Лена, слушаю. Да? Где? И что? Не видно глаз? Но он на тебя смотрит? Не убегает? Не подходит к колбасе? Поговори с ним еще. Мы бежим.

Таня вскочила, включила верхний свет. Быстро завернула в салфетку королевские креветки, кусочки сыра и колбасы.

— Игорь, побежали. Лена сейчас стоит между нашими домами и разговаривает с черным котом. Зовет его Степой, он смотрит на нее и не уходит. Но и не подходит. Она — тоже не двигается, чтобы не спугнуть. Она его видела только на фотографии, дома у меня не была, на прогулке ни разу нас не видела. Понимаешь?

— А зачем ты берешь еду?

— Если Степа в стрессе, то он может и к нам не подойти. Мне дали телефон ловца, который может подъехать быстро.

— Это еще кто такой?

— Это человек, который может незаметно выстрелить в кота шприцем со снотворным. Котик уснет. Но до этого его нужно отвлекать.

Они побежали к указанному месту. Через двадцать минут медленно вернулись в квартиру. Черный котяра, совершенно не пушистый и в два раза больше Степы, вышел из темноты на Танины призывы, спокойно сожрал все, что она перед ним выложила, плюнул на них и ушел. В квартире Игорь притянул Таню к себе.

— Ты поняла, что ночью найти черного кота невозможно? Отключи телефон.

— Сейчас. Только потом я буквально полчаса посмотрю в Интернете. Понимаешь, там есть черные списки людей, которые воруют и продают пушистых котов на мех или на притравку бойцовым собакам.

— Что такое притравка?

— Это когда те рвут кошек на части, — Таня всхлипнула.

— Так, Танечка, — Игорь даже улыбнулся от такого перебора. — С богом. Не буду тебе мешать. Ищи спокойно черные списки черных людей, которые воруют черных котов, чтобы их разорвали черные бойцовые собаки. Привлекай черных ловцов с черным снотворным. Я — пас. У меня в понедельник очень много дел на работе. У тебя как бы тоже, но я не в состоянии вернуть тебя в адекватное состояние. Поэтому наше общее воскресенье откровенно накрылось медным тазом. О сегодняшней ночи рядом с тобой мне даже подумать страшно. Пожалуй, я поеду к себе. К родителям возвращаться так поздно уже неудобно. Да и настроения нет. Звони, когда вопрос решится. Или не решится. Спокойной ночи, это я так сказал, как принято.

Игорь пошел к двери. В прихожей немного помедлил, не оборачиваясь. Таня подумала: он хочет, чтобы она его вернула. И она бы это, конечно, сделала, если бы было возможно прервать поиски Степы и не думать о Степе целую ночь, а затем целое общее воскресенье… В это время Степу будут перепродавать, убивать, шить из него воротник, о собаках и садистах даже мысли допускать не хочется… Не хочется, но придется.

— Спокойной ночи, Игорь. Спасибо, что приехал. Мы на самом деле здорово провели вечер. Мне было хорошо. Я обязательно тебе позвоню, когда что-то решится.

Все это она говорила Игорю в спину, а он дослушал, уже открывая входную дверь. Когда она закончила, он захлопнул дверь с другой стороны.

Таня прерывисто вздохнула. Услышала, как закрывается лифт, — почувствовала что-то вроде облегчения. Действительно, у нее столько дел, столько задач, которые надо попытаться решить. Срочно нужно выделить главные направления и создать какую-то систему. Но… Но как же обидно. Как невероятно обидно. Игорь бросил ее в трудную минуту. Степа, конечно, для него не так важен, как для нее. Но Игорь ее близкий человек, и он не понял ее беду. Не понял даже, что это беда, а не цирк с номерами черных котов и звонками шизофреников. Он бросил ее в беде, чтобы не портить свой выходной. Вот и она, та причина, которую она не нашла в течение пяти минут после его предложения руки и сердца. В горе и радости.

Таня подошла к столу, налила себе в бокал красного вина, выпила залпом. Она хотела растворить комок в горле. Она бы хотела поплакать, смыть обиду и продолжить делать то, что нужно. Но не получилось ни с комком, ни со слезами. Она вдруг подумала: может, с ней что-то не так? Сначала убежал Степа, теперь ушел Игорь. Бедный, беспомощный Степа. Игорь не раз просил его выставлять из спальни и закрывать перед малышом дверь. Говорил, что ему не по себе от того, что Степа смотрит на них, сверкая своими янтарными глазами. Он, правда, не только сверкал. Степа любил охотиться за руками и ногами Игоря. Веселый котик с чувством юмора. Каково ему было сидеть перед закрытой дверью? Нелегко, конечно. Но Игорю тоже приходилось подолгу ждать перед ее закрытой дверью. Она, кстати, до сих пор не дала ему ключи от квартиры. Он не просил, а она растягивала царство своей самодостаточности. И ждал он, потому что она забывала о том, что он ждет, и сидела допоздна в кабинете над своим проектом. Ей хорошо работалось, когда все расходились. Он сегодня первый раз пришел без звонка… Плохой получился у Тани результат. Анализ того, что уже не изменить. Она провела ладонью по сухим глазам.

— Я не пла́чу, — шепнула она себе. — Я плачо́. Расплачиваюсь. За эгоизм.

Она быстро убрала со стола, умылась. Неуверенно и с надеждой посмотрела в сторону кровати. В принципе надо бы поспать. Но как это возможно? Особенно теперь, после того как ее бросил Игорь. Таня включила компьютер и набрала текст объявления: «Нужна помощь в поиске кота. За вознаграждение». Бросил Игорь так бросил. Есть и другие люди на свете. Она успела разместить текст в трех местах, когда раздался звонок.

— Нужна помощь в поиске кота?

— Очень.

— Какое вознаграждение?

— Какое скажете. Как вас зовут?

— Алексей, можно Леха. Скиньте мне на этот номер фотку и ваши объявления, если есть.

— Хорошо. Сейчас.

Таня выполнила распоряжение Лехи и только после этого подумала: а вдруг это именно перекупщик и есть? Или тот, который отдает на притравку? Она набрала номер Карины.

— Я не поздно? Вот у меня такая ситуация со Степой… Я не сделала глупость?

— Скажи мне его телефон, — выслушав ее, ответила Карина. — Вполне возможно, что это удача. Мы готовим налет на гнездо перекупщиков, обнаружили у них объявления на украденных кошек и собак.

Таня назвала телефон, по которому отправила снимок Степы.

— Да, — сказала Карина, — это наш Леха. Будут еще ребята. Тогда жди его звонка. Он сейчас смотрит твоего Степу в объявлениях этой Пурасик.

— Последнее слово что значит?

— Фамилия воровки. Если найдет и если ты поедешь с нами, завтра увидимся.

Позвонил Леха.

— Есть, кажется, его фотка. Я переслал, посмотрите, ваш?

Таня посмотрела и похолодела. Это был Степа. В чужом объявлении.

— Алексей, вы меня возьмете? Карина сказала, что там будут другие владельцы.

— Карину знаете? Да, будут. Иначе как мы в этих котах разберемся? Позвоню рано утром. Заеду.

Таня сжала задрожавшие руки. До утра! До утра воры и убийцы могут сделать со Степой что угодно. Она взяла телефон, на автомате чуть не позвонила Игорю. Потом все вспомнила и положила телефон на стол. Но оставаться в квартире она больше не могла. Сняла майку, надела джемпер и вышла из дома.

Да, на улице легче. Уже за полночь, а люди гуляют с собаками. Таня пошла к лужайке, где они гуляли со Степой. Она там была за это время, наверное, сотни раз.

— Вы Татьяна? — раздался рядом мужской голос. Это оказался тот самый собачник с немецкой овчаркой, который говорил про чип. Только он был без собаки.

— Да.

— Не нашли кота?

— Нет. Но меня завтра берут на облаву воров животных.

— Воры? Татьяна, а я Нэнси свою ищу с утра.

— Она убежала?

— Понять не могу. Она же обученная. Мы тут с ней утром гуляли — и как сквозь землю.

— Точно, здесь они у нас повадились воровать.

— Честно, не совсем представляю, как можно украсть обученную немецкую овчарку… Но, с другой стороны, она и убежать вроде не могла. Но я буду искать здесь. А вы там тогда посмотрите, на облаве, я наберу ваш номер, сохраните, пожалуйста, мой. Николай. Если узнаете Нэнси, я подскочу.

Облава была что надо. Они приехали на трех машинах. В первой сидели Карина и Леха. Во второй — «газели» — Таня и другие хозяева пропавших кошек и собак. В третьей — четыре парня в камуфляже. Первая машина остановилась у забора кирпичного дома. Карина позвонила по телефону.

— Здравствуйте. Мы с мужем приехали. Возьмем трех кошек и двух собак. Платим наличными.

Дверь открылась, Карина с Лехой вошли. Когда приземистый, широкий мужчина попытался закрыть за ними входную дверь, худенький и бледный Леха вывернул ему руку и свистнул ребятам. Таня видела, как парень в камуфляже сразу разбил нос хозяину дома, другой придержал толстую тетку, которая что-то кричала и кем-то пугала. Хозяева животных вошли в дом. В большой комнате в клетках сидели испуганные, возможно, забитые собаки и кошки… Все узнавали своих. И только Таня горько рыдала. Степы там не оказалось.

— Точно нет? — спросил у нее Леха.

— Но если она давала объявление с фотографией Степы, значит, он у нее был… И все. Мы опоздали.

— Не ревите. Не обязательно. Она ворует и фотографии. Ваш Степа сойдет как замануха. У нее текучка животных. Давайте еще поищем, конечно.

Через пару часов Леха подвез Татьяну к ее дому. Она не могла не реветь. Слезы лились беспрерывно. Леха ее высадил и сказал:

— Денег с вас, конечно, не возьму. Еще поищу вашего Степу у других. Позвоню.

Таня побрела к подъезду. И почти налетела на Игоря, который сразу, ни о чем не спрашивая, обнял ее и стал утешать, как ребенка, гладить по голове. К ним подошла интеллигентная пара, это были родители Игоря.

— Таня, — сказала мама, — мы в ужасе от того, что Игорь тебя оставил одну. И от того, что у тебя пропал твой Степа. Где ты была?

— В облаве, — прорыдала Таня.

И тут мимо них пробежала большая немецкая овчарка Нэнси, она что-то несла в зубах. За ней бежал ее хозяин.

— Нэнси, стоять. Давай мне.

Таня смотрела глазами вполлица, как Нэнси аккуратно опускает на дорожку черный комочек, как он отряхивается и оказывается Степой. Как он спрятался между лапами Нэнси, обретя спасительницу.

— Взяла-таки след, — сказал Николай. — Ну до того настырная зараза, — и он любовно потрепал Нэнси по голове. — Издалека принесла.

Таня уже прижимала к лицу грязного Степу, они всей семьей вошли в ее квартиру. Через полчаса мокрый Степа стоял на задних лапах в ванне, совсем маленький без прилипшего к его тельцу пуха, и смотрел на всех огромными глазами:

— Все на меня, на маленького? Ну, давайте, изверги.

Таня, которая собиралась закутать его в пушистое полотенце, повернулась к Игорю:

— Представляешь, как он натерпелся? Он уже считает нас врагами. Говорит взглядом: буду бороться.

— Не уверен, что ты верно перевела его взгляд. Мне кажется, смысл другой: «Я узнал свободу и полет в зубах овчарки. Куда вам до меня». А глаза у него на самом деле больше, чем у других котов. Я дома тоже посидел в Интернете, посмотрел объявления. Я люблю тебя. Кстати, ты забыла мне дать ключи от квартиры. Пока мы тебя дождались, маме стало нехорошо с сердцем. Мы вообще-то всю ночь ждали утра, чтобы к тебе приехать. Не стали звонить, думали, что ты спишь.

— И я люблю тебя. И я не стала звонить. Подумала, что была жуткой эгоисткой.

— Ну, не очень жуткой.

Степа вдруг вылетел из ванны, не дожидаясь испытания полотенцем, ловко пролетел мимо всех рук и стал стряхивать с себя воду в прихожей. Его янтарные глаза уже сверкали торжествующе: «Я видел большую землю. Я нашел подругу. Жизнь прекрасна».

Звезда детского сада номер сто

Это любимая фотография. Двадцать шесть лет любимая. Она существует в одном экземпляре, ее нет ни в галерее айфона, ни в фотоальбоме компьютера. Она даже не в рамке, потому что Элина часто крепит ее то над кроватью, то на какую-то поверхность компьютерного стола. На фотографии дети четырех-пяти лет, стоят и смотрят в объектив. Хороший был фотограф. Лица детей открыты, глаза распахнуты, они читаются, они звучат, как красивый аккорд. Схвачен кусочек света, радости, безграничного доверия к будущему и человечеству. Элина на снимке в центре. Ее всегда ставили в центр и в детском саду, и в школе. Она не улыбается, но в ее больших темно-карих глазах столько ожидания, столько требовательного ожидания… Вот сейчас она шагнет из снимка, и мир встретит ее аплодисментами, восторгами. Положит к ножкам в белых туфельках бесконечную любовь. Девочка знает: для этого нужно сделать только один шаг. Это очень уверенная в себе девочка.

В списке когнитивных искажений есть преувеличение какого-то, в частности, давнего воспоминания. Взрослые люди довольно редко вспоминают в деталях свое детство. И, возможно, в том чья-то удача. Но в списке тех же искажений есть такое следствие органической проблемы, практически диагноз. «Детская амнезия — очень слабая способность взрослых людей воспроизводить воспоминания периода жизни до двух-четырех лет может быть объяснена незрелостью мозговых структур, таких, как гиппокамп и амигдалы, отвечающих за кодирование и сохранение воспоминаний, достаточно развивающихся обыкновенно к двум годам». У Элины феноменальная память. Она помнит себя раньше двух лет: они с мамой устанавливали время ее воспоминаний. Получилось, что она помнит себя с поры, когда еще не умела говорить. То есть детской амнезией не страдает. У нее первый случай. Искажение это или нет, вредно для нее или нет, но никому не мешает, что взрослая женщина наедине с самой собой перебирает золотой песок потерянного рая. Это был ее рай.

…Накануне вечером Элина ехала с Каширки к себе на «Сокол» и сначала ничего не понимала: то ей казалось, что надвигается гроза, то становилось жарко. Она включала и выключала кондиционер, поднимала и опускала окно машины. На одном повороте у нее вдруг закружилась голова, а перед глазами все стало расплываться. Элина поняла, что жар у нее, а не в природе. Она погружается в густой и липкий туман гриппа.

Элина болела редко, но переносила все тяжело. К тому же никогда не ходила к врачу. Считала, что это занятие для здоровых и странных людей: сидеть где-то в очереди, ждать, пока чужой человек выпишет тебе то, что ты легко можешь найти сама. Она проехала мимо аптеки и не остановилась. Очень хотелось домой: переодеться, выпить горячего чаю, лечь. Если до утра не пройдет, позвонит своему руководителю и скажет, что заболела. Элина работала над кандидатской диссертацией в аспирантуре МИФИ.

Дома стало еще хуже. Температуру она себе измерила, потрогав рукой лоб, щеки и послушав пульс. Тридцать восемь как минимум. Приняла горячую ванну, выпила чаю, есть ничего не могла. Перед тем как лечь, прикрепила над кроватью фото детского сада номер сто. Там, в этом потерянном раю, жар болезни был совсем другим. Он поднимал ее над собой, к сверкающим бликам и ярким видениям. И все вокруг занимались только Элиной. Папа носил на руках, мама озабоченно смотрела на градусник, няня готовила гоголь-моголь. И было даже любопытно качаться на горячих волнах: она уснет, и ей приснится яркий сон. А потом она сделает этот шаг, один шаг, чтобы выйти из снимка в настоящую, радостную, успешную жизнь.

И ей удалось уснуть в эту больную ночь тридцатого года своей настоящей жизни. И ей приснился яркий, до ужаса яркий сон. Элина пыталась закрыть входную дверь своей квартиры, но ее открывал кто-то снаружи. Когда Элина отшатнулась, обессиленная, дверь распахнулась, и появилась ее дальняя родственница Нина. Она дышала ей в лицо, яростно кричала: «Я все знаю! Я все расскажу! Ты ответишь!» Элине было страшно. Она смотрела, нет ли в руках у Нины какого-то орудия убийства. Говорила, что вызовет полицию, и брала в руки телефон. Но даже во сне она не могла это сделать: попросить помощи и донести на Нину. «Стукнуть», как говорили в школе.

Удалось только вырваться из сна. Ночная рубашка была мокрой, голова горела, губы пересохли. Шевельнулась и почувствовала омерзительную ломоту везде. Заболела всерьез. Ужасно захотелось смыть с себя этот сон, этот страх, это дыхание ненависти и агрессии. И, боже, надо бросать проверять каждое свое желание по списку когнитивных искажений, но что делать, если он отпечатался в мозгу. И есть такое: «Эффект леди Макбет» (также называется «Эффектом Понтия Пилата») — воображаемая связь между моральной и физической чистотой, побуждающая людей, испытывающих чувство стыда, вымыться, «смыв» с себя воображаемую грязь. Никакого стыда Элина не испытывает, это что-то другое или искажение в определении искажений. Или испытывает? Может быть. Стыд за то, что не умеет выходить окончательно из мучительных ситуаций, как не сумела сделать правильно тот самый, первый шаг, чтобы выйти из детского снимка. Она ступила не на земляничную поляну. Она от нее ушла.

Было четыре часа утра. Эля тщательно вымыла голову под горячим душем, долго терла себя жестким полотенцем. Легче не стало, просто она себя утомила и — да, что-то смыла. Но вернуться в постель пока не могла. Включила компьютер, открыла свою работу. Быстро нашла те места, которые решила переделать. У руководителя нет к ним вопросов, но Элина мысленно уже все изменила. Что не отменяет необходимости очень кропотливой работы и пересчетов. Третий год аспирантуры скоро кончается. Но она не будет торопиться. Если ей не дадут бесплатно повторный срок, она будет платить и работать до тех пор, пока ее это не устроит.

…Ее назвали Элиной, потому что бабушке очень нравилась актриса Элина Быстрицкая, а мама хотела, чтобы дочка стала актрисой. Папе было все равно, как ее назовут, кем она станет, он, взглянув на ребенка, сразу поверил в его исключительность. Так оно все и пошло, как все хотели. Девочка очень рано заговорила, у нее обнаружился хороший слух, она любила, когда ей пели или играли на пианино. Ей нравилось танцевать. В детский сад Элю отдали в порядке эксперимента: дома были бабушка и няня, но родители решили проверить, как она будет адаптироваться в коллективе, выбрать такой вариант, который бы ей подошел. Эле очень понравился номер детского сада — сто. А потом ей стало нравиться все. И больше всего, возможно, то, что она всем очень нравилась. Когда она заболела корью и мама хотела после болезни ее забрать из сада, Эля была против. Она там стала звездой. Лучше всех пела, танцевала, читала стихи, рисовала, музыкальный воспитатель, заметив, что она пытается подобрать какую-то мелодию на пианино, решила с ней заниматься дополнительно. Потом начались утренники с маленькими спектаклями. И Эля стала актрисой.

Однажды к ним домой пришел в гости первый раз знакомый папы и церемонно, галантно пожал ее ручку:

— Как вас зовут, красивая девочка?

— Элина из детского сада номер сто, — ответила она.

…Утром позвонила мама, она сразу по голосу определила и диагноз, и температуру, надавала кучу советов, уточнила детали, сказала, что пойдет к папиному врачу и узнает, что нужно делать. Родители жили за границей. Мама увезла папу в Израиль с тяжелым заболеванием легких, жизнь ему спасли, но вернуться обратно его состояние уже не позволило. Они уехали, когда Элина училась на последнем курсе МИФИ.

— В общем, лежи и не вставай, деточка. У тебя есть дома еда?

— Да, все есть. Я лежу.

— Мне не кажется, что у тебя плохое настроение?

— Мама… Это насморк. И кашель. Все нормально.

— Ты все помнишь об обильном и разнообразном питье, что я тебе говорила?

— Конечно.

— Только не злоупотребляй чаем и не пей воду из-под крана, как ты иногда делаешь. Чаем ты перегрузишь почки, будут отеки.

— Мама! Я не люблю чай. А отеки уже есть. Но я все поняла. Большое спасибо.

— Держись, моя маленькая. Ты же звезда детского сада.

— Сто. Да, конечно. На том стоим, ты же знаешь. Все будет хорошо. Целую.

Элина подошла к окну, дождь плакал — растекался по стеклу, дрожа от вдруг налетевшего ветра. Сегодня это даже хорошо. Ей было бы неудобно, если бы солнце освещало ее в таком расклеенном виде. Она всегда, в любой ситуации привыкла быть в центре красивого снимка.

…В школе Элина по факту оставалась звездой. По всем предметам — первая, пела, танцевала, играла в школьном театре. А отношение к ее статусу звезды менялось на глазах. Просто они взрослели. Доверчивость, доброжелательность, искреннее восхищение чужими успехами вытеснялись опытом, а в нем — вирусы взрослых эмоций. Зависть, враждебность, скрытая агрессия и недобрые желания. Именно в школе Эля поняла, что подругам лучше не показываться нездоровой, грустной, она старалась физически держать дистанцию, чтобы ее не разглядывали и не спрашивали: «А что это — прыщик у тебя?» Однажды ей одна девочка сказала: «Когда ты смеялась, я заглянула тебе в рот. У тебя дырочка в одном зубе». Они уже приближались к старшим классам, и это не было детской непосредственностью. Эле казалось, что у такого пристрастного внимания может быть развитие. Они обрадуются ее проблемам, неудачам и даже болезни. Им не нравилась дистанция. И появлялось то, чего ждала Эля. Сама она сохраняла ровное и демократичное отношение ко всем. Но и это не очень нравилось. Начиналась уже женская игра — дружить против кого-то. «Мы с ней не разговариваем, а ты улыбаешься ей». Дальше — мальчики. Дальше ревность и сплетни. Поведение Эли не менялось, но она сама знала, что в ней появилась жесткость. Свои принципы нужно защищать, от кого-то резко уходить, кого-то ставить перед необходимостью уйти. То есть такой получился результат: принципы выше людей, они неизменны, в то время как людей можно менять. Или нужно. На школьных фотографиях в ее выразительных глазах уже нет трепетного и страстного желания шагнуть из рамки, к восторгу и поклонению. Иногда в ее глазах задумчивое и даже растерянное выражение. Она поняла, что это не будет легко. Если она вообще тот человек, которому бывает легко. И наступил этап, когда Элина всем продемонстрировала свой сильный характер. Это было очень серьезно. Надвигались взрослые события, и она шагнула им навстречу. Укротить такие события могла только личность, а не звезда детского сада номер сто.

…Дождь с ветром превратились в настоящий буран. Элина вдруг импульсивно взяла телефон и позвонила.

— Здравствуй, Нина, — сказала она. — Как твои дела?

— А что? — вопросом ответила Нина. Голос у нее сразу становился затравленным и дерганым, если застать ее врасплох. — Какие дела?

— Здоровье, работа, личная жизнь.

— А почему тебя это именно сейчас заинтересовало? Не звонишь по полгода и вдруг…

— Прошло полгода со времени моего последнего звонка? Я даже не заметила, что так много. Закрутилась. Но у тебя все в порядке?

— Все то, что ты перечислила, — плохо. А у тебя?

— У меня хорошо, — задумчиво сказала Элина. — Просто появилось немного свободного времени, решила позвонить. Но, кажется, мое свободное время не совпало с твоим. Извини. Позвони, когда сможешь или захочешь. Пока.

…Нина с матерью переехали из Питера в Москву, когда Эля училась в седьмом классе. Степень родства оказалась такой сложной, что Эля даже не стала ее запоминать. Но они были единственными родственниками ее мамы и бабушки. Поэтому родители Эли помогали устроиться в квартире, которая досталась им по наследству, потом в переезде на «Сокол», поближе к ним. Нина была зачислена в школу, где училась Элина. Она была на класс старше.

Эля отлично, просто в режиме документального фильма, запомнила их первый совместный обед у них дома. Все сидят за большим обеденным столом. А няня Валя-Валечка, которая жила у них практически со дня рождения Эли, вместе с бабушкой ставили перед каждым тарелки с первым блюдом. Няня Валя была у них и поварихой, и помогала бабушке убирать, а свою ежемесячную зарплату откладывала в жестяную большую коробку. Никто об этом не знал. Она говорила, что отсылает племяннику на новый дом. Когда Валя умерла, мама разбирала в ее комнате вещи и нашла эту коробку. К ней аккуратно была приклеена уже пожелтевшая бумага, на которой печатными буквами написано: «Элечке». Эля отклеила ту бумажку над паром и до сих пор хранит.

Элина очень редко плакала, но эту коробку вспомнить без слез не могла ни разу. И сейчас мгновенно захлебнулась. Бросилась в кухню, где в дальнем ящике одного шкафчика прятала на такой случай сигареты. Пачки хватало очень надолго. Элина и не курила, по сути. Затянулась глубоко, выдохнула дым, он смешался со слезами, и эта смесь повисла на ресницах. Эля прищурилась. Сквозь туман удобнее рассматривать прошлое, когда не все его участники живы.

Валя, высокая, очень худая женщина с огромными темными глазами, опрятно, даже красиво одетая — длинная черная юбка, черная кофточка под подбородок в мелкий белый горошек, белый платок, завязанный, как бандана, на голове, красивый передник с рюшами, — осторожно ставит тарелку с супом перед Ниной. Дальше… Тарелка летит на белую скатерть, на Валин передник, брызги и пар поднимаются к Валиному лицу, как сигаретный дым Эли сейчас.

— Что за бурду притащила мне эта служанка! — кричит Нина.

Валя закрывает лицо руками и убегает. Все застыли.

— Встать! — после паузы тихо говорит мама Эли. — Выйди в прихожую и там жди свою маму. Вы уходите.

Нина открыла рот, явно для того, чтобы огрызнуться, но, посмотрев на всех, молча повиновалась.

— Рита, — сказала мама, — никаких претензий ни к твоей дочери, ни к твоему воспитанию. Просто в нашем доме такое произойти не может. Завтра возвращайтесь, никто ни о чем не напомнит. Не думаю даже, что Валя примет извинения Нины. Я бы не приняла. И не приму. Мы просто постараемся это забыть. До свидания.

Они вернулись на следующий день. Нина вела себя как шелковая. Вскоре они с Элей даже подружились. Но… Но тот день был.

— Валя-Валечка, — горько позвала шепотом Эля.

Это был удивительный человек с невероятной судьбой. Она жила в глухой деревне до поздней молодости. С какой-то деградировавшей родней. Сирота. Невероятной была красоты, Эля любовалась на нее в детстве. Валя не знала ни одной буквы. Никогда не выезжала за пределы своей деревни. Никогда не училась. Просто батрачила на родню. Мыла, стирала, доила корову, разводила птиц. Молоко, творог и масло носила продавать к дороге, которая вела в ближайший крупный поселок. Там с ней познакомилась бабушкина подруга, которая остановилась купить продукты по дороге на дачу. Стала ездить за ними специально. Они разговаривали. И когда бабушка сказала ей, что они ищут хорошую няню с проживанием для родившейся замечательной внучки, подруга сказала:

— Давай съездим к одной девушке. Она не умеет ни читать, ни писать. Но умница. И детей нянчить умеет.

— То есть как — не умеет читать и писать? А как же обязательное образование? — спросила бабушка.

— Я как-нибудь возьму тебя с собой в поездки по мертвым деревням России, о которых пишу книгу. И ты увидишь, в каком веке живут там люди. Как жили при феодализме, при крепостничестве, при сталинском режиме, при развитом и прочем социализме. Если не было со времен царя дороги до поселка, где есть школа, то ее нет сейчас, не будет потом. Как рожали бабы дома с повитухой или без, так и рожают. Когда были земские врачи, те еще ходили, ездили на извозчиках к любым больным. Теперь нет. А этой несчастной мать умерла при родах. Ее приютили родственники, но даже не подумали регистрировать. Вырастили батрачку.

Бабушка часто рассказывала тот разговор, как она сомневалась, стоит ли брать дикарку, но потом что-то всех очень зацепило в этой истории. Элина вспомнила однажды в путешествии по старой России тот рассказ. Она видела в двадцать первом веке, в эпоху высоких технологий и невероятных достижений настоящих Маугли в деревенских домах. Даже сейчас некоторые селяне покупают себе сирот в батраки. Кто в мире поймет, что такое выгребные ямы, как люди могут жить без света и воды, забивать скот, потому что нечем кормить.

Эля тогда с однокурсниками поехали в Ростовскую область, на Дон, хотели посмотреть знаменитых на весь свет элитных лошадей Буденновского конезавода. Эле всегда казалось, что кони — высшие, божественные существа.

Ребята не знали, что произошло там пять лет назад. А там они увидели не рысаков, а убитый, мертвый рай. Рейдерский захват из Москвы. Перед приходом нового «директора» ворвались на завод некто в масках и с оружием. Коней перебили. Потом отправили мертвых и живых под нож, на колбасу. Люди потеряли все: заработок, любовь, гордость от своей прекрасной работы. Кто не успел убежать, кому некуда, не на что и уже незачем уехать, тот остался доживать в собственных слезах среди руин воспоминаний. И лишь один человек был счастлив. Ему удалось спасти самого прекрасного, самого золотого рысака, победителя множества международных выставок… Так они и жили в своем нечаянном счастье, вдвоем, живые. И по убитой деревне своей неземной поступью ходил золотой рысак, помнящий свою славу, а его обнимал и плакал от любви и восторга этот странный человек, которому больше ничего не нужно, чем спасенная красота и эта, одна жизнь.

С тех пор Эля не читает розовые слюни о счастливой деревне. И никогда не ездила на «пленэр». Другую Валю-Валечку ей искать незачем. Некого нянчить.

После рассказа подруги бабушка и папа поехали посмотреть на странную протеже. Вернулись с Валей и ее хозяйственным мешочком в цветах. Читать и писать Валю учила Элина. Ни у кого не было такой благодарной и счастливой ученицы…

Мама оформила ей паспорт, сказав, что это ее дальняя родственница, у которой сгорели документы при пожаре. Папа для этого съездил в деревню, чтобы получить у древнего старичка, оставшегося от какого-то органа управления в полностью не работающей деревне, справку.

…Элина быстро вернулась в комнату, где звонил ее телефон. Легка на помине эта Нина.

— Слушаю, Нина.

— Я на минуту. Ты спрашивала про личную жизнь. Так вот мой Гриша, который, как ты знаешь, ушел от меня к этой кошмарной бабе, уже четыре месяца кормит червей.

— Не поняла тебя. Что ты имеешь в виду?

— Помер! Моими молитвами. Но успел перед смертью переписать квартиру свою на нее.

— Что с Гришей случилось?

— Рак. Говорю же, моими молитвами. Они его и там достанут. Ты поняла про квартиру?

— Что тут не так? Эта женщина — его законная жена.

— Ты не понимаешь? Он прожил со мной пять лет. А с этой — год. И уже таскался по больницам. Такая лямур-тужур.

— Поняла. Напиши мне в эсэмэс, пожалуйста, где он похоронен, участок, место. Я съезжу, попрощаюсь. А что тебе сказать, Нина, даже не знаю. То ли соболезнования, то ли поздравления по поводу твоих молитв, то ли пожалеть тебя из-за квартиры. Вопрос, зачем тебе вторая квартира, риторический. Это значит, отвечать не нужно. Спасибо, что сообщила.

— У нее тоже есть вторая, — выпалила Нина, пока Эля не разъединилась. — Однушка какая-то. То есть была. Она сразу ее продала. На операцию. Смысл — на последней стадии делать операцию?

Плохо болеть еще и потому, что выпадаешь из круга, защищенного регулярными делами, работой. Стоишь, лежишь тут, как мишень. И никто не промахивается. Память даже не ищет в душе свободные места — лупит по ранам. А Нина… Она всегда несчастный случай, который не может не состояться. Гриша, ее муж, был скромным, очень интеллигентным заведующим лабораторией одного НИИ. Они приходили вместе сюда еще при родителях Эли. Потом он иногда заезжал к Эле один, если оказывался поблизости. Он всегда хотел есть, оставаясь худым, торопливо рассказывал о работе, смотрел беспомощно и вопросительно глазами в сильных очках, плохо покашливал. Дело было не в легких, понимала Эля. Это что-то похожее на сильный, запущенный гастрит. Или язву. Она как-то позвонила Нине и сказала:

— Нина, Гришу надо показать врачу. Ему нужна диета и частое питание.

— Он что, жаловаться к тебе приходил? Что не кормлю?

— Нет, — ответила Эля. — Мой вывод.

Это была ошибка — позвонить ей. Проблема Гриши могла быть связана и с тем, что ему нельзя нервничать. Нина уже уморила свою достаточно молодую маму. Она однозначно моральный вампир. Жалко, что он так поздно решился уйти к своей сотруднице, к которой его привела не столько любовь, сколько желание спастись. Но и любовь тоже была, конечно. Просто он выглядел все хуже и хуже. И перед тем, как уйти от Нины, приехал к Эле.

— Мне хотелось бы узнать, как ты к этому относишься. Я люблю Свету. А она любила меня еще до того, как я на Нине женился. Потому и замуж не вышла.

— Я скажу, как отношусь. Беги к Свете прямо сейчас, не заходя домой.

Он побежал… Нина еще попила кровь с разводом. Ей все не давала покоя его квартира, маленькая квартира, по поводу которой она все время строила какие-то планы. Их было так много, что из-за этого не успела осуществить. Света, значит, пыталась его спасти. А Нина, разумеется, продолжала их изводить, мстить, нести подлую ахинею, типа: «Смысл — на последней стадии». Жалко очень Гришу. Убитая жизнь кроткого человека. Жертвы.

…Жертвы. Эля была в девятом классе, когда их учительница по математике Лидия Михайловна сказала в конце урока:

— Ребята, я хочу с вами поговорить и посоветоваться. У меня есть сын вашего возраста. Павел. Он болен. У него ДЦП — детский церебральный паралич. Он не очень хорошо ходит, неважно говорит. Но он неплохо учился в интернате, не отстал от вас по программе. Мы с ним решили, что он может вернуться домой, быть рядом со мной и обычными ребятами, такими, как вы. Скажу больше: он не может быть в интернате. Это сказывается на его состоянии плохо. Короче, Екатерина Васильевна, наш директор, согласна взять его в ваш класс. Если вы не возражаете.

— А чего нам возражать, — пожал плечами один мальчик.

— Ну, не всем приятно смотреть на больных людей. Но если вы не возражаете, то я вам очень благодарна.

Павлик пришел. Плохо говорил и плохо ходил. Но действительно был неплохо подготовлен. И, главное, он был счастлив. Новые одноклассники все ему так нравились. Почти после каждого урока к нему прибегала мама, после школы они вместе уезжали домой. В страшном сне не приснится то, что произошло…

…Есть Элине по-прежнему не хотелось, работать тоже не получилось. Она решила выйти все же в ближайший магазин. Вспомнила мамины советы об обильном питье. Ни воды, ни молока в холодильнике не было. Собралась. И тут позвонило ее настоящее.

— Привет. Ты где? Заехал за тобой на Каширку, сказали, что ты заболела.

— Здравствуй, Сережа. Это правда. То ли грипп, то ли простуда.

— Ты дома? Я приеду! Что привезти?

— Дома… Но, знаешь, у меня все есть, я в жутком виде, и температура, нужно просто поспать.

— Ну, спи. Я приеду и подожду, пока проснешься.

— Спасибо. Не нужно. Мне не уснуть, если ты будешь ждать, чтобы я проснулась. Не обижайся. Я обязательно позвоню, когда немного лучше станет. Или, наоборот, хуже.

— Выздоравливай. Звезда детского сада номер сто.

Он резко разъединился, не дослушав ее ответа. Элина устало присела на подлокотник кресла в прихожей. Не понял. Такой простой расклад. Ей нужно полежать, ей нужно это сделать одной, ей сейчас не нужен Сергей… И последняя причина объясняет первые две. Потому что если бы был нужен, лежать и не быть одной казалось не так уж плохо, наверное. Как веселятся, видимо, судьбы, когда навстречу одному тяжелому человеку посылают другого, не менее тяжелого.

Сергей Карев, хороший писатель, с хорошей популярностью у интеллигентной, критичной, избирательной аудитории, встретил Элину в МИФИ, куда его пригласили на встречу со студентами, аспирантами и преподавателями. Элина эту встречу вела. Почитала перед ней его последние книги. Ей понравилось. Что-то очень понравилось. Иногда возникал странный эффект: как будто в чужом тексте ты узнаешь свои мысли, слова, слышишь свои интонации и даже попадаешь в темп пауз, абзацев и знаков препинания собственных размышлений. Очень необычный жанр. По большей части это сатира, подробная и жестокая, которая поднимается до философской горечи серьезных откровений. Сильные, яркие образы. В одном романе-притче Элина узнала себя в рабыне с гордыней королевы. Были просто очень смешные рассказы. Когда Сергей их читал, в зале хохотали и аплодировали. Элина задавала ему вопросы, говорила о своих впечатлениях — коротко и четко. Встреча закончилась. Они вышли вместе.

— Было бы интересно договорить, — сказал он. — У нас неравное положение. Вы задавали мне вопросы, а у меня не было такой возможности.

И она поехала за его машиной в дом на Тверской, в скромную холостяцкую квартиру. Тогда еще несколькими этажами выше жили его бывшая жена и сын. Это был хороший вечер. Сергей поставил на стол бутылку красного вина и розовый виноград. Задал свои вопросы. Они выпили на брудершафт, он шепнул ей в губы: «красотка». Через несколько часов она посмотрела на часы.

— Есть причина торопиться домой? — спросил Сергей.

— Нет, — ответила Эля.

…Элина встала с кресла и поняла, что просидела, совершенно выпав из времени, не меньше двух часов. Была вновь там и тогда. Встала и покачнулась. Ей больше не хочется выходить за обильным питьем. Нужно что-то с собой делать. Заставить спать и есть. Вернуться к работе. И спрячь меня, физика, от меня. Теперь Сергей сам не позвонит ни за что. А когда она позвонит, будет разговаривать тяжело и мрачно. Он тоже из тех, которые ищут спасения от себя. Ну, что же. После этого появляется хорошая книга.

Элина вошла в гостиную, зажгла свет, включила любимое «Адажио» Томазо Альбинони, с тоской посмотрела на спящий компьютер. Если бы найти в поиске безграничный и совершенный проводник… Не найдется — нащупать тропинку к созданию его уравнения, решить его. Какая беда. Наука бессильна. Таким проводником может быть только человек. Один человек, связывающий гром и тишину, уединение и встречи, детство, зрелость и старость. Доверчивость и цинизм, страсть и целомудрие, жалость и ярость. Несчастных и счастливых — в один момент. Здоровых и больных. Живых и ушедших. Крайние взгляды и разные вкусы. Людей и животных. Мужчину и женщину, которые спасаются от себя и отталкивают друг друга. Спасение и гордый протест против него. Даже против него. Есть всего три вещи, которые следует исключить из числа любых контактов и компромиссов. Это агрессия, алчность и беспросветная тупость души. Их легко увидеть издалека, ощутить по запаху, услышать по топоту сапог. Чаще всего это неразделимое трио.

…В тот ясный с утра день произошло следующее. Преподаватель истории Петр Петрович вошел в класс с хмурым и недовольным выражением лица. Кивнул, ни на кого не глядя, вместо приветствия. Открыл журнал. Он был неплохим преподавателем, но что обозначает это выражение, знали все старшеклассники. Близится запой. Перед тем как приступить к теме урока, он всегда проводил короткий, выборочный тест-опрос. Ему отвечали с места по прошедшей теме.

— Ильин, — сказал он, не поднимая головы, и выстрелил свой вопрос.

Павлик Ильин всегда хорошо знал тему. Он любил историю, может быть, больше всех в классе. Для него это было путешествие по временам и событиям. Единственно возможным путешествием. Он очень много знал и сверх программы. Но очень волновался. Ему надо было преодолеть столько барьеров, в том числе в движении и речи, чтобы поделиться тем, что он знает и думает. А в это утро еще и преподаватель не в духе… Павлик не сразу смог встать и заговорить…

— Черт знает что! — рявкнул Петр Петрович. — Как можно работать, если ученики мяукают под партой? Надо таких убирать. В нормальной школе должны учиться нормальные дети.

Павлик не смог встать. Но самым ужасным было вот что! Одноклассники Эли, расслабленные солнцем, обрадовались этой сцене, как развлечению! К тому же столь быстрый срыв Петра Петровича означал, что остальные могут быть за себя спокойны. До них очередь сегодня уже не дойдет. Учитель был настолько пунктуален, что в своем горении срывался, как правило, только один раз. И все хохотали и падали. Повторяли выражение Петра Петровича с удовольствием.

На следующий день Павлик в школу не пришел, его состояние резко ухудшилось. Мама написала жалобу на преподавателя директору с просьбой рассмотреть на педсовете. Назвала в нем и фамилии учеников, которые уже после урока, на ее глазах, смеялись Павлику в лицо и выкрикивали фразу о «мяуканье под партой». Поэтому на педсовет были приглашены преподаватель, эти ребята, их родители и Элина, как староста класса. Петр Петрович, разумеется, не явился. Ему повезло: появился повод влететь в свое блаженство до надвигающихся майских праздников. Педагоги сначала говорили правильно и возмущенно. Ребята вяло оправдывались. Но вдруг их родители пошли в атаку.

— Наконец хоть один человек сказал правду, — кричала мамаша самого тупого парня в классе. — Тут что, больница? Мой ребенок должен это терпеть и видеть?! Мы — нормальные люди и не дадим своих детей в обиду. Напишем куда надо, что школа устроила тут дурдом.

И пошло-поехало. Преподаватели вопросительно смотрели на директора Екатерину Васильевну, дородную даму с халой на голове. Она уставилась в стол перед собой. Некоторые из этих родителей платили больше других по всяким школьным нуждам. Ребята оживились. Опять началась потеха. Мама Павлика встала и вышла. Было самое время заполнить паузу Элиной. Ее позвали к столу педсовета.

— Из того, что я сейчас здесь услышала, — ровно сказала она, — меня удивили два слова: «человек» и «люди». Не вижу здесь таких. Вы подонки, — она посмотрела на ребят, которые под ее взглядом как-то прижухли, затем храбро встретилась с застывшими взглядами взрослых. — Петр Петрович должен быть уволен. Эти мои одноклассники-фашисты должны быть отчислены. Я хочу учиться с самым добрым, умным и беззащитным человеком в классе — Павликом Ильиным. И буду за это бороться.

— Ты что себе позволяешь, Гордеева? — выпалила наконец директор. — Ты мне команды будешь давать: кого увольнять, кого отчислять? Смотри, как бы тебя не отчислила. Ответишь в любом случае за такое хамство.

— С удовольствием отвечу, — сказала Элина. — А отчислить меня попробуйте. Вы же на каждой встрече говорите нам о том, что надо говорить правду. За правду отчислите?

…Затем было несколько дней кошмара. Родителям Эли без конца звонили другие родители, какую-то жалобу на нее писали, директриса вызывала маму, а в школу на скандал слетелись журналисты. Приехало телевидение — брать интервью у ребят, учителей и Эли. Она произнесла четыре слова, твердо глядя в объектив своими такими не детскими глазами:

— Это дискриминация. Это преступление.

Только эти слова и яркая внешность Эли запоминались в путаном и тусклом контексте. Их растащили другие газеты и каналы в геометрической прогрессии. В результате были уволены не только Петр Петрович, но и директор. Ребята, замешанные в плохой истории, перевелись в другие школы сами. Но Павлик уже не смог вернуться. Он вскоре умер. Дистанция между Элей, старостой, избранной классом, и этим классом стала заметной невооруженным глазом.

…Ночью Эля строго рассматривала темноту и тишину. Она думала о том, что утром нужно позвонить Сергею и попросить его привезти ей обильное питье. Или самой купить, а потом позвонить Сергею. Встала она рано утром. Приняла горячий душ, выпила чашку крепкого кофе, надела черные брюки, черный свитер и поехала на кладбище попрощаться с Гришей. Нашла его могилу, положила к памятнику темно-красные розы. Поговорила молча с Гришей на фотографии. Хороший памятник поставила ему Света. А ведь бросил Гриша именно ее, женившись на Нине. Если бы это не произошло, возможно, у них был бы ребенок, возможно, Гриша был бы жив, а Света точно была бы счастлива. И страшные «молитвы» Нины не находили бы кроткую Гришину душу. Если бы это не произошло.

Домой Эля вернулась опять с температурой, не зашла в магазин, не позвонила Сергею. Упала без сил на кровать, провалилась в тяжелый сон, брела по его узким дорожкам, искала Гришу, Свету, Павлика Ильина… Оглянулась на голос и увидела Игоря Валентиновича, нового директора своей школы, учителя физики. Проснулась от телефонного звонка, номер был незнакомый.

— Элина Леонидовна? Это говорит консьержка дома Сергея Андреевича. Мне ваш номер сказала его бывшая жена. Они с сыном на связи по другому аппарату. Валерия Николаевна спрашивает, не у вас ли Сергей Андреевич. Они не могут до него дозвониться со вчерашнего вечера. Телефон отключен.

— Позвоните ему в дверь, — удивленно сказала Элина.

— Так нет его. И машины нет. Я уже смотрела. Они звонят мне не первый раз. Так не у вас?

— Нет.

Как-то странно. Сергей не имел привычки отключать телефон. Он и оставаться на ночь у друзей не любил, даже если играл в шахматы за полночь. Тем более его бывшая жена с сыном звонят ему из Америки очень часто. И всегда нужно что-то срочное. Валерия в своем репертуаре: поговорить с Элей через консьержку.

Эле она позвонила два года назад, через несколько месяцев после их с Сергеем встречи.

— Элина Леонидовна? Говорит бывшая жена Карева.

— Здравствуйте, Валерия.

— Очень тронута тем, что вы знаете мое имя. Могу задать вам вопрос?

— Конечно.

— Прежде чем заниматься активной вербовкой моего сына в ваш МИФИ, вы не могли спросить у его матери, хочет ли она этого?

— Интересная постановка вопроса. Дело в том, что я первый раз об этом слышу. И я в институте всего лишь аспирантка. Так что ни мотива, ни возможности для вербовки у меня нет. А…

— Откуда у меня ваш телефон? Не от Сергея. Легко узнала в вашей аспирантуре, о вас уже давно говорит пол-Москвы.

— Могу я вам чем-то помочь?

Валерия издала короткий смешок и разъединилась. Когда Сергей приехал к Элине, она спросила у него, поступает ли его сын в МИФИ. Сказала об этом звонке. Сергей улыбнулся.

— Лера любит поиграть в сыщиков-разбойников. Никита на самом деле хочет поступать к вам. И я на самом деле говорил с деканом факультета, который он выбрал. Хотя, если честно, сомневаюсь, что он потянет.

Никита и не потянул. Не набрав проходного балла, решил, что больше не хочет в МИФИ, сейчас учится и живет с Валерией в Америке. Сергей постоянно включен в решение каких-то их вопросов. Что значит, не мог заблокировать телефон. И что это? У него, конечно, не один номер. Но они, видимо, проверяли. Эля все же позвонила по очереди по трем номерам — везде вне доступа. Домашний не отвечает. Его друзьям Валерия, конечно, уже тоже позвонила. У Элины, правда, есть только один номер постоянного противника Сергея по шахматам, но она ему никогда не звонила. Но Валерия, наверное, сама с ним связалась. Элина нашла в журнале вызовов звонок консьержки, позвонила по нему. Ничего нового. То есть человека нет практически сутки. А он каждое утро в восемь часов обязательно садился за компьютер работать. Всегда, без выходных. Как звонят в поисках информации о ДТП? Элина вспомнила, что есть один аспирант, который знает, как звонят. Нашла его, сказала фамилию Сергея, номер его машины. Через полчаса он ей перезвонил. Нет информации.

— Спасибо, — ответила Эля. — Нет информации — это не значит, что ничего не случилось. Это значит, что данные такие отсутствуют. Пока. Слава, будь другом. Звони им время от времени. Я не слишком тебя обременяю?

— О чем разговор. Друг моего друга — мой друг.

Теперь нужно проверить хронику происшествий на всех новостных ресурсах и там, где новости появляются до или вместо новостных ресурсов. Фейсбук, ютуб, блогеры… Известный человек пропал.

Через несколько часов Эля настолько отчаялась, что пошла в аптеку, купила каких-то лекарств, несколько пузырьков валерьянки. Там же наконец вспомнила и насчет обильного питья, увидев бутылку с минералкой. Принесла домой, на кухне сразу глотнула несколько таблеток, плеснула в рюмку половину пузырька валерьянки, поморщилась и выпила. Минуту чувствовала себя оглушенной, как мартовская кошка, но потом пошел все же обратный от кошкиного эффект. Колени ослабели. Просто упала на кровать. Закрыла глаза и сразу увидела сцену своей внутренней экранизации романа Сергея. Того самого романа, в котором она почему-то сразу увидела себя, а Сергея еще даже не знала. На богатом ложе в пустой комнате — обнаженная рабыня. Ей приносят еду, фрукты и вино. И каждый день приходит купивший ее влюбленный властелин. Он не хочет брать ее как рабыню. Он долго и мучительно ее ласкает, вызывая страсть. Он хочет, чтобы страсть была настолько неукротимой, чтобы она сама попросила о любви. И рабыня его желает, изнемогает, но даже для спасения жизни не смирит гордыню, будет бороться и с ним, и с собой. Это страшное слово «порабощение»… Это фобия. Это причина тяжелейших отношений с мужчинами. Или наоборот: они причина фобии. Второе вернее.

…После увольнения Екатерины Васильевны в школу пришел удивительный директор — Игорь Валентинович, он же преподавал у старшеклассников физику. Еще до того, как он вышел на работу, у кого-то появилась информация о нем. Бывший летчик, которому удалось посадить самолет во время аварии в воздухе. Он сделал это так, что никто не пострадал. Кроме него. Была контузия, его вылечили, но к профессии вернуться уже не смог. Окончил экстерном физический факультет пединститута. Страсть к физике, вероятно, и стала его спасением. Все ждали какого-то героического, седого ветерана в кителе с орденами. А потом увидели в окна, как он выходит из машины и идет к школе. Ахнули. Молодой мужчина, среднего роста, широкоплечий, с очень яркими голубыми глазами на смуглом лице. Он был в красивом сером костюме, шел легко и свободно.

Уроки Игоря Валентиновича стали следующим потрясением. Он не держал обязательную схему урока. Столько минут опрос, столько объяснение новой темы, столько проверка пройденного. Игорь Валентинович мог все время урока увлеченно делиться с ними смыслом очередной страницы скучной для многих физики, как будто она была его личным открытием. Или только вызывать учеников, чтобы оценить, насколько они вовлечены в тему. Ему было просто интересно. Иногда не ставил оценок, чтобы это не мешало самовыражению ребят. И предмет скучным уже никому не казался. Элина тоже открыла физику для себя. Тем более что быть актрисой она уже не хотела. Расхотела после истории с Павликом Ильиным. Появилось отторжение перед необходимостью повторять выбранный не ею текст, выполнять чьи-то команды: «Работаем», «Мотор!», «Allez!».

Она, конечно, и стала любимой ученицей Игоря Валентиновича. И он, эмоциональный, открытый человек, очень быстро перестал скрывать свою откровенную влюбленность. Ничего особенного. Просто реакция на ее присутствие, его взгляд, голос, который менялся, когда он произносил ее имя. Учитель поступил интуитивно верно. Ничего лишнего. Просто мог войти в класс в день ее рождения с огромным букетом белых роз, сказать очень красивые слова. Он и другим ученицам дарил цветы в день рождения, а мальчикам какие-то интересные книги, но все понимали, что с Элей другое. А то, что откровенно и не скрывается… За чем не нужно охотиться, подглядывать и подсматривать — перестает представлять интерес для окружающих. Встраивается в разряд привычных вещей. И только родственница Нина всегда оказывалась рядом, когда Игорь Валентинович разговаривал с Элей в коридоре, в своем кабинете с открытой дверью. Говорил, как правило, об олимпиадах, к которым ее готовил.

Незадолго до летних каникул в выпускном классе появился новенький. Приехал из Приморья с родителями в Москву. Все заметили, что он до смешного похож на их директора. Голубые глаза, смуглое лицо, крепкий, коренастый. А Элина поразилась его сходству с ее идеалом красоты — Аленом Делоном. Через несколько дней Саша догнал ее на улице после уроков, проводил до дома. Так начался ее школьный вальс любви. Опять появилось это ощущение счастливого ожидания, только шагнуть из снимка как раз и не хотелось. Но она стала готовиться к этому снимку. У Саши — выпускной вечер. Элине заказали очень красивое платье у маминого знакомого дизайнера. Платье было летящим и воздушным — из тонкого шелка в крошечных незабудках. Элина решила отрастить волосы, чтобы добиться верного эффекта. У нее получилось. Темно-русые волосы с рыжеватым отливом легли красивыми волнами на плечи. Она так и приходила в школу, с такими волосами. Но однажды после уроков к ней подошла классная руководительница и сказала, что ее вызывает директор. Это было странно, потому что Игорь Валентинович в принципе никого не вызывал с помощью посредников. Если ему нужно было с кем-то поговорить, он заходил в класс сам. Школьники очень ценили его демократичность.

Эля вошла в его кабинет, он стоял у своего стола. Когда она вошла, Игорь Валентинович закрыл за ней дверь. Сесть не предложил. Они стояли. Директор сказал:

— Элина, преподаватель химии считает, что приходить с такой прической на ее урок просто опасно. Там лаборатория.

— Хорошо, не буду так приходить к ней.

Элина не удивилась, что «евдошка», как любовно называли истеричную Евдокию Ивановну ученики, не сказала об этом ей, а побежала к директору.

— Да, — кивнул Игорь Валентинович. И впервые подошел к ней очень близко. И посмотрел так измученно.

Это было все, что произошло. Если не считать приоткрывшуюся дверь, в которой мелькнул острый нос Нины. И когда Эля вышла, то увидела, как Нина что-то быстро говорит Саше, который всегда ждал Элю. И это тоже в тот день было все, что произошло. В июне Эля пришла на Сашин выпускной уже в качестве всеми признанной невесты. Ей до восемнадцати оставался год. Саша летом должен был поступать в МАДИ.

Саша поступил. Виделись они ежедневно. Просто… Просто все пошло не так. Родителям Эли и ее бабушке уже давно было ясно, что это катастрофа на ее пути, западня, из которой надо выбираться. Это было совершенно очевидно и самой Эле. Ее жених постоянно боролся с собой, чтобы, образно говоря, не водить ее на поводке и в ошейнике. Она не могла спокойно ни смотреть по сторонам, ни говорить с кем-то. Да и с ним… Он ее постоянно в чем-то уличал. Ее жених оказался тяжелым психопатом, и школьный вальс уже не скрывал этот факт под своим сверкающим и заманчивым покрывалом первой любви. Эля понимала, что нужно бежать, а ноги были еще к побегу не готовы. И сердце не настолько закалилось. Она его жалела. Она скучала. Она привязалась и привыкла к его теплым рукам, твердым губам, к его красоте. А он начинал смотреть враждебно уже и на ее родителей. Бабушка так переживала, что, может, из-за этого обострилась ее астма. Она умерла. Никто не говорил, что из-за этого, конечно. Все так думали. Эля убрала со стола фотографию Сашиного выпускного вечера. Они там в центре, как на свадьбе, но только на снимке видно, какой у него тяжелый взгляд исподлобья.

Год стремительно помчался, как автомобиль, у которого отказали тормоза. А Саша каждый день напоминал о том, что, как только Эле исполнится восемнадцать, они понесут заявление в ЗАГС. Его абсолютно безмолвные родители никогда ни в чем ему не перечили. И это должно было Элю насторожить.

Ее выпускной вечер был очень красивым, печальным, каким-то душераздирающе теплым. Она была еще красивее, чем на Сашином вечере. Платье было строже и элегантнее. Она выбрала цвет чайной розы. Импульсивно, интуитивно выбрала. Потом подумала, что желтый цвет — цвет разлуки. Она была готова… Почти. Саша подобрал костюм и рубашку в тон ее платью. Он умел и любил красиво одеваться. Их пара была хороша до рези в глазах. Кто бы подумал, что Эле больше всего хочется сделать шаг назад? А еще лучше — шагов десять. К счастливой и уверенной в себе — звезде детского сада номер сто.

Мама с папой унесли домой Элину золотую медаль. А в огромном зале выпускники уже заказывали организаторам музыку. Танцы начинались и должны были закончиться школьным вальсом. Потом все собирались в Серебряный Бор: плавать на лодках, гулять и встречать рассвет.

Игорь Валентинович стоял тут же, в зале. Смотрел на всех, улыбался. Потом к нему подошел охранник, что-то пошептал. Он на минуту задумался, вдруг рассмеялся и подошел к Эле.

— Можно на минутку, Элина?

Они вышли в коридор, и он сказал:

— У ворот стоит Вася Некрасов с букетом. Просит, чтобы ты вышла, взяла.

Эля тоже рассмеялась. Вася Некрасов — детдомовец и главный хулиган района, — приходил к ней таким образом не один год. Просто шел сзади. Иногда они перебрасывались парой фраз. При Саше переходил на другую сторону улицы и шел параллельно. И тут — такой шикарный жест. «Некрасов» — это была его кличка. Почему-то так. Возможно, за поэтические чувства.

Эля с Игорем Валентиновичем подошли к воротам, охранник открыл. Вася торжественно вручил ей огромный букет, насмешливо посмотрел на охранника и директора.

— Вы для меня ОМОН не вызвали?

— А надо, Вася? Из уважения? — спросил Игорь Валентинович.

— А то!

— Но я тебя на самом деле уважаю. Рыцарь ты у нас.

Утром люди обнаружат, что цветы были срезаны со всех газонов. Эля оставила букет в школе. А от ворот они шли медленно. Игорь Валентинович сказал:

— Ты приходи в школу. Не забывай.

— Конечно, — Эля вдруг вспомнила. — Но у меня же в августе день рождения. Мы всегда приглашаем весь класс. Придете?

— Конечно.

— Приходите с женой, мы будем ждать. Я обязательно позвоню, если вы будете в Москве.

— Буду, раз позвонишь.

Так они простились. Он больше не был ее директором, она больше не была его ученицей. Он подарил ей настоящую мужскую влюбленность и открыл для нее дело жизни. Казалось бы, так повезло, но почему же так грустно.

В Серебряном Бору Саша быстро увел ее от всех остальных. Они поплыли на лодке только тогда, когда другие уже скрылись. Саша втащил лодку на пляж. Они пошли в глубь леса. Целовались. Мучительно. Он не мог себя сдерживать. И это преодоление рождало в нем звериную ярость. Эле иногда казалось, что он начинает в этот момент ненавидеть и себя, и ее. Она даже подумала, может, пусть… Может, ему так будет легче. Перед тем как расстаться. Она уже думала о нем исключительно как о нездоровом и, в общем, близком человеке. Но он смотрел на нее подозрительно. Она поняла. Он ее начинает ненавидеть за порочность. А себя за то, что он хочет ее, такую порочную. Она предложила просто посидеть в лодке. Сняла туфли, опустила ноги в воду. Саша бросился их целовать, потом поднял к ней лицо, оно было залито слезами. Только в первый раз эти его мгновенно проливающиеся слезы показались ей проявлением редкой души. Со временем стало ясно, что это очень близко к жестокому диагнозу.

Утром он привел ее домой. Мрачно, исподлобья посмотрел на маму с папой и ушел, сказав, что вернется вечером.

Он не сумел дождаться ее совершеннолетия. Возможно, почувствовал, что Эля отдаляется. Хотел закрепить свои позиции. Это случилось в квартире его родителей, когда тех не было дома. Это было ужасно. Она не сопротивлялась, а он все равно насиловал. Эля в панике думала, что ни один зверь не бывает так груб со своей самкой. Так груб и почти безумен. О ней он не подумал…

И после этого они продолжали встречаться. После этого порядочной и нежной девушке практически невозможно совершить резкий поступок. Мама все поняла. У них дома воздух застыл. Это был почти страх. Или без почти. Они существовали в оккупации. Но родители готовились к Элиному дню рождения, она занималась для поступления в МИФИ.

День рождения наступил. Мамин дизайнер сшил Эле необычное платье, что-то в стиле барышня-крестьянка. По бежевому фону прекрасного сатина — голубые розы разной величины в произвольном порядке. Платье плотно облегало ее фигурку, длина до щиколотки, воланы из тонкого бежевого шитья спускались от плечевых швов и встречались под грудью. Это выглядело как перевернутое сердце… Мама смотрела в окно, как по двору к их дому шли красивые ребята и девочки с цветами, и плакала. Наверное, они больше так не соберутся. У всех свои планы. Влетела Нина в красном в горошек, чмокнула Элю, оглядываясь по сторонам, кто тут есть. Пришел Саша, обнял Элю по-хозяйски, на всех посмотрел исподлобья.

Было весело. Сначала посидели за столом, на котором мама сразу поставила все блюда, даже выпечку. Она так всегда делала. Пусть в праздник дети выбирают угощения в любом порядке. Папа принес из холодильника шампанское. Мальчики радостно начали открывать. Все с удовольствием возвращались в детство, вспоминали излюбленные шуточки, смешные истории, хохотали от любой ерунды.

Позже всех позвонил в дверь Игорь Валентинович. Он был с женой, милой, улыбчивой женщиной. Игорь Валентинович держал белые розы, жена коробку с подарком. Элина мама впустила их в прихожую и крикнула дочери и мужу:

— Эля, Леня, смотрите, кто пришел! Встречайте.

Эля выбежала… И возникла такая невероятная ситуация. Игорь Валентинович от потрясения уронил на пол цветы и бросился к ней. Он прижал ее к себе и поцеловал в губы на глазах жены и Элиных родителей. Он, как всегда, был просто откровенен. И ему нечего было скрывать. Он целовал не желанную женщину. Он прощался с последней любовью. Благодарил ее, как родную девочку. Она стала взрослой и совершеннолетней, она перестала быть ученицей, ребенком. Они прощались. Все так и поняли. И вдруг… Саша влетел к ним смерчем. Он кричал срывающимся голосом страшные вещи. Настолько страшные, что Эля после ужасного оскорбления чуть не потеряла сознание. Она вцепилась в руку Игоря Валентиновича и почувствовала, как эта рука собралась в кулак. В это время Саша орал в лицо ее папе:

— Ты, жирный кабан, ты свою дочку под всех подкладываешь?

И тут Эля успокоилась. Она жестом остановила папу, мягко отстранила от Саши Игоря Валентиновича. Она даже улыбнулась Саше, а когда он посмотрел на нее недоуменно красными, воспаленными глазами, сказала тихо:

— Вон. Вон из моей жизни. Никогда не хочу тебя видеть. Запомни как следует: ни-ко-гда. Мама, открой, пожалуйста, этому человеку дверь.

Мама открыла дверь дрожащими руками. У Саши запрыгал подбородок, потекли несчастные сумасшедшие слезы. Элина отвела взгляд. «Умри, — сказала она своему перевернутому сердцу. — Лучше умри, но не вздумай его жалеть». За этой мизансценой с открытым от любопытства ртом наблюдала Нина.

А потом снаряды падали рядом. Сколько бы ни проходило лет, на тех событиях задерживаться нельзя, только назвать и бежать… Саша, выскочив из ее дома, купил бутылку водки, выпил ее, доехал на такси до набережной и прыгнул вниз. Упал на опоры. Переломы, повредил позвонки, разбил голову. Долго лежал в больнице. Эля истязала свою душу, убивала сердце, чтобы умерла эта невыносимая жалость, которая никак не хотела ее оставлять. Она знала: он там ждет только одного, чтобы она пришла. Но этого делать нельзя. Иначе все под откос. Папа начал болеть. Игорь Валентинович постарел и поседел. Он винил во всем себя. Через два месяца Эля сделала аборт. Сашины родители продали квартиру, переехали в Подмосковье, привезли после больницы сына туда. И все годы Эля ждет очередного страшного известия. Переломы и травмы прошли, но этот мученик горит в своем аду. Институт он окончил, но работать не смог. У него инвалидность. И об этом думать нельзя. Но памяти не запретишь видеть сны. Яркие и травматичные сны, как этот, под валерьянкой. Эля открывала глаза и вновь крепко их зажмуривала.

Потом пошла не жизнь, а физика и критерии, по которым надо держать дистанцию, чтобы не попасть в рабство. За ней ухаживали, она иногда с кем-то встречалась. Но все время была настороже. Она боялась не того, что в ком-то к ней вернется Саша. Эти симптомы она узнает издалека. Она боялась себя. Того, что так ослабеет, что вновь ноги не будут готовы к побегу. И в этом смысле встреча с Сергеем стала очень большой опасностью.

Звонок.

— Привет, Эля.

— Слушаю, Слава.

— Конкретной информации нет. Но есть такая, она еще не расшифрована. Массовое ДТП на Минском шоссе. Твой Карев не мог поехать за город?

— На Минское — мог. Именно туда. У него там друзья в Довиле. Что за ДТП?

— Провал грунта на обратке. Какие-то машины влетели, какие-то уже вытащены, кто-то налетел на стоящие машины. Тогда жди.

— Но Сергей перестал отвечать на звонки вчера!

— Так вчера это и началось. МЧС и дорожная служба еще не справились. Эля, это просто информация, с которой можно работать.

— Как это может быть, чтобы до сих пор не исправили?

— Как это бывает в последнее время. Прорыв труб с горячей водой, обвал на семь метров в глубину, проем — метра три диаметром. В провал влетели три машины. Люди вроде живы. Все, что узнал. Это то, что уже есть в новостях.

— Да. Какой километр?

— На девятом. Ты же не поедешь?!

— Нет, конечно, я только посмотрю по Интернету.

Через двадцать минут она уже ехала в сторону Минского шоссе. Через три часа возвращалась в Москву. Там был кошмар и ужас. Эвакуаторы растаскивали машины, людей развозили «скорые». Получить какую-то информацию удавалось с неимоверным трудом. Только новых машин, на которых приехали люди с той же целью, что и она, был не один десяток. Но, в общем, результат такой. Машины Сергея не было и нет. Элина въехала в свой двор. Опять набрала по очереди все телефоны. Все то же. Она поднялась в квартиру, долго выдыхала впечатления в кресле в прихожей. Потом смывала их же под горячим душем. В кухне потрогала ладонью лоб и щеки, послушала пульс. Ну, вот. Нашлось средство от температуры. И ее больше нет. Эля приготовила большую чашку крепкого кофе, достала из холодильника свой НЗ. Им оказалась вскрытая упаковка нарезки мылопластилина под гордым названием «сыр». Понюхала, лизнула, бросила в ведро. Посмотрела в окно. А день закончился. А ночь вынести невозможно. Эля влезла в другие джинсы, толстовку и спустилась к машине. Она ехала на Тверскую. Вышла у дома Сергея. Посмотрела на темные окна его квартиры. Позвонила консьержке.

— Это Элина. Я здесь. Откройте, пожалуйста. Войду — посмотрю, может, что-то прояснится. Вдруг записка мне.

— Да, Элина. Хорошее решение. Я сейчас открою вам домофон, мне провели общий в квартиру. Я у себя дома, у меня в это время обязательное горячее блюдо. Буду на месте через полчаса.

— Неважно. Я посмотрю и уеду. Если что-то выяснится, позвоню.

Она вошла в подъезд, поднялась по широкой лестнице на третий этаж. Здесь жили люди-невидимки. Она за два года ни разу не видела соседей Сергея. Открыла своим ключом входную дверь его квартиры. Его темной квартиры, которая вдруг крепко обняла ее его руками. Только после этого он включил в прихожей свет.

— Как ты мог? Ты все время был дома?

— Представь себе. Поставил машину в гараж и пришел сюда пешком, когда консьержка ушла есть свое очередное горячее блюдо.

— Но как ты мог? Тебе звонили жена и сын. Я ездила на Минское шоссе искать твое тело в жутком ДТП.

— Бывшая жена и Никита пережили? Ты рада, что нашла мое тело не там?

— Как ты мог?

— Девочка, ты становишься однообразной. Пойдем, я тебя покормлю. Я тебе все объясню. Ты же похудела и, похоже, еле стоишь на ногах.

Когда Эля выпила вина, проглотила кусочек чего-то вкусного, не отвлекаясь на мысль о том, что это, Сергей произнес, стоя перед ней, как на лекции:

— А теперь скажу о том, чего я больше не мог. Я не мог больше биться лбом о стену твоей придуманной дистанции. Не мог ждать, позвонишь ты сама или нет. Чтобы после твоего звонка опять биться лбом о ту же стену. Я вообще больше не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты приходила сама. Чтобы ты пришла сама. Совсем.

— Да, ты хороший писатель. Ты написал такой ужасный сценарий порабощения. Только ты и мог придумать образ рабыни с гордыней королевы.

— Но ты взрослая женщина, Эля. Ты давно королева. В данном случае королева моей судьбы. Это больше, чем звезда детского сада номер сто. Поверь мне. Давай убегать не друг от друга, а вместе — от твоего детского страха порабощения. Какое порабощение? Я люблю тебя. Да и ты любишь меня, если поехала на жуткое ДТП. Иди ко мне быстрее.

— Иду, — шепнула Эля, обняв его за шею. — Ничего случайного не бывает. Судьба — такая же маньячка, как ты. Она любыми путями возвращает человека к тому, от чего он бежит. Я, кажется, тоже устала от дистанции.

Крик рядом

Притча наяву

Ирина Комолова была мастером параллельных дел. Именно потому, что она не была мастером ни одного домашнего дела. Она ненавидела мыть пол, посуду, стирать, готовить, и все это было ерундой по сравнению с ее ненавистью к мытью окон. Для того чтобы не погибнуть от особо ненавистного занятия, она и придумала этот способ — затеять сразу все. В таком виртуозном процессе рождались и азарт, и вдохновение. И удивление: ах, я это смогла!

В пятницу после работы Ирина вернулась домой раньше, чем обычно, и одна. Муж повез сына на дачу. У него четыре свободных дня на майские праздники. И Ирина решила бросить себя на амбразуру быта. Чтобы к их возвращению все было как у людей. Тем более так совпало, что ее четырехдневный перерыв между дежурствами попал на праздники. Она работала хирургической медсестрой.

Какое-то время у нее в разных местах все было в виде «ужас-ужас, это невозможно, это непреодолимо». Потом что-то само по себе оказывалось помытым, постиранным, что-то уже кипело, жарилось, пеклось. Ирина попыталась схитрить сама с собой и сделать вид, будто она забыла про окна. Все же у нее четыре дня впереди. Но имела глупость взглянуть на окно в кухне — настроение жутко испортилось. Этот кошмар оставлять до утра? Но если делать, то сейчас. Скоро стемнеет.

Она отважно решила начать с огромного окна у балкона в гостиной. Притащила туда все, что нужно, в том числе стремянку и перчатки. Но через пять минут перчатки сняла: в них руки стали гипсовыми. Потом отказалась от стремянки. Дурацкое сооружение. Ирина сбросила тапки и босиком встала на подоконник. Первый засверкавший кусочек стекла придал ей оптимизма. Она даже залюбовалась, как работой мастера. И тут услышала странный крик — тонкий, жалобный, не поймешь: ребенок или кошка. Крик раздался рядом, оборвался, кажется, внизу, под окнами. Ирина спрыгнула с подоконника, бросилась на балкон, посмотрела вниз. Там густые кусты. Уже зеленые. Что-то как будто белеет… Но плохо видно. У Ирины пятый этаж. Она бросилась в прихожую, натянула кеды и выскочила из квартиры, сунув в карман фонарик. К кусту под своим балконом шла осторожно, медленно. Чего тут только не белело! Пакеты, тряпки, пеленка. Люди у них живут непринужденные. Вокруг куста — ни звуков, ни шевеления. В траве, естественно, не видно следов. И такая неприятная находка. Маленький детский башмачок зацепился за ветку. В мозгу пролетели сообщения хроники о выброшенных или выпавших из окна детях. Но… Но потратила она на свой путь не так уж мало времени. Лифт был все время занят, и Ирина пошла по лестнице пешком. Дом у них длинный, долго до угла, потом столько же с другой стороны. Восемнадцать этажей. Никто никого не знает. Никто не кричит, не беспокоится, не выглядывает в окно. Ирина еще раз проверила все, что возможно, сунула башмачок в карман и вернулась домой. Позвонила соседке из квартиры рядом, это была их старшая по подъезду.

— Здравствуй, Валентина. Ты ничего не слышала?

— А что?

— Мне показалось, кричал кто-то. Вроде ребенок.

— Где?

— Рядом, за окном.

— Не слышала. Ну, ты же знаешь, я тугоухая.

— У нас есть люди с маленькими детьми?

— А я сейчас и не знаю. У нас квартиры посдавали, квартиранты меняются, у каких-то бывают дети. Это конечно.

— Не знаешь, в каких квартирах?

— Откуда я могу знать?

— Валя, почему ты все время удивляешься? Оттуда, что ты старшая по подъезду. Не ходить же мне по квартирам. Мне и не положено никого знать.

— А зачем тебе знать?

— Уже не за чем. Спасибо.

Так. Ходить по квартирам с вопросом: «У вас никто не выпал?» — нелепо. Да и не откроет ей никто. Соседи ее не знают, как она не знает их. Объявление? Какое? С тем же вопросом? Тут уже надо добавлять: «Вы никого не выбросили?» Тоже — отбой. Да, наверное, в кусты упала кошка. Может быть, из квартиры, в которой никого нет. Ирина услышала рядом с собой, но это не значит, что выпала рядом. Может, с любого этажа. И убежала в стрессе. Так с ними бывает. А башмачок тоже выбросили, как и весь мусор под окнами. Вот, кстати, и пеленка… Да, пеленка. Значит, есть в подъезде маленькие дети. Именно маленькие. Потому что школьников, кроме их Стасика, в подъезде нет. А деток, которых водят в сад рядом с домом, Ирина тоже не видела. Коляски… Могла не заметить. Они недавно сюда переехали.

Домывать окна было уже поздно. Собственно, не особенно и получилось начать. Ира завершила остальные параллельные дела. Но вместо того, чтобы пойти в ванную, доехала на лифте до восемнадцатого этажа, а оттуда пошла вниз пешком, останавливаясь и прислушиваясь на каждой площадке. Тишина. Совсем недавно долго был занят лифт, люди синхронно вернулись с работы. И так же синхронно заглохли. Ни колясок и ничего такого. Правда, это на тех этажах, где нет тамбуров и решеток. Интересно, они все разные. Люди на каждом этаже создавали свою крепость, не глядя, как это сделано у соседей. Помогает ли им решетка? Бывают ли грабители там, где решеток нет? Когда Ире собственный дом стал казаться замком Кафки, она вернулась домой. Она пыталась. Если никого не встретила, ничего странного не услышала, значит, хорошо, что не стала ни к кому ломиться, пугать людей. Завтра праздник. Может, кого-то увидит, до завтра, может, что-то придумает, а еще лучше — забудет. Показалось. Тоже бывает.

Утром Ира пошла в магазин, возвращалась очень медленно, задумчиво глядя на лица встречных людей. Они поменялись на этот район из-за аллергии на плохую экологию у сына. Новый район действительно оказался гораздо более чистым, зеленым, чем тот, из которого уехали. Когда приехала машина за вещами, грузчики начали выносить мебель, ящики с книгами, муж Олег с сыном Стасиком оставались в квартире, а Ира стояла у подъезда. Смотрела на унылые, высохшие газоны с чахлой растительностью, на летние пыльные листья деревьев, которые были похожи на обезвоженных мучеников в пустыне, и думала: как хорошо, что они отсюда уезжают. И вдруг к ней подошла соседка со второго этажа — полная добродушная женщина. Обняла, даже всхлипнула.

— Удачи вам, Ирочка. А я жалею. Всегда смотрю в окно, когда ты выходишь, идешь к машине. Ты достаешь зеркальце и смотришься. Как в сказке.

Ира погладила женщину по плечу, растроганная, немного удивленная. Хотела что-то теплое сказать, но она не знала, как зовут эту соседку, с которой прожила в одном подъезде около шести лет. Тяжелая работа, тяжелый быт, проблемы с ребенком… Не до соседей. Она их и не видела там, как и здесь. У них тоже своя, закрытая жизнь. Больше никто не вышел с ними попрощаться и сказать: «А я жалею».

«У той женщины был диабет, — подумала Ира. — И плохое сердце. Синие ногти и губы».

Ирина поставила сумки на скамейку у своего подъезда. Из подъезда вышла пара, он с двумя большими сумками и рюкзаком, она — с завязанными в черный большой мешок саженцами. Пара стала озабоченно погружать все в машину. На дачу. Да, Москва опустеет как минимум недели на две. Многие останутся на лето.

— Привет, — раздалось рядом.

— Здравствуйте, — ответила Ира молодой женщине с хвостиком, затянутым резинкой ровно на макушке, — прическа как у Чиполлино. — Меня зовут Ирина, я живу на пятом этаже.

— Да ты что! — насмешливо произнесла женщина. — А меня зовут Людмила, живу под тобой, на четвертом. И уже год знаю, что ты Ирина.

— Ой, как приятно. Извини, Люда, просто некогда бывает глаза на людей поднять.

— Ну, и на фиг их поднимать? Слушай, я смотрю, ты часто забегаешь в наш «Перекресток», что-то похватаешь и летишь. Ты спрашивай у меня: брать — не брать. Я там на разделке и готовке. Подойди к витрине и скажи: «Позовите Людку».

— Спасибо. Обязательно буду спрашивать.

— Могу что-то и принести, если понадобится, запиши телефон и звони.

— Давай, спасибо, а ты мой сохрани.

— Ясен пень. А вообще вон там, через дорогу, есть маленький магазинчик в подвале. Ты его, наверное, и не видела. Он дешевле. Хорошие вещи есть.

— Он не продовольственный?

— Продовольственный. Но есть там всякие мелочи. Порошок, мыло, то, се. Я там мыло хозяйственное беру. Такое страшное, коричневое, без обертки, понимаешь?

— Да. А зачем берешь?

— Все им мою, даже посуду, и стираю, конечно. И сама только этим мылом моюсь, голову тоже.

— Как?

— Отлично! Я от туалетного покрываюсь пятнами.

— Аллергия?

— Не знаю. Но чешусь.

— Может, голову попробовать кефиром, яйцом, чем-то таким, натуральным?

— Насмешила. Натуральное! Молоко теперь дают козлы, яйца несут они же. Я от этого облезу. Ладно, побежала я. Мать ждет. Ты, когда пойдешь в этот подвал, посмотри, там есть даже одеколон «Шипр».

Людмила подняла свои сумки, навьючена она была до зубов, и пошла к подъезду, погрузив Ирину в глубокую задумчивость по поводу одеколона «Шипр».

— Люда, — позвала она, когда соседка уже открывала дверь, — ты не слышала вчера вечером какой-то крик?

— Я так наслушаюсь всякого бреда в магазине, что дома сразу уши наушниками затыкаю. И ты так делай. Кайф.

Дверь за ней закрылась. Ира достала айфон, сохранила номер: «Людмила, четвертый этаж».

— Здравствуйте, Ирочка, — раздался рядом мелодичный женский голос. Он принадлежал симпатичной женщине с пышными русыми волосами, примерно такого же возраста, как Люда.

— Здравствуйте. А…

— Я Женя. С первого этажа. Вижу вас часто по утрам. Вы рано выходите. А я в это время окна мою.

— Что делаете?

— Мою окна! Я это очень люблю. Не пойду на работу, пока они не засверкают. Потом возвращаться домой приятно.

— И как часто моете?

— Через день, летом — каждый день.

— И никто еще не представил к государственной награде?

— Жду, — рассмеялась Женя.

— Женя, а вы не знаете, в нашем подъезде есть маленькие дети? Мне крик какой-то почудился вчера.

— В апреле — мае многие переезжают на дачу. По-моему, молодые с малышом со второго уже переехали. Одну квартиру на шестом, сто шестьдесят первую, сдали таджикам. Видела, как выносили ребенка. Но вообще я тоже смотрю только от силы час с подоконника. Вечером уже ни до кого.

— Может, кошки есть?

— Вот этого точно не знаю. Собаки две есть, а про кошек не знаю. Кстати, я вчера слышала, как птица за окном пищала, точно как ребенок. Я даже не знаю, что это за птица. В другом окне другая птица колотит мне подоконник. И это не дятел. Ну, пока.

Да, птицы ведь еще есть. И у них тоже свои голоса и привычки. Но то была не птица. Что-то ведь мелькнуло после крика, пролетело вниз… Так мог упасть, к примеру, попугай. Упасть и взлететь от стресса. Точно мелькнуло?

Дома Ира разложила в холодильнике покупки. Она купила овощи для салатов. Дальше по плану было то самое окно. Почему-то не захотелось затевать параллельные дела. Есть, оказывается, люди на свете, для которых самое приятное — мыть окна. Солнце било в глаза, Ира посмотрела вниз, на злополучный куст. В это время раздался крик. Крик птицы, действительно похожий на крик ребенка, но это крик птицы. Ира сказала себе, что просто надо прогуляться. После праздников наверняка пойдут дожди. Облака вернутся, как птицы из теплых краев. Она сполоснулась, надела джинсы и светлую кофточку, выходя, сунула в карман башмачок. Но пошла не вниз, — она решила ходить пешком, — а вверх, на шестой этаж. Позвонила в сто шестьдесят первую. Долго не открывали, потом на пороге появился невысокий молодой мужчина с тревожным выражением лица.

— Что надо?

За ним уже стояла женщина с ребенком на руках.

— Ох, извините. Я ваша соседка с пятого этажа. Задумалась, прошла свой этаж. Меня зовут Ирина.

— Хорошо, — сказал мужчина. И закрыл дверь, едва она отошла.

Ира походила по аллее сквера, прошлась до магазина в подвале, спускаться в него не было никакого желания. Опять обошла дом, посмотрела на тот же куст. Ничего нового, конечно. Разве что еще один пакет белеет. Походила еще просто так, без цели. Думала о накопившейся усталости, загнанном в подсознание стрессе… На работе нужно быть в форме. Дома тоже нужно быть самой сильной. Мужчина и ребенок — это два ребенка. Кажется, у нее что-то вроде нервного срыва. Свободные дни и одиночество, которого в обычной жизни так не хватает. А схватила кусочек — и не справилась. Мечтала ведь не только заткнуть собой амбразуру быта. Мечтала еще отоспаться всласть. Вот этим она сейчас и займется.

Ирина вошла в подъезд. Стала медленно подниматься по лестнице. Как же тихо. Неужели все уехали? Ни голосов, ни музыки, ни звуков включенного телевизора. На третьем этаже мелькнуло что-то черное. И на подоконнике появилась надменная ворона, которая внимательно уставилась на Иру. Ира ей улыбнулась. И вдруг услышала на площадке, за решеткой одной из квартир, странный шум. Подошла. Там, в темноте, — электричество то ли не работает, то ли свет не включили, — металась крупная фигура. Молча. Ира приблизилась к этой клетке. Увидела не седую, а серебряную шевелюру, тяжелую палку с инкрустацией металла. Человек пытался открыть эту решетку, у него не получалось.

— Вам помочь? — спросила Ира. — Вы не можете открыть? Наверное, у вас света здесь нет. У меня в айфоне фонарь.

— Да, спасибо, — произнес красивый голос, который показался ей знакомым. — Здесь такое темное место всегда. И света, возможно, нет. Он все равно мне не поможет. Я ничего не вижу. Кто это?

— Я Ирина, ваша соседка с пятого этажа.

— Очень приятно. Константин Николаевич.

Ирина включила фонарик, он осветил красное, мокрое от пота лицо и ярко-голубой глаз. Один.

— Я смогу открыть решетку со своей стороны?

— Видимо, да. Это не сложно. Понимаете, я что-то разбил на кухне, поскользнулся, упал, потерял очки. В них я немного вижу. А тут кромешная слепота.

— Давайте попробуем вместе. Мы сейчас во всем разберемся.

У них не сразу, но получилось. Добрались до квартиры. Ирина включила в прихожей свет. Квартира большая. Мрачноватая, с тяжелой мебелью, стеллажами для книг во всех комнатах от пола до потолка. Ирина взяла в руки толстую монографию, прочитала фамилию автора:

— Господи, Константин Николаевич, мне сразу показалось, что это вы. Но в подъезде действительно темнотища — не узнала сразу.

— Мы знакомы?

— Вы у нас лекции читали по психиатрии. Я окончила Первый мед. Хирургию. Пошла сначала поработать хирургической сестрой, а потом так и осталась. Некем заменить.

— Очень приятно, Ирина. Вы помните мои лекции?

— Как их можно забыть! Давайте я пройду сама на кухню, приберу, подниму очки, а вы тут посидите, в кресле.

— Я должен сначала объяснить, Ирина. Дело в том, что вчера похоронили мою жену. Я хочу, чтобы вы поняли, почему здесь такой беспорядок. Родственники Тамары привезли меня, а я ночью совсем перестал видеть. Поэтому потерял очки. Да, все в таком порядке.

— Мне очень жаль. И я очень рада вас видеть. Сейчас разберемся.

Ирина убрала осколки вазы с пола на кухне, подняла мокнущие в луже темно-красные гвоздики. Четное количество. Нашла очки, долго их протирала. Вымыла и насухо вытерла пол. Посмотрела на какую-то странную еду в холодильнике, сбегала к себе, принесла кое-что из того, что наготовила. Помогла профессору Тонкову дойти до кухонного стола, сесть на диванчик. Он надел очки… Да, теперь это, конечно, он, лучший психиатр не одного поколения, создатель отличного препарата, который впоследствии был скандально продан вместе с патентом. Из-за этого у профессора случился инсульт, закрылся один глаз. А препарат поменял немного название, и теперь его можно купить в разных странах. У нас — нет. А эта красивая женщина на портрете — Тамара Ивановна, его жена, и она вчера была похоронена. Вот на стене портрет ее же молодой, с ребенком на руках. Она мало изменилась…Такое удачное лицо. Вот они вместе, оба молодые. И он очень похож на Блока. Его так и называли студенты.

Профессор держал в тонких пальцах стакан в высоком серебряном подстаканнике, пил чай, пытался что-то есть, явно не мог ничего проглотить, но при этом не забывал хвалить Иру за то, что так вкусно.

— Вы были правы, Ирочка. Я немного успокоился, начинаю видеть. Вы, наверное, хотите спросить, как я буду жить один? Я не буду жить один. За мною приедет, конечно, сын Вася из Франции. Но, по сути, я и там все же буду один. Раз без Тамары. И вот это мне трудно принять: как она останется здесь, одна, когда я уеду.

Сердце Иры уже было в клочья. Сын профессора Тонкова преподавал у них на факультете. И был известен как очень плохой человек, хам и вымогатель.

— Вы спросите, почему Васи не было на похоронах? Он не успел оформить документы. У него же там бизнес, дела.

У Василия Тонкова во Франции сеть автомобилей для перевозки грузов. Его выгнали из института после очередной отвратительной истории. Говорят, он забрал все деньги родителей и все равно стал банкротом.

— Тамара — это очень серьезная любовь. Это очень большая потеря, — произнес Константин Николаевич.

Потом он сам дошел до ванной, долго умывался. Потом Ира стояла за его спиной и слышала, как он плачет. Он для того и включил воду, чтобы она это не слышала. Его тихого непрерывного крика.

Они обменялись телефонами. Ира поднялась к себе. Вот и второй сосед появился за один день в контактах ее айфона. Она написала: «профессор».

Как-то без толку покрутилась. «Лихо», как говорит деревенская бабушка мужа. В дверь позвонили. Ирина открыла, она никогда не смотрит в глазок и не спрашивает: «Кто там?» На площадке стояла высокая статная женщина, с гладкими волосами, собранными сзади в пучок. У нее была красивая улыбка и внимательные, какие-то слишком внимательные глаза.

— Здравствуйте, Ирина. Меня зовут Елена Петровна Панова. Я — ваша соседка с четвертого этажа. Вижу вас иногда в окно. Вы очень красивая семья. Сегодня вы с Людмилой разговаривали довольно долго. Я подумала, что вы, наверное, отдыхаете.

— Да. Отдыхаю, точнее, бегаю по хозяйству. Муж и сын на даче.

— Вы не собираетесь больше выходить?

— Что-то нужно?

— Да, очень. Хотела вас попросить купить мне лекарство, вот я написала, а то я не могу оставить квартиру.

— Я схожу.

— Я так благодарна, — улыбнулась Елена Петровна, — как увидела вас, сразу поняла, вы не такая, как все. И еще проблема. Я не получила пенсию. Если есть возможность купить лекарство, я сразу после праздников отдам деньги.

— Да, конечно.

— Я буду вас ждать. Квартира моя — слева на площадке.

Ирина сбегала в аптеку, позвонила Елене Петровне. Та сразу открыла, как будто стояла у двери. Приветливо пригласила. Ирина вошла в практически пустую квартиру с замытым до белизны паркетом. Они прошли в гостиную. На голом деревянном письменном столе стоял компьютер и лежали стопками школьные тетради. У стены — узкая деревянная кровать с белоснежным постельным бельем, — и это все, не считая самодельного стеллажа для книг от пола до потолка. На стене висел большой портрет, написанный маслом: девушка с тонким и скорбным лицом.

Ира поставила лекарство.

— Я, наверное, побегу. Никак окна не помою.

— Да, конечно, спасибо. А может, чаю выпьете?

— Да нет… Елена Петровна, а еда у вас есть?

— Кажется, — небрежно ответила Елена Петровна.

— Я пирожки испекла. Сейчас вам принесу.

Елена Петровна милостиво кивнула и улыбнулась.

Ира спустилась с пирожками на тарелке. Дверь была открыта настежь. Хозяйка ждала на пороге.

— Вы такая добрая, прелестная. Так меня выручили. Я ведь не могу оставить квартиру.

— А что с квартирой?

— С ней все нормально. Просто ценные архивы. Люди вокруг ужасные.

«Сумасшедшая», — спокойно отметила Ирина. Взгляд вдруг упал на две полки новых, красиво изданных книг.

— Это Адам Морз! Я очень люблю этого писателя. Но я не видела таких книг в продаже. Вам тоже нравится его проза?

— Нет, не нравится. Это мой муж. Покойный. Книги издали совсем недавно. Я собирала в его архиве то, что не было издано раньше. Потом издательство решило включить и то, что уже издавалось. Если хотите, я вам подарю книгу. Выбирайте.

Ирина просмотрела, выбрала один роман, который читала давно, захотелось перечитать. Но обложка была не такая новая. Она открыла… На первой странице было написано: «Аленьке», от руки. Ирина поставила книжку на место.

— Эта с автографом.

— Да, это еще Адам при жизни издавал, подписал дочери. Он все книги подписывал дочери. Его дочери. Я — мачеха. Но вы можете взять. У него в каждой вновь изданной книге посвящение: «Аленьке». Издатели сохранили. Это она на портрете. Очень хороший художник писал. Красивая, да?

— Очень. Она в другом месте живет?

— Да. На кладбище рядом с папой она живет… Они умерли с разницей в месяц. Первой она.

— Что-то случилось с ней?

— Да нет… Не знаю. Она была хитрая. А в доме сплетничают, что я ее довела. Меня не любят. Поэтому я стараюсь не оставлять архивы.

— Архивы Морза?

— Не только. Я вам сейчас кое-что покажу.

Елена Петровна полезла под стол. Там, на полу, плотными рядами стояли большие, крепкие папки. Она нашла одну с порядковым номером, нарисованным фломастером. Открыла и протянула Ирине.

— Присядьте, взгляните.

Ирина осторожно подняла желтый листочек, исписанный аккуратным, мелким почерком, потом еще один.

— Боже. Тысяча восемьсот двадцать седьмой год. Тысяча восемьсот тридцатый. «Дорогая моя девочка…» «Здравствуй, сын…» Сибирь! Вы потомок декабриста Панова?

— Да, — рассмеялась Елена Петровна. — Приходите еще, много интересного дам почитать.

Ирина поднималась к себе с книгой и с кашей в голове. И на этот раз на самом деле поднялась автоматически этажом выше. Там, у открытого окна, стояла и курила какая-то очень значительная женщина. Столько изящества и благородства. Старое и прекрасное лицо. Она улыбнулась Ирине.

— Здравствуйте. Впервые встретились. Я вас вижу иногда в окно.

— Или я схожу с ума, или вы Антонина Кварцевич.

— Не сходите.

Кварцевич, ведущий ученый, биолог, фармаколог, была известна не только медикам. Наткнуться на нее в подъезде такого обычного дома…

— Но вы ведь на пятом живете? — спросила она.

— Да, проскочила, задумалась. Я ходила к Елене Петровне, видела письма декабриста Панова.

— Да, она их стережет. Любопытный персонаж, правда?

— Не то слово.

— Я бы тоже пригласила вас к себе, но у меня не убрано. Надо бы позвать работницу, но что-то не хочется ее видеть.

— Не хочется — значит, не надо видеть ее. Уборка подождет. Как ваши дела? Вы по-прежнему руководите своим НИИ?

— Да, руковожу. Дела… Как сказать. Немного захандрила. Слишком тепло. В это время мы с сыном в прошлом году собирались на дачу. Я купила ему качели. Он, взрослый человек, всему радовался, как ребенок. Сын умер месяц назад. Тихо, во сне.

— Боже… Что я могу для вас сделать?

— Абсолютно ничего с этим не поделаешь, дорогая. Вот в чем беда. И я не Елена Петровна. Меня не нужно жалеть.

Ирина записала телефон. «Кварцевич, шестой этаж». Спустилась, дома опять пометалась. Какой-то парад планет. Ощущение чего-то ирреального. Собственно, она совсем выпустила из виду, что их кооператив принадлежит РАН. Но все равно… Круто и лихо. Делать ничего уже не хотелось. По-прежнему не хотелось. Есть вечер и еще два дня. Вдруг позвонил Константин Николаевич.

— Ирина, вы не могли бы на минуту прийти?

— Иду.

Он стоял, опираясь на палку за своей решеткой, как лев, царь зверей. Решетка была открыта.

— Извините, что заставил вас спуститься. У меня просьба. Я хочу, чтобы вы взяли ключи от моей квартиры. Мне так будет спокойнее.

— Да, конечно.

— Я и решетку закрывать не буду.

— Закройте. Я смогу открыть.

Ирина вернулась к себе. Посмотрела вокруг недоуменно. Что происходит? Она приехала в пятницу спокойным, в меру активным и обычным человеком. И вдруг этот парад планет: эти странные и красивые лица, это ощущение скрытых тайн и опасностей. Предчувствие беды. Ирина посмотрела на градусник за окном. Плюс двадцать! В пятницу было три. Она провалилась в тяжелый сон, не раздеваясь. Проснулась с мокрым лбом от звонка.

— Ир, — звонила Валентина, старшая по подъезду, — ты чего так долго не подходишь? Спала, что ли?

— Нет. Я слушаю.

— Ты посмотри, что делает эта сволочь! Подойди к окну на кухне! Видишь?

Ира подошла и увидела что-то совсем невозможное. Несколько крепких мужчин затаскивали в черный джип Константина Николаевича! Она бросилась к двери, бежала по лестнице босиком, но открыть входную дверь ей не дали. Придерживали снаружи. Она била по ней кулаками, кричала. Никто не вышел. Ира смогла открыть дверь только после того, как машина уехала. Она поднялась на третий этаж, увидела сломанную дверь решетки. На ее площадке стояла Валентина.

— Что это? — в ужасе спросила Ирина.

— Сволочь Васька Тонков отца убивает.

— Он приехал?

— Нет, он до конца не появится. Мы его как облупленного знаем. Мой сын с ним учился в меде на одном курсе. Константин Николаевич пристроил моего Петю. Но Тонкову было в лом дружить с моим мальчиком. Он все таскался с дружком-наркоманом. У него сейчас частная психушка на другом конце Москвы. Туда по черным делам с квартирами таскают людей за деньги… Кто платит, того интерес. А Тамарка написала так завещание, что квартира достанется сыну после смерти отца. Но уже второй день риелторы собирают документы на продажу у нашего председателя.

— Как это возможно?

— Все возможно. Просто к моменту продажи человека не должно быть. Председатель не обязан вникать, когда именно они собираются продавать. Может, Васька завтра отца во Францию увезет. Только не увезет, это мы точно знаем.

— Почему ты стоишь? Почему не звонишь в полицию?

— Глупая, что ли? Полиция это и была. Те, которые тащили. В такие дела не лезут, если жить хочешь. Васька в бизнесе прогорел. Хана ему без денег за квартиру. Ладно, я пошла спать.

Ирина звонила кому-то, что-то объясняла, просила подключить знакомых, кричала, плакала. Уже запуталась, кому звонила и о чем просить. Была уже ночь, когда она резко прервала эту маету, чтобы вспомнить, обещал ей кто-то что-то или показалось. И тут позвонили с незнакомого номера. Это был корреспондент одной скандальной газеты. Представился Виктором. Сказал, что проверил информацию. Дозвонился до той больницы. Она глухо закрытая, владелец якобы в заграничной командировке.

— Но как сказали наши разработчики: вчера на счет этого владельца поступила крупная сумма. Короче, Ирина, мы с утра туда командой. Обещали отдать вашего профессора. Вертолет будет снимать внутренности двора больнички. Вы с нами?

— Я… Как лучше?

— Лучше, пожалуй, подождать дома. Мы в таком составе — подраться готовы. Будет необходимость, приедете.

До утра Ирина просидела на своей кровати, сжавшись в комок. Когда Виктор позвонил, протянула к телефону руку. Рука дрожала… Ира в ужасе смотрела на телефон. Она словно знала, что услышит…

— Мне очень жаль, Ирина, — сказал Виктор. — Они сделали ход… Такой ход. Нам объявили, что профессор Тонков ночью умер от пневмонии, и его ночью же кремировали. Виртуозно все. Все подготовили: рентген, экспертизу посмертную, полный пакет документов на кремацию. Притащили какую-то дальнюю родственницу, по просьбе которой они якобы это сделали, так как ей не под силу хоронить. А сын приехать пока не может. Она же написала отказ от вскрытия. Концы в воду… Мне очень-очень жаль. А материал будет в следующем номере. Вы можете дать какие-то снимки?

Виктор подъехал, Ирина передала ему пакет с портретами, которые сняла со стены в квартире Константина Николаевича. Он и жена молодые, Тамара с младенцем, счастливая… Он — Блок.

Второй праздничный день.

Утро третьего мая было ярким, свежим, с нежными, белыми и мягкими облаками. Наверное, это самый страшный фон для жестокого преступления. Ночью Ирина искала электронный адрес генпрокуратуры, собиралась размещать в Интернете петицию. Тут же понимала, насколько это бессмысленно. Она ничего не сможет доказать. И никто теперь не сможет. К тому же сегодня к вечеру будет материал в газете с большим тиражом. Виктор сказал, что собрал хороший компромат на сына Тонкова…

Ира так измучилась к утру, что начала придумывать себе казнь. Окна… Да какая там казнь и какие окна! Ей уже хотелось, чтобы позвонил кто-то из соседей этого чудовищного дома. Глупые желания всегда сбываются. Позвонила Люда.

— Привет, Ир. Слушай, ты ходишь к этой малахольной Пановой. Может, спустишься? Она тут такое устроила.

— Что случилось? Введи в курс, пожалуйста.

— Гонорар за мужа ей заплатили вроде перед праздником. Говорит, мешок долларов. Короче, нет этого мешка у нее. Она тут бьется в конвульсиях, чтобы приехала полиция и обыскивала весь подъезд. Кончится тем, что она им проест плешь и начнут шарить по квартирам. У меня — точно. Она меня все время воровкой называет из-за того, что я в магазине работаю. А у матери и так ночью был микроинсульт, и в больницу ее не забрали.

Ирина тяжело вздохнула, умылась в очередной раз холодной водой и пошла. Открыла дверь своей квартиры и сразу оглохла от пронзительных воплей Елены Петровны, густого гудения Валиного баса. Там же была Люда и еще несколько человек. Елена Петровна бегала с телефоном в руке, слезы театрально текли по ее благородному лицу, Валентина почему-то тоже обливалась слезами. То есть не почему-то: она явно считала произошедшее провокацией Пановой против себя.

— Ты, Лена, уже не знаешь, как меня оклеветать. Придумала какой-то гонорар. Какой гонорар? Ты никуда не ходила, кто к тебе мог забраться?

Пока шла эта содержательная дискуссия, по квартире сосредоточенно ходила Женя с первого. Вышла из кухни и спокойно показала Елене Петровне пластиковый пакет с несколькими пачками купюр, зеленовато подмигивающих зрителям. Этот пакет никогда, конечно, не был мешком. Но доллары налицо.

— Это он, Елена Петровна? Ваш гонорар?

— Да, Женя, — растерянно проговорила Елена Петровна. — Двадцать две с половиной тысячи долларов. А где они были?

— В вашем мусорном ведре. Только они там и были, эти деньги.

— Ох, спасибо тебе, Женечка. Ты одна и есть человек в этом проклятом доме.

— Тьфу! — сплюнула Валентина, поднялась к себе на этаж и шваркнула утяжеленной стальной дверью так, что дом пошатнулся.

Ирина задумчиво поднялась следом. На своей площадке она вдруг опять услышала тот же крик. Тонкий, пронзительный, короткий. «Слуховая галлюцинация», — подумала она. Но крик повторился! Ира позвонила в квартиру Валентины.

— Валя, а кто живет в этой квартире? Ни разу за год не видела, чтобы сюда приходили или выходили отсюда. Наверное, мы не совпадаем. А там кто-то кричит.

— Не знаю, кто там может кричать у этой Марины, но ходить к ней точно не надо. Она ненормальная. Да и не откроет она. Она и трубку не берет. И мне… ну, мои деньги на всякое благоустройство не просто не платит, она еще политику шьет. Якобы я деньги ворую, а дети в больницах голодают. Говорю же: она ненормальная и злющая.

Ирина зашла к себе. «А какое благоустройство?» — мелькнула мысль, хотя она сама как раз исправно платила Валентине за что-то. Она опять осталась одна, и день беспощадно наступал на нее, ярко и резко освещая то, от чего она не сможет избавиться до конца жизни.

Ирина вяло покрутилась по хозяйству. Все валилось из рук. Днем позвонил снизу Виктор. Он привез газету, которая утром будет в продаже.

Ира взяла эти несколько экземпляров. Долго не могла раскрыть. Заставила себя. О боже! Разворот с большими фотографиями, теми, которые она вынесла из квартиры Тонкова. Ее прямая речь о профессоре и о том, что произошло. Большие вставки черным шрифтом под подзаголовком «Расследование газеты». Фото сверху закрытого двора больницы за глухим забором, глухое же здание… Расследование по больнице и ее владельцу. Общий заголовок огромными буквами «СЫН ИЗ ПАРИЖА», внизу мельче: «Я не буду жить один».

Иру физически тошнило, голова уплывала, мысли путались. Позвонил Виктор:

— Посмотрела?

— Так, пока мельком.

— В общем, если будут проблемы, звони сразу.

— Какие проблемы?

— Претензии, угрозы. Черная компашка. Прервем быстро.

— Хорошо.

Находиться в квартире наедине с этой газетой было невозможно. Ирина в сотый раз умылась холодной водой и, как под гипнозом, вышла из дома, собираясь позвонить в дверь ненормальной соседки Марины. Но Марина была на площадке и как раз открывала ключом свою дверь. Ирина ее не видела ни разу, эту высокую, худощавую девушку с короткой стрижкой, с миндалевидными темными глазами.

— Извините, Марина, мы не знакомы, а я уже год здесь живу. Вот вышла познакомиться. Я — Ирина.

— Очень приятно, — пожала плечами Марина. Увидела, что Ира не собирается уходить, продолжила: — Зайдите, если хотите поговорить. Я здесь не могу общаться. Эта… — кивнула она на дверь Валентины. — Только у меня не убрано. Я с работы.

Они вошли в небольшую двухкомнатную квартиру. Никто бы не догадался, что тут живет одинокая девушка. Такой аскетизм. Даже зеркала в прихожей нет.

— Трудная работа? — спросила Ирина.

— Нет, легкая. Просто хороню детей.

Ира вздрогнула. Действительно безумная?

— О чем вы, Марина?

— Вот, — она достала из сумки планшет. — Вот. Федя, Олеся, Танечка, маленькая детка Поля, пять месяцев. Они умерли только за сегодняшнее утро. Потом меня таскали на допросы к идиотам-следователям, потом надо было говорить с родителями, потом писать и считать, сколько рублей и копеек мы потратили, пытаясь продлить их жизни. Их малюсенькие жизни, которые были потрачены на жестокую боль, без нормальных лекарств, без аппаратов, помогающих дышать, без радости… Ох, — Марина опустилась на колени, прижалась лбом к стене. — Ох, какая мука, Ира, у меня все выкипело: слезы, кровь, сгорело сердце…

Ирина смотрела на лица, скорбные и светлые личики умирающих детей, и чувствовала, что у нее слезы еще не выкипели.

— Я поняла, Марина. Это детский хоспис. Я знаю, что это. Работаю хирургической сестрой.

И потом она долго слушала Марину. Даже для них, опытных работников взрослой хирургии, тема детских онкоцентров, хосписов и реанимаций — это была пропасть, в которую страшно заглядывать. Ира и Марина уже сидели на маленькой кухне за пустым столом.

— И еще у нас уволили лучшего хирурга, — задрожал подбородок Марины. — Сократили! Денег нет! А поставить огромного осла посреди улицы, какие-то безумные скульптуры пионеров, рыцарей и куличей — есть деньги!

— Да. Марина, я — хирург. Просто работаю сестрой. Но я нормально оперирую и сама. Ты сможешь узнать у нас. Я буду оперировать бесплатно. Это можно оформить как-то, как помощь от нашей клиники. У меня бывают свободные дни. Несколько часов могу выкроить ежедневно.

Марина все же заплакала. И тут раздался тот самый крик. С крошечного балкона у кухни. Ира встала, посмотрела и сказала:

— Я на минутку. Не закрывай дверь.

Она вернулась с башмачком и пакетом с пирожками.

— И кто это у нас, Марина? Представь нас друг другу.

— Пуся это. Самый породистый на свете и самый несчастный сфинкс Пуся. Вот так сам с собой развлекается.

— Вижу, как развлекается. Только это не Пуся и не сфинкс. Это Золушка, пусть даже Пуся — мальчик.

— Он мальчик, — кивнула Марина.

Ира показала башмачок.

— Забирай пару, Пуся. Я нашла тебя, как принц.

На нее с интересом смотрело морщинистое, голое существо с ушами, как у летучей мыши. Пуся держал в лапках и терзал перед этим точно такой же башмачок. Он сидел в чем-то типа кошачьего прозрачного эркера, встроенного в стекло балкона. Внизу было отверстие, в которое он, видимо, и протиснул тот, первый башмачок. Марина открыла большой ящик на балконе. Там лежали коробки с детской обувью.

— Я ему покупаю. Он такой странный, не любит игрушки. А с ботиночками может долго играться. Меня же все время нет дома…

— Я тоже буду теперь покупать, — сказала Ирина.

Вот и нашлось все. И второй башмачок, и кошка, и дети…

Дома она прилегла на кровать, чтобы с силой сжать веки, стереть из памяти эти лица детей, которые ушли, улетели только сегодня, не узнав ничего, кроме боли. Она ничего не стерла, просто уплыла куда-то… Наверное, провожать. Далеко-далеко. «Где не бьют стариков, не взрывают детей». А рано утром четвертого праздничного дня раздался звонок в дверь. Она бросилась открывать, готовая ко всему. На площадке стояли радостные муж и сын.

— А мы приехали раньше! Сюрприз решили тебе сделать! — выпалил Стасик. — Папа говорит: чего она там одна сидит.

— Сюрприз, — сказала Ира. — Какой чудесный сюрприз!

И потеряла сознание. Когда пришла в себя, уже на кровати, с мокрыми полотенцами на груди и лбу, муж, сидя рядом на краешке постели, ждал ответа по телефону.

— Не нужно «скорую», — сказала Ира. — Все нормально уже. К врачам не вызывают врачей, к сапожникам — сапожников…

— Ира…

— Я просто не успела помыть окна. А дом так кричал!

— О чем ты? Ты в порядке?

— Конечно. Крик рядом — это когда его не слышно, но ты идешь на него. Ты понимаешь, я только в эти два дня, оставшись одна, посмотрела на лица людей, живущих с нами. Я даже забыла, что у нас дом Академии наук. И так больно вспомнить пришлось, — Ирина все рассказала мужу. — Понимаешь, я их знаю, как многие, по лекциям, статьям, фильмам, передачам. А они нас рассмотрели, оказывается, в тот день, когда мы сюда приехали. Они смотрели на нас, а мы не видели их.

— Да, — печально подытожил Олег. — Такая история могла приключиться только с тобой. Крик рядом…

Скажите, девушки, подружке вашей

«Dicitencello vuje…»[1]

У них был нормальный коллектив для того, чтобы заслуженно пользоваться приличной репутацией. Новости, которым можно доверять, нетенденциозная подача, настоящие профессионалы своего дела. Впрочем, люди были разные. Были талантливые, были честные, порядочные, были конформисты и «служба заказов», были средние и среднее средних. Но откровенных позорников и таких, которые исключительно на продажу, не было. Холдинг: телеканал, газета и журнал «Проверка слуха».

Работники холдинга относились друг к другу миролюбиво и доброжелательно. Приходили на помощь в трудную минуту, страховали в беде. Не предавали, не стучали, не подсиживали, не подставляли… Такое по нашим временам важное «не».

Новый фотокорреспондент всем безоговорочно понравился. Это был крупный, очень симпатичный, общительный и веселый человек лет сорока пяти. Имя его все, конечно, знали по другим изданиям. Виктор Маевский. В его снимках были сюжет и настроение. Подписи всегда лаконичные, твердые, четкие. Главный редактор дал ему пару недель, чтобы войти в коллектив и проявить себя в работе. Потом назначил заведующим отделом иллюстрации. И Маевский сразу показал себя человеком демократичным, но строгим в отборе. Браковал фотографии других фотокоров легко.

И только когда к Виктору люди присмотрелись, сложились отношения, он пригласил всех желающих отметить его назначение. Уйти из редакции, конечно, никто не мог, поэтому он просто заказал напитки и закуски — пиццы и гамбургеры — в ближайшем ресторане. Хорошо сидели в студии, когда кончались записи эфиров, болтали ни о чем.

— Витя, — сказал, зловеще скосив к переносице свои и без того маленькие, глубоко сидящие глазки, репортер и профессиональный шутник Дима. — Вот ты нас собрал, впариваешь идею, какой ты классный, как любишь свою работу, родину и жену. Но мы хотели бы знать: «А если бы ты вез патроны?»

— Разверни, Дима, мысль, — ласково посмотрел на вопрошающего Виктор. — Тебя случайно не интересуют тайны моего подсознания?

— Именно они интересуют. Тайны. Мы все тут классные. Все перечисленное любим, по работе сходим с ума. Может, тебя тоже интересуют наши тайны, но кто первым встал, того и тапки. Мы здесь были, а ты пришел. Так что, будь любезен, колись.

И тогда Маевский встал, медленно и задумчиво подошел к пианино, поднял крышку, сделал несколько аккордов и запел: «Скажите, девушки, подружке вашей…» Он оставил пианино и вернулся к ним, продолжая петь а капелла. Но музыкальные аккорды, казалось, продолжают звучать. У него был настолько красивый тенор, он так им владел, что слушатели перестали дышать. Даша сначала приоткрыла, заслушавшись, рот, потом украдкой посмотрела на других: ей показалось, что Маевский смотрит все время на нее? Наверное, показалось. Или это артистический эффект, так бывает в театре в первом ряду, когда актер говорит в зал, но кажется, что он обращается только к тебе. Виктор перестал петь, все пораженно молчали. И только Дима, встрепенувшись, сказал:

— Ну, Витек. Я в шоке. Думаю, ты к нам пришел, потому что тебя выперли с канала «Звезда» за подработку ведущим солистом в «Ла Скала».

— Вот видишь, Дима, как легко разгадываются тайны, когда звучит музыка. Не зря говорят: музыка — это язык бога, — смеялся Виктор.

— Это же что-то невероятное, — произнесла Даша.

Вечером она возвращалась домой и продолжала слышать очаровательную неаполитанскую песню в этом неожиданном исполнении. Жизнь такая плотная. Со всех сторон трудности и преодоления. Источник мужества нуждается в подпитке. Даша находила подпитку в музыке. Именно так: сохраняла очередную мелодию в папке памяти, по настроению включала. «Скажите, девушки, подружке вашей» ей подарили вовремя.

Она открыла дверь маленькой и темной квартиры бабушки и дедушки. Сразу наткнулась на два, так изменившихся за последний месяц, взгляда. Глаза одного цвета, светло-голубого. У бабы Гали огромные и перепуганные. У деда Яши — ждущие. То ли приговора, то ли его отмены. Даша улыбнулась и кивнула.

— Вот и я. Говорила же, что надолго не задержусь. У вас все в порядке?

— Да, конечно, — облегченно произнес дед, — сейчас выдаю тебе твою Джульетту, а сам начинаю разогревать обед.

— Вообще-то у нас была небольшая вечеринка с едой… Но я, конечно, хочу твой обед. Борщ, наверное? Давай. И ждите меня, вместе поедим. Мы недолго, хотя погода прекрасная.

На грудь Даше уже бросилась с объятиями бракованная восточноевропейская овчарка Джуня, и они побежали в душистые сумерки.

Даша жила с дедушкой и бабушкой с пятого класса. Она тогда заболела тяжелой скарлатиной, были осложнения, родители — на работе целый день. Решили, что поживет здесь, тем более это тихий, чистый и безопасный микрорайон, лагуна, без общественного транспорта. Когда Даше разрешили гулять, они по часам и минутам прибавляли время прогулок. Потом занимались по ее программе, нагоняли пропущенное. Бабушка Галя — химик, дедушка Яша — океанолог. С ними было интересно, они всегда рассказывали какие-то истории, имеющие отношение к предмету. Они жили ее жизнью, ее здоровьем, ее огорчениями и надеждами. И так сблизились, что дедушка с бабушкой казались Даше сверстниками. Или лучше и больше, чем сверстниками, — ее главными людьми. Она стала их называть: Галя и Яша. Они смеялись, гордо рассказывали об этом знакомым на прогулке и по телефону. Втроем начали, не сговариваясь, оттягивать возвращение к родителям. А потом как-то так, синхронно и без обсуждений, вопрос решился. Родители часто ездили в командировки, нанимать чужих людей в няни и репетиторы — дорого и бессмысленно, когда в семье есть такие помощники… В общем, Дашу перевели в школу этого района. Отсюда она ездила на журфак МГУ, потом на работу. Здесь встретила Джуньку. Точнее, взяла собаку, когда умер ее хозяин, их сосед. Когда она уезжала отдыхать, то звонила каждый день Гале и Яше. Родителям раз в неделю. Из аэропорта мчалась домой, сюда, отсюда звонила родителям.

Даша с Галей очень похожи внешне. Тоненькие, миниатюрные, голубоглазые, светлые волосы окружают аккуратные, нежные лица. Плотный, всегда добродушный Яша шел рядом с ними гордо, как защита и опора. «Я с тобой», — говорил его взгляд. «Мои девочки», — докладывал он знакомым.

Яша не любил никуда уезжать. А Галя раз в год, в начале сентября, обязательно ездила по путевке на отдых за границу. Привозила кучу тряпок себе и Даше. Она обожала наряжаться. Надевала другой наряд всякий раз, выходя из дома, даже просто за хлебом. И со всеми говорила, и всем интересовалась, всегда чем-то забавным и веселым делилась.

И вдруг… Больше месяца назад Даша заметила, как изменился Галин взгляд…

— Джуня, — закричала Даша и помчалась к своей собаке. — Фу! Стоять! Ну, что же ты за такая дуреха. Нас же сейчас обругают.

Это просто ужас. Джунька опять ухаживала за течной сукой, исполняя перед ней танец любви, обнимая лапой со всех сторон, короче, лапала. Она — бисексуальна. А сюда, на эту огромную поляну, где только и можно собаке побегать на свободе, приводят и течных собак, спускают с поводка. Да, хозяйка Джуниного мимолетного увлечения уже что-то орет. Надо нападать.

— Вообще-то течных собак водят как минимум на поводке и не здесь, — возмущенно произнесла Даша. — Легко мне теперь такую хитрую лошадь ловить и оттаскивать?

— А ты сама не води сюда собаку, раз она у тебя такая гомосяка.

Даша мгновенно пришла в восторг. Человеческая глупость в своем чистом выражении — это все же прекрасно. Ей удалось поймать Джуню, оттащить ее, прицепить поводок. Джуня смотрела на хозяйку трагическими глазами. «Так бесчеловечно может поступить со мной только человек». Но через пару метров она уже весело смотрела по сторонам, может, еще перепадет радости глоток. Они направились к дому, дружно и в такт, после волшебного слова: «Кушать».

Взгляд Гали вдруг утратил блеск и оживление. Временами ее глаза смотрели подозрительно и настороженно. Даша заметила, что обед теперь готовит и подает Яша. Галя сидит за столом и не ест. И, что еще хуже, — молчит. Она по-прежнему переодевалась к каждому выходу. Но однажды утром Даша вошла в спальню бабушки и дедушки, Галя одевалась за ширмой перед зеркалом. Она нервно надевала одну пару брюк на другую, потом третью, но все падало… Она стала почти скелетом. Но упрямо и беспомощно напяливала на себя эти одежки слоями. Потом достала широкий кожаный Яшин ремень, долго билась с ним, наконец нашла дырочку, которую, видимо, уже раньше как-то проделала, и затянулась. Даша смотрела, не дыша. Это беда. Галя прошла мимо нее в ванную, не заметив, вышла оттуда с грубо подведенными глазами, с яркой помадой за контурами губ. Прошла к своей сумке, Даша почувствовала сильный запах табака. Галя всю жизнь курила, но никогда не делала этого дома, Яша не выносил сигаретный запах. Она выходила на улицу, курила во дворе, дома тщательно умывалась и чистила зубы. А еще через несколько дней Галя сказала ей:

— Дашенька, я сегодня узнала и так удивилась. Оказывается, Ленинград переименовали в Санкт-Петербург.

В Санкт-Петербурге у них были родственники. Галя звонила и ездила туда очень часто. Легкая была на подъем и любила этот город…

Все сложилось. Это синдром Альцгеймера.

Даша помыла Джуню, приняла душ, переоделась в красивое домашнее платье, как приучила ее Галя. Они обе все снимали, приходя домой, надевали другое белье и домашние платья. Сейчас это делала только Даша. Галя сидела в своих одежках — одна на другую — в углу кухонного дивана и курила! На кухне, при Яше.

Даша видела, как Яша счастлив, что до утра он будет не один наедине с этой бедой. Он наливал борщ, разогревал котлеты с картошкой, мыл первую клубнику, пока греческую.

— Деда, — вдруг назвала его так Даша, — завтра суббота. Я не дежурю, дома до понедельника.

Какой взгляд — благодарный и любящий — встретила она! Яша понял, что она все поняла. Что она не бросит его с этим ужасом. Он, разумеется, знал, что завтра суббота. Но любой девушке захочется в такой ситуации сбежать из дома. Ночью Даша и Джуня лежали в их комнате. Спала только Джуня. Даша иногда выходила в прихожую, смотрела, прислушивалась. Из-под двери Яши и Гали падал на пол отблеск настольной лампы, которая горит всю ночь у дедушки на тумбочке. И тоскливо выползали струйки сигаретного, усталого дыма.

Утром Даша вошла в кухню, там сидел только Яша, прямо, сложив на коленях тяжелые руки.

— Галя спит?

— Она ушла. Дашенька, она каждое утро куда-то уходит. Оденется и бежит. Она мне грубит, чтобы не шел за ней, кричит на улице, если я пытаюсь проследить. Она носит с собой паспорт. Просто страшно. Мне сказала соседка вчера, что привела ее от другого дома, где она искала наш подъезд.

— Нужно к врачу, Яша.

— Да, нужно. Но она не хочет. И так начинает кричать. Сегодня сказала, что выпишет меня из моей квартиры. Что я ей не муж. Мы с ней вместе шестьдесят лет. Она была моложе тебя, когда мы поженились.

— Не переживай. Я сегодня все узнаю. Куда и зачем она ходит.

— Моя ты девочка! — слабо улыбнулся Яша. — Ты иди — умывайся, гуляй с Джульеттой, я приготовлю завтрак. Ездил утром на рынок, купил овощи, деревенский творог, сметану, малосольные огурцы… Кстати, тебе звонил только что твой Леон. Говорит, у тебя телефон заблокирован. Удивился, что ты сегодня не приедешь на работу. Может, зря я ему сказал?

— Да нет, все нормально. Мне действительно нужно доделать один материал, но я пришлю его из дома. Какие проблемы? Я ему потом позвоню. Телефон я на ночь действительно выключила.

Даша выпустила из подъезда Джуню, побежала за ней. Им нужно быстро на собачьи площадки: найти одного человека. Это собачница, у нее три собаки, которых она выгуливает в очередь. Она, как и ее собаки, очень внимательная и наблюдательная. К ней все обращаются, как в справочное бюро или частный сыск. Сейчас главное — узнать, куда ходит Галя, найти ее. Потом… Потом Даша подумает, что сказать Олесю Леону, своему начальнику и любовнику.

— Привет, Нина! — крикнула Даша этому гению собачье-человеческого сыска, к которому не так просто подойти. Окружена в несколько рядов собаками и людьми.

— Привет, Даша. Все в порядке?

— Нина, нет. Ты не могла бы как-то ко мне перебраться ненадолго?

Они забрали своих собак, ушли подальше от шума и суеты выходного дня.

— Даша, я и сама тебя ищу, — сказала Нина. — Галя, да?

— Да. Дедушка не знает, куда она ходит каждый день.

— Дай ему мой телефон. Значит, так. Галя каждый день часов в девять выходит из дома, курит за углом, потом идет вверх по аллее. Что ужасно, она на перекрестке поворачивает и движется дальше по проезжей части. Я с собакой стараюсь идти сзади. Она перестала меня узнавать. Там в кирпичном новом доме есть маленькое кафе «Холмы-2». Кофе, пиво, закуски, все такое. Галя там сидит, пьет кофе и курит. Разговаривает, если кто-то рядом встанет. Все о себе рассказывает. Как-то я видела: она паспорт показывала.

— А зачем кому-то ее паспорт?

— Хороший вопрос. Адрес, к примеру, посмотреть.

— Зачем?

— Немного истории. Владелица сети «Холмов» Кэтти Ачидзе унаследовала свой бизнес после того, как убили ее мужа. Криминальный бизнес, черные риелторы, сделки с недвижимостью, перепродажа квартир. Помнишь историю с замужеством Наны Тарцвели, певицы?

— Ну, да. Как-то неудачно вроде. У нас был материал, что она даже говорить об этом браке не хочет.

— Да, она вышла замуж за брата Кэтти. Он сначала устроился к ней водителем, она взяла, чтобы помочь земляку в Москве. Потом вышла за него, а очень скоро он стал требовать, чтобы Нана на него переписывала какую-то недвижимость, делила деньги. Насколько я знаю, развод и отсутствие серьезной огласки обошлись ей дорого. Вот таких друзей себе нашла ваша бедная, совершенно больная Галя.

— Господи, Нина, мы не знаем, что делать! Она не хочет лечиться. Кричит на Яшу, собралась его выписывать, говорит, что он ей не муж. Ничего не ест, все время курит, не спит…

— Не хочет лечиться? Я как-то ее остановила. Она меня не узнает, но разговорилась. «Вам нужно лечиться», — говорю. Она сразу стала такой подозрительной. Это, говорит, он вас подослал? Отвечаю, что нет. Просто вижу. Спрашиваю: вы о муже так говорите? Она отвечает: какой он мне муж?! Даша, знаешь, что я тебе скажу: ситуация настолько серьезная, прогрессирующая с каждым днем… У нас такое не лечат. Замучают ее. В Израиле открыли способ лечения синдрома Альцгеймера. Недавно открыли. Клиника только там. А здесь она ходит, чувствует себя самостоятельной. Это, наверное, нехорошо будет — лишить ее этой возможности. Нервный человек, привыкла к активной жизни. Лежать без перспективы, под препаратами… Недавно я шла за ней, смотрю: она на каблуках. Да и не берут у нас надолго в стационары. Опять же плохие условия, резкая перемена…

Даша расплакалась.

— Нина, что нам делать?

— Контролировать как-то… Думаю, надо сходить к этой Кэтти, предупредить, что мы рядом. Держать связь. Пока не знаю, что еще. Может, что-то придумаю.

— Мы туда идем?

— Да, вот эти «Холмы». Я войду, ты с собаками тут встань, когда я открою дверь, увидишь Галю.

Нина открыла дверь, Даша крепко сжала два поводка, как будто они ее удерживали, чтобы не упасть. Это выглядело так пронзительно, так мучительно. Ее Галя, милая, нежная, домашняя Галя, жалко сидела за столиком, на котором чашка кофе, блюдце с мороженым и пепельница. Она огромными, умоляющими глазами смотрела на чужих людей. Она чувствовала между собой и другими людьми пропасть, которая жесточайшим образом увеличивается. Она обвинила мужа в том, что стала не такой, как другие. Обвинила, потому что только он и остался рядом с ней. Потому что он страдает и не дает ей забыть, что она не такая, как все. А она бежит сюда, где шум голосов, где все довольны и веселы… Она просит их: посмотрите, я еще есть. Они смотрят насмешливо, наверное, как-то гадко шутят, эти нетрезвые козлы.

Нина подошла к стойке, что-то посмотрела, что-то купила. Вышла к Даше.

— Я не стала ее звать, не надо, чтобы она видела тебя.

— Да. И я не смогу… Спасибо тебе, Нина. Я побегу, мне стало тут совсем плохо. Яша ждет с завтраком.

— Звони.

Они с Джуней перебежали через дорогу, а когда Нина не могла их видеть, пошли медленно, ровно, в ногу. Джуня не смотрела по сторонам в поисках развлечений, она ловила Дашин взгляд: «Что? Как? Мы оставили там Галю?»

— Как ты все понимаешь, девочка моя, — шепнула Даша.

Она остановилась у березы, достала телефон и позвонила Олесю.

— Привет. Извини, я забыла тебе сказать, что пришлю материал из дома. Телефон вечером отключила. Бабушка у меня заболела.

— Хорошо.

— Я отправлю часа через два. Потом еще позвоню.

— Я понял.

Олесь Леон, очень красивый, мрачноватый, закрытый человек. Удивительно глубокий и талантливый, он перенес в детстве какое-то заболевание, в результате которого у него появились проблемы с речью. Поэтому он говорил односложно. Трудно любить мужчину, который скуп в словах и держит в жесткой узде эмоции. Трудно любить, невозможно не любить, еще более невозможно попадать с ним в одну тональность, чтобы услышать стук его сердца, чтобы идти с ним в такт и в ногу…

Яша сам открыл дверь, не дожидаясь звонка, наверное, увидел с балкона, как они идут. Посмотрел вопросительно и тревожно.

— Все в порядке, Яша. Я ее видела. За ней давно присматривает знакомая собачница. Я дам тебе ее телефон. Нина ее сразу найдет. В общем, Галя просто ходит пить кофе и есть мороженое, в ближайшее маленькое кафе. Нина — не врач, я даже не знаю, кто она, это она знает все, но она считает, что нам лучше оставить все как есть и не лишать Галю самостоятельности. Раз ей кажется, что это самостоятельность.

— Я не знаю…

— И я не знаю. А Нина знает. И это более позитивная и гуманная программа, чем наши «не знаю». Разумеется, главное решение теперь за тобой.

— О чем ты, девочка? Когда это у меня было главное решение? Оно всегда было у Гали.

— Значит, оставляем ей ее права. Так?

— Наверное, так.

— Нина объяснит, как можно Галю страховать. Она собирается поговорить с владелицей кафе — Кэтти. Возможно, вам стоит пойти к ней вместе.

— Да? Она меня возьмет?

И опять это Яшино беспомощное и осчастливленное выражение почти детских глаз. Он ждал приговора, а принесли помилование. Он, как всегда, будет ждать, а Галя будет путешествовать…

Они завтракали, Яша мыл посуду, Джуня спала, Даша отправляла материал. Потом она вышла на балкон и увидела, как Галя, покачиваясь уже от усталости, идет к подъезду. В руках у нее прозрачный пакет с мороженым. Ну, что же, по крайней мере, это очень питательно. На Гале было приталенное пальто из плотной черной кожи. Совсем недавно это пальто делало ее еще стройнее, строго изысканной, резко подчеркивало нежную, хрупкую красоту. Сейчас это было просто какое-то строение, падающее всей тяжестью на изможденную, исчезающую женщину. За ней на небольшом расстоянии шла Нина с очередной собакой — хаски Фреей. Она увидела Дашу на балконе и подняла в знак приветствия руку. Ах, как хорошо, когда рядом есть люди, способные в трудную минуту на действие. Самое ужасное — это собственный паралич от паники и страха. Странно: Даша увидела Галю на фоне яркого, почти жаркого дня. Но она приближалась к квартире, и у Даши на глазах менялось все. Небо потемнело, налетел ветер, тяжело застучали крупные капли по подоконнику. Собиралась гроза.

Два выходных дня прошли тяжело, но не безысходно. Спасибо Нине. Они плотно сотрудничали. Яша ходил с ней к Кэтти, о чем-то говорили. Главное, продемонстрировали фронт поддержки и защиты. Яша был очень доволен, рассказывал Даше, как он там сказал, что у него есть друзья везде и в прокураторе тоже. Даша с улыбкой кивнула:

— Здорово ты придумал.

— Да? Я хотел еще добавить, что у меня внучка — журналистка, но не стал рисковать. Нина сказала, что там не самая светлая публика. Не надо им знать про тебя.

— Мой ты дорогой. Как всегда, защищаешь своих девочек.

В общем, понедельник наступил неожиданно. Яша погрустнел. Галя, которая даже временами что-то рассказывала внучке, опять стала уходить в себя. Даша внутренне сжалась. Одно дело, когда все на глазах, другое — представлять себе на расстоянии разные возможные повороты событий.

Она приехала в редакцию и только здесь вспомнила, что не перезвонила Олесю. Но она отправила материал. Если он не позвонил и не ответил, значит, все в порядке.

Даша сразу прошла в свой закуток. Это единственная привилегия любовницы заведующего отделом репортеров: она сидит не в общей комнате, а за хлипкой, отделяющей ее от остальных, перегородкой с проемом вместо двери. Даша включила компьютер, посмотрела план работы на сегодня и почувствовала, как она уже устала.

Через пять минут в проеме появилась статная фигура Леона.

— Привет, — сказал он.

— Привет, Лесь. Извини, закрутилась, не перезвонила. Все нормально?

— Да, — ответил Олесь. — Все в порядке.

У Даши замерло сердце в теплой волне. Такое красноречие может означать только одно. Он соскучился. И сразу день стал ярче, дела пошли легче, Даша каждый час звонила деду, иногда советовалась с Ниной. Репортаж по уже собранному материалу лег, как слова на написанную для него музыку. Даша отправила его Олесю, тот, прочитав, переслал в отдел иллюстраций, Виктор Маевский позвонил спросить, есть ли у нее снимок или надо кого-то посылать.

— У меня, конечно, есть, и не один, но вам, наверное, не понравится. Я плохо фотографирую. Но отправляю.

— Зайди, — позвонил он через три минуты. — Я просто спросить хотел, Даша. А почему ты сказала, что плохо фотографируешь? Отличные снимки. Фотокоры делают хуже.

— На самом деле я плохо фотографирую. Но иногда, когда что-то очень нравится или, наоборот, ненавистно, получается хорошо. Сама удивляюсь, как будто кто-то за меня сделал, я только нажала.

— Ах ты, девочка, — сказал он вдруг растроганно, как Яша.

Подошел близко, прижал ее к себе и погладил по голове. Даше показалось это настолько нормально и естественно, что она с облегчением уткнулась лбом в его грудь. Он настолько старше, он такой открытый и добрый, а она так устала в последнее время. Она не привыкла быть опорой для двух близких людей, вдруг ставших беспомощными, как малые дети. У нее тяжелая работа, у нее холодноватые удаленные родители, у нее мужчина, для которого лишнее слово, лишнее движение, лишнее проявление чувств — это ненужный труд. Она безумно устала.

Так прозвучал следующий куплет «Скажите, девушки…». Пройдет какое-то время, и Даша с ужасом поймет, что ситуация уже необратима. Но поймет она, как в анекдотах об обманутых мужьях, последней.

Она стала приходить к Виктору и по звонку, и сама. И по делу, и просто так. Она все рассказывала. Он вникал в проблемы, давал какие-то советы, предлагал помощь то машиной, то достать какие-то лекарства, которые каким-то чудом удавалось выписать для Гали. У Нины, конечно, и врачи оказались знакомые, даже приходили в «Холмы» наблюдать за Галей. Желание Виктора обнять Дашу, прижать к себе было такой поддержкой для нее, что и воспринималось исключительно как поддержка. Он добрый, ласковый и чуткий, это скажет любой, кто его знает. Он так прекрасно поет. Даша уже привыкла к тому, что на ставших в редакции привычными посиделках, которые он устраивал, Виктор пел и смотрел только на нее. Пел разные песни, но «Скажите, девушки» исключительно для нее. У нее был период этой мелодии. Собственно, быстро привыкли все, для всех эти минуты посиделок были облегчением и поддержкой. Даже Леон заглядывал иногда ненадолго. И чаще всего именно после посиделок с песнями Виктора он увозил Дашу к себе домой. У него и страсть была сдержанной и молчаливой. Но тут ничего не перепутаешь, ни с какой заботой и поддержкой. Это была настоящая, сильная, мужская, подчиняющая и ее, и обстоятельства страсть.

Но настала минута, которая все открыла Даше. То, что так не хотелось замечать. Она вечером уехала с Леоном, а утром вошла к Виктору по его звонку. И просто налетела на его напряженный, страдающий взгляд. Она так испугалась, что подумала, как тогда, когда увидела Галю-скелет перед зеркалом, затягивающей на себе страшный ремень: «Это беда». Так оно и оказалось. Просто масштабы этой беды никто бы не смог заранее представить. Никто бы не смог ничего предсказать, ничего остановить. Уже никто.

Однажды утром к ней зашел Дима, необычно серьезный, придвинул к ее столу еще один стул, сел рядом и произнес:

— Плохи дела, Дарья.

У нее перехватило дыхание: подумала, что из дома почему-то позвонили не ей. Но Дима продолжил:

— Виктор. Плохи у нас дела. У меня подряд четыре ночных эфира. Заметил сразу, что Витя домой не уходит. Думал, работа срочная… А он пьет. Вот так сидит один всю ночь и пьет.

— Я не понимаю… Что это?

— Ты не понимаешь, в чем дело? А мы все чего-то такого давно ждем. У Виктора днем дрожат руки, а сейчас я зашел к нему, его не было в кабинете, а на столе — нитроглицерин.

— У него больное сердце?

— Видимо, так.

— Что же делать?

— Ты у меня спрашиваешь? А я спросил у ясеня… Далее по тексту.

Он вышел, а Даша долго сидела и слушала, как колотится ее сердце. Нитроглицерин. Его же носят с собой только при серьезных диагнозах.

Она решилась зайти к Виктору лишь часа через два. Шла с безумной надеждой на то, что Дима просто по-дурацки пошутил. У него не самый аккуратный юмор. Вошла и сразу заметила то, что уже видят все, кроме нее. Виктор осунулся, под глазами синие тени. Увидев ее, он не просиял от счастья, как обычно, — или ей казалось, что он вообще когда-то сиял? — он улыбнулся неуверенно, смущенно. Механически спрятал под пиджак манжеты светло-голубой рубашки. Он такой чистоплотный, всегда ухоженный.

Они поговорили по делу. Да какое дело… Даша не могла выносить его взгляд. Даже Джуня на нее никогда так не смотрела. А собаки — эталон преданности. И у Джуни есть основания так ее любить. Он, этот прекрасный и талантливый человек, всего лишь побыл ее жилеткой для эгоистичных всхлипов.

Даша стойко довела разговор до появления в нем какого-то смысла, ушла, убежала к себе, чтобы у себя начать маяться, мучиться, метаться. Что делать? Что делать? Что делать?.. А поделать-то ничего нельзя. Они сидят тут, как приговоренные, как привязанные, пришитые друг к другу. И на нее идет войной ее же страх. Она решила, да, она все же приняла слабое такое, малодушное, но решение. Она будет приходить к Виктору, но все реже, сделает их встречи все короче. И все как-то обойдется… Как-то обойдется?..

«Ну, какое же это решение?» — поняла Даша через час, когда Виктор вошел к ней сам. Не ребенок, не подросток, не юноша даже. Не злой, не грубый, не упрямый, даже не такой уж страстный, раз она так долго ничего не соображала. Добрый и ласковый человек, который как-то сошел с ума. Кроткий человек. Как героиня Достоевского. Как… Галя? Господи боже мой, какое дикое сравнение! Но Даша видела перед собой именно обреченность кроткого человека. Он сказал:

— Дашенька, я тебя ничем не обидел? Не испугал? Почему ты так быстро ушла? Подойди ко мне. Я только дотронусь, посмотрю. И тотчас уйду.

Да, конечно, он сошел с ума. И опять какая-то дикая мысль пришла в голову. Слова Нины: «Что же она будет лежать там, под препаратами…» Даша встала и подошла к нему. И он не схватил ее, не прижал, а действительно гладил, как раньше бабушка, как Яша… И она чувствовала то же тепло. И слезы уже бежали по щекам, потекли по шее, в вырез блузки. На пороге остановился Дима, тут же ушел. Потом еще кто-то заглянул и сбежал. Потом вообще постоял немного Олесь. И тоже тихо ушел. Виктор никого из них не видел.

Потом он стал совершать исключительно душераздирающие, отчаянные поступки. Каждый вечер объявлять посиделки, что-то заказывать, умоляюще на всех смотреть: «Ребята, на полчасика. Настроение поднять». Все уже шли, как на казнь. Потому что видеть его потерянный взгляд не было никакой возможности. Он по-прежнему пел. По-прежнему хорошо. Но только «Скажите, девушки», смотрел жалко и умоляюще на Дашу… Боже. Как Галя в «Холмах»? Какой-то пир беды. Олесь Леон стал почти всегда заходить в студию на посиделки. Они длились на самом деле не больше получаса. Больше это никому не было под силу вынести. К себе домой после посиделок Олесь возить Дашу перестал. Но однажды догнал ее в коридоре, когда она возвращалась к себе, взял за руку, повел в кабинет, закрыл дверь изнутри… И повел ее даже не к дивану, а к большому низкому журнальному столу. Она провалилась в горький, жаркий, страшный восторг. Тело стонало и пело: «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтаю…»

Он встал, опустил ее платье. И сказал, медленно и веско:

— Я думал, что только я это в тебе вижу.

— Ты считаешь, что я виновата? — Даша встала тоже и, наконец, задала ему этот вопрос.

— Нет, конечно. Ты ни в чем не виновата. Просто это в тебе есть. И он не справился. Захочешь взять отпуск по уходу за бабушкой — скажи.

И она собиралась… Или не собиралась… Уже не помнила. Каждый день эта пытка. Виктор приходил, просил, как нищий:

— Подойди ко мне. Только погладить.

И вдруг он ее начал целовать. Губы, шею, грудь. Она стояла неподвижно. Это была не похоть. И даже не любовь. Это было гораздо хуже. Все-таки беда.

И дома тоже. Ночью Даша вдыхала сигаретный дым, который уже липким туманом заполнил всю квартиру, плакала и жаловалась только Джуне. Не Яше же, который уже не знает, на каком он свете.

Поминки по Гале были в «Холмах-2». Кроме Дашиных родителей, приехали несколько дальних родственников, две бабушкины подруги, один друг Яши. Нина занималась организацией.

Когда Даша с дедом вошли в небольшой, пустой в этот день зал с накрытыми столиками, и на каждом по четыре черных розы в вазе, перед ними вытянулся весь коллектив. Кэтти, полная дама с вытравленными в совершенно белый цвет волосами, стояла торжественно в длинном черном платье. На белых волосах — черный шарф из очень дорогих кружев, заколотый высоким красивым гребнем. Бармен и официанты были в черных костюмах и белых рубашках. Девочки-официантки — тоже в трауре и черных платочках. Кэтти подали огромный букет белых роз, который она и вручила растерянному и потрясенному Яше.

«Кадр из фильма «Крестный отец», — подумала Даша.

Гости хвалили пряную, острую грузинскую кухню. И Галя видела со своего облака, как хорошо и красиво ее провожают. Конечно, видела. Когда они сюда приехали, было пасмурно, капал грустный дождь. Но вдруг разъяснило, и из окна стало видно, как безмятежное и лихое солнце растекается по синему небу. Ангела приняли там.

Это было в субботу, а в понедельник Даша долго не могла уйти на работу, так тяжело и печально: он останется один, ее осиротевший, бедный дед.

— Яша, — оживленно сказала она, — ты же не один! Такой прекрасный день, погуляй лишний раз с Джуней, приготовь, пожалуйста, нам свой борщ. Я буду очень к вам стремиться. Звони.

К двери редакции, куда она приехала на два часа позже обычного, что называется, ноги не вели. Позвонить, что ли, Олесю и вернуться домой? Но раз приехала… Она вошла. На нее сразу налетела озабоченная секретарша.

— Даш, похоронили? Мои соболезнования. А у нас опять… Опять Маевский.

— Что случилось?

— Да нет его нигде. Отсюда уехал, никто точно не знает когда. Утром не явился, позвонили к нему домой, жена говорит, он не приезжал ночевать.

Потом были часы какой-то больной, нескоординированной суеты. Заглянул растрепанный главный, сказал, что люди работают над вопросом. Он такой великий журналист, что некосноязычного слова не скажет. Но связи у него есть везде. Олесь кивнул Даше и сказал: «Разработчики ищут». Олесь и Дима поехали, получив информацию от ДПС. Выяснили про аварию по дороге на Клязьму. Пострадали две машины. В одной крутые ребята, в другой Виктор без сознания. Но вроде бы нет внешних повреждений. Авария произошла не так давно. Получается, что Виктор в субботу и воскресенье был в редакции. В Клязьме его дача. «Скорая» еще едет.

Крутые ребята оживились, когда увидели приличных людей, сразу стали вопить и угрожать.

— Так, — тяжело и значительно сказал Леон. — У вас есть время, чтобы принять решение. Вот представители правопорядка, которым вы можете сказать, что мы договорились о мировом соглашении. Пишете сумму, плачу наличными. Второй вариант: вы ее не пишете, мы начинаем процедуру расследования — кто виноват. Ваши данные у инспекторов.

— Да ты че! Он же пьяный! Что значит, кто виноват?

— Не исключаю. Но вы в сознании, он — нет. У вас осталось две минуты.

Парни быстро пошушукались, один протянул бумажку Леону. Он взглянул:

— Хорошо. Получите половину, что вдвое больше ремонта. Хватит на эвакуацию и моральный ущерб. Или второй вариант.

Ребята переглянулись. Ежу было бы понятно, что такое знакомство лучше прерывать. Торопливо взяли столько, сколько дают, отошли к обочине ждать эвакуатора. Подъехала «скорая», понесли на носилках Виктора. Дима, проходя мимо пострадавших, дружелюбно сказал:

— Пальцы, корешки, нужно гнуть с умом. А то гнуться перестанут. Программа школы для умственно отсталых. Третий класс.

Виктор на самом деле был сильно пьян. Столкновение спровоцировало сердечный приступ. Микроинфаркт, болевой шок… Коллеги по очереди ездили навещать его в больницу. Олесь оплатил отдельную палату, договорился о постоянном пребывании жены. Она сидела, совершенно безучастная ко всему, тоже кроткая, спокойная женщина, у которой, кроме мужа, нет никого. Виктор им радовался, у всех спрашивал: «А где Даша?» Когда приходила она, доставала трясущимися руками то, что купил Яша на рынке, он так смотрел… Даша выходила обожженной и убитой.

Виктор сумел вернуться на работу. Был за рулем. По-прежнему собирал посиделки. Все так же хорошо пел. Только «Скажите, девушки». Все ждали следующего удара. Это произошло быстро. Позвонила его жена: упал во дворе дачи. Опять врачи, больница. Микроинсульт. Главврач в порядке диктата сообщил ему, что надо начинать процедуру оформления инвалидности. На место Виктора уже нашли человека. Виктор мгновенно согласился. Потом вновь ДТП, после которого у него отобрали права. Его кабинет занимал другой заведующий. Не повезло этому новому заведующему. Все были так травмированы историей с Виктором, что нового никто не принял. Но работали с ним, конечно. Просто никаких человеческих контактов. Как будто обожжены и убиты были все.

Самый страшный кошмар для Даши начался тогда, когда Виктор стал приезжать в редакцию, обычно на электричке и общественном транспорте. Он сидел в коридоре и ждал, когда пройдет Даша. Он уже не решался заходить к ней. Он всегда что-то привозил в пластиковом пакете. То клубнику с грядки, то помидоры и огурцы. Как-то привез лекарства, которые покупал для Гали. Он один не знал, что Гали больше нет.

Однажды он приехал в субботу в редакцию, а Даша в этот день была дома. И он поехал к ней домой. Даша открыла дверь на звонок, и у нее в глазах потемнело. Виктор сказал:

— Вот я привез…

И протянул пакет с бородинским хлебом, который она любила. Видимо, жена ему уже не давала денег. И не разрешила собирать клубнику на грядке.

— Спасибо, Витя, — сказала Даша. — Заходи, садись. Сейчас Яша чай заварит. Или борщ разогреет. Будешь?

— Да, — счастливо ответил Виктор.

А Даша бросилась к себе в комнату, набрала телефон Олеся и захлебнулась от рыданий.

— Что делать, милый?

— Сам не знаю, — сказал Олесь. — Дай ему чай, что ли. Сейчас приеду.

— Уже дала. Яша дал. Скорее, я тут умру сейчас.

Она вошла на кухню, Виктор и Яша сидели за столом, посмотрели на нее с одинаковым детским обожанием. Они стали похожи!

Виктор пошел за Олесем безропотно. Тот отвез его на Клязьму, до дачи. Сказал:

— Вот мой телефон. Звоните, если соберетесь опять. Отвезу к ней.

Виктор посмотрел на него так осчастливленно, что сильный, непроницаемый Леон понял, почему дрожит Даша от одного слова: «Виктор». Попали все.

После похорон Виктора Даша и Олесь поехали в «Холмы-2». Договаривалась с Кэтти опять Нина. Она и провожала их туда с хаски Фреей на поводке.

И в пустом зале Кэтти с коллективом вновь исполнили свой красивый поминальный ритуал. Для них, двоих.

— Ты возьмешь деда с собой ко мне? — спросил Олесь.

Ни о каком переезде речи еще не было, просто так нужно. Пора. Даша ответила:

— Как он решит. У меня ведь еще Джуня.

— Да.

Яша предложил такой вариант. До свадьбы они поживут вдвоем. И Яша с Джуней останутся вдвоем. А потом видно будет.

Свадьбу редакция гуляла в студии редакции. Даша была в черном платье. Молодым включили «Скажите, девушки, подружке вашей…».

В первую брачную ночь и несколько других ночей Даша пряталась от света, от его взглядов, отворачивалась, даже пыталась отталкивать Олеся.

— Глупая, — сказал он как-то утром и раздвинул шторы, сбросил с нее, обнаженной, одеяло на пол. — Они? Тебе кажется, они смотрят? Да? Мне тоже. Но это твои близкие люди. Они рады и там, что я так люблю тебя.

Так Олесь Леон впервые сказал своей жене слово «люблю».

Катино сердце

Ах, боже мой, как много птиц,

А жизнь всего одна…

Иосиф Бродский

Нине всегда не хватало как минимум пяти-шести часов в сутки. Так получалось по ее расчетам. По ее точным расчетам. Она в принципе была очень точным человеком. Дела на следующий день у нее значились под порядковыми номерами. Важность определялась объективной важностью и срочностью дела, а не близостью к ее, Нины, интересам. То есть мероприятия по спасению попавшей в беду соседки или поискам чужой собаки были перед работой и, разумеется, перед необходимостью сходить в магазин.

Но в этот субботний вечер она обнаружила, что нарушила собственную главную заповедь: главнее главного — питание и лечение своих животных. У нее обитало три собаки и две кошки. У всех разнообразное и сложное меню с первым, вторым и третьим блюдами. И если какой-то компонент закончился, они могут вообще отказаться есть. А закончилось — ни много ни мало, — основное, то есть мясо. Казалось, морозилка была им забита и вдруг как-то оказалась пустой. А интернет-доставка до понедельника не работает. В магазин уже не выскочить: у Нины сейчас работа по электронке с одним дипломником, потом приедет клиент за консультацией по семейным отношениям, потом другой дипломник, потом… В общем, всего и не перечислить. До утра она из дома не выскочит. А собаки и кошки подошли к мискам с сухим кормом без мяса, синхронно подняли на нее недоуменные взгляды, поняли, что она не ошиблась, и ушли. Трескают они этот корм с восторгом, когда он не одинок. Еще и добавки просят. Самый дорогой вообще-то. «Wolfsblut». Но питомцы при всем хорошем к Нине отношении строго блюдут свои права. Нина поняла, что выносить осуждающий взгляд сибирской кошки Аси не сможет, и позвонила соседке Кате из соседнего подъезда, хозяйке шоколадного таксера Рики, пылкого, впечатлительного и артистичного. Катя как раз не самый точный человек, она актриса, так что Рики в нее, но она никогда не забывает обеспечить его пропитанием с запасом. Рики не станет строить осуждающие глазки, он сразу начнет вопить на всю Москву. Так они и познакомились. Нина услышала душераздирающие вопли собаки, вычислила квартиру и позвонила в дверь, чтобы разоблачить очередного садиста-душегуба, истязающего животное, а дверь открыла прелестная девушка, рыжая, с зелеными глазами, с яркими веснушками на носу. Девушка почти плакала:

— Вы из-за Рики? Это ужас. Ему не понравилось мясо, которое я купила на рынке.

С тех пор Катя всегда покупала разное мясо, с большим запасом. И то, что Рики уже забраковал, откладывала отдельно, вдруг кому-то понадобится. Конечно, для маленького Рики, песика размером с большую крысу, сделать запас легче, чем для трех лосей и двух тигров. Меньшая по размеру кошка Нины была больше Рики.

— Катя, — сказала Нина, — выручай. Я совершила преступление. Забыла заказать мясо своим гаврикам. До утра уже мне не выскочить. Что-то есть?

— Да. Есть сердце говяжье. Целое, правда, небольшое. Ну, и те кусочки, которые Рики не стал. До утра вам хватит. Сейчас принесу.

Катя принесла мясо через десять минут.

— Я там еще положила кусочек легкого. У меня много.

— Спасибо тебе. Вот выручила так выручила.

Нине показалось, что Катя бледная и грустная, но уже звонил клиент по психологии семейных отношений. Потом спросит у Кати, как дела. Девушка перешла из ТЮЗа во взрослый театр с тяжелыми отношениями, конечно, ей трудно.

Катя ушла, Нина положила в кастрюлю сердце, залила водой и поставила варить. Левой рукой она держала телефон у уха, договариваясь с клиентом. В дверь позвонили. Нина извинилась перед клиентом, пообещала, что перезвонит, и открыла. На пороге стояла соседка Лида, худая, желчная и болезненная женщина. Нине всегда казалось, что с ней что-то не то.

— Нин, дай три тысячи до понедельника.

— У меня деньги только на то, чтобы завтра купить животным еду. Извини. Я вот варю сейчас Катино сердце.

— Чего?

— Сердце Катя принесла.

— Совсем вы чокнулись, собачники, тьфу. Люди для вас ничего не значат.

Нина придержала свою дверь, чтобы Лида ею не шваркнула, как собиралась. Задумчиво посмотрела в сутулую спину соседки. «Что-то не то», — это она с собой деликатно обозначала явную алкогольную зависимость Лиды. Деньги у Нины были, но она не то чтобы не хотела спонсировать пагубную страсть, просто знала, что Лида никогда не возвращает.

Мир и порядок в семье были восстановлены. Пушистые дети простили свою непутевую человеческую мать, поели, поблагодарили Нину по очереди, поиграли друг с другом и пошли спать. Нина даже успела убрать свой кабинет, самую чистую и красиво, уютно обставленную комнату в квартире. Там она принимала посетителей для консультаций по психологии семейных отношений. Нина быстро и четко протерла до блеска свою приемную. Поставила в вазу из бордового стекла ветку срезанной во время прогулки с собаками черемухи, надела чистые и яркие наволочки из атласа на диванные подушки. Если бы она так убирала всю квартиру ежедневно, то за этим проходил бы весь день. Больше ни на что времени бы не осталось. Мысленно Нина извинилась перед собаками-кошками: сюда им путь был заказан. Нарушение прав собственника, конечно, и вообще прав. «Но, детки, нам же надо есть, — объяснила им Нина, — а для этого приходится дурить людей, которые думают, что у нас так везде. И это заблуждение помогает им строить свои супружеские отношения. Не всем кажется, что это здорово: прийти к психологу, уйти по уши в вашем меху».

…Симпатичный молодой мужчина в костюме, по которому не перепутаешь его профессию ни с какой другой: это бизнесмен, — старательно обдумывал то, что услышал сейчас от Нины. На его широком лбу появилась резкая, напряженная морщина, как будто он наперед просчитывал размер упущенной выгоды.

— Я, конечно, все понимаю насчет того, что без труда, как говорится, ни черта. Но… Знаете, я пашу как вол. Обеспечиваю семью, никто ни в чем не нуждается. И вот я прихожу домой — отдохнуть до утра… И что? Вторая смена?

— Да, слова «работа», «труд», конечно, сложны даже на слух для человека, который как раз знает, что такое работа и труд. Я легко могла бы заменить эти два слова другими, более ласковыми: «активный отдых», к примеру. И вам бы было приятнее об этом поговорить, и рекомендации тоже соответствовали бы этим словам. Но дело в том, что «душа обязана трудиться». И это не значит, что человек обречен на каторжное существование. Это значит, что человек участвует сознательно, творчески, с вдохновением в том, что создал, в принципе, сам. Вы ведь взяли на себя труд — пойти с этой, одной женщиной в ЗАГС, заработать на общую квартиру, машины? Вы взяли на себя труд и хлопоты по появлению на свет вашего продолжения? Не такой уж тягостный труд, не правда ли? Более того, во имя его вы и пошли пахать как вол, по вашему выражению.

Клиент, похоже, что-то вспомнил, от чего морщинка разгладилась, глаза потеплели, «упущенная выгода» явно перестала его терзать.

«Вспомнил труд по появлению потомства», — констатировала про себя Нина.

— То есть моя душа будет трудиться, а ее продолжать дуться по любому поводу вместе с обладательницей? — с улыбкой спросил он.

— Вот в этих «любых поводах» надо бы разбираться вместе с вашей супругой. Да, конечно, она тоже обязана взять на себя труд и что-то проанализировать. Без нее вряд ли у нас получится. Дело в том, что вы можете даже не догадываться, в чем дело. Сказали, к примеру, неловкую шутку и тут же о ней забыли. Ну, допустим: «Ты сегодня похожа на хромую тетю Зою, которая торчит у подъезда», ушли на работу, а она весь день смотрит в зеркало, ищет тетю Зою для сравнения, с подозрением встречает вас… Плохое настроение, нет желания сотрудничать с вами ночью…

— Смешно, — сказал парень. — Я недавно что-то сказал такое. Только у нас глухая баба Маня.

После консультации Нина заглянула в холодильник с надеждой: вдруг там что-то завелось и для нее. Убедилась в том, что бутылка молока и батон нарезного потомства не произвели. Выпила с удовольствием кружку молока, даже хлеб в кои-то веки показался вкусным. Возможно, дело в долгой разлуке. Нина редко в последнее время покупала хлеб: не есть съедобен. Позвонил сосед:

— Нин, это Михаил из четвертого подъезда. Слушай, пришел с работы, вышел на балкон покурить, а у меня там белка разродилась. Делать-то что?

— Растить бельчат, Миша, раз уж так повезло. Что тут еще поделаешь? Ты же знаешь, не тот отец, который, грубо говоря, родил, а тот, который воспитал. А биологический папа тоже у тебя на балконе?

— Сейчас она одна с дитями, но подлец вроде заглядывал. Слушай, не зайдешь? Я боюсь туда выйти. Вдруг расползутся, а я наступлю.

— Сразу не расползутся. Но надо, конечно, все там устроить по-человечески. У тебя тряпки, коробки, миски-блюдца есть?

— Миски-блюдца найдутся. Коробку от принтера еще не выбросил. А тряпки… Это мне искать, не знаю.

— Ладно, приду. Посмотрю только в Интернете, что надо семейству белок из еды и все такое…

Из квартиры Миши Нина вышла удовлетворенная. Сделали они маме-бельчихе и трем ее деткам отличную палату для новорожденных в ящике из-под принтера. Она потом из-под Мишиной полки сама туда детей перенесет. Нина притащила еще одну коробку, тоже внутри благоустроила, разрезав простыню из нового комплекта белья.

— Через месяц мамашка перейдет одна сюда. Они так начинают приучать детей к самостоятельной жизни. Ну, и мужа там она будет принимать. У белок иногда всю жизнь один муж, — объяснила она Мише.

Все помыли, в мисочки налили молока, Миша насыпал орешки, он эту белку давно кормил, она не случайно так ему доверилась. Нина положила и кусочки мелко нарезанного сердца. Белка кормит. Ей надо сейчас мясо. Белка отнеслась к их благоустройству как к должной заботе о матери. Бельчата, крошечные и голенькие, меньше мышат, наверное, вздрагивали под мамой, привыкали к этому свету, в котором им суждено быть пушистыми красавцами и красавицами, летать по веткам, любить, играть и смеяться. Мама у них заботливая, умная. Выбрала балкон именно Миши, который из-за своей доброты никак не женится. Нет времени на любовь, пытается всех пережалеть.

Нина вернулась домой, пора выходить на связь со своим дипломником. Он — сова и, если говорить совсем честно, — полная дубина. Общаясь с ним, Нина постоянно вспоминает нянечку из интерната для умственно отсталых детей, где Нина проходила практику. Няня иногда смотрела на кого-то с недоумением и говорила: «Совсем мало ума».

Богатые родители дипломника вышли на нее по рекомендации в принципе с одним предложением: написать за него дипломную работу, выбрав на свое усмотрение тему. Плату предложили очень достойную. И если бы она согласилась, то все давно уже было бы готово. И ночи не пришлось бы тратить на человека, который, пытаясь принять и сразу оттолкнуть тягостную для него информацию, по другому компьютеру в это время играет, похоже, на деньги. Но Нина отказалась, сказала, что бессмысленную работу не делает.

— Я — кандидат наук. Имела множество возможностей написать и защитить докторскую. Но она мне не нужна, как атрибут. Я все, что хотела, изложила в кандидатской. Рожать мертворожденных детей — это занятие не для меня. Вы найдете сколько угодно продавцов плагиата.

— Ваши условия? — спросил папа.

— Совместный труд. Ваш сын должен понимать, что мы делаем, зачем, а также почувствовать ответственность автора. Это очень важно. Собственно, только это и важно.

Ну, и бьется она с этим отпрыском, чтобы он почувствовал ответственность автора. Есть ли смысл? Есть. Она уже замечает проблески понимания и даже интереса. Любопытно, что сумма вознаграждения за куда более сложную работу, чем они заказывали изначально, не только не увеличилась, но стала меньше. Папа вычел ее интерес. Его она должна сама оплатить. Логика и справедливость торгаша. Ладно, проедем. Другие нынче редки.

Освободилась Нина на рассвете. Ученик так зевал, что готов был вот-вот захрапеть в трубку. Храпа Нина не выносила. Она вышла на балкон, вдохнула запах черемухи, не глядя, опустила руку вниз: там в это время ждет своей очереди гулять хаски Фрея. Голубые глаза уже радостно сверкали. Они быстро собрались, погуляли. Возвращаясь, Нина увидела свет в квартире Кати. Обычно она так рано не вставала. Рики вытаскивал хозяйку на прогулку после одиннадцати. Катя тяжело отходит после каждого спектакля. Наверное, еще не ложилась, решила Нина и опять подумала, что Катя сложно как-то живет. Почему-то все не выходит замуж за Толю, генеральского сына, неплохого художника. А он ее любит, кажется, по-настоящему. Надо поговорить.

Катя видела в окно, как Нина с Фреей прошли внизу. Совсем рано сегодня, замучил ее, видно, этот «тупой и еще тупее». Не ложилась. Она распахнула окно, вдохнула запах черемухи, посмотрела наверх, на чистое-чистое небо, взяла сигарету со стола и села на подоконник своего десятого этажа. Она забралась с ногами, обняла одной рукой колени, другой держала сигарету и сидела так спокойно, как будто дело было на полу или на диване. Совершенный вестибулярный аппарат. Катя глубоко затягивалась и выпускала дым, чтобы он окутывал ее лицо. Так легче смотреть на мир, сквозь полупрозрачный занавес. Сквозь кисею… Надо быть самоубийцей, наверное, чтобы согласиться на то, на что она пошла. Нельзя ворошить чужое прошлое, чужую страшную жизнь, принимать эстафету из рук того, кого здесь нет, чьего согласия не получить никогда.

Катя спрыгнула на пол, погасила окурок, взяла с полки большую фотографию в серебряной рамке. На нее скорбно взглянуло красивое, известное лицо. Катя долго смотрела в эти мудрые глаза, потом пропела: «Сожми виски, сожми виски, сотри огонь с лица, да что-то в этом от тоски, которой нет конца»[2].

Кате было хорошо в ТЮЗе. Она идеально вписывалась в коллектив, являлась его украшением, бесспорной примой. Внешность… Рыжие волосы, зеленые глаза, чуть вздернутый носик с веснушками, которые не нужно рисовать гримеру, их лишь иногда делали ярче, стройная невысокая фигурка, прелестный голос. Катя могла бы играть инженю еще много-много лет. Даже когда волосы поседеют. Рыжая краска — не вопрос. А танцевать и петь Катя будет столько, сколько живет… Она и сейчас танцует, как правило, даже если зритель этого не видит, в своих новых взрослых, тяжелых, в основном трагических ролях. Просто пройдет иногда так, что ее танец можно почувствовать. Режиссер Антон сразу заметил, и в этих местах теперь появляется неожиданная тихая озвучка. Грозная, печальная или нежная мелодия… Антон думает о том, как помочь ей войти в образ, войти в другую жизнь, войти в чужое горе, трагедию, любовь, страсть. В смерть… А как она из этого выйдет — это ее проблема. Раз ее взяли в такой серьезный театр. Ей создали все условия, для нее адаптировали самые сложные пьесы. Их просто заново поставили на нее. Это так очевидно, что остальные актеры вряд ли ей простят, даже когда перестанут воспринимать как новенькую, выскочку-инженю, пассию режиссера. В этом месте Кате стало вдруг тревожно и неуютно. Она подумала, что правильно поступает Нина. Она выходит с собаками, не пытаясь поспать, чтобы улеглись на воздухе и открытом пространстве усталость и напряженность, которые все равно не дадут уснуть. Потом, Нина говорит, так здорово спится… Катя подошла к дивану, где сладко посапывал Рики под своим розовым одеяльцем. У них такой ритуал: Рики укладывается, голова на маленькой плоской подушке, а Катя накрывает его этим одеяльцем. Он сразу засыпает и до утра даже не шевелится во сне. Только безумная хозяйка станет будить спящую собаку. Все только и мечтают, чтобы утром собака подольше поспала и человеку дала поспать. Но иногда человеку без собаки просто не выжить.

— Рики, — шепнула Катя, — гулять.

Они погуляли. Нина говорила правду. Очень хорошо в такую рань. Тишина, как в раю, солнце ласковое, чуть сонное, воздух душистый… Вернулись. Рики поел с аппетитом. Катя тоже. У них синхронно начали слипаться веки. Катя плотно задвинула шторы, они поплыли в сон. Пес поплыл добровольно, а Катю потащил кто-то в чужой сон. Она — Тойбеле[3]. Она еще не совсем уснула, а демон уже так беспощадно ласкает ее тело.

Катя металась на постели, пока не вырвалась из горячих, коварных, жестоких объятий. Села, провела руками по мокрой ночной рубашке и разорвала ее от груди до подола. В этом спектакле у нее практически один костюм — ночная рубашка… Катя бросила поверженную тряпку на пол. Вот сейчас один — ноль в ее пользу. Раз такая жесткая игра.

На террасе своей подмосковной дачи пил виски и закусывал дымом из трубки режиссер Антон. Он был сейчас не здесь. Не у себя. Он видел окно Катиной квартиры, ее, сидящую на подоконнике десятого этажа. Он был там на рассвете. Не поверил своим глазам. Маленькая рыжеволосая фигурка. Сидит и курит без всякой страховки, одной рукой обнимает колени, другой держит сигарету. Если подует ветерок, если вдруг налетит сейчас ветерок — он унесет ее, эту сумасшедшую детку-конфетку, которую он выбрал на роль исполнительницы всех своих самых невероятных идей. Она улетит, все оборвав. А он останется со своей виной, за которую ему держать ответ перед высшим судом. Потому что он втянул Катю в смертельную игру.

Нину разбудил телефонный звонок. Прежде чем ответить, она посмотрела на часы. Боже, уже одиннадцать. Как же сломал ей режим этот малоумный недодипломник. Впору самой заплатить его папе неустойку. И начать работу, которая приносила бы хоть какое-то удовольствие.

— Да, Толя. Привет.

— Нина, не знаешь, Катя куда-то собиралась? У нее все утро заблокирован мобильный, а домашний не отвечает.

— Спит, — уверенно сказала Нина. — Она не спала в пять утра, я видела. Они всегда с Рики выходят поздно.

— Странно. Я уже у нее на площадке вообще-то. Звоню в дверь. Там никого, раз пес не лает. Мы вроде договорились, что я в одиннадцать приеду.

— И все-таки я думаю, что они оба спят. Рики не всегда лает на звонок. Он очень щадит свой сон. Это значит всего лишь, что и он спит. Я бы знала, если бы она утром куда-то собиралась. Толя, она очень усталая в последнее время. А телефоны она отключает, я видела не раз.

— Но мы договорились…

— Толя, думаю, она не смогла проснуться. Давай так — ты пока поедешь по другим делам, я свяжусь с ней и позвоню тебе. Или она позвонит. Ты Катю куда-то пригласил?

— Ну, да. Пикник на даче. Шашлыки. Люди туда уже едут.

— Могла передумать, — сказала Нина. — Депрессия. Не хочется видеть людей. Если дело в этом, я тебе позвоню.

— Давай. Спасибо. Я поехал. На мне выпивка. Покручусь в Москве еще час.

Нина задумалась. Да, дело, конечно, в этих его бесконечных пикниках, вечеринках, в том, что он так стремится в какой-то бесконечный хоровод. Для Кати это чаще всего — проблема. Толя умный, талантливый человек, он влюбился в хорошенькую актрису, гордится ею, что выражается и в том, что он хочет ее постоянно показывать. Она бывает веселой, безмятежной, компанейской, но — иногда. В этом разница между ними. Ему хоровод нужен всегда, ее он устраивает редко. А сейчас, в сложный период, о котором Катя и Нине ничего не говорит… Короче, нужно идти проверять.

Час он обещал прокрутиться? Нина позавтракала тем же батоном и кофе с молоком, влезла в джинсы и майку, взяла хозяйственную сумку и пошла к Кате, а заодно и в магазин. Она позвонила в ее квартиру кодовым звонком. Три звонка коротких, два длинных. Это они придумали. Катя никогда не открывает соседям. Вот и Толе не открыла. И девушка тут же появилась на пороге. В светлой батистовой пижаме в мелкий цветочек, с растрепанными рыжими волосами и совершенно не сонными, серьезными зелеными глазами.

— Привет, — сказала она.

— Привет. Толе не открыла? Не хочешь на пикник?

— Не хочу, — Катя впустила Нину и закрыла дверь. — Но Толе объяснить это нельзя. Не есть возможно. И потом он начинает заводиться… Придумай что-то, Нин, а?

— Придумаем, не вопрос, — Нина вошла в Катину кухню, села на угловой диванчик, рядом с розовым детским одеяльцем, из-под которого показалась длинная мордочка Рики и его приветливый, веселый карий глаз. — Понос у Рики. Ничего? Мы едем в ветеринарку. Нет, мы уже там.

— Думаешь? Ох, как я не люблю привлекать к собаке неприятности.

— Взвесь, что для Рики большая неприятность: мифический понос и ветеринарка, в которую его никто не собирается тащить, или твое отсутствие до поздней ночи? Везти собаку с такой проблемой исключено. Ночевать вы собирались там или здесь?

— Толя, конечно, хотел, чтобы там. Но я планировала вернуться.

— Мне сдается, что у вас впереди столько ночей и пикников, что можно каждому поступить так, как хочется. Извини за отсутствие деликатности, но ночью он и там, и здесь будет пьяным. Транспортировка — отдельная проблема.

— Да, и это. Знаешь, я нормально отношусь, не противно, не раздражает, мне это просто не в тему сейчас.

— Значит, так и решили. Катя, что-то случилось?

— Пока нет, — сказала Катя.

У Нины вздрогнуло сердце. И в лицо плеснули пламенем беды.

— Мне вернуться к тебе? Я в магазин и обратно.

— Ниночка, если ты сама ему все скажешь, я успокоюсь, выскочим с Рики, а потом просто опять лягу спать. Конечно, я тебе все расскажу… Кому еще? Но потом…

Нина набрала телефон Анатолия.

— Толь, ты знаешь, у тебя просто сердце — вещун. Действительно случилось. Катя мне позвонила из ветеринарной клиники. Вся в рыданиях. У Рики понос! Я примчалась туда. Я здесь, с ней, только она не может говорить. Телефон отключала, потому что они с Рики были на капельнице.

— И как долго это будет продолжаться?

— Пять уколов. Потом еще будут три капельницы. Мы не можем его оставить. Ребенок открывает глазки и смотрит: где мама?

— Нина… Какой еще ребенок?

— Рики. Толя, Катя мне просто на пальцах показывает, как глухонемая, что она сильно за тебя переживает. Просит, чтобы ты отдыхал и был за нее спокоен. Она справится. Я рядом.

— Нина, между нами, без передачи Кате, это ничего, что я все-таки поеду на пикник? Дача моя, люди там. Они прикола с поносом не поймут. И выпивку я уже закупаю. Может, мне к ночи приехать?

— Толя! Ты о чем! Среди ночи, за рулем, после выпивки. Я не говорю уже, что Рики будет плохо. Он будет отходить… Ну, что-то вроде успокоительного ему вкололи, чтобы не орал. И Катя должна еще переживать, что ты едешь, нетрезвый, один, в ночи…

— Значит, ничего? Она не обидится?

— О чем ты. Она вот мне показывает, что боится тебя обидеть.

— Успокой ее. Скажи, что я целую каждую веснушку на ее носу. Завтра позвоню. И этому, с поносом, тоже удачи. Спасибо, Нина.

— Ну, вот и все, — сказала Нина. — Он просил тебе не передавать, что все-таки хочет на свой пикник, труба зовет. Сегодня не приедет. Мне показалось, он не столько испугался ужаса поездки ночью, под градусом, сколько его как-то оттолкнул понос Рики. Эстет он ведь у тебя. Тебя сейчас пишет, в лепестках роз… Как, кстати, движется картина?

— Я не хочу. Я не хочу этой картины! Это так страшно — лепестки на лице, на всем теле. Как будто сожженная кожа падает мертвыми лепестками.

Антон позвонил Кате. Отключен телефон. Набрал домашний. Не отвечает. Обычная история. Тем более ночью не спала, на рассвете парила над своим подоконником, держась только за сигарету. Да он не знает, что ей сейчас сказать. Это такая тягостная, изнурительная забота: проверять постоянно, не случилось ли что-то с ней. Дикие мысли приходят ему иногда в голову. Например, нацеплять в ее квартире невидимые видеокамеры. Как делают люди, которые не доверяют няням. А ему нужно видеть, как относится к его главной актрисе жестокая нянька-судьба. Жестокая, раз не уберегла Катю от него и его страшной идеи.

Он мрачно посмотрел в глубь буйной зелени своего сада. Там сияли и невинно раскрывались навстречу яркому солнцу белые цветы. Яблони, груши и вишни воскресли после зимней смерти. Впереди у них главный труд. Им нужно сбросить лепестки и родить плоды. Родить и смотреть, как их будут есть люди и птицы. Желтеть от этого, чернеть и вновь умирать. Но пока они об этом не знают, лишь черемуха пахнет об этом горько и тревожно.

Идея появилась как-то сама собой. Увидел где-то на развале книгу «Любовь, мужчины и смерть Елены Майоровой». Купил, прочитал ночью. Подумал вполне трезво и рационально, как режиссер. Большая жалость, что ему не пришлось встретить свою Лену Майорову. Такую актрису, если, конечно, это возможно. Если это возможно… А это невозможно. Но он подумал, что режиссер свою актрису может создать. Так и родилась эта идея. Воссоздать актрису, с ее ролями, которые под силу только той, которой нет. И поставить спектакль — сериал о жизни той, которой нет, с другой… Он искал сначала определенный типаж. Искал высокую, резкую, прямую, с хрипловатым голосом, с красивым, четко вылепленным лицом простой женщины из Сибири, с повадками девушки из ПТУ, которая могла выпить, выругаться крепко, сильными ногами и руками избить ментов или хулиганов. И жить, любить, страдать с пламенем в теле, с горящей душой. Пойти навстречу пылающей смерти. На сцене, разумеется.

Антон ездил по театрам, приходил на спектакли в ГИТИС и во ВГИК. Смотрел фильмы других режиссеров. Приглашал актрис на смотрины. Разочарование за разочарованием, безнадежный и бесперспективный путь. Идея тоже, скорее всего, бесперспективная, нелепая, а может, и циничная.

В ТЮЗ он пришел совсем по другому поводу. Нужна была актриса на роль девочки для спектакля о войне. Роль очень тяжелая, это Освенцим. Он шел и знал, что актриса должна быть еврейкой — черноглазой, с курчавыми черными волосами, с детскими худыми ногами, с тонкими пальцами на руках, как у еврейских музыкантов. И голос должен быть такой, который порвет слух зрителя своим драматизмом. И такая девушка была. Он посмотрел спектакль минут двадцать, взглянул на часы и собирался уходить. Настроение было отличное, спокойное. Есть! Завтра сделает предложение, от которого никто не сможет отказаться. И вдруг вышла Катя. Нет, не так, влетел на сцену солнечный зайчик. Рыжая, зеленоглазая девушка сияла веснушками на носу и атласной кожей. Она хрустальным голосом пела романс Коломбины из «Шествия» Бродского.

Мой Арлекин чуть-чуть мудрец,

Хотя простак на вид,

«Нам скоро всем придет конец» —

Вот так он говорит,

Мой Арлекин хитрец, простак,

Привык к любым вещам,

Он что-то ищет в небесах

И плачет по ночам…

Хрупкая, маленькая, похожая на ангела с открытки. И какая-то нота заставила Антона вздрогнуть. Он остался. И досидел до конца, потому что мелодию этой актрисы нужно было дослушать. Это было томление, это была взрослая тоска по чему-то недостижимому, это был пожар… И в последнем не могло быть сомнений. На следующий день он пригласил черноглазую Зину в спектакль, а Катю — на роль в своей идее. Сразу примой.

Нина вдохновенно боролась с бытом. Решала вопросы пропитания хвостатого семейства. И, раз уж на то пошло, варила борщ. Это ведь дело такое: на него можно пойти лишь во имя серьезной миссии. Она у Нины была. Надо покормить чем-то полезным и питательным Катю. Поэтому Нина, кроме необходимых овощей, добавила все самые яркие, сладкие, острые и кислые, какие нашла, подумав, порезала туда огромное яблоко и выдавила сок из двух гранатов. От этого глаза должны повеселеть, вернуться румянец. Ну, хотя бы немного порозовеет Катя. А то сил нет смотреть. Зря она, наверное, ушла из ТЮЗА. Нина ходила туда на ее спектакли. Это было чудесно. Катя играла принцессу, потом Золушку, пела романс Коломбины… Почему-то она ни разу не приглашала Нину на свои спектакли сейчас. А успех у нее там шумный. И разный. Не всем нравится. Но и роли тяжелые, безрадостные вообще-то. Взять этот ужас — «Тойбеле и ее демон». Молодую еврейку обманывает коварный соблазнитель и внушает ей, что он демон. Заставляет ее выйти замуж за некрасивого учителя. Он и есть этот соблазнитель, зажигающий в женщине безумную страсть, мучающий ее по ночам уже как демон. Убивший ее своей дьявольской игрой. Нина сказала Кате, что хотела бы посмотреть. Катя пообещала, что обязательно пригласит, когда… «Немножко сама привыкну к этой роли», — сказала она. Да и другие роли. Страшная злодейка Глафира из пьесы по Лескову «На ножах». Роковая женщина. И нежная, хрупкая Катя, судя по рецензиям, производила впечатление именно страшной, именно роковой женщины. «Бесноватая» по роману «Идиот» Достоевского, где Катя играла Настасью Филипповну, Маша в «Трех сестрах», одна из самых сложных героинь Чехова. Катя показывала Нине свое интервью одной газете. Там была странная фраза о роли Глафиры. «Эту роль играла Елена Майорова. Она говорила так: «Я — камикадзе». Наверное, я тоже».

В дверь позвонили. Нина открыла, не сомневаясь в том, что это Лида.

— Нин, я опять к тебе. Слышь, твое зверье куриные кости будет?

— Нет, Лида, им нельзя.

— Да ты что! А что так?

— Лида, это вредно. Опасно. Кости могут где-то застрять, что-то разорвать. Интересно, я тебе это рассказываю в сотый раз или уже за тысячу перевалило?

— Ну, забыла. Просто ты сказала, что тебе нечем их кормить, кроме Катиного сердца. Сегодня смотрю, ты тащишь сумки из магазина. Купила все?

— Да. Лида, это против моих принципов, но тысячу я тебе дам. И надо завязывать. Если решишь, я тебе помогу. Бесплатно.

— Вообще не понимаю, ты про что. Мне на картошку и лекарство.

— Ладно, бери тысячу, это все, что у меня осталось. Над моим предложением все же подумай.

— Спасибо. Хороший ты человек. Я спросить еще хотела. А в какой квартире Катя живет?

— Ты к ней собралась?

— Да ты что! Просто на всякий случай. Мало ли. Вижу, ты в ее подъезд заходишь. Я вроде тоже соседка.

— Хорошо. Квартира сто шестнадцать, — без запинки назвала Нина номер квартиры, в которой хозяева уже год не жили: переехали за город. — Набери по домофону, она откроет, если дома. Но, скорее всего, с женихом уехала.

— Не. Я видела ее с собиком из окна. Постеснялась на улице подходить. Актриса она у нас, блин.

После полудня Антон наконец дозвонился до Кати.

— Доброе утро. Не разбудил?

— Привет. Нет. Мы уже погуляли.

— Слушай, мы с Георгием решили кое-что изменить в «Тойбеле». Он хочет обсудить детали с тобой. У тебя там один монолог не идет, как нам кажется. Не подъедешь к нему во Внуково? У тебя сегодня нет репетиций. День хороший, можешь собаку с собой взять, подышишь.

— Я, конечно, не хочу. У моей собаки понос.

— Тьфу.

— Но если надо…

— Надо, разумеется.

— Хорошо. Позвоню ему и поеду. Рики оставлю подруге.

Георгий Серов был хорошим, вдохновенным писателем и драматургом. Это он адаптирует на Катю пьесу Исаака Башевица Зингера «Тойбеле и ее демон». И да, ей трудно произносить один монолог. С ним что-то не так, или он не в том месте… Катя спотыкается об этот монолог, как об острый камень. А сам Серов… С ним все так. И более того. Удивительно красивый человек. Таких актеров Катя не знает. Крупный, сильный, с внимательными, немного прищуренными серыми глазами, резкой морщиной между бровями. И если Толя — талантлив лишь тогда, когда перед ним холст, а в руках кисть, то Георгий талантлив по жизни. В каждом слове и жесте. И Катя ему не то что нравится. Его к ней странным образом тянет. Тут не перепутаешь. Кате кажется, что если он протянет руку к ее фотографии, та прильнет к этой руке. Он женат, давно и прочно. У него дочь Катиного возраста. Но если бы они встретились просто так, случайно, — все могло бы быть. Но их познакомила эта страшная пьеса. А Катя от нее бежит… Все время бежит. Из репетиций, из спектакля, из снов, из мыслей, из темного рабства. И от Антона, и от Серова…

Но это работа. Она говорит себе: «allez», звонит Нине, оставляет ей Рики, садится в свой «жучок» и едет во Внуково.

Они хорошо поработали. Георгий чувствовал ее, а Катя слышала и чувствовала его. И видела, как вздрагивают его крупные, сильные руки по ту сторону стола. Они оба знают, что если он протянет эти руки к ней… Возникнет еще одна неразрешимая проблема. Он не сумеет разжать ладони, она не сумеет себя оторвать. И они уже не поймут, кто палач, кто жертва, кто мучитель, кто в плену, где Катя, где Тойбеле.

Катя поднялась.

— Мне пора, Георгий. Завтра рано вставать, собака у соседки.

Он не сдержался. Впервые. А она вспыхнула вся и загорелась в его жарких руках, которые больше не подчинялись такому организованному уму, — вся загорелась: от копны рыжих волос до кончиков маленьких пальцев на ногах.

— Нам нужно уехать, — сказал он. — Уехать куда-то далеко. В Сибирь, что ли? Меня, кстати, туда приглашают выступать… Мы купили бы маленький домик, который бы зимой заносило, как звериную нору. Мы бы смыли там снегом и этот кошмар, в который тебя втянул Антон, и мою вину перед женой, которой я всю жизнь верен. И я писал бы для тебя мягкие и тонкие пьесы, и ты играла бы в ТЮЗе Мальвину, Золушку, Коломбину… Или еще лучше не в ТЮЗе, а только для меня. И сладко бы, спокойно спала. И мы сожгли бы в камине эти твои ночные рубашки для мученицы Тойбеле, эти трико телесного цвета, в которых ты показываешь всем свою наготу. Я бы сумел укрыть и спрятать тебя в своей нежности и любви.

У Кати потемнело в глазах от слова «любовь». Только не это. Она не в состоянии вынести столько! Она просто сказала, что позвонит, когда приедет домой, и сбежала — от него и от себя. От этой чертовой Тойбеле, из одного плена — в другой. От красивого, доброго и страстного человека к своему невидимому демону. И там, и там — тюрьма, война и пытки…

Рики гулял с собаками Нины с удовольствием. Три большие собаки в очередь, и он, как Наполеон, их охраняет. А есть предложенную еду он отказался. Нина с Катей совсем упустили из виду это: он же ест только то, что сам выберет из предложенного Катей меню.

— Все-таки ты — гад, — сказала песику Нина.

Взяла ключи от квартиры, оставленные ей Катей, и пошла к ней. К той полке в морозилке, где лежит то, что прошло одобрение Рики. Нина достала пакет с мясом, положила его в еще один пакет. Зашла в ванную, помыть руки… Там на полу лежала красивая, новая, дорогая ночная рубашка. Совсем чистая. Нина подняла ее и вздрогнула. Она была разорвана от ворота до подола. Она подняла крышку бака для грязного белья. Среди маленьких трусиков, лифчиков, маек и других рубашек лежали в большом количестве трико телесного цвета. В таких актрисы играют постельные сцены. Это актерская нагота. Видимо, Катя уходит домой настолько обессиленной, что не может снять эту гадость в своей раздевалке. А дома вот так комкает и швыряет.

Нина вошла в ее спальню, увидела портрет красивой женщины, стоящий на полке, рядом книгу «Любовь, мужчины и смерть Елены Майоровой» — и все поняла. Вот какую роль на самом деле заставляет играть ее этот безумный Антон. Роль женщины, актрисы, которую замучили теми спектаклями, в которых сейчас играет Катя. Это же репертуар Майоровой! Актрисы, которая так страшно сожгла себя и факелом прошла по Тверской — от дома до театра. Боже, боже, вот оно и пламя беды! Девочка может это не вынести. Она не может это вынести! Пока Толя водит свои хороводы с пикниками. Нина полистала книгу и застряла в такой фразе: «Тайна роковой женщины, возможно, глубже и значительнее, чем тайна актерского дарования. Роковая женщина может казаться простой и понятной, любить мужа, маму, папу, свекра и свекровь, обожать кошек. Но наступит час «Ч», и она, как бесноватая, начнет уничтожать себя, раздирать душу, истреблять собственный пленительный женский облик. И когда она исчезнет, совершенно разные мужчины не выйдут никогда за пределы очерченной ею беды. Они забудут, что на свете есть другие женщины. Что вообще еще есть свет…»

Домой Нина шла на ватных ногах. Книгу она захватила с собой.

Рики она покормила. Потом еще полистала книгу… И холодела, холодела…

«Начала погружаться в материал, и вы можете мне не поверить, но что-то стало постоянно происходить. Какие-то чужие сны, тяжелое, напряженное настроение… Началась череда необъяснимых несчастных случаев… Поскользнулась на чистом полу кухни и, падая, ударилась виском об острую металлическую планку плиты… Поставила сковородку на маленький огонь, плеснула капельку масла, как делаю всегда, разогревая кашу собакам, и вдруг почувствовала ужасную боль в груди. Была в застегнутом халате, на нем никаких следов. Расстегнула его — на левой груди большой волдырь… И до сих пор — месяца два — на левой груди темно-красное пятно с абсолютно ровными краями. Может быть, странно не то, что это произошло, а то, что я сразу начала думать, что забралась на чужую, все еще охраняемую территорию? Два раза я принимала решение прекратить эту работу… Ну, вот и все. Я прощаюсь с Леной и Сережей. Рада была познакомиться. Если эта метка — совсем близко к сердцу, — и есть знак, то я его приняла. Есть еще неиспользованные материалы, но мне как будто кто-то сказал: хватит…» Это пишет автор. Нина вспомнила: Сергей Шерстюк, художник, умер от рака через девять месяцев после гибели жены. И каждый день писал ей письма. Вот они, здесь есть. «Украденная книга». Тоже нескончаемый поток связанных, роковых событий. И это он писал ее портрет с лепестками роз на лице…

Нина начала анализ и поиск рациональных объяснений чего-то. Хотя бы чего-то. Понятно, что в горящую ситуацию попали сверхэмоциональные люди, включая автора. Включая Катю, положение которой вообще невероятно, но надо просто цепляться за логику, ведь у всего есть причина и следствие, — и спасать Катю. И тут позвонил Толя.

— Слушай, Нина. Катя опять недоступна…

— Она поехала к Серову, Антон послал.

— Я знаю. Я говорил только что с Антоном. Там произошел кошмар…

— Катя?!

— Нет, я не знаю, где она. Но… Не могу поверить! Серов погиб. Сгорел. Взрыв бытового газа вроде.

— Кто сказал?

— Антон мне позвонил. Спрашивал, где Катя. Мы чуть с ума не сошли, пока полиция и пожарные не сказали, что ее в доме не было. Никого, кроме него, не было. Сейчас там его дочка, Антон был на месте. Дочка кричала. Я слышал: «У меня молоко сгорело…» Не понял.

— Значит, она кормит ребенка. Толя, надо искать Катю.

— Где? Как? Антон тоже мчится в Москву ее искать. Я ничего не понимаю, Нина. Что происходит? До звонка Антона я вошел в мастерскую, мне нужно было красной краской выделить Кате губы на портрете с лепестками. И вдруг тюбик просто взорвался у меня в руках, залил портрет… Не понимаю, как это могло случиться.

— Толя, соберись. Эту картину нужно уничтожить. Ты пишешь ее так, как Шерстюк Майорову?

— По мотивам, конечно. Но совсем по-другому. Ты же знаешь, у меня противоположная манера… Катя, обнаженная, как Даная, в лепестках чайных роз…Что значит, уничтожить? Ты что!

— Не знаю, сам решай. Вы с Антоном — бешеные звери. Нет, гораздо хуже. Вы — бесчеловечные люди. Нет ничего запретного и святого. Я ищу кого-то, кто проехал бы по этой дороге. Вернешься в адекватное состояние — звони.

Нина спасла себя, как обычно, бурной деятельностью. Пригодились и клиенты, и даже малоумный дипломник. Все охотно откликнулись на призыв помочь, распределились. Нина пометалась у Катиного подъезда, с надеждой вглядываясь в каждую машину, потом поднялась еще раз в квартиру и вернулась к себе: трястись от страха. За окном стемнело.

Катя из дома Георгия поехала совсем другой дорогой. Нужно было собраться. Забыть обо всем. Она повернула к водоему. День был жаркий, но люди уже разъехались. Она села у воды прямо на песок в позе Аленушки. Вода… Прохладная вода все смывает. Георгий предлагал все смыть снегом. В Сибири. Но Кате некогда ждать. Она сняла босоножки и походила босиком по тихой и темной воде. Какая-то важная мысль вечно ускользала. Мысль о том, как все преодолеть. Сейчас она ее поймает. Катя вернулась к машине, села, включила свет, разблокировала айфон, чтобы посмотреть время. Потом по привычке заглянула в афиши и сводку новостей… Она прочитала. «Трагически погиб при невыясненных обстоятельствах известный писатель и драматург Георгий Серов». Время — час назад.

Потом все было в хронометраже странного нереального кино. Она приехала домой. Не стала зажигать верхний свет. Только ночники в спальне и гостиной.

Рядом с портретом Майоровой не было книги о ней. Катя сурово кивнула. Знак номер два. Она подошла к входной двери и повернула ключ, открыла замок, даже приоткрыла дверь, чтобы увидели. Чтобы Нина вошла. Сама медленно приблизилась к окну, оно у нее широко распахнуто с начала лета. И зовет сейчас, так зовет. Катя взяла сигарету, затянулась, проследила, куда плывет дым… Вдруг дым наткнулся на большое, надувное, блестящее красное сердце, такие запускают дети. Они высоко летят. И знают, куда. Оно нашло Катю. Знак номер три. Она легко забралась на высокий подоконник. Глотнула приоткрытым ртом душистый воздух.

«Сейчас, — сказала она Георгию. — Сейчас. Мы отдохнем».

И тут сильные руки схватили ее сзади.

«Демон», — подумала Катя, расставаясь с сознанием.

Пришла в себя на полу от того, что Антон бил ее по лицу.

— Ожила, мать твою?! — рычал он. — Ах ты, маленькая, сумасшедшая дрянь!

А в квартиру уже влетели Нина и Толя. То ли Катя стала дальтоником, то ли у них выцвели лица. И что творится! Нина, самый спокойный и надежный человек на свете, она хочет что-то сказать, но не может. Она плачет. И Толя плачет. А Антон уже положил Катю на диван, целует ей руки и говорит, что с завтрашнего дня он меняет весь репертуар театра, что у нее будут совсем другие роли…

— Что ты, Антон, — произнесла Катя. — Что ты! Работу не бросают. Тем более мы с Георгием все решили с этим монологом. Нина, где Рики?

— Сейчас принесу. Я борщ тебе сварила…

Через день Катя приехала на спектакль «Тойбеле и ее демон». Прошла через холл с огромным, красивым портретом Георгия с траурной лентой и горой темно-красных, почти черных роз, взяла одну и пошла в гримерку. Перед выходом на сцену она почувствовала ветерок, откуда-то налетевший. Людей она не видела. Антон сжал ее руку, затем погладил ночную рубашку, под которой телесное трико, ее нагота, он так помогал ей войти в этот проклятый образ. Разжигал темный мучительный пожар Тойбеле. Катя сняла его руку.

— Не нужно мне помогать. Я сама. Да, я забыла. У меня в гримерке роза. Скажи, чтобы мне положили ее в гроб. Я ее взяла у портрета Георгия. Он увидит. Не смотри на меня так. Все в порядке. Если человек умирает через день на сцене, значит, у него есть силы даже для того, чтобы жить. Я поймала эту мысль. Лена не успела…

На поклон в тот вечер она вышла одна. Партнеры вместе со зрителями стояли в зале. Тишина была громче всех аплодисментов, какие Катя слышала за всю свою жизнь.

И только в первом ряду вжалась в кресло женская фигура. Это Нина не смогла встать, не могла сдерживать плач и стон. Она прижимала руку к сердцу. Ей перестала помогать ее психология… Катя бы спрыгнула к ней, утешила, но она была в ночной рубашке.

Дунайские волны

У Марины были по жизни три непроходящих беды. Косоглазие, отчим и красивая младшая сестра. Детское косоглазие лечили-лечили, потом оперировали, но полного избавления, как обещали врачи, не случилось, — оно лишь стало чуть менее заметным взрослым косоглазием. Сестра Настя выскочила замуж очень рано, пропала в своей жизни, появлялась у них редко и даже не догадывалась о том, какую бурю в душе Марины успевала вызвать. За годы накопилось столько. Отчим умер недавно и скоропостижно, а тяжкая обида и если не прежняя ненависть, то активная, агрессивная нелюбовь к нему остались.

Марина знала, что она человек непростой и не всем приятный, но почему-то у нее всегда были самые преданные подруги. Потом те же подруги с детских лет и самые преданные ученики. Марина, конечно, стала учительницей русского языка и литературы, как мама. У Насти подруг не было никогда. Нет и теперь. Горькая мысль иногда мучила Марину. Может, ее жалеют? За косоглазие, за ее вечную обиду, за красивую сестру? С Настей, возможно, все проще. Ей завидуют. Она отвечает презрением. Такой характер. Упадет, сломает себе что-то, никого не позовет. И ее, Марину, тоже. А она бы прибежала, конечно.

Но нет, не может быть, чтобы дружили только из жалости. Марина знает горбунью, знает хромых, слепых — что-то у них нет такого количества подруг и преданных учеников. У каждого человека есть какие-то ученики, независимо от профессии. А Марина даже не так чтобы очень хороший учитель. Она патологически зависит от мнения и вкусов мамы. Даже сейчас, когда мамы нет. Это тоже не проходит никогда и ни в какой ситуации. Она могла при подготовке к уроку перечитать десятки самых лучших и нужных книг, написать правильный и объективно хороший конспект… А потом в слезах разбудить маму: «Сделай, как нужно. Или я никуда завтра не пойду». И мама спокойно вставала, смотрела ее текст, всегда хвалила: «Я бы никогда не догадалась использовать и это…» Дальше так же спокойно писала другой текст, в три раза короче, но он был такой… Был благоуханный.

— Тут у тебя останется время, — говорила мама, — прочитай вот этот кусочек. Он сразу откроет детям все, что нужно, для понимания этого писателя.

Марина посмотрела на часы. Шесть утра. И, как назло, уже начались школьные каникулы. И дом, ее большой дом, опустел месяца на три. Она одна. А это не беда. Это крест ее жизни. Ей так хорошо с друзьями и учениками. Но у всех свои жизни. Они туда и уходят. Оттуда звонят, пишут письма, шлют открытки и подарки. Это самые ценные вещи в жизни Марины — детские картинки, которые она развешивает по стенам, яркие поздравительные открытки, которые она аккуратно укладывает в стопочки по датам, всякие подушечки, расшитые от руки, фотографии в рамках. Друзья и ученики звонят. Будет время, приедут обязательно. Марина это точно знает. Она позвонит — приедут мгновенно, если в Москве, и при первой же возможности приедут издалека.

Не позвонит и не приедет только Настя. Видимо, никогда. Когда сестра уходила из этого дома после похорон мамы, Марина знала: навсегда уходит. И не подумает оглянуться, посмотреть, как дрожат у нее губы и руки… Они не ссорились. Просто их перестала связывать общая, одинаково любимая мама. Просто они не сошлись во взглядах на большую политику. У Марины раньше не было никаких взглядов. У нее были взгляды мамы. Мама всегда соглашалась с Настей, она, как и папа, сотворила из нее кумира. Для Насти ее мнение — единственно верное. Марина стала говорить все ровно наоборот. Даже приветствовать войну.

— Что ты несешь, — брезгливо сказала Настя. — У нас родню закопали фашисты в Бабьем Яру, наш дедушка пролежал двадцать лет парализованным после очередного допроса в КГБ. А он просто хотел делать хорошую муку и был против того, что наши солдаты воюют как оккупанты в чужой стране. Он сам воевал за свою, вырывая жизнь из лап двух фашизмов. Для нас, чтобы решать нам в уме задачи до последнего своего дня, пусть и лежа в неподвижности.

А Марине как-то надо было заявить о том, что она есть сама по себе и без мамы. Как-то надо защищаться от этой безысходности, неизбежности, очевидности. Только это. Это она ездила в Киев искать тех родственников, чьи предки были зарыты в Бабьем Яру. И дедушку она знала на десять лет больше Насти. Такая между ними разница в возрасте. Она сестре больше никакая не сестра. Сводная — это же курам на смех, а не родня. Особенно если тебя не любят.

Марина вышла в сад. Хорошо. Роса. Умытое солнце. «А в небесах свистят-свистят безумные птенцы» — совсем как у Бродского: «Мы едем-едем по земле, покуда не умрем…» Все в разлуке со всеми едем и живем. Она подняла голову, солнце ласково заглянуло ей в глаза. Так захотелось жаркого дня, моря или волн Дуная… Но Марина туда теперь — никогда в жизни.

Вчера звонила Василка из Болгарии. Одна из преданных подруг. Они познакомились давно, в «Артеке», где проводился форум учителей из разных стран. Василка такая забавная, веселая, полная, крепко сбитая, с черными яркими глазами и белозубой улыбкой. Она сразу привязалась к Марине. И Марина с ней была веселой и общительной. И думала так, как Василка. Пригласила ее в Москву. Та приехала, навезла кучу всяких болгарских сладостей и почему-то много разных кусков ткани. Все с цветами или национальными узорами. Оказалось, что она себе платья шьет сама. Мама потом отнесла ткань их портнихе-дизайнеру, которая из одинаковых тканей умудрилась сшить абсолютно разные платья, блузки и сарафаны Марине и Насте. Настя в тех нарядах была королевой, Марина ее сводной сестрой. Марина через несколько лет приехала в Болгарию. Ах, как же там было!

Василка удачно вышла замуж. За состоятельного, правильного и четкого бизнесмена. А любила она Володимера, другого и совсем неправильного человека. Вышла замуж даже не потому, что Богдан богаче и надежнее, чем Володимер, который жил с мамой. А просто потому, что Володимер не собирался ни на ком жениться. Но разрешал ей быть рядом с собой, принимал любовь и заботу.

У Василки тоже был отпуск. Она показывала Марине свой городок, они купались в Дунае, гуляли в парке, где по вечерам люди просто так выходили — посмотреть друг на друга, пошутить, выпить пива, потанцевать на площадках. Было очень весело. Через несколько дней Василка повела Марину в горы. Там, на пустынном холме, вдали от людей, среди деревьев и вьющегося, ползущего вверх винограда, был маленький дом Володимера и его мамы.

Володимер. Что-то так туманит память и взгляд Марины, что она не может вспомнить в деталях его лицо и фигуру. Только ощущение: крепкий, сильный, как будто прокаленный жарким солнцем, выдержанный в аромате буйных цветов и виноградного вина. Руки у него очень мужские, ловкие и, кажется, такие надежные… У Богдана совсем не такие руки, хотя надежным человеком был именно он. Володимер рвал на куски этими руками горячий домашний болгарский хлеб, разливал домашнее вино собственного производства по большим кружкам, крупно резал яркие овощи, раскладывал в вазы какие-то райские фрукты, пьяные от солнца, запаха и сладости. Старался говорить по-русски, но неумело, со смешным акцентом. Василка влюбленно смотрела на него, смеялась, переводила.

Сказочный был тот отпуск. Они втроем купались в Дунае. Марина узнала, какие там сильные, высокие волны. Однажды она заплыла немного дальше, чем нужно, обратно не могла вернуться. Чувствовала, что силы кончаются. И тут рядом оказался Володимер. Он подтолкнул ее, потом просто потащил за собой одной рукой. Держал выше локтя. Это единственное его прикосновение к ней за все время. Он, конечно, забыл, а у нее то место, кажется, до сих пор горит.

Василка, провожая Марину, просила приехать еще. Обещала, что в следующий раз свозит подругу в Варну. И что их повезет Володимер. Но поездка оказалась невозможной в течение нескольких лет. Болел и выкарабкивался отчим, надо было страховать маму. У отчима была большая проблема с легким. Временами врачи говорили — все, дальше резать нельзя. А потом все же решались, и он восстанавливался, потому что очень хотел жить. Он хотел работать, любить жену и свою дочку. Своего позднего ребенка — Настю. Настя, конечно, тоже приезжала помочь, навестить. Но она была в своих драмах — убегала от одного мужа к другому, страдала из-за того, что оба страдали и мучили ее. Много работала: везде писала, выступала, она окончила Литинститут, в промежутках издавала женские романы исключительно про любовь. Опыт позволял ничего не придумывать. Хватай из воздуха то, что сама натворила, и пиши. Промежутков ей часто не хватало даже на сына, прелестного синеглазого Тараса, поэтому он подолгу жил у бабушки с дедушкой.

Лишь два года назад что-то удалось решить и совместить. Василка пригласила не только Марину, но и Настю с Тарасом. У них получилось поехать первыми. Мама сказала: «Я просто счастлива, что Настенька и ребенок отдохнут. И эти сумасшедшие мужья ее там не найдут».

Василка устроила Насте с Тарасом ту же программу, что и Марине. Парки, гулянья, путь наверх — в царство Володимера. Он им рвал горячий хлеб и наливал свое вино… Настя смотрела на его руки, в которых жаркое солнце, запах цветов и вина. Но Настя все рвалась в Варну. Она очень любила море и жару. Мама и Марина звонили Василке почти каждый день. Марине показалось, что подруга говорит о поездке в Варну грустно и обреченно. Договорились, что Марина приедет прямо туда, в квартиру, которую сняла для всех, кроме Володимера, Василка. И она приехала в ослепительный летний день. Нетерпеливо ждала их в этой квартире. Видела, как они подъехали с моря. Володимер высадил Василку, Настю и малыша, привел их в квартиру, по-родственному приветствовал Марину и ушел к себе, он снимал квартиру неподалеку. Жить с посторонними женщинами он не мог.

Вечером Володимер заехал за всеми, и они отправились в ресторан. Какой-то странный ресторан. Все, как у себя во дворе, сидели за длинными столами под открытым небом, говорили, как родственники, смеялись, пели, рвали руками горячий хлеб, разливали вино. Мужские взгляды со всех сторон просто прилипали к Насте, она отмахивалась, как от мух. Володимер мрачнел. А Василка вдруг налила себе сама большую кружку вина и сказала тост. По-русски, у нее почти нет акцента.

— За десять дней, которые потрясли мир.

Настя с сыном в Болгарии провела именно десять дней. Впереди было еще столько же дней этого отдыха. Ночью Василке было плохо из-за того, что она перепила. Она практически не пьет…

Марина вошла в дом, включила компьютер, нашла фотографии того лета. Надменное лицо Насти, преданный, как у собаки, взгляд Володимера, его надежные руки, сжатые в кулаки, чтобы не тянулись к Насте, черные, как ночь, глаза Василки. И смеющийся мальчик, синеглазый и безмятежный. И она, Марина, сгорбившись над книжкой, сидит в пляжном шезлонге далеко от моря, которое тоже любит… Одна. В стороне от того, что происходит, что не хочет видеть. Но она все видела. И думала временами: лучше бы мне выкололи глаза, когда якобы исправляли косоглазие.

Впрочем, лето бывает и здесь, в Подмосковье, куда она переехала с родителями вскоре после того отпуска в Болгарии. Отчиму становилось все хуже. Дышать в Москве ему было нечем. И резать больше было нечего.

Здесь хорошо. Марина открывает все окна в свой маленький дикий сад: кто-то посадил здесь эти сливы, яблони и вишни, они и живут тут сами на свободе. И на них созревают плоды. В прошлом году был обильный урожай. Марина даже приглашала людей его снимать. Мыла, раскладывала по пакетам, разносила тем ученикам, которые никуда не поехали отдыхать. Теперь она работала учительницей в маленькой поселковой школе.

Она купила себе мощную стиральную машину и через день стирала в ней белое постельное белье. Потом развешивала его во дворе. Складывала стопками на полке в шкафу. Белье чудесно пахло, когда она его снимала — чистым воздухом, вечером и утром, семьей и мамой, которая недавно умерла, не сумев научиться жизни без мужа. А ведь им было так хорошо вдвоем, казалось Марине. Теперь понятно, что хорошо было только Марине. А мама позволила своему больному сердцу разорваться. И оставила старшую, никем, кроме нее, не любимую дочь. В утро ее смерти Марина позвонила сначала своим преданным друзьям и ученикам, которые занялись печальной помощью, потом Насте. Сказала, что мамы нет, что похороны через два дня.

— Так быстро? — испуганно спросила Настя.

Насте было страшно расставаться со своей мамой.

— А когда бы ты хотела? — грубо ответила Марина.

Она сообщила сестре о том, что будет хоронить свою маму.

— Я вообще не хотела, чтобы она умерла, — сказала Настя о своей маме.

Они и в горе не поместились рядом.

Марина прошлась по комнате, открыла огромный книжный шкаф, привычно провела ладонью по корешкам книг, так она их приласкала. С тоской взглянула на пустое кошачье лукошко. И Марсик, толстый и старый, ушел от нее туда, за горизонт, в кошачий рай.

Марина заварила на кухне мюсли в широкой пиале, позавтракала и стала собираться на кладбище. У нее за день будет много разговоров с друзьями и учениками. Но вопросы задавать она ходит на кладбище. Точнее, всего один вопрос: «Как же все так у нас получилось?»

Дорога на кладбище была пустынная. Подходящая для мыслей, заманчивая для коварных воспоминаний. Дома их отгонять легче.

…Оставшиеся десять дней потрясли не только Василку. И ведь не расскажешь никому. Даже маме Марина ничего не рассказывала. Но та что-то понимала, судя по случайным словам. Как расскажешь о том, что на берегу синего моря, на золотом, расцелованном солнцем песке, рядом с родными людьми и преданной подругой, рядом с чужим и приветливым мужчиной ты была в аду? Нет, Марина не была влюблена в Володимера. Она себе бы никогда это не позволила. Это нелепо. Об этом не стоило и мечтать. Но даже если бы это было возможно… Если бы была надежда, что он как-то ответит, просто заметит ее… Исключено. Это мужчина Василки, которая на смерть за него пойдет, тут не было сомнений. И он так мило и по-доброму принимал обожание Василки, что Марина радовалась за подругу. Никогда, ни одной завистливой или ревнивой мысли. Это был красивый, поэтический мир, и Марина была в нем уместна. Настя не просто разбила его на кусочки, она разнесла этот мир в пыль. Вот что происходило на золотом песке, в синем море, на улочках Варны, в их квартире с окнами на горы.

Настя безумно любила воду, она готова была в подмосковной луже плескаться вместе с утками до посинения. А тут — такое блаженство. И она бегала по песку сначала с Тарасом, они смеялись и плавали на мели, мальчик только учился. Володимер стоял на берегу и напряженно смотрел. Как дежурный спасатель. Потом ребенок бежал, чтобы зарыться рядом с Мариной и Василкой в горячий песок, просить пить, фрукты, мороженое — все сразу. А Настя уплывала далеко, дальше всех… И когда ее уже было трудно рассмотреть с берега, Володимер бросался в воду, как будто до этого боролся с собой, пытаясь удержать себя на расстоянии. Но расстояние в какой-то миг становилось для него невыносимым. Он плыл сильным брассом, мелькали над водой и сверкали его шоколадные от загара, умелые и надежные руки. И они догоняли Настю. И обнимали ее там, на большом расстоянии, он ее целовал, это Марина видела и без бинокля, в который смотрела Василка. Марина со своим косоглазием видела все. Что не видела, то легко могла восстановить, когда они вдвоем выходили на берег. Он по-хозяйски осматривал Настю и поправлял ее крошечные трусики. Марину и сейчас качнуло при этом воспоминании, как в школе после какого-нибудь ужасного унижения, как дома после грубого окрика отчима. Ласкового Настиного отца.

А Василка там, на этом растекающемся от страсти ее мужчины пляже, с каждым днем становилась все больше похожей на суровую вдову. Она не смеялась и не пела. Да и не ела. Все нравилось только ребенку. Его Володимер таскал на руках и целовал, как своего. Как ребенка Насти. Он бы носил на руках и парня лет двадцати, как ребенка Насти.

Тарасу в сентябре нужно было идти в первый класс. Володимер как-то зашел озабоченный к ним, уже после пляжа, сказал, что присмотрел красивый ранец. Они ушли втроем и не возвращались несколько часов. Марина была в ужасе: неужели сестра настолько развратна, что с ребенком пошла на квартиру к Володимеру? Она бегала по улицам Варны и спрашивала по-русски: «Где продаются ранцы?» Как идиотка. Ей доброжелательно показывали, предлагали проводить, она отказывалась. А потом увидела их совсем близко. Нет, они не ходили к нему на квартиру, это было понятно. Тарасик надел на себя новый яркий ранец, Володимер был обвешан какими-то свертками, наверняка накупил мальчику всякого приданого в школу. До дома, где их квартира, оставалось несколько метров, но он вдруг остановил Настю, придержал ее за руку и произнес с акцентом:

— Я хочу тебе сказать… Нам надо быть вдвоем… Только для того, чтобы я мог тебе сказать…

И замолчал надолго. А Тарасик, сияя голубыми любопытными глазами, звонко прервал паузу:

— Так говори же, дядя Володимер… Почему ты молчишь?

У Марины тогда все поплыло перед глазами. Ребенок! Она позволяет себе такое при ребенке… Понятно, что Марине не с кем и сейчас поделиться возмущением по тому поводу. Любой скажет: «А что такого страшного произошло при ребенке?» Страшное — и сейчас уверена Марина. А потом было еще страшнее. Она прибежала в квартиру, где средь бела дня курила и пила ракию Василка. Встретила этих троих, как будто никуда не выходила, но недобро взглянула даже на любимого племянника, хотя и похвалила ранец, повела мальчика мыть руки. А Володимер повел Настю по коридору в их с Тарасиком спальню и закрыл изнутри дверь… Минут на пятнадцать. Потом быстро убежал, как будто в пропасть бросился от непосильной страсти.

Ночью у Марины была истерика. Пришла Василка и влила ей в рот несколько глотков ракии. Марина не выносила алкоголя. Но ей стало легче от жжения в груди. Голова только немного поплыла. Она направилась в ванную, умылась холодной водой, а на обратном пути потеряла равновесие и села на пол посреди коридора. Василка испугалась, позвала Настю, которая выскочила в растянутой майке на голое тело, наклонилась к сестре, а Марина до крови прикусила себе язык, чтобы не взвыть, не вцепиться зубами в эту загорелую, развратную грудь, в эти гладкие бедра, от которых пахнет солнцем, морем и руками Володимера… Так они отдохнули тогда. Сестры…

На кладбище было солнечно. Солнце прогревало землю, пробиваясь к тем, кому сейчас холодно. Кто ждет живого тепла. Вот Марина и пришла. Она села на скамеечку и смотрела на два портрета. У нее много невысказанных упреков, но она пришла не для этого. Она задала свой вопрос и долго ждала ответа. Она его получила. «Потерпи, доченька», — сказала мама. А что еще она могла сказать? Но ее голос зазвучал где-то там, под пышными и красивыми волосами Марины, за ее детским и не таким уж заметным косоглазием.

Марина встала, как будто глотнула какой-то волшебный успокоительный и витаминный коктейль, вынула из сумки пакет с пирожками, которые пекла с вечера перед этим свиданием, разложила их на могиле. Пусть прилетят к маме птицы. И к нему. К папе. Только на кладбище она называла отчима папой.

Путь домой был спокойным. Но вдруг откуда-то набежали на солнце серые облака, возникла тревога, и позвонила Василка. Она даже не поздоровалась. Она кричала:

— Марина, Марина, Володимер пропал!

Оказалось, что он куда-то поехал, ничего не сказал ни своей тихой матери, ни Василке, его нет четвертые сутки. В ДТП не попадал, Василка проверяла, в больницах нет, на самолет и поезд билет не покупал.

— Что же я могу сделать? — в ужасе спросила Марина.

— Узнай у Насти. Я чувствую, что он мог поехать только к ней.

— Я не знаю, как спросить… Мы почти не общаемся. Она мне не скажет. Она будет злиться, что я ей мешаю и говорю глупости. Подумает, что я сошла с ума…

— Ты так много уже наговорила. За это время ты могла бы уже получить какой-то ответ. Скажи ей, что его мать переживает!

— Хорошо.

Настя была сонной, она поздно вернулась накануне: отвозила Тарасика в спортивно-оздоровительный лагерь.

— Господи, — сказала она. — Чего вы только с Василкой не придумаете! Только вам такое могло прийти в голову. Мало ли куда Володимер мог поехать? И, скорее всего, он сказал маме. Но у нее плохо со слухом. Василке он докладывать не обязан. А мне… Честно, Марина, я даже не сразу сообразила, о ком речь. Как он мог приехать ко мне, подумай? Без звонка, без моего согласия. У меня муж только что ушел на работу. А я вчера весь день была с Тарасом, ночью приехала. Выпей валерьянки. Как у тебя дела?

— Хорошо. Ходила к маме с папой.

— Молодец. Я обязательно тоже вырвусь. Ты часто ходишь, передавай им от меня привет. Я их люблю.

«Я ИХ люблю», — так выразилась сводная сестра.

Марина позвонила Василке, передала то, что сказала Настя.

— Она, может, и не сразу сообразила, да он не забывал. Я его знаю. В общем, буду звонить. Ты, пожалуйста, тоже.

К дому Марина бежала под проливным ливнем. Она радовалась ему, как освобождению. Только не эти тревоги, воспоминания, не этот страх. А вдруг действительно что-то случилось?

Она успела сбросить мокрую одежду, прогреться в горячей ванне. Успела выпить очень горячий чай с лимоном, съесть пирожок с капустой… И тут раздался звонок. Номер незнакомый, ей ведь никогда не звонил Володимер, у нее и телефона его не было. А это был он. От звука его голоса, от его акцента она сразу попала на костер.

— Здравствуй, Марина, — сказал он, этот мужчина Василки, такой ненадежный, такой неправильный. — Я в Москве.

В костер упало сердце Марины. Безумная надежда, кажется, его выронила из рук.

— Ты хочешь приехать ко мне? Но тебя ищут. Мама, Василка. Почему ты им ничего не сказал?

— Я думал, что быстрее вернусь. Но Насти вчера до вечера не было дома. Я ночью не мог звонить ей домой. Только сейчас она нашлась. Возила Тараса в лагерь. Марина, да, я хотел бы приехать к тебе. Если она согласится. Она не пойдет со мной в гостиницу. Ей нельзя, узнает муж…

Сердце, вспыхнув в костре, превратилось в обожженную, черную шкурку.

— Да, конечно, — ответила она. — Если Настя захочет. Мне уйти? Я могу пойти к подруге.

— Да нет, — ответил Володимер. — Мы тебе не помешаем. Выделишь нам какую-нибудь маленькую комнату, далеко от тебя. Ты же одна… Настя может со мной встретиться только вечером. А ее муж собирается после работы поехать к Тарасу. Повезет ему запасную теплую куртку, обещали дожди и похолодание. Но к ней домой нельзя. Соседи увидят.

Какой страшный, безумный, циничный, развратный кошмар. И эта простота, с которой Володимер все разложил по полочкам. Да уж, простота хуже не только воровства. Она бывает хуже убийства.

— Хорошо, — сказала Марина. — Только ты должен мне точно сказать, когда вы приедете. Мне надо убрать, погладить постельное белье, что-то приготовить.

— Готовить не нужно, — деловым тоном прервал ее Володимер. — Я привез вкусные вещи. И вино, фрукты. Тебе понравится.

«Какие сомнения? Уже понравилось», — подумала Марина и принялась за уборку. Все валилось из рук, но она вытягивала перед собой свои маленькие ладони, смотрела на тонкие, почти детские пальцы, которыми когда-то играла на скрипке, но бросила, — и давала им команду: работайте. И она гладила им белое постельное белье, которое пахло воздухом, домом и мамой… Но что-то главное, что-то такое она должна сделать, должна успеть. Никак не сообразит. Василке позвонила, попросила передать матери Володимера, что он жив и в Москве. Что дальше, зачем приехал, сказала, что не знает. Он просто позвонил. Может, заедет. И тут она поняла, что нужно сделать. Это еще циничнее и развратнее, чем их поведение, но она так долго берегла свою чистоту, что к ней грязь уже не пристанет. Пристанет — сунет себя в стиралку вместе с их греховным постельным бельем.

Марина позвонила своему выпускнику в Москву. Игорю Сушкову. Сказала, что у нее проблема. Подобрала больного котенка, он в клинике, ей завтра его забирать, долечивать, но его нужно изолировать. Она спит в маленькой комнате, смежной с кухней, а котенка хочет оставить на ночь в кухне. Но дверь открывать нельзя, он заберется к ней, а у него лишай и глисты. Но она должна за ним наблюдать: ему может стать плохо.

— Легко решаемый вопрос, — сказал Игорь. — Сделаю вам окошко, будет даже красиво.

У Игоря были золотые руки. Он быстро приехал и все сделал. В том, что в маленькой комнате, где стояла большая кровать, застеленная свежим бельем, они не выключат ночники, Марина не сомневалась.

К ней хотела приехать вечером подруга с мужем, но Марина болеет: простудилась под дождем, когда шла с кладбища, и рано ляжет спать. Она открыла дверь Насте и Володимеру, и сердце вопреки всему обрадовалось им. Сестренка, младшая, сероглазая, маленькой была такая серьезная. Володимер, такой открытый и радушный, он приехал из другого лета, более яркого и счастливого. Но от волнения Марина не могла рассмотреть их хорошо. Только детали. Это были убийственные детали. Настя была не накрашена, ни капельки. Как у себя дома перед сном. Она не хотела тратить время на то, чтобы умываться. Для другого приехала, она спешит это получить. Получить мужчину, который без нее по ней с ума сходил два года, а она утром не могла сообразить, о ком речь. Володимер… От него просто слепило глаза. Марина видела только шоколадные руки, от которых жар чувствовался на расстоянии, и взгляд… Другой взгляд, не тот, который она помнит. Его светло-карие, ореховые глаза смотрели требовательно и нетерпеливо с загорелого, нестерпимо мужского лица. Марина увидела себя где-то на краешке его радужки. Он по-хозяйски стал накрывать стол, сам все находил, как будто он здесь не впервые и не на одну ночь. Рвал хлеб, разливал вино.

Настя сказала после ужина:

— Я оставила Косте записку, что ты простудилась. Он был вне доступа. Может позвонить.

— Так я на самом деле простудилась, — и Марина закашлялась, прижала к носу платок. У нее искривленная носовая перегородка. Насморк не кончается. — Я ему скажу, когда позвонит. Если ты будешь уже спать.

Они ушли. Марина будет помнить эту ночь и на том свете. Она стояла много часов босиком в темной пустой кухне и смотрела в окошко, сделанное Сушковым. Красиво действительно получилось. А они, как Марина и думала, не выключили ночники. Более того, Володимер включил бра и настольную лампу. Он хотел все видеть и запомнить. Он носил Настю в ванную, дверь они тоже, конечно, не закрывали, купал, как ребенка, кутал в полотенце, сушил капли воды губами. Ох, как хорошо Настя вспомнила, кто это такой! Марина в свои сорок пять лет понятия не имела, что так бывает. Так страшно, бесстыдно, так красиво, так мучительно, так сладко и окончательно. Так жестоко по отношению ко всем людям, которые страдают от того, что этим двоим сладко. Марину физически тошнило от постельных сцен в кино. Она — чопорная старая дева. Вот и довелось узнать, что те сцены действительно мерзость и фальшивка.

Утром они завтракали, как примерная семья. Марина доложила, что Костя звонил, она ему все сказала. Он ей пожелал выздороветь, Настю просил не будить. Володимер уходил из ее дома, как изгнанник из рая. На пороге остановился, сказал:

— Ох, я забыл.

Вытащил из одного пакета, с которым приехал к Марине, два завернутых в атласную бумагу свертка. Один был больше. Его он протянул Насте. Меньший — Марине. Поцеловал ей руку, страстно благодарил. За приют утоленной страсти. Да нет, не утолил он страсть. Глаза опять другие. Потерянные и голодные. А у Марины осталось столько вкусной еды в этих его пакетах. Они выходили, когда Насте позвонил муж. Она положила свой пакет с подарком на стол, чтобы достать телефон. Поговорила, а пакет забыла. Марина видела и ничего не сказала. Володимер, к счастью, не заметил.

Марина, когда они ушли, раскрыла сначала свой подарок. Там была золотая коробка с набором ароматических масел. Она прочитала «Золотая роза», открыла флакон, запах был сладким, стыдным, душным. В пакете Насти оказалась такая же коробка — какой справедливый этот мужчина Василки, — а под коробкой красивый, тоже весь в золотом орнаменте русско-болгарский словарь. На первой странице было написано: «Чудно красива жена».

От слова «жена» Марина едва не потеряла сознание. Бросилась к компьютеру, нашла в гугле переводчик с болгарского… Чуть отлегло. Это всего лишь: «Дивно красивая женщина». Просто женщина, а никакая не жена.

Позвонила Василка. Марина начала что-то говорить, подруга впервые резко и гневно сказала:

— Как ты можешь мне врать! Они были у тебя. Ты пустила их. Ты, моя подруга, порядочная женщина…

Ну, вот, и Марина получила свой комплимент. Дальше нужно было бежать и спасаться. Срывать их постельное белье, раскладывать по другим пакетам оставшиеся фрукты и сладости, разносить ученикам, которые не уехали на каникулы. Она так бегала по поселку, возбужденно и слишком весело о чем-то говорила. Рассказывала про отдых в Болгарии, о том, как чуть не утонула в Дунае, о том, как ее спасли.

— И этот человек вчера приезжал ко мне. С моей сестрой.

Так удалось убить день. За это время погода стремительно менялась: то солнце, то грозовые тучи. Гроза медлила, откладывала выстрелы и удары. Оставляла на ночь, когда Марина останется одна.

Марина вошла в свой двор, подняла голову к небу и попросила маму: «Помоги». И мама услышала. У крыльца раздался жалобный писк. Она вскрикнула, зажгла свет у входной двери. Маленький серо-голубой котенок плакал-надрывался от страха, горя и сиротства. Марина схватила крошечный комочек, внесла в дом. Появилось дело. Нужно срочно спасать, лечить, кормить.

А потом раздался гром. Но он был какой-то странный. И не с неба. Боже! Это не гром! Это кто-то колотит чем-то тяжелым в ее крепкую стальную дверь, которая закрыта на пять надежных замков. Марина так сделала после смерти мамы. Она ужасная трусиха. К тому же слышала, что в их поселке есть какие-то бандиты. Они нападают на дома, грабят, кажется, кого-то даже убили. Марине было страшно слушать такие истории. Дверь-то, конечно, крепкая, замки тоже. Но она в проеме, который выбить не так сложно. Окна без решеток, как у других. Это конец. Марина схватила котенка, прижала его к груди. Утром она не хотела жить. Сейчас… Дело в том, что ей будет больно, что ее будут унижать, что у нее этот кошачий ребенок. Потом схватила телефон и стала звонить в полицию, друзьям. Только Насте она не позвонила. А в спальне уже звенело разбитое окно, раздавались грубые и отвратительные крики. Никто не успеет доехать.

И вдруг раздался гром, нет, это тоже не такой гром, не с неба. Это похоже на выстрелы. Потом чьи-то ругательства, топот ног — уже от ее дома. И в тумане слез и страха Марина услышала мягкий мужской голос у разбитого окна.

— Марина, это ваш сосед, Арсений. Откройте дверь, пожалуйста, они убежали.

Марина опустила котенка, трясущимися руками открыла свои замки. На крыльце стоял седой, красивый, грустный и мудрый мужчина. Они редко встречались, хотя жил он через дом. Просто видели друг друга. В руках сосед держал охотничье ружье. Марина взглянула на ружье с ужасом.

— Там просто порох, — понял ее страх Арсений. — Трупов штабелями в вашем дворе нет, Марина. Это такие храбрецы… Я их знаю.

— Ой, — смутилась Марина, — а я вызвала полицию, друзей… Неудобно получилось.

Он рассмеялся, этот милый Арсений.

— Вам неудобно от того, что враг бежал? Я все объясню. Мы извинимся.

Так они и сделали. Все уехали. Котенок уснул. Марина разлила вино, которое привез Володимер, порвала руками хлеб, не разогревая. Порезала овощи, помыла фрукты.

— Это мне из Болгарии привез… Знакомый.

Они выпили, Марина вспомнила эти ужасные ночь и день, свой позорный, дикий поступок… Слезы смешались с вином, глаза, наверное, косили, нос, конечно, покраснел. И она все рассказала Арсению. Она ни за что не рассказала бы это никому, даже маме. Она рассказала даже про окошко, которое сделал Сушков! Арсений слушал ее внимательно и сочувственно.

— Но ничего страшного ведь не произошло. Им было хорошо. И тебе будет хорошо. В свое время. Это к разным людям приходит в разное время. Иногда через боль.

— Какое время, — всхлипнула Марина. — Мне сорок пять лет. Я — старая дева. Я не могу жить и работать без мамы. У меня косоглазие, искривленная носовая перегородка. Меня не любил отчим, у меня красивая сестра, которая разрушила жизнь моей подруги. А через меня они просто переступили. Оставили масло «Золотая роза».

— Какие красивые у тебя волосы, я всегда любуюсь, — сказал Арсений. — Волны, как из червонного золота. А руки у тебя, как у девочки, которая играет на скрипке. Ты успокоишься, слезы — это полезно бывает. Они все ненужное смоют. И мы со всем справимся. Мне гораздо больше, чем сорок пять. Я знаю.

Котенок проснулся и пошел, покачиваясь, по волнам человеческого тепла. Его разбудило отсутствие сиротства…

Володимер вернулся в свой благоуханный дом. Долго ждал звонка или какой-то весточки от Насти. Послал ей на почту несколько коротких писем, из которых все было понятно. Ответа он не получил. И запил. Когда умерла его мама, он позаботился о том, чтобы все было, как нужно, даже пел печальную прощальную песню на поминках. А потом повесился в своем прекрасном саду. Василка развелась с мужем. Сказала Марине по телефону: «Если бы были дети… А так… Мы больше не могли притворяться». Настя сбежала с Тарасом от Кости к очередному мужу. Перед этим они приехали к Марине. Она утешала плачущую Настю, переживала за Тараса. Тарас воспринял это все уже как привычное приключение. Арсений повез их тайными тропами, чтобы Костя не догнал. Он гнался за Настей, как и предыдущий муж, когда она убегала к нему. Машина Насти стояла во дворе Марины, Костя бегал, все переворачивал, как будто его жена и сын могли спрятаться под кроватью или в шкафу.

— Костя, — сказала Марина, — хорошо разным людям бывает в разное время. Это точно. Так сказал Арсений.

Она уже думала так, как ее будущий муж. С ним ей не хотелось спорить. А котенок, спасший ее в тот вечер, терся об ноги. Она назвала его просто «Котик».

Не обещайте деве юной любови вечной на земле…

[4]

Сергей Кольцов, частный детектив, шел домой пешком от метро. Позади тяжелое дело с засадами, погонями, драками и пусть без бандитской пули, но шрам от ножа на груди пришлось зашивать. И было это все в стабильной такой московской весне. Тут родные рытвины, там грязь, тут еще лед, а там уже лужи через весь тротуар. Чувствуешь родную землю промокшими насквозь ботинками, и своим честным ментовским лицом, которым тебя ткнут в почерневший сугроб, покрытый нехилой такой наледью. Потом вид, как будто щетину брил по-сухому кухонным ножом.

И вдруг такое яркое и экзотически буйное лето. Зелень просто сумасшедшая, ложится под ноги в изнеможении, даже у художника нет таких насыщенных цветов. Белые шапки деревьев тянутся к небу, а небо такое синее… Может, именно это жизнь, а не душный и тупой криминал, который просто работа, который просто где-то там, а здесь — лето и тишина. И пение птиц.

Сергей шел к своему дому, чтобы обнять жену, по которой истосковался, хотя никуда не пришлось выезжать. Чтобы потрепать кудрявую каштановую голову сына. То-то он уже такой загорелый. Сергей удивился на днях. Оказывается, вовсю кипит лето… Готовит детям пир. Надо везти семью куда-то к морю. Или хотя бы на Клязьму. Как получится.

И дом такой тихий и сонный. Рано, суббота. Сергей заломил руки известному налетчику и бешеному придурку Терапевту в пять часов утра. Они с Земцовым, начальником отдела по расследованию убийств, зафиксировали это время в протоколе. Взяли урода на убийстве. Теперь спать и все остальное, только приятное. Сергей дал себе выходные.

Нет, не один он такая ранняя пташка. Из подъезда вышла сумасшедшая, но приятная и добрая Рита. Она живет одна и любит путешествовать по улицам и дворам. Просто смотрит, со всеми здоровается, сидит на скамейках у чужих подъездов. Иногда подходит к водителям дорогих машин и просит одолжить ей денег на хлеб до пенсии. Ей дают по сто или пятьдесят рублей. Потом, конечно, всем рассказывают, какая она попрошайка, какие они щедрые. Она, насобирав нужную сумму, заходит в маленький магазинчик, покупает бутылку шампанского, просит работников открыть и пьет из горлышка. Немного, остальное несет домой. Может, у нее и нет хлеба. Может, он ей ни к чему. Как-то некогда спросить. Редко Сергей ходит пешком от метро.

— Здравствуй, Сереженька, — улыбнулась ему Рита. — Как хорошо, что я встретила тебя. У меня примета: если первым попадется человек с ясными глазами — день будет хороший. Если с темными — очень плохой. А у тебя глаза, как небо.

— То есть черные или карие глаза — это плохо? — уточнил, как для протокола, Сергей. У его жены были карие глаза.

— Что ты! Хорошо! Я говорю про темные.

— Понятно, — задумчиво проговорил Сергей и собирался войти в подъезд.

Рита его остановила.

— Сережа, ты у нас все знаешь. А что случилось с Олей с третьего этажа?

— А что случилось с Олей? Я не все знаю.

— И я не знаю. Но она плачет всю ночь. И ее мама тоже. Я подслушиваю всегда под дверями, мне интересно. Им плохо. Ну, я пошла, мне некогда.

Сергей не имел привычки, желания и времени подслушивать под чужой дверью. Но поднялся пешком на третий этаж. Такие блаженные люди, как Рита, самые верные информаторы и свидетели. Они не лгут, не лукавят и чувствуют чужую беду. А беда там была. Оля не плакала, она громко стонала и поскуливала, что-то нервное и больное кричала ее мать, бывшая акушерка, теперь оставшаяся без работы, что-то гудел Павел, отец. Сергей открыл шире высокое окно на площадке и закурил. Не его было это дело, но когда жена рассказала ему о том, какую соседка Елизавета развила деятельность для того, чтобы Оля, студентка второго курса РУДН, попала на конкурс красоты, он подумал, что результат возможен печальный. Немножко не та семья, немножко не та девочка, и совсем не те люди стали проявлять к ней интерес.

Сергей посмотрел на часы. Семь утра. Они знакомы, конечно, не очень близко, лишь на уровне здравствуйте — до свидания. Звонить так рано в чужую квартиру он, конечно, не будет. Кроме того, что людям наверняка не до соседей, на нем все же это не всем приятное клеймо сыщика. И Сергей позвонил своему помощнику Никите. Тот просто зевнул в трубку.

— Приветствую тебя, Никита. Мороз и солнце, день чудесный. Мороз можешь вычеркнуть ввиду его отсутствия. А вообще благодать. Проснись и пой, мой друг. У тебя ненормированный рабочий день. Я, к примеру, еще не ложился. Взяли Терапевта, если тебе интересно. Спасибо за информационную поддержку. Короче, позвони своим информаторам-операторам. Мобильный телефон по такому адресу. Владелицу зовут Елизавета.

— Легко. Грохнула кого-то? Ты хочешь пригласить ее на явку с повинной?

— Ну, примерно. Потом, наверное, будет небольшая работа.

Никита перезвонил через пять минут.

— Елизавета Николаевна Калинина, по этому адресу. На нее оформлен телефон «Самсунг S5» пятнадцатого апреля две тысячи четырнадцатого года. Оператор «Билайн». Запомнишь или сбросить?

— И то и другое.

— Паспортные данные нужны?

— Нет, к тому же стою у нее под дверью, могу спросить. Ты, надеюсь, заметил, что это мой дом?

— Заметил и постарался деликатно не заметить. Вдруг что-то личное.

— Почти.

Сергей сохранил контакт и позвонил.

— Елизавета? Говорит ваш сосед Сергей Кольцов, шестой этаж. Частный детектив.

— Я поняла.

— Если вам понадобится моя помощь, сохраните телефон.

— Она нам нужна. Вы дома?

— У вас под дверью.

— Открываю.

Сергей вошел. Увидел заплаканное осунувшееся лицо Елизаветы, стройной женщины в джинсах-стрейч и в черной глухой водолазке. Из комнаты выглянул ее мрачный флегматичный муж Павел, который так много работает в трех параллельных местах, что домой приходит, можно сказать, на короткую побывку. Оля, их старшая дочь, с совершенно белыми от рождения волосами и небесно-голубыми глазами, задыхалась и скулила в своей маленькой комнатке, за закрытой дверью, которую Павел ей перестроил из кладовки. В квартире словно в воздухе застыло несчастье. Уж его-то Сергей видит и чует за версту.

— Оле плеснули в лицо уксусной эссенцией, — выдохнула Елизавета. — Мы были в больнице по «скорой», в той, в которой я работала. Ей купировали боль, сняли волдыри, подержали под капельницей, проверили зрение, вроде бы глаза не пострадали. В реанимацию меня не пустили. А Оля стала требовать зеркало, увидела… Ну, и… Сережа, она такой не будет жить. Так она сказала. Ее там не могли оставить ни на минуту, она вырывала капельницу, металась и кричала, чтобы ее выпустили. Мне отдали ее под подписку. Делать больше они ничего все равно не могут. Нужен пластический хирург. Нужно найти на него деньги. Нужно …все.

— Когда это произошло?

— В четверг. Прямо у нашего подъезда. Она возвращалась из тренажерного зала.

— Полицию вызывали?

— Да… Спрашивали у нее, кого она видела, кто мог… Никого она не видела, неужели непонятно?! Метнулась какая-то тень. Она не может ни о чем говорить.

— Вы кого-то подозреваете?

— Не знаю. Могли другие девчонки позавидовать из-за первого места. Мог какой-нибудь мужчина.

— Какой-нибудь или вы кого-то конкретного имеете в виду?

— Любой мог! — рявкнул Павел. — Те кобели, которые таскаются на эти выставки девушек. Они думают, что это витрина в борделе. Девчонки там ходят в купальниках! Я ничего с ними не мог поделать — ни с Олей, ни с Елизаветой. Так им хотелось победы на конкурсе красоты. А из него должно вытекать продолжение, так думают те, кто это затевает, и те, для кого затевают. Оля — домашняя, порядочная девочка. Может, кто-то приставал, может, она даже не поняла, а могла резко отказать. Вот и месть пришла. Теперь мы от нее ничего не узнаем. Был конкурс, нет больше красоты.

— Перестань, — заплакала Елизавета. — Что ты орешь? Оля все слышит.

— Да, Павел, — грустно сказал Сергей. — С обличением немного поздно. Давай сосредоточимся на другом. Вам надо спасать Олю, я подумаю о том, что делать мне. Я с вами.

— Но у нас нет денег, Сережа, — сказала Елизавета. — То, что есть… Сам понимаешь.

— Так я и не на работе. Дал себе выходные. Хозяин — барин. В общем, я домой, снимать копоть побед и поражений. Посплю немного. Если что-то вспомните, звоните. Или свистите. Я спущусь.

Сергей медленно поднимался по лестнице к себе. Значит, дело завели. Наверняка найдут мальчишку или мигранта, который скажет, что ему дали эту бутылочку и деньги, в лучшем случае найдут и того, кто дал… А он скажет, что его просили… И так до тех пор, пока у следствия не кончится время и терпение на это, по сути, рядовое и нерезонансное дело. А Оля, возможно, останется действительно изуродованной. Она только сделала первый шаг к своим женским победам. У нее даже мальчика нет. Семья очень порядочная, правильная. Оля еще маленькой нянчила младшую сестру, учила ее ходить, щебетала вокруг нее, как ангел. Всем улыбалась, со всеми здоровалась. Теперь… Теперь возможен любой поворот. Без красоты красивая девочка, женщина может действительно отказаться от жизни.

А в это время где-то за всем будет наблюдать Синяя Борода и потирать свои руки-убийцы. Убийцы красоты. Составлять список следующих жертв. Они могут оказаться даже покладистыми, даже корыстными и не гордыми, как Оля. Но это их не спасет. Коллекционеры и маньяки неисправимы.

Сергей открыл дверь, страстно желая посмотреть в глаза жены, которая ему обрадуется, примет как воина, поможет в этом деликатном деле с Олей. Ей виднее, как помочь девочке. Но в прихожей стояли сын Олежка и две счастливые собаки — Май и Лана.

— Папа, — радостно сказал Олег. — Наконец, ты пришел. Мы замучились ждать. И мама до тебя не дозвонилась. Она вечером уехала в деревню к бабушке. Та заболела. Оставила тебе записку.

— Да, день задался, сынок. Где послание мне?

— Вот. — Торжественно, как гонец, Олежка вытащил листок из нагрудного кармана.

«Дорогой, у мамы обострение. Я поехала. Если не справимся дома, поедем в больницу. Буду звонить. Крепко целую. Твоя Н. П. С. Если будет время, загляни, пожалуйста, к соседям на третьем этаже. Квартира слева. С Олей случилась беда».

Вот такая жена. «Твоя Н.» — и это признание в любви и верности. Больше она и не скажет никогда. Он и так знает. Он и так чувствует. А вечером и ночью было не до того, чтобы позвонить или хотя бы включить телефон. И про Олю написала. Олежка у них уже взрослый. На него можно положиться, если Сергей задержится.

— Ну, что же, братцы-кролики. Давайте встречаться, обниматься, питаться… Далее по списку.

И все, как по команде, бросились с ним обниматься. Без этого трудно не хотеть подохнуть иногда. На совместную прогулку Сергея все же не хватило. Олежек повел собак, он помыл посуду, покурил и стал уговаривать себя поспать. И тут в дверь позвонили. Сергей практически не сомневался в том, что это Елизавета.

— Заходите, Лиза, — сказал он. — Что-то вспомнили?

— Я не забывала, — ответила Елизавета, шагнув в квартиру. — Я, старая идиотка, во всем виновата. Оля так хотела на этот конкурс. Я сначала ее пыталась отговаривать, Паше с самого начала не нравилось. Но узнала условия. Там взнос, там плата за занятия, на дизайнера, стилиста, наряды… У нас нет таких денег. Оля как-то сникла, когда я ей это сказала. Если бы меня не сократили… В общем, переживала я, многим, наверное, рассказала. И позвонил Рафаэл, может, ты его знаешь. Сказал, что он главный спонсор этого конкурса для студенток. И что его фирма все оплатит. Олю знал еще ребенком. Живет в нашем районе. Я должна была подумать про бесплатный сыр в мышеловке… Но я полиции ничего не сказала. Даже о том, кто платил. Если он ни при чем, то получается практически ложный донос. А человек хотел как лучше. Говорил, потому что Оля — это солнышко… Я ее так называю.

— Понял, Лиза. Надо думать. Человек известный и уважаемый. Что ничего не отменяет. Перед сомнениями все равны. Вы сориентировались по врачам и суммам?

— Этим и занимаюсь.

— Сообщите, пожалуйста. Грядет мой честный гонорар, омытый моей не менее честной кровью. Может, будет в помощь.

— Да ты что! Я тебя нагрузила, мы уж с этим сами справимся.

— Ты грузила частного детектива, который сам грузиться рад, а я говорю о поддержке соседа. Складчина. Так положено, я знаю.

— Ну, раз ты знаешь, — Елизавета почти улыбнулась. — Я побежала к Оле, Паше уходить.

Сергей закрыл за ней дверь. Рафаэл.

Конечно, он его знает, Рафаэла Абаляна. Как его не знать? Человека коварного, настойчивого и сильного. Он достиг немалых успехов в науке, но времена изменились. Ученый — это не тот, которому грозит стать хозяином жизни. А он хочет быть хозяином. Стал открывать интересные фирмы, в коммерческой деятельности которых с бухты-барахты не разберешься, спонсорство научных учреждений, продвижение ученых, контроль над их работами, в результате бизнес с необозримыми перспективами. И по факту много рабов — от рядовых ученых до академиков. И вот для разнообразия стал устраивать конкурсы красоты. Сергей четко увидел его внешность. Как-то раньше не было повода рассматривать, знакомство шапочное. Но видел, отложилось изображение. Невысокий, совершенно лысый мужчина, немигающие глаза за толстыми линзами очков. На кого-то смахивает сильно. Ну, на кого? На Берию похож, как пел Высоцкий. Мог так страшно пасть? Мог. Стопроцентно. Когда дела идут так, как хочется, когда хочется держать все под контролем, может появиться сладкая мысль — гасить маленькие солнышки. Дать немного посиять, расчистить для них небосвод, а потом погасить. И чтобы жили без него, уже погасшими. Или не жили. Версия номер один.

Сергей еще немного походил по квартире, тут пришло с прогулки семейство, выпало счастье со всеми поговорить, все узнать. Ребенок и собаки рассказывали новости по-разному и одинаково. Потом выяснилось, что кончились сигареты, захотелось пива, и Сергей вышел из дома. У подъезда оживленно судачили о чем-то соседки. Тут к гадалке не нужно ходить: говорят об Оле.

— Сереженька, — бросилась к нему Рита. — Вот ты нам расскажешь, что случилось с Олечкой, да?

— А что случилось с Олечкой, Рита? Ты просила, я зашел, спросил. Все нормально. Проблема со здоровьем, но она решаемая.

Он хотел сказать, что у семьи Оли проблемы с деньгами, что нужно бы скинуться по-соседски. Но отчетливо увидел, как все эти тетки тихо развернутся и уйдут с непроницаемыми лицами. А среди них есть вполне состоятельные. Бедная одна Рита. Вот она и начнет шарить по своим растянутым карманам в поисках какой-нибудь купюры. Найдет вряд ли. «Так что не пошли бы вы, — завершил свою организаторскую мысль Сергей. — Обойдемся».

— Странно вообще-то, — сказала одна соседка. — Я видела полицию. Олю увозила «скорая». Сережа, ты зачем из нас дур делаешь?

— Значит, я не в курсе. А что, других проблем в доме нет? Знаменательных событий? Я как-то выпал из всех тем, а жена уехала.

— Есть, — радостно сообщила Рита. — Лидия Петровна из первого подъезда гуляет с Андреем Анатольевичем из второго. Ей восемьдесят четыре года, ему восемьдесят один. Он ей читает стихи. Он сам пишет. Я тоже пишу стихи.

— Я видела ее с этим старикашкой, — прошипела Зинаида, мать долларовой миллионерши из Хьюстона. — Ужас!

— Почему ужас? — удивилась Рита. — У них такие белые волосы, у Лиды были такие светлые глаза. Сейчас она носит темные очки. Чтобы ничего не видеть.

— Но у него есть жена, Рита! — зашлась в праведном гневе Зинаида.

— У Анны Карениной тоже был муж, — сообщил Сергей.

— Но там другой возраст! — Зинаида зеленела на глазах.

— Ну, тут уж как кому повезет, — невозмутимо заметил Сергей. — Кого-то и поезда обходят.

Он убил ее, завистливую Зинаиду. И подумал, насколько серьезна версия номер два. Зависть. И, к сожалению, тут нельзя ограничиться только соперницами по конкурсу. Те как раз побоялись бы в первую очередь. За себя. У них впереди другие конкурсы. Зачем так рисковать, даже если они полные злыдни? Это может быть кто угодно. К примеру, тихая и смиренная в поступках Зинаида. Которая всегда знает, как надо, покупает мешками лекарства, чтобы глушить свою зависть ко всем. У нее дочь-миллионерша, конечно. И вообще нормальная девушка, третий богатый муж-американец. Но она не побеждала на конкурсе красоты. У нее никогда не рассыпались по плечам белые-пребелые волосы, не сияли так глаза, ее не называл солнышком совершенно посторонний олигарх. И никто на нее не подумает, если она кому-то заплатит, чтобы тот кому-то заплатил… и так раз пятнадцать. А дом большой. И всех соседей Сергей даже не знает, хотя живет здесь с детства.

Нет, Зинаида отпадает. Никогда не решится на очевидное и разоблачаемое в идеале преступление. Да и ненависть к девочке все же, наверное, исключена. Это неправильно даже по ее раскладу. Не любит, конечно, но не может подумать о таком…

И тут возникла другая мысль. Третья классическая версия — месть. Оле могут так отомстить бывшие одноклассницы или однокурсницы. Придумать такую казнь, а потом разъехаться на каникулы. Просто так. Чтобы не была такой. Оля, как и положено девочке не такой, как все, невольно держится особняком. Сверстники подобного не прощают.

Есть и еще, возможно, более серьезная версия. Кто-то мстил не девочке, а Елизавете.

Елизавета работала акушером на «скорой». Ее сократили в целях экономии. Экономии на жизнях. А на чем еще? Предложили написать заявление о переходе на должность медсестры. Это не такая уж большая разница по деньгам, но для серьезного, узкого профессионала просто человеческое унижение. Сергею рассказывали, что теперь на роды дома, на улице, в машине — в острых условиях — выезжает фельдшер, специалист широкого профиля, акушерство в его образовании — это капля в море по сравнению с тем, что знает и умеет такая опытная и умеющая Елизавета. А она сидит дома. И, говорят, ей звонят с этих экстремальных родов, и она консультирует по телефону бесплатно.

Это тяжелая профессия. У самого умеющего акушера есть процент смертей. И кто-то мог обвинить ее. Так обычно и бывает. И смотреть, как растет у нее самой чудесная девочка, как поступает в институт, как побеждает на конкурсе красоты. Чье-то сердце могло не выдержать этой последней капли.

В общем, полиция, конечно, кого-то найдет, если будет искать. Но опередить ее и поставить перед фактом своей ущербности — долг частного сыщика, который живет в подъезде с жертвой преступления и не таскается винтить мирных людей за плакаты: «Миру мир». Не отвлекается от миссии.

— Здравствуйте, Сергей, — раздался рядом мелодичный женский голос.

— Добрый день, — ответил Сергей, понимая, что, к своему стыду, понятия не имеет, кто такая эта добродушная соседка, поскольку держит на поводке явно бывшеприютского полуовчарика. — Прошу прощения, не помню вашего имени.

— Вы меня не знаете, — рассмеялась симпатичная блондинка. — Меня зовут Лариса, живем мы в одном доме, наверное, всю жизнь. Просто я училась в английской школе в центре. Потом училась за границей. И вообще, я не Шерлок Холмс, чтобы меня все знали. Гулять стала рядом с домом, когда вот это чудо притащила из приюта. Он — Стив.

— Очень приятно познакомиться с вами обоими.

— Стиву тоже приятно с вами познакомиться. С вашими собаками, сыном и женой он уже знаком. Я на минутку вас задержу. Ждала, пока разойдется наш бабий профсоюз. Не хотела при них. Я знаю, что с Олей, вы, конечно, тоже, раз Рита сказала, что ходили к ним. Я видела, как это случилось. Метнулись из-за угла две фигуры. Вроде бы подростки, могли быть худые взрослые парни. Не рассмотрела… Как их теперь друг от друга отличишь? Джинсы, черные кофты с капюшонами. Если бы знать. И тут Оля подходит. Я хотела с ней поговорить, Елизавета просила меня помочь ей с английским. Из-за меня, получается, они успели. Оля не сразу закричала, я не сразу поняла. Пока звонила Лизе, в полицию, мерзавцы исчезли. Но я смогу, наверное, узнать. Теперь смогу. Знаете, я спокойный и мирный человек, но меня трясет по ночам. Я что-то вспоминаю… Как мне кажется. Когда Олю привезли из больницы, она шла и закрывала лицо руками. Не упала, потому что ее вели Лиза и Паша. Как тяжелого инвалида вели. Такого ребенка.

— Спасибо. Это все очень важно, Лариса. Пишу ваш телефон, сохраните, пожалуйста, мой.

— У меня еще одна просьба. Лиза — очень гордая. Я как-то позвонила, хотела помочь. Она резко так сказала: «Мы сами справимся. Побираться и просить ни у людей, ни у государства не будем». Но они сами не справятся. Точно знаю. Нужно много денег. У них нет. И потом я могла бы написать знакомым за границу, чтобы что-то посоветовали. Сережа, не могу придумать, как предложить помощь, чтобы не отказались. Я их понимаю, для них сейчас важно, чтобы информация не распространялась. Дело в том, что я сейчас получу гонорар за перевод. Мне одной столько не надо.

— Такие сумасшедшие гонорары? — улыбнулся Сергей.

— Не сумасшедшие, конечно, просто есть возможность помочь, — серьезно сказала Лариса.

— Решим. У меня такая же ситуация. Но я, воспользовавшись авторитетом Шерлока Холмса, уверен, он меня простит за это, кажется, убедил Елизавету в том, что есть святое слово «складчина». Соседям она отказать не сможет. Если поверит, конечно, что от чистого сердца. У вас со Стивом явно тот случай. Тогда до связи. Я сообщу, как помочь.

Сергей двинулся дальше. Еще мотив. Характер Елизаветы. Гордые и независимые люди нравятся не всем. Многим хочется их увидеть негордыми и зависимыми. А уж государству… Без вопросов. Правда, оно на одну Олю размениваться не станет.

Сергей позвонил Никите.

— Работаем, дорогой. Ты рад? Не сомневался. Задача, как всегда. Оставить с носом ментов. Это значить — помочь человеку. Бедной красивой девочке. В общих словах… И сбрасываю телефон прямого свидетеля. Она сможет опознать преступников.

Сергей дошел до магазина, купил пива и сигарет. Удачно сходил. У него ведь есть такие свидетели, как Рита и Олежка, который гуляет с младшей сестренкой Оли, часто и с Олей. Вдруг кого-то и что-то заметил. Исполнители должны были изучать Олин распорядок. Рита будет полезна там, где нужны не ум и не память, а как раз загадочное подсознание блаженного человека, который видит часто больше других. И сама Оля, конечно. И Рафаэл Абалян.

И Сергей начал работать по своему плану, который выстраивался сам по себе, и уже светились какие-то знаки. Начал работать верный Никита, ему здорово дается рутинная работа, а проще — рытье по «земле», как называют свой участок опера. Начала работать и Лариса, которая нашла знакомых, они нашли других знакомых, и выяснилось, что вскоре в Москву приезжает известный пластический хирург из Испании. Знакомые Ларисы, как и их знакомые, прониклись историей красивой девочки Оли, предложили помощь из разных стран. Временами это был, как сказал удивленный Паша, — «крупняк». Они уложились.

С описания Ларисы и началась дорожка к парочке заезжих парней, которые снимали квартиру неподалеку. По этому описанию их узнали другие люди. В доме рассказали, что ребята без работы, а на что-то живут и даже выпивают. Они сами ничего и не скрывали, раз попались. Сказали только, что им эту бутылочку и деньги дал незнакомый человек. Они думали, что это «типа вода». «Типа напугать». Продвинутые такие ребята.

Когда Сергею разрешили навестить Олю, она была еще в бинтах, только глаза синели из них. Они синели не тоскливо, не безнадежно. Она могла говорить. Конечно, Оля не представляла себе, кому могла настолько не понравиться. «Таких нет», — считала она.

— Может, случайные хулиганы? Может, они не знали, что в бутылке? Может, выпили? — она спрашивала с надеждой. Мысль, что у нее есть враги, была для девушки невыносима.

— Возможно, — отвечал на все вопросы Сергей.

И очень осторожно затронул тему Абаляна.

— Оля, это касается и Рафаэла. Не исключено, к примеру, что кто-то хотел опорочить его конкурс. Это уже бизнес. Нужно говорить все как есть. Какие отношения, что ты думаешь о нем, не сказал ли он чего-то странного или важного?

— Если вам что-то покажется подозрительным из того, что я скажу, вы его арестуете, что ли?

— Ты как маленькая, честное слово. Я в принципе никого не имею права арестовать. Я просто частный сыщик. А ты моя соседка. Мне нужно в этом разобраться, чтобы не арестовали как раз невиновного, чтобы кто-то еще не пострадал, как ты.

— Рафаэл… Он мне не очень нравится. Я его немного боюсь. Он так резко и громко разговаривает. Но мне кажется, что он хороший человек.

— Именно с тобой он так разговаривает?

— И со мной, и со всеми другими девушками.

— А когда вы оставались одни?

— Мы не часто бывали одни. Он вызывал меня, когда ему не нравились мои платья или танец. Менял стилистов и дизайнеров. Но как-то сказал… Мне стыдно это рассказывать, но если для того, чтобы невиновных… И чтобы не пострадали… Он сказал: «Я тебя так люблю, моя девочка. Я буду любить тебя вечно».

— Что-то за этим последовало? Ты уж меня прости.

— Ничего. Я убежала.

— Почему ты считаешь, что он хороший человек?

— У него есть дочка. Она с матерью живет от него отдельно. И девочки, которые ее знают, говорят, что мать не разрешает им видеться. Так вот он купил этой дочке щенка самой красивой собаки — японской акиты-ину и назвал ее ЯПП. Это значит: «Я — папин подарок». А дочке не разрешили взять собаку. Она осталась у Рафаэла. Он ее любит.

— Понятно. Хорошо. Спасибо. Ты будешь опять красивой. Мне так сказали, я узнавал. Слушай врачей.

Когда он ушел, Оля стала звонить, звать медсестер.

— Дайте мне что-нибудь. Мне больно. Я не могу плакать. Мне нельзя. Сделайте мне укол, я хочу спать…

Она сказала Сергею неправду. А правду никто не узнает, если сам Рафаэл не расскажет. В тот раз он не сразу выпустил Олю из кабинета. Он стоял на коленях, старый, лысый человек, у него упали его толстые очки, он трогал ее пальцы на руках, целовал ее балетки. Он говорил, что сделает все для нее, что она будет самой любимой и богатой. Потом стоял, несчастный и как будто сразу заболевший. «Если это рассказать, Рафаэла сразу посадят в тюрьму», — думала Оля. Она его страшно жалела. Но она… Она не могла отогнать мысль, что Рафаэл мог так ее не выпустить дальше. Выпустить из своего кабинета и закрыть путь в будущее. Для нее это значит — потерять красоту. Он знает.

К этому времени Сергей уже позвонил следователю, который вел дело о нападении на Олю.

— Здравствуйте, Николай Иванович. Кольцов, частный детектив, беспокоит. По делу Ольги Калининой. Как успехи?

— Здравствуйте. Не понял, у меня появился новый контролирующий орган?

— У вас появился бескорыстный информатор и сосед Ольги Калининой. Если есть время, примите, пожалуйста, исполнителей данного преступления. Они сознались под неопровержимыми доказательствами. Их опознали свидетели. С ними к вам подъедет бутылочка с половиной содержимого уксусной эссенции, той самой. Ребята бережливые. Оставили для следующего заказа.

— То есть они сами ко мне едут?

— То есть их везет мой помощник. Уже втащил за шиворот в машину. Контакты опознавших свидетелей, они же мои соседи, будут у помощника.

— Интересное кино.

— Не то слово. Честь имею, ваш Кольцов.

— Имей, — сказал майор. — Если подтвердится и по моему разумению, скажу спасибо.

А Рафаэл Абалян позвонил Сергею сам.

— Сергей Александрович, извините, что беспокою. Но мать Ольги Калининой, пострадавшей после моего конкурса красоты, отказывается со мной общаться. Запрещает навещать Олю. Я просто обязан компенсировать их расходы на лечение.

— Это Елизавета дала вам мой телефон?

— Нет. На свете не один частный детектив. Вы занимаетесь этим делом. Вы вхожи и в дом Калининых, и к Оле в клинику.

— Не возражаете, если я подъеду к вам?

— Не просто нет. Давно жду.

— И я жду. Вашего приглашения. Застенчивые мы люди — менты.

«До чего странный этот Рафаэл Абалян, — думал вскоре Сергей, сидя по другую сторону огромного, массивного, дорогого, но аскетичного стола. — Конечно, «не странен кто ж», как говорится в «Горе от ума», но не в такой же степени. И горе тут не просто от ума, а от какого-то…»

Ну, что тут придумывать нежные эпитеты — от ума ненормального. Изощренного и четкого, циничного и наивного, прямолинейного, как долларовая купюра, и парящего, как перо райской птицы. Если по-простому, по-ментовски, то псих обыкновенный. Для бизнеса и в каком-то смысле для науки — то, что нужно. Цепкий и зоркий, несмотря на очки-лупы. Или благодаря им. С конкурсом красоты вышел большой перебор. Какая-то пружинка разлетелась со звоном.

— Вот, — показал Рафаэл на стопки документов в аккуратных папках. — Здесь распечатки всех финансовых документов по конкурсу красоты.

— Зачем? — поинтересовался Сергей.

— Для проверок, обысков. Допускаю, что случай с Олей был чудовищной выходкой конкурентов.

— У вас были конкуренты на этом поприще?

— Не у меня. Они просто уже были. Здесь тоже мафия, как во всем. Мне могли дать понять, что я забрался на чужую территорию.

— Почему именно Оля Калинина?

— Потому что я нужен в бизнесе. У меня есть своя территория, на которую пока не посягают. Высокий уровень. Не грабеж, не отмывание, не спекуляция. А с этим меня остановили. Почему именно Оля?.. Она первая, она лучшая, она — мой личный выбор, мое финансовое вложение… И, не знаю, она наверняка это расскажет, когда сможет. Но я обещал ей вечную любовь. Другой у меня уже быть не может.

«Неплохой ход, — подумал Сергей. — Даже отличный. Даже великолепный. Всех конкурентов по этим конкурсам не перетрясешь, да и бесперспективное это дело. Его отношение к жертве обозначено веско: вечная любовь, которая никак не вяжется с уксусной эссенцией. Оля — девушка, как показало обследование. А результат операции все еще неясен. И долго будет неясен. И наступит момент, когда родственники Оли будут вынуждены обратиться к нему за помощью. Их семье никогда не будет под силу то, что, возможно, предстоит».

— Есть небольшое логическое несоответствие в вашей теории. Люди, которым нужны вы в вашем бизнесе, и люди, которые занимаются подобными конкурсами, — это разные люди. Тем, кому вы помешали на этом конкретном поприще, вы никогда не понадобитесь на другом.

— Возможно, вы правы. Не буду спорить. Хотя в том, что я сказал, тоже есть резон. Нужно уродовать не меня, меня куда уж… Нужно скомпрометировать дело. Поставить знак «опасно». А в целом я к нападениям всегда готов. Я — не блондинка двадцати годов, — Абелян расстегнул свою безрукавку, сделанную из чего-то бронезащитного, и продемонстрировал Сергею ряд внутренних карманов. Вооружен он был, что называется, до зубов. И не снимал экипировку даже в помещении.

— Это ближе к возможным мотивам, — согласился Сергей. — Вы привлекали кого-то к финансовому сотрудничеству в организации конкурса?

— Да. Список в этой папке. Это проверенные не в одном деле люди. Среди них нет подозреваемых. Здесь есть даже мой бывший одноклассник и земляк. Мы вместе приехали из Еревана. Учились в разных вузах, потом пути немного разошлись, потом сошлись в коммерческих проектах. Ервант Григорян. Остальных тоже знаю не год, не два, многих даже не десять. Как чувствует себя Оля?

— Нормально. Врачи говорят, все в режиме. Оперировал пластический хирург из Испании.

— Я в курсе. Пытался расплатиться и с ним. Он сказал, что вопрос решен с родственниками. Но реабилитация, восстановление… Я могу держать с вами связь?

— Конечно. Разрешите мне посмотреть этот список? Наверняка у вас есть и список организаторов.

— Все здесь, в одной папке. Можете взять, у меня по несколько экземпляров. Всегда копирую документы в нескольких экземплярах.

— Спасибо. Честь имею, — сказал Сергей.

По дороге домой думал в машине.

«Эк тебя угораздило. Каждый документ в энном количестве экземпляров, а девушка понадобилась одна. И нужна даже в испорченном виде. Или именно в испорченном. Только для лысого человека в очках-линзах она по-прежнему будет красивой. Не дай бог».

Сбор досье на спонсоров и организаторов конкурса был трудоемким, детальным процессом, потребовалась, конечно, помощь Никиты. Рафаэл однозначно тоже проверял этих людей перед тем, как пригласить в проект. Это не те деятели, от которых за версту несет: «Все на продажу». В жюри тоже не было ни бандитов, ни любителей срывать цветы. Откровенных. Это профессионалы и серьезные финансисты, что не исключает, конечно, массы «но». Приз победительницы — учеба в Кембридже. Что как-то ограничивает и круг подозреваемых конкуренток. Не всем потянуть такой приз. Может, и никому его не потянуть, кроме отличницы Оли, для которой, вероятно, все и затевалось. Сергей путешествовал исключительно по этим «но». Смотрел снимки и ролики конкурса. Увеличивал каждое лицо в жюри и зале во время выступлений Оли. Он ждал от себя щелчка интуиции. Иначе в этом не разобраться в ближайшее десятилетие. И только в одном месте прозвучал не щелчок. Его ослепил мощный прожектор.

Сергей набрал полную грудь воздуха и попросил помощи хакерской гвардии Никиты. И он получил то, что хотел. Переписку Ерванта Григоряна с врачами. Беда в том, что бывшего одноклассника, партнера и приятеля Рафаэла Абаляна Сергей взялся проверять в последнюю очередь. И у него было самое чистое и ясное досье… Можно не успеть. У Рафаэла свои сыщики.

И тревожная сирена выла в ушах Сергея весь его путь до дома, где живет Ервант Григорян. А начиналось все так невинно. Он посмотрел в профиль двадцатилетней дочери Ерванта на Фейсбуке. У Лии Григорян вместо фотографии на аватарке красовались три тюльпана — красный, желтый и белый. И на страничке было много цветов, котят, роликов с записями разных певцов. Немного странный выбор для богатой дочки известного коммерсанта. Лие нравились напряженные, печальные, тревожные мелодии. И даже мелодии ухода. Например, песни золотого голоса Франции Грегори Лемаршаля. «Почему я живу? Почему я умираю? Почему я смеюсь? Почему я плачу?» Этот мальчик умер от тяжелейшего заболевания в двадцать четыре года. Он отказался от пересадки легких, которая спасла бы ему жизнь, чтобы сохранить свой небесный голос.

Друзья Лии знали, что она практически не выходит из дома, судя по комментариям. Кто-то в одном месте задал вопрос о диагнозе. Ответила не Лия, а ее виртуальная подруга. Назвала сложные медицинские термины, большинству ничего не сказавшие. Во всяком случае, люди деликатно сделали вид, что не знают. А это «заячья губа» и «волчья пасть». Расщепленное небо. Ад и боль для человека и его близких. Начинается с рождения. В какой-то степени до конца. Хотя, разумеется, Ервант делает для дочери все возможное… В самой дорогой клинике хакер и нашел карточку Лии Григорян.

А последняя запись на странице Лии: «Вчера Ольге Калининой, победительнице конкурса красоты «Красавице — будущее» плеснули в лицо уксусной эссенцией. Теперь она урод». И все. В этот день и в это время никаких сообщений о происшествии еще не появилось. Новость вышла через день, в перечне криминальных событий.

Консьержка пустила Сергея по удостоверению, он сказал, что у него дело государственной важности. Безотказная формулировка. А дверь квартиры оказалась открыта настежь. Потому что все произошло прямо в холле. Сергей опоздал.

На полу головой к порогу лежал Рафаэл, продолжая сжимать в обеих руках по пистолету. Которые не успели выстрелить. Бронезащитная безрукавка была чистой. Как и светлая рубашка. Крови не было. Пулевое отверстие устроилось между бровями, пуля легко пролетела по изощренному и доверчивому мозгу крепкого финансиста, павшего от несчастной и несбывшейся последней любви. Глаза без очков-луп смотрели в свое, теперь совершенно ясное и беспрепятственное будущее открыто и беззащитно. Хорошо стрелял его друг Ервант Григорян.

— Я был в молодости снайпером, — сказал Сергею высокий сутулый человек с яркими, больными карими глазами и желтоватым лицом. Он был готов к тому, что за ним придут. Стоял рядом с телом жертвы и держал в руках пистолет.

— Зачем вы это сделали? — спросил Сергей.

— Рафаэл предупредил меня по телефону, что придет убивать. «Мы — мужчины. И ты не убежишь. Можешь защищаться», — сказал он. Он такой простак, этот Рафаэл. То ли думал, что я не буду защищаться, то ли для него это дело значило больше жизни. А мне нужна жизнь. Такая проблема. Я даже из тюрьмы буду держать свою семью. Я смогу. Как смог выполнить желание дочери. Нет, она меня не просила. Вся ее жизнь — это желание увидеть красоту с собою рядом. Лия — урод. Моя прекрасная деточка — урод, которого я мучаю двадцать лет. Ей тянут проволоки сквозь щеки и небо, а мое сердце покрывается струпьями. Не нужно было Рафаэлу приходить к нам с кучей огромных портретов этой Оли, не нужно было вешать растяжки напротив наших окон и балкона Лии, не нужно было проплачивать такую яркую, такую жестокую рекламу с этой Олей. Я, конечно, не знал, что это так надолго. Думал, они когда-то действительно исправят все бесследно, я увезу Лию, Рафаэл перестанет цеплять по всему свету изображения Оли. Моя дочь плакала день и ночь. Слезы разъедали ей душу. Ей нельзя. Если бы никто не врал… Мы бы не мучили так ребенка. Пусть бы она жила такой, как родилась. Но они рекламируют только успешный исход этих чудовищных операций. Я очень быстро понял, какой это риск и в целом обман. Должны сойтись многие условия: беспроигрышные лекарства, безупречная стерильность, самые надежные материалы, сильный иммунитет. И талантливые руки врачей и сестер. Это сходится не часто. Но они скрывают процент смертей. Для них это бизнес. Что было у нас не так, так нам и не сказали. Все свалили на отсутствие иммунитета. А какой иммунитет может быть у крошки, которую победит любая инфекция? Она и победила. Операций было много, в том числе и переливание крови. Спасали уже жизнь. А инфекция разъедала то, что они соединяли своими проволоками. Проникла сквозь расщепленное небо, разрушила хрящи носа. Девочка не могла есть… Мы не могли жить. Когда стало ясно, что жизнь Лии спасли, мы были счастливы. А она выросла и стала говорить, как она несчастна. Это вынести очень трудно. Я хотел, чтобы в ее жизни была победа… Хотя бы над Олиной красотой. Я не думал, что это очень серьезно, потому что у жены всегда запас этой эссенции, она разводит и добавляет в соленья. Даже не надевает перчатки, не боится, что обожжет. У нее в кладовке и взял. Мне нашли какого-то отморозка по мелким преступлениям. Он сказал, что цепочка такая — не найдут.

— Где ваша семья?

— После звонка Рафаэла я отправил их на дачу. В полицию только что позвонил. Едут. Я сначала подумал, что вы как раз из полиции. Теперь вижу, что вроде нет.

— Я так. Между. Между людьми и полицией. Сохраните мой телефон, сейчас наберу. Сергей Кольцов, частный детектив. Я вас найду. Надо защищаться. Вот теперь надо защищаться.

— Как Оля?

— Поправляется. Вот и топот правоохранителей.

— Вы останетесь?

— В качестве кого?

— В качестве свидетеля, что именно я убил.

— Дело не настолько сложное в смысле доказательств, чтобы им иметь такого свидетеля. Держитесь, Ервант.

— Спасибо. Я в порядке, Сергей.

«Как же это все? — думал Сергей. — Когда придет предел насыщения человеческими страданиями, чтобы на них не отвлекаться? Чтобы все было просто. Вот преступник, вот жертва. Искал — поймал. Сложил дважды два — прокурор потребовал срок. Ты доволен. Ты же искал. Опоздал — не опоздал, это уже не суть. Искал ведь преступника по делу Оли, а не убийцу Рафаэла, первого подозреваемого».

Сергей оставил машину в своем дворе и пошел в магазин за продуктами. Утром приедет жена. На душе было как-то муторно. Сергей шел по белым буквам: «паркетчик» и телефон. Куда ни свернет, эта надпись на тротуаре. Красками, фломастером, цветными мелками. Какой непринужденный и навязчивый сервис. А в спальне Май вскрывает паркет. А под ногами просто валяется паркетчик. Не взглянуть ли? И он позвонил по указанному телефону. Надо сходить. Может, какой-то маньяк так женщин ловит? Ему ответил невыразительный мужской голос:

— Да, делаю все с паркетом. Если вы в том районе, где написано, можете подъехать, договоримся.

Назвал адрес. Оказалось совсем рядом. Сергей позвонил по домофону в названную квартиру. И ему открыл дверь радостный клоун в колпаке!

— А я не паркетчик! Шутка.

И залился безумным смехом. Сергей вошел в прихожую. Посмотрел на полку с краской в тюбиках, на цветные мелки и фломастеры.

— То есть ты не баб так ловишь?

— Нет! Всех! Прикалываюсь.

— И никто не бил?

— Нет! Только один хотел, но передумал. Некоторым нравится. Смеются.

— А знаешь, старик, — сказал задумчиво Сергей. — Может, и неплохое дело ты себе придумал. Прикалываться.

Он взял с полки самый яркий мел и вышел на улицу. Дошел до места под фонарем, где объявление приколиста было написано самыми крупными буквами, и приписал внизу еще крупнее: «ЭТО НЕ ПАРКЕТЧИК. ЭТО КОЗЕЛ. ЧЕСТЬ ИМЕЮ, С. К.».

Родители Оли отказались от иска против Ерванта Григоряна. Это было решение Оли, с которым согласились родители. Оля стала опять красивой. Только печальной.

«Она теперь похожа на дождь», — сказала Сергею сумасшедшая Рита.

Врагу пожелаю

Кристина, кажется, впервые в жизни делала работу не по заказу, не к сроку, не конкретному работодателю. Она сама была своим работодателем. Как-то пошла в ритме биения пульса, поплыла по крови вен, услышав шепот и взрыв сердца. Она встретила человека.

Она встретила человека. Он воевал с фашизмом, попал в плен, выжил в Дахау. Дожил до девяноста двух лет, оставаясь активным ученым, умницей. Пару недель назад он на своей машине подвез ее домой. А на прошлой неделе его убили в московской больнице. Он приехал туда сам, к знакомым врачам, жена заплатила двести пятьдесят тысяч рублей за удаление желчного пузыря, его сердце позволяло операцию. Жена — доктор медицинских наук. Его выписали на третий день, сказали, что все погасили, что все не так остро, и вернули какую-то сдачу. К ночи его увезли по «скорой» в больницу Балашихи, где они жили, он промучился адской болью до утра. До смерти. Врачи этой последней больницы сказали, что ему ничего не делали. Ни-че-го! Просто дали болеутоляющие. Заглушили боль… Боль войны, боль Дахау, боль страданий из-за всего, что он видел потом. Это был очень внимательный, страдающий и понимающий человек.

Кристина походила по квартире, выпила кофе, включила компьютер, прочитала записи их бесед, его воспоминания…

«Кому это теперь надо, — печально сказала Эмма, его жена. — Они кричат по телевизору лозунги и бравурные песни. Они опять ходят строем. Им не нужно ничего знать про горе и смерть».

Конечно, нужно. Огромному количеству людей нужно — знала Кристина. Нужно только написать… Нужно только так написать… Это возьмут разные издательства, если так написать. Как было и как диктует ее ноющая душа. Она успела спросить у Ефима Лазаревича, нужно ли изменить его фамилию. Он ответил:

— Зачем? Кто меня помнит…

— Но это не документальная проза, как у Алексиевич[5]. Я так не сумею. Так мало кто сумеет. Опросить четыреста-восемьсот человек, войти в страшные судьбы, изложить это так достоверно, как будто она была там и фиксировала все, стоя рядом. Ее Нобелевка — это орден за мужество и отвагу, за способность пройти все со своими героями и выжить, ничего не забыв. А у меня камерная художественная проза, я обобщаю, ухожу от событий в жизни одного человека. Я спасаюсь воображением, путаю следы и раздвигаю над своими героями и, главное, над собой грозовые тучи. Это вымысел. Я так всегда и пишу: «Все события и персонажи вымышленные». Это будете уже не вы, а, наверное, я. Там и тогда. Я дрожу и плачу, читая ваши воспоминания. А вы всякий раз после интервью смеялись в своем кресле, рассказывали анекдоты. Эмма поила нас чаем с пирожными. И все равно я дрожала от страха.

— Я согласен, — сказал Ефим Лазаревич. — Я согласен быть не только собой. Я и есть не только я. Я — ребенок, за которым пошел в газовую камеру Януш Корчак. Я — польская акушерка, которая приняла в лагере для беременных три тысячи родов. И не было у нее ни одной смерти в этом аду, грязи, холоде, голоде, истязаниях. Лагерный врач ей завидовал: в нормальной практике такого не бывает. Им приходилось топить младенцев, в первую очередь еврейских, а матерей отправлять в газовые камеры. Чтобы освобождать места для других. Я согласен. Напишите мою фамилию и ваши слова о том, что все это вымышленные события. И, прошу вас, дрожите над тяжелыми событиями чужой жизни. Тогда у того, что пережили мы, будет смысл.

И они убили Ефима Лазаревича на прошлой неделе. Здесь и сейчас. От ненависти Кристина сжала зубы. Открыла новый документ и написала название:

ВРАГУ ПОЖЕЛАЮ

enemy wish

Feind Wunsch

פייַנט ווינטשן

Только начать писать было никак невозможно почему-то. Устала, наверное, очень трудным было это путешествие с Ефимом Лазаревичем. А теперь его душа еще летает над родными местами. Сорок дней будет летать. Он и ее увидит, даже если она уедет в отпуск в кои-то веки. Кристина позвонила приятельнице, литератору из Тбилиси Елене, попросила заказать ей номер в гостинице. Она всегда останавливалась в гостинице, даже если ездила к родственникам и друзьям. Так удобнее и им, и ей.

Процесс оформления путевки прошел быстро, потому что Кристине помогала и фактически все за нее делала подруга Татьяна, владелица туристического бюро. Точнее, она делала, а Кристина внушила себе, что она под наркозом.

Елена встретила ее в аэропорту. Вот Кристина и вернулась в эту сказку, которая ее околдовала так давно. Так давно, что даже вспоминать страшно, как слишком мучительное блаженство, в которое путь заказан.

Они посидели немного в квартире Елены. Елена говорила, что все ухудшилось, что ей надоели трудности, коррупция и ложь. Что надо спасать сына. Увозить в другую страну. Это было, конечно, очень печально. Елена и ее мальчик будут тосковать по своей дивной родине. Даже если им будет намного-намного лучше в другом месте. Они ведь здесь не редкими наездами, как Кристина. Они здесь родились…

У себя в номере Кристина поняла, как правильно она поступила, вырвавшись из Москвы, из каторги дел, из плена работы, из нервотрепки отношений. Она примет ванну, поспит, погуляет по городу. А завтра с утра позвонит по грузинской группе контактов. Это телефоны еще с тех пор…

Первый раз ее, дипломницу Литинститута, привез сюда ее руководитель диплома — ГБ. Так все называли главного редактора литературного журнала Григория Борисовича Кенегена, человека со сложным и запутанным генеалогическим древом. В роду у него были и русские дворяне, и немцы, и евреи. И все отразились в его внешности, в его повадках — повадках смелого, особенного человека и осторожного зверя, чующего свои инстинкты. У него был гордый и немного надменный профиль с породистыми носом и внушительным подбородком. У него были непокорные кудри, в которых блестело серебро, морщины на впалых щеках. И он делал то, что хотел. Был демократичным и свободным. Только инстинкты держал в клетке и цепях. Когда выпускники выбирали темы дипломов, он предложил Кристине тему грузинской семьи в мировой литературе и кинематографе. И такой интересный ход. Обзоры, анализ произведений и документальные авторские куски — отрывки сплетенных семейных саг современных, простых, как правило, многодетных семейств. В низких, густо заплетенных виноградом домах живут разные поколения, и там главное слово за древними стариками, а самые уважаемые члены семьи — несмышленые дети.

— Ты увидишь, — сказал ГБ, — ты поймешь, что такое может быть только там. И больше нигде.

— Я туда поеду? — спросила Кристина. Она никак его не называла, ГБ — неудобно, по имени-отчеству почему-то еще неудобнее. На «ты» не получается, он даже не в два раза старше, на «вы» — почему-то тоже сложно.

Они до этого предложения не были знакомы. Он подошел в коридоре, когда она стояла с однокурсниками. Ее выбрали его инстинкты.

— Мы поедем, — ответил ГБ. — Я тебе покажу Тбилиси, познакомлю с людьми.

И Кристина поехала с ним. Отвезла перед этим маме сына, которого родила на втором курсе, посмотрела мимо мужа, сообщая ему лишь о том, что едет за материалом для диплома. Собственно, так оно и было. Мужа она разлюбила через месяц после свадьбы. Когда выяснилось, что у него полная беда с инстинктами. Они были не такими, которые она могла бы принять.

…Кристина вышла на лоджию, ее душа ахнула от томления и восторга. Посмотрела на синее, не такое, как в Москве, небо и спросила у Ефима Лазаревича, как проходит его полет над жизнью. Она его не забыла. Наоборот, нашла место, чтобы поговорить на посошок… Чтобы оторваться от надиктованного, напечатанного текста.

А под взглядом сверху с собой не лукавят. Конечно, ГБ повез ее не только для работы. Перед этим они встречались в его квартире, чтобы составить список материалов, необходимых в работе. Посмотреть фильмы. Составить план и конспект, найти места для грузинской саги, которую она спишет со своих чувств и глаз… Все очень хорошо складывалось. Он был редким профессионалом. Во время работы он заваривал черный-пречерный чай. Ей наливал в большую белую фарфоровую чашку, себе — в высокий тонкий стакан, который никогда не мыл. Точнее, всякий раз мыл свежим черным-пречерным чаем. Этот стакан был как прокаленное стекло, сквозь которое смотрят на солнечное затмение. У него и было затмение. Кристина знала тогда только одного мужчину, своего мужа. От него родила сына, он разбудил в ней женщину… И она каждый вечер в тоске слушала его дыхание. Она мечтала, чтобы он уснул. И это никогда не сбывалось. Кристина задыхалась от отвращения и ненависти. Такие чудовищные у него были инстинкты. А он — молодой, красивый.

Кристина быстро переоделась, то есть поменяла джинсы и майку на другие и побежала в этот город, к запаху магнолий, кофе, чебуреков, расплавленного сыра в хачапури. Она заходила в кофейни, пила, ела, разговаривала и смеялась с людьми. В одном месте гуляла свадьба, и пели а капелла мужчины. Это было чудо, не разгаданное в веках. Как они поют! А потом мелодию повела женщина, голосом гортанным и волшебным. И девушки сбросили туфли и поплыли в танце. У Кристины заболело сердце, заныли глаза от такой красоты.

Она бессознательно шла только по тем местам, где они гуляли с ГБ. А они уходили далеко. Туда, где кончались люди и кончался день. И день на самом деле стал прощаться с Кристиной, когда она смотрела со скамейки в парке на заходящее солнце. Смотрела сквозь тот прокаленный стакан, стекло, сквозь которое смотрят на солнечное затмение. А потом встала и почти побежала в глубь темнеющих тополей. Она так не хотела, но она вспомнила это. Как они прощались в его московской квартире, завершив очередной кусок работы. Он ее уводил в темную спальню. Он не говорил, не признавался ни в чем, ни о чем не просил. Он просто ее целовал. И в этом был такой контраст с инстинктами мужа. ГБ ждал ответа от ее инстинктов, но она тоже умела держать их в клетке и цепях. Так они не подошли друг другу. Он медленно ее раздевал и только целовал. У нее горели и распухали губы, и тело страдало в томлении. А его рот стонал все ниже и ниже.

Потом он смотрел, как она быстро одевается и бежит к двери. Он старел на глазах. Он ей однажды сказал. Уже после Грузии: «Я постарел на сто лет». Потому что здесь, в этом городе, в этом страстном городе, в который он ее привез, чтобы сломать клетки и разорвать цепи, ничего не изменилось между ними. Она не ответила на зов его инстинкта. Или ответила, но скрыла от него этот ответ.

В Москве она вынесла истерику мужа, который приехал ее встречать в аэропорт. Она просила этого не делать, уезжая. ГБ написал за нее диплом, весь — от первого до последнего слова. Она дома прочитала текст, оставила только фактический материал и цитаты, а все остальное переписала. От первого и последнего же слова. ГБ пригласил ее, чтобы отредактировать этот, ее, текст. Читал внимательно и пристрастно. Ловил ее между строк.

— Это «отлично», — сказал, не исправив ничего.

Прощаясь, поцеловал в лоб, как покойницу. Диплом она защитила на «отлично». ГБ перестал звонить. Кристина как-то набрала номер его журнала, ей сказали, что он там уже не работает. Вроде куда-то уехал. И все. А Кристина промучилась с нелюбимым мужем еще несколько лет. После развода позвала друзей в ресторан с грузинской кухней. Тут тоже было все. Потом она несколько раз приезжала в Тбилиси в командировку, на какие-то встречи. Но только сейчас тот город вернулся к ней. Завтра она позвонит грузинской группе контактов. А этот день завершит одна. И она не спеша пошла в гостиницу.

Они шли ей навстречу, стройные мужчины в черных брюках и белых рубашках. Наверное, пели сейчас где-то на свадьбе. Тот, который шел в центре и немного впереди, улыбнулся ей приветливо. Она ответила. Он подошел слишком близко. Остальные их плотно окружили…

Ей показалось, мелькнуло всего мгновение. Она лежала в темной, холодной траве, смотрела в чужое враждебное, грозовое небо и страстно, безумно звала смерть. Это было самое сильное желание за всю ее жизнь. Потом она вспомнит детали, боль, слова и запахи. Потом поблагодарит смерть за медлительность. Но этот момент, или час, или год, разломал ее жизнь пополам. Вдруг ее перестали терзать чужие руки и живые орудия убийства, голоса зазвучали иначе. Она слышала крики, рядом с ней пролилась не ее кровь, она узнала по запаху, — и наступила тишина. И упала южная ночь.

Кристина поднялась, не видя и не чувствуя собственного тела, нашла в траве джинсы, осмотрела их, облегченно вздохнула, точнее, облегченно всхлипнула: они чистые и не рваные. В них можно добраться до норы. Она оказалась в гостинице, с ней приветливо поздоровались охранники и дежурная на рецепшене. Кристина поднялась в свой номер и повесила с наружной стороны двери табличку: «Прошу не беспокоить».

Закрыла дверь на два оборота изнутри, сбросила с себя все и сползла на пол, легла, подтянув колени к лицу, зарыла в них звериный рык, как недобитая волчица. И опять прошли минуты, часы или годы… А она все жила.

Когда вернулась способность соображать, первой мыслью было: если их взяла полиция, если полиция сейчас придет, чтобы она дала показания, нужно сказать, что она не выходила целый день. Нет, ее же видели в холле. Сказать, что была в ближайшем кафе на свадьбе. Потом поняла, что полиция ее бы не бросила. Это было что-то другое. Но если есть у нее какая-то защита, то пусть никто об этом не узнает. Перед глазами замелькали лица: приветливые лица людей, которые ей улыбаются здесь, лица соседей и знакомых. Кристина слышала за спиной: «Она приехала из России, чтобы отбирать наших мужей. Они все такие, их во всех странах зовут «наташками». «Она ездила в Грузию, потому что мало наших мужиков. Они все такие, интеллигенты, блин».

Время шло. Никто не звонил, никто не стучал в дверь. В кармане джинсов лежали телефон, деньги, носовой платок. Наверное, она пошла без сумки, чтобы руки были свободны. Она собиралась ими обнимать город. Кристина напряженно решала технические задачи. Последствия… Болезни, беременность, какие-то следы. Она вошла в ванную, осмотрела себя перед большим зеркалом. Лицо белое с красными пятнами на скулах, как будто она выскочила из пожара, на бедрах синяки, на внутренней стороне струйки крови. Боль от внутренних разрывов. Открыла аптечку: там бинты, пластырь, йод. Не то. В ее дорожной сумке всегда лежала косметичка, которая считалась аптечкой. Но она редко туда заглядывала и не обновляла ничего, конечно. Давно никуда не ездила. Открыла. Там был валидол в таблетках, который ей когда-то положила мама, и много пакетиков с марганцовкой. Тоже от мамы.

Кристина трясущимися руками выковыряла одну таблетку валидола, таблетка рассыпалась в ее пальцах. Она вздрогнула от холодного, химического запаха, бросила упаковку на пол. Марганцовка. Мама считала это самым лучшим антисептиком… В каких случаях? Раны и царапины. Кристина вернулась в комнату, включила электрический чайник, пока закипала вода, поставила перед собой высокую термокружку для кофе с эмблемой издательства и стала механически разрывать один пакетик за другим, высыпая в кружку ржавый порошок. У него был тоже резкий и химический запах, но более горький и беспощадный. Он, наверное, на самом деле убивает все. Кристина залила это кипятком. Посмотрела на столик у окна. Там в вазе стояли для нее белые розы, на блюде лежал розовый с золотом виноград «дамские пальчики». Стояла высокая бутылка мандаринового сока с узким горлышком. Кристина отпила несколько глотков, остальное вылила прямо в вазу с виноградом. И вдруг подняла самую большую гроздь, сжала ее, так что потекла его розовая кровь на пол, на ее пальцы ног. Она поблагодарила благоуханный город за гостеприимство.

Затем взяла кружку и вылила жидкость точно в горлышко бутылки. Руки больше не дрожали. Она легла в ванну, прямо на белый голый, холодный кафель без воды, раздвинула ноги и залила в себя этот кошмар, эту смесь для убийства инфекции. Может, все и сожгла внутри, хотя она немного разбавила холодной водой. Все равно уже ничего не чувствует. Вытекала из нее эта черная жидкость темно-малиновыми струями. То ли инфекцию вымывала, то ли ее кровь, то ли ее женскую жизнь с концами.

Потом Кристина дрожала в очень горячей ванне, в которую тоже высыпала ржавый порошок, потом оказалась под легким белым одеялом на крахмальных белых простынях. Как они помешаны на белом! От поминальных или свадебных мелодий, откуда-то налетевших красивой атакой голосов а капелла, вдруг заработала голова. Мысли затрещали тихо, как хворост, который подожгли. Что произошло? Почему она так сломалась? В ее жизни бывало всякое. Она — не ребенок, не знающий жестокости мира. Она взрослая женщина, у нее сын заканчивает школу в Англии, у нее опыт с разными мужчинами, она не новичок в страданиях, мягко говоря. А это… Она даже не очень пострадала. Даже если… Все поправимо. Почему ей кажется, что это конец? Потому что никто не знает в теории, что это такое на самом деле — насилие. Насколько это страшнее убийства, боли, увечий, голода и нищеты. Это нельзя никому объяснить, и жить с этим неизвестно как. Кажется, ночь дает ей поблажку. Она засыпает… Да, ей уже снится сон, и она понимает, что ей снится сон… В нем она идет в белой-белой одежде. Она идет… О боже.

Эта длинная очередь обнаженных людей — очередь в газовую камеру. Это Дахау. Она хотела путешествовать параллельно с Ефимом Лазаревичем, он ее взял с собой. Кристина идет очень медленно, она видит четко все лица. Все живые голые тела. Человек с гордым профилем, с кудрями, отливающими серебром, он спокойно и целомудренно прикрывает свою наготу усталыми, интеллигентными руками с длинными пальцами, — это же ГБ. Он смотрит на нее печально, он прощается. Кристина поворачивается, видит за собой надсмотрщика в черном костюме и белой рубашке. Она его узнала сразу. Это тот, из парка, насильник, который был в центре. Она молча задает ему вопрос, и он кивает. Он ей разрешает увести с собой из этой очереди в смерть ее учителя, ее нежного мужчину. Кристина протягивает к нему руку, она говорит:

— Пойдем.

— Нет, — отвечает ГБ. — Ты можешь взять только одного. А я хочу туда, куда меня ведут. Мне интересно улететь дымом и остаться на земле пеплом. Возьми ее, она не может больше идти. Видишь, она упала, они сейчас будут бить ее прикладами.

И Кристина видит древнюю красавицу-старуху, которая почти лежит на земле, прижав руки с пульсирующими жилами к погасшей груди.

— Пойдем, — говорит ей Кристина.

— Нет, дочка, — отвечает старуха. — Я смогу дойти. Я устала. Я замерзла. Я там согреюсь. Возьми ее, она еще не умеет ходить.

Кристина поворачивает голову и видит большую семью. Они все очень похожи. Молодые женщины и их мужья, красивые и темноглазые, с ними дети, которые идут так же серьезно, как взрослые. Никто не плачет. Грузный человек с седым ежиком несет на руках совсем маленькую черноглазую кудрявую девочку. У нее в глазах паника и понимание, у этой крошки. Но она крепко обнимает за шею деда. И не смотрит назад. Она, как вся ее семья, смотрит туда, вперед, куда их ведут. Кристина протягивает к ребенку руки, но дед говорит:

— Нет, мы должны быть вместе. Наши дети нужны только нам. Я не оставлю девочку на муки.

Кристина заплакала и встала перед ним на колени.

— Это неправильно. Я ее полюбила. Я стану ее семьей.

И подошла худая седая женщина с ясными очами. Она сказала:

— Отдай ей ребенка, Ефим. Ты просто не можешь разжать руки, я тебе помогу. Почему муки? Ева пойдет с этой женщиной по земле. Она научится ходить по земле. Ты понял?

И он отдал ребенка. Кристина целовала ему руки. Прижимала к себе теплое маленькое сердце, вдыхала запах сразу родных кудрей.

— Они уйдут не навсегда, — шептала она в маленькое ушко. — Они когда-нибудь обязательно к тебе вернутся. Вот увидишь.

Затем поворачивается к надзирателю — палачу-насильнику и требует:

— Открой нам ворота.

Он хмуро кивает. Но вдруг Кристина оглядывается на зов. Нет, ее не окликнули, ее остановили взглядом. И она помертвела. Это же ее Василек. Ее голубоглазый, золотоволосый, светящийся от худобы Василек. Он не в английской школе, они его схватили! И он молча смотрит, как она уносит чужого ребенка из очереди за смертью.

Кристина бросается к палачу, не выпуская из рук Еву. Она просит, она говорит:

— Это мой сын!

Палач молча кивает ей на девочку. Чтобы она ее вернула в эту очередь, и тогда ей отдадут Василька… Все смотрят молча и сурово. И тогда Кристина спускает с плеч свой белый балахон, он падает у ног, кладет на него ребенка и ложится перед палачом на голую землю. Раздвигает ноги.

— Возьми меня, как там, в парке, или я разорву тебе горло. Зубами, руками. Ты не успеешь меня убить.

Он смотрел на нее тупо, напряженно. И вдруг что-то блеснуло в его тусклых глазах. Что-то блеснуло. Ну, не слеза же. У него не может быть слез, как не было бы крови, если бы она впилась в его горло. Он кивнул. Кристина взяла Василька за руку, тот протянул ладони, и она положила в них Еву, надела белый балахон. Они пошли к открытым воротам. Переступили в жизнь, оглянулись. Очередь в смерть подняла им на прощанье белые, светящиеся руки.

Кристине казалось, что она проснулась, потому что она ясно видела лица и слышала голоса своих московских соседей, людей, которых встречала каждый день во дворе. Но нет… Они втроем еще на выжженной пустынной дороге. Она просто видит свой дом и своих соседей. Там происходит что-то страшное. Люди в черной форме стучат прикладами в двери, отбрасывают детей, отталкивают женщин, они хватают книги и швыряют их в окна. Они топчут ногами детские ноутбуки и планшеты. Или идут грубыми ботинками по ярким игрушкам… Женщины тихо стонут, дети плачут. Бывший одноклассник Василька прячет лицо и сжимает беспомощные, длинные руки подростка в коленях. Он стыдится своего страха, он не может защитить мать и младшую сестру. Рядом его молодой учитель с белым лицом. Эти фашисты в черном, наверное, сейчас поведут всех соседей в ту очередь, откуда Кристина ведет детей. Черные типы поворачиваются рожами к Кристине. Она узнает их. Как их не узнать. Они живут в одном с ней доме. Вот этого — рыжего, с плоским лицом и узким лбом, зовут как ее сына — Василий. Его не держали больше года ни на одной работе, он пропивает то, что осталось после матери, которую вогнал в гроб. Кристина обходила его с брезгливостью из-за ужасного запаха. То ли он не моется, то ли не отмывается, то ли это его запах, как у скунса, чтобы не перепутали с человеком. От него все шарахаются. Значит, Васька-рыжий нашел работу и друзей.

Кристина устроила Еву на правой руке, прижала крепче к груди, девочка уже засыпала, левой сжала руку своего сына и сказала:

— Мы пойдем туда. Там наш дом. Там наш дом, а не Васьки-рыжего. Я повешу черные шторы, я закрою дверь на все замки, я научусь стрелять. Если Васька обидит моих детей, я чем-нибудь разобью его голову. Я посмотрю, наконец, на его мозги без черепа. Может, именно там источник этого зловония.

И утро разлилось вокруг, и трава обняла ее босые ноги. Повсюду цвели васильки, так земля назвала и своих детей.

Утром зазвонил внутренний телефон. Потом в дверь постучали. Сначала тихо и осторожно, потом все громче и громче. Или Кристине казалось, что стук так гремит. Она встала, неторопливо вошла в ванную, надела гостиничный, конечно, белый махровый халат, плеснула в лицо холодной водой, провела щеткой по волосам, взглянула себе в глаза… Странно, они как будто в подводке. То ли жестокая явь, то ли резкий сон оставили в живых только их. Она спокойно пошла открывать. Готова была увидеть кого угодно. Полицию, насильника, Ваську-рыжего. Не хотелось бы только видеть подругу Елену. Кристина не может с ней делиться этим, но не знает, как это спрятать, как объяснить, что они больше не увидятся в этот ее приезд.

Первое, что увидели ее глаза, была белая мужская рубашка. Кристина медленно поднимала взгляд по сильной и красивой мужской шее… Этого не может быть! Это не может быть он — Рустам, ее однокурсник, ее маленькая, короткая песня длиною всего в один месяц. Их послали на первом курсе помогать на каких-то опытных полях. Он был самым красивым из ребят. Высокий, стройный, сильный, аристократически небрежный. Глаза-каштаны, волосы — густой лес, усы… Она так не любила усы. Но у Рустама… Кристина через три дня узнала, как это приятно, когда жар поцелуя прячется в тепле и родном, сразу родном запахе. Когда они приехали в Москву, он приезжал с группой на ее день рождения, в ее с мужем квартиру. Сидел молча среди веселья и шума. Поцеловал ее в коридоре, перехватив, и ушел раньше всех. И потом они почти не виделись. Лишь в конце учебного года встретились случайно у кабинета, где сдавали зачет, Рустам скользнул взглядом по ее синему шелковому платью. Для беременных. Она родила осенью от постылого мужа. А ребенок получился такой, как от большой любви. Потом ей сказали по телефону, что Рустам бросил институт. Никто не знал, где он. Он был очень скрытный и совсем не компанейский. «Это все», — как обычно, сказала себе Кристина.

— Я не могу поверить, Рустам. Какими судьбами? Как ты меня нашел?

— Можно войти? Если ты не забыла, то именно я живу в Тбилиси. Это ты здесь своими судьбами.

Он вошел, как будто они виделись вчера, а здесь он по праву близкого человека. Закрыл дверь на ключ. Прошелся по номеру, посмотрел на вазу с раздавленным виноградом, на пакетики из-под марганцовки, остатки ржавой и темной жидкости в бутылке из-под сока. Повернулся к ней.

— Я, в общем, по делу. По этому делу. — Он взял в руки один пакетик. — Тебе больше не нужно бояться. Ничего не нужно бояться. Я немного опоздал вчера вечером. Шел за тобой из ресторана, но меня кто-то задержал по дороге. Меня всегда кто-то останавливает. Побежал, когда увидел, что за тобой свернули Бадри с отморозками. Догнал, когда… Кристина, там не было полиции, не бойся и этого. Никто ничего не узнает. А Бадри… Собственно, он наконец заплатил за все. Больше насиловать никого не сможет.

— Что ты сделал?! Ты убил его?

— Нет. Но сделал. Я же сказал, насиловать не будет.

— Но…

— Я теперь врач. Нейрохирург. Ушел со второго курса, если ты заметила, и поступил в мед. Не только потому, что ты родила и я не мог за тебя бороться. Наверное, главным образом потому, что это не мое — просто писать. Мужчина должен владеть оружием и кастетом, чтобы защитить кого-то от беды, скальпелем, чтобы вернуть кому-то жизнь. У него должны быть бессонные и крепкие руки, чтобы удержать, наконец, свою женщину. Которую я столько лет ждал… Так что я разобрался с этим ублюдком умеючи.

— Но как же это…У вас кровная месть.

— Не тот случай. Кто он и кто я. Он — грязь под ногами. Я — врач. У нас это умеют ценить. Я спас его отца от инсульта, я собирал по косточкам черепушку его брата, такого же идиота, которому пробили голову монтировкой. Я и к нему как-то приезжал по вызову «скорой», где сначала набирался опыта. Живот ему вспороли. А потом принимал у него дома роды у его жены, которую он потом все же забил насмерть. Отсидел меньше трети срока. Кристина, я хочу тебе сказать. Есть такая национальность, такой пол и такая сексуальная ориентация, как криминальный подонок. Только так делятся люди. Люди и нелюди. Что касается марганцовки и твоих страхов, то он здоров. Это точно. Он — трусливая падаль, выбирает только чистых девушек и женщин, а потом все равно бегает проверяться.

Кристина сжала руками виски, провела ладонью по лицу, снимая морок и туман.

— Но как ты вообще узнал, что я приехала?

— Большая проблема, — рассмеялся Рустам. — Мы вместе учились, и только с тобой, пожалуй, не было никогда связи. А другие приезжают и рассказывают, разумеется, и о тебе. Много о тебе. Ко мне привозят родственников оперировать. У ГБ, между прочим, я печатался. Елена Авалиани — не просто моя хорошая знакомая. У нее очень больна мать. Я оперировал ее уже два раза. Она мне и говорила всегда, когда ты приезжаешь. Не то чтобы я жаловался на судьбу, но она пишет психологическую прозу, наверное, поняла, как у меня все тяжело к тебе. Я просил, чтобы она не говорила обо мне. Как сказано одним несчастливым поэтом, — «я не хочу печалить вас ничем».

— Где ГБ?

— Вот этого не знаю. Я видел вас тогда. Не подошел. И в этот раз не собирался. Но мы успеем поговорить. Я, собственно, здесь как «скорая помощь». Нужно есть, пить, дышать воздухом, короче, восстанавливаться.

— Ох, — произнесла Кристина, опускаясь на кровать. — Ох, как же это все…

Он стоял на расстоянии, не подходя к ней, в белоснежной, торжественной рубашке, в голубых джинсах на стройных ногах, смотрел прямо и почти строго, а ее руки сами развязывали пояс белого халата. Все впервые у нее в этот раз здесь. И женская большая беда впервые, и ее инстинкты впервые настолько совпали с инстинктами другого человека. Ее мужчины, который ее искал, ждал, защитил. Спас.

Через два часа она ему прошептала, почему приехала, рассказала тихо сон. Он закрыл ее губы поцелуем. Он все с них считал.

Кристина не позвонила никому из грузинской группы контактов. Благоуханным воздухом была полна ее голова. Южное солнце послало свои лучи — своих детей — в ее кровь.

Сороковой день Ефима Лазаревича они отметили вдвоем в чистом и надежном доме Рустама. Ефим Лазаревич все же послал Кристине знак о том, что не ушел совсем. Она так и думала.

Горбун

Мать назвала его Алексеем. Защитником. Она была тихой, мирной и спокойной женщиной. Когда ей сказали, что у нее родился на удивление здоровый ребенок, у которого сразу сильно и ровно застучало сердечко, не дрогнувшее при выходе в белый свет, она подумала, что родила защитника и себе, и всем слабым вокруг. Так бы оно и было. Но Алеша в школе переоценил силу и ловкость своих ног и рук. Полез на спор по канату, который ребята спустили ему с балкона восьмого этажа. Нет, подвели не руки-ноги. Подвели ребята, которые непрочно привязали к решетке балкона канат. Он оборвался на высоте шестого этажа. Сильный организм, сильный характер, и, главное, сильное сердце позволили Алеше вынести все муки — вытяжки, корсет, операции. Он даже не отстал от сверстников в учебе. Он ходил, бегал, подтягивался и отжимался на сильных руках. Просто ровный и гибкий позвоночник накрыл безобразный, большой горб.

Мама называла его по-прежнему Алешенькой, ребята Лешей, учителя Алексеем. Но он знал, что за спиной все называют его — горбун. Он возненавидел эту страшную, вечную обузу. Говорят же: «горбатого только могила исправит». А это очень долго ждать. У него такое сильное сердце, он уже устал это слышать от врачей, от мамы, которая так его утешает, не понимая, что усугубляет его скорбь, от преподавателей физкультуры, тренеров. Везет ему на хороших людей, ему помогают быть таким, как все. Но и они все, кроме мамы, для точности называют его Алеша-горбун. Чтобы не перепутали с другими Алешами… С теми, у которых все, как у людей, и которым не нужно помогать быть на них похожими. Он возненавидел и свое лицо. На нем все на месте… Просто такое лицо может быть только у горбуна. Даже на спину смотреть не нужно. Это навеки печальное и обозленное на судьбу лицо изувеченного зверя.

Алексей закончил школу с медалью. Они с мамой решили, что он поступит в мединститут. Его детскую мечту — стать спортсменом — аккуратно не вспоминали. Говорили лишь о том, как хорошо ему даются точные науки, какие у него сильные ноги: он может долго стоять у хирургического стола, какие точные и неутомимые руки: они помогут людям избавиться от боли и смерти. Да, речь шла только о хирургии. Это дело мужчины, исследователя, спасателя. Это дело, которое займет его мысли без остатка…

Он прекрасно закончил вуз. Получил хорошее место в частной клинике, где сначала ассистировал, а потом и оперировал при участии руководителя практики, которому и принадлежала эта клиника. Цены Алеше Десницкому не было — считали хирургические сестры. Первые успешные операции открыли Алексею смысл его жизни. Он стал мужчиной и не был несчастливым. Да, он стал мужчиной и в прямом смысле. Милая, скромная коллега Жанна из гинекологии, которой он не раз помогал с кесаревым сечением, как-то после очень тяжелой операции, во время которой она плакала от отчаяния: от только что родившегося ребенка уходила мать, — сказала ему, просто сидя напротив в ординаторской с чашкой чая:

— Только вы, Алексей, могли спасти эту женщину. Я вас люблю.

Жанна ему нравилась. Несмотря на свое увечье, он был очень требовательным к женщинам, которые, конечно, об этом не догадывались, избирательным до высокомерия. Впрочем, высокомерие — вроде бы свойство горбунов. У них своя вершина, своя Голгофа. Им с нее виднее больше, чем другим.

Они с Жанной поженились. Свидетелями были коллеги с его и с ее стороны. Праздновали с двумя мамами. Теща была очень грустной. Детей они решили не иметь. Такая коварная и не изученная до конца вещь — генетика. Вдруг поиграет и приобретенное увечье захочет закрепить в памяти генов.

А потом он очнулся, что ли. Он стал замечать реакцию на него других людей. Тех, которых он уже спас или может спасти. Это была нескрываемая брезгливость, не всегда, конечно, но она была. И, проходя по коридору, Алексей ловил за спиной слово «горбун», — то ли оно звучало, то ли нет, но он его слышал. Пациентки иногда отворачивались, чтобы его не видеть на осмотре. Кто-то отказывался у него оперироваться: «Только не у горбуна, пожалуйста. Я подожду».

Коллектив этой московской клиники очень жалел, когда они с Жанной уволились. Они собрали все свои деньги, мамы продали дачи, и пара переехала в теплый город на берегу моря — в Анапу. Здравницу для детей и их мам. Десницкие там открыли маленькую гинекологическую клинику. Там было и родильное отделение, и хирургия, и отделение для послеродовых или дородовых осложнений. Жанна была счастлива. Ей казалось, они убежали от жестокости Москвы, от ее промозглой сырости, столь вредной мамам и детям. Здесь у нее будет много детей. Много счастливых детей. Они всех спасут и всех вылечат. Алексей думал примерно о том же. И еще о другом. Он сделает лучшую клинику в стране. Им некуда будет деться. Они придут к нему за помощью, примут ее из рук горбуна. Отвернутся или нет, чтобы не видеть лицо изгоя, но только он даст здоровье им и жизнь их детям. И еще. Он отомстит. Он знает как.

На рассвете он бегал в любую погоду по берегу моря, отжимался, подтягивался на перекладине, тренировал руки и ноги. Смотрел по поверхности моря, глаза скользили по воде, по синеве, по серой дымке, по четкой линии горизонта. Он так тренировал зрение. Искал покоя душе горбуна, которому нет на свете покоя.

И с очень раннего утра он начинал работать. Как Алексей, как защитник. Он оперировал, он принимал тяжело идущих в эту жестокую жизнь детей, он утешал свою Жанну, когда она оплакивала тех, кого победила смерть, несмотря на все их усилия. Только в этих случаях Алексей закрывался на пять минут в своем кабинете и пил неразбавленный спирт. Этот жидкий огонь был похож на его душу. На его истерзанную душу, которая кутала в свои кровавые лохмотья слишком здоровое сердце.

Его интересовали деньги лишь в смысле продолжения и развития бизнеса. С кого-то брал много, с кого-то — символическую сумму. В зависимости от возможностей. Иначе никак не удержать такое дело, которое должно быть безотказным и демократичным по результату.

И он мстил. Да, он это делал. За надменность и брезгливость, за то, что те, которых может спасти только он, думают про себя: «горбун». Он знал, как затянуть осмотр, он знал, как и на что подействовать, чтобы они потом дома корчились от неудовлетворенного желания и шептали: «проклятый горбун». Алексей любил Жанну, он был ей верен даже в мыслях. Это было совсем другое. Его мужской ответ природе, которая решила его унизить.

Но лед был очень тонким, конечно, в этом жарком городе. И однажды он треснул под сильными ногами горбуна.

Вошла новая пациентка. Ее направили на лечение из Москвы. Жила с сыном лет десяти в пансионате. Мальчику прописали какие-то занятия по лечебной физкультуре в детском оздоровительном центре. Купания в море только до восхода солнца и после захода. Так Ася сказала, отвечая на вопросы Алексея. Не распространялась, какие проблемы. Алексей сам понял, что речь о пороке сердца, скорее всего. Он видел их на рассвете на пляже. Мальчик выглядел хорошо. Тоненький, с русой мягкой челкой, сероглазый. Бледный, конечно, но кто не бледный из Москвы? Солнце его подрумянит и до восхода, и после…

А у нее… У нее была полная лажа вместо диагноза. Эрозия шейки матки, которой отродясь не было. Последствия, недешевое лечение. Много вопросительных знаков. А на самом деле это небольшое послеродовое воспаление, нежная структура, не совсем понятный ему страх перед какой-либо болезнью. Он должен был назначить грязевые ванны, снять уколами боль, выстроить систему закаливания, а у него она не совсем традиционная. Включает и поднятие тяжестей, и охлаждение, и прогревания выше рекомендованных температур. По его схеме. И научить Асю не пугаться, обходиться без лекарств и врачей. Тем более во время беседы он выяснил, что периоды ухудшений совпадают со стрессами. С чем совпадают стрессы — не спрашивал.

Алексей не поступил так, как должен был поступить. Он, не задумываясь, повел себя ровно наоборот. Поздравил Асю с тем, что она является почетным, миллионным пациентом их клиники со дня ее открытия, для которого лечение бесплатное. Сделал озабоченный вид, послал на разные анализы, потом долго говорил, что результаты в лаборатории потеряли… Потому что они были совершенно нормальными. А она совсем не была ему врагом, которому хотелось бы мстить. Она, кажется, просто была ему нужна. Очень скоро это стало ясно и без «кажется».

Ася приходила в назначенный день, точно в назначенное время, она не могла не замечать, что в это время в коридоре у его кабинета всегда пусто. Это были ее дни. Она смотрела доверчиво, послушно. Все выполняла, подчинялась. Говорила, что чувствует себя гораздо лучше. Так оно и было, разумеется. Дышала, купалась, ходила на предписанные им процедуры, от чего-то отвлекалась.

Однажды Алексей накануне ее визита посмотрел карточку и увидел, что завтра ее день рождения. Он отменил даже утренние приемы, велел тщательно убрать кабинет и позвонил в цветочный магазин. Ася вошла и ахнула. Везде стояли корзины и вазы с белыми розами. Она даже рассмеялась.

— Ох, спасибо, милый. Никогда не знаешь, где повезет. Мне — в кабинете гинеколога. Я вас боюсь до ужаса, если честно. В смысле боялась этих врачей. Вам поверила.

В принципе вот и все, что между ними было в то лето. Ася вылечилась, они уехали, Алексей взял с нее слово, что через год она вернется. Это необходимо для ее здоровья. И пошла напряженная рабочая жизнь. Встречи новых жителей земли, прощание с теми, кому не повезло или, наоборот, повезло уйти от страданий.

Она приехала на следующий год и на следующий… Ася была консервативна во всем. Боялась перемен. И, как выяснилось, не просто так боялась. Об этом Алексей узнал от Жанны. Она поддерживала связь со своими детьми и их мамами. Своими она считала всех, кого приняла. Они приезжали в Анапу, приходили к ним, Жанна оценивала, насколько ребята выросли. Любовалась. Ходила к тем врачам, к которым их направляли, если что-то было не так.

— Алексей, — сказала она однажды. — Ты знаешь, что с мальчиком нашей пациентки Аси Волковой?

— Что-то с сердцем?

— Да. Не что-то. Опухоль. Она стала увеличиваться с его ростом. Леша, у него нет надежды! Она тебе ничего не сказала?

— Так не бывает, чтобы совсем не было надежды, — только и сказал он…

Всю ночь Алексей сидел с книгами по кардиологии, искал в Интернете новые работы. Утром был у кардиолога, который наблюдал Леню Волкова. Этот кардиолог сотрудничал и с его клиникой.

— Какой ваш прогноз? — спросил у него Алексей.

— Вы же видели снимок. Какой тут прогноз…

— Трансплантация?

— Это неподъемный вопрос. Столько факторов должно сойтись. Они на очереди в Москве. Не знаю случаев, когда кто-то доживал до операции. У нас нет закона о трансплантации детям от погибших детей.

— А от взрослых?

— Это — да, конечно. По умолчанию. Если совпадают хотя бы примерно донор и реципиент по весу и росту. И, конечно, донорский орган должен быть безупречным… У парня нет времени даже на отбор такого варианта кардиохирургом. Мне очень жаль. Отличный парень.

Ася пришла в свой день, такая, как всегда. Спокойная, нежная, до боли соблазнительная. До такой боли, что никакое, даже полное обладание не утолило бы ничью страсть.

— Все нормально, — сказал Алексей после осмотра. — У меня сегодня случайно освободился вечер. Жена приглашает вас с сыном к нам на ужин. Что скажете?

— Мы придем, — с облегчением сказала Ася. Ей так не хотелось оставаться наедине с ребенком, которому она не может помочь. Алексею она верила…

Она побежала в пансионат за сыном, Леня большую часть времени лежал. Но после захода солнца отважно шел с мамой к морю. Алексей отправился к Жанне, сообщить ей, что она сегодня ждет гостей. Жанна обрадовалась. Принялась готовить, у нее всегда был запас полезных детям продуктов. Алексей надел голубую шелковую рубашку, зачесал назад свои красивые русые волосы, открыв благородный, высокий, мятежный лоб.

Они вошли, Ася такая прекрасная, что смотреть без стона не получалось даже в такой драматичной ситуации, и ее сын. Алексей протянул ему руку, мальчик сжал его ладонь, взглянул доверчиво и открыто, как Ася. Алексей вздрогнул. Как будто его детство шагнуло к нему. Как будто тот канат не оборвался. Как будто он никогда, даже в страшном сне, не был горбуном. Такой хороший это был мальчик. Рослый, из-за чего и опухоль пошла в рост. С красивым, добрым лицом… С печатью ухода, который он понимает и принимает. И это делало его не таким, как все.

— Вымахал ты, парень, — весело сказал Алексей.

— Да уж, — улыбнулась Ася и ласково погладила Леню по плечу. — Я уже на цыпочки встаю, чтобы его поцеловать. И с весом у нас немного перебор. Больше семидесяти.

— Хорошо, — кивнул Алексей. — Моя мама говорила: детям нужен запас, — когда я плохо ел. Лене ведь скоро четырнадцать. Мужчина растет.

Жанна отвернулась и спрятала лицо. Чтобы не расплакаться.

Хорошо они тогда посидели. Ася с Леней к ним приходили еще. Приближалось время их отъезда. На Анапу наползли прощальные дожди. Леня не мог на рассвете и после захода приходить к морю. Он вообще больше не мог ходить. К поезду их отвезли на «Скорой», в Москве должна была встретить другая «Скорая».

Алексей прилетел в Москву раньше. Самолетом. Остановился не у матери, а в гостинице. Утром позвонил известному кардиохирургу Ираклию Мегрелия, в клинику которого везли Леню Волкова. Они вместе учились в Первом меде. Поговорили обо всем. Потом Алексей сказал, что познакомился с семьей Волковых, что Жанна очень переживает за мальчика.

— Это реально — найти ему донора?

— Леша, ты же профессионал, наверняка в курсе. Даже если бы реально было найти, так все совпало, что родственники донора согласились бы и мы все успели бы оформить, я не смог бы обойти очередь. И на нас опять обрушился бы шквал жалоб, проверок, скандальных публикаций. Я и так стараюсь с этим вопросом держаться в тени. Ты же знаешь, как сжили со свету моего мэтра.

— Понимаю. Пропуск мне закажешь? Хотелось бы повидаться.

— О чем ты говоришь! Всегда рад. Буду на операции — тебе откроют кабинет.

На следующий день, убедившись, что Леня уже в клинике, Алексей долго мылся, а выключив воду, смотрел на белую кафельную стену и свою тень — тень горбуна. Не такая у него несчастливая судьба. Она просто трудная. Но счастье есть. Он встретил свое дело, пригодились его неутомимые руки, его ноги, которые могут стоять сутками у хирургического стола. Его зоркий взгляд. Он увидел и свою жену, и свою любовь. Пусть это разные женщины, но они составили его мужское счастье. Он увидел мальчика, который шагнул к нему из прошлого. И этот мальчик ему близок, как сын, потому что рожден любимой женщиной, которая никогда не узнает, что она им любима. Или знает. Женщины все знают. И жизнь не закончилась. Главное счастье впереди.

Ираклий Мегрелия радостно пошел к нему навстречу.

— Как удачно ты приехал, дорогой. У меня как минимум час свободный.

— Я знаю, — ответил Алексей. — Я узнавал.

Ираклий обнял его, показал рукой на стул, сам уже звонил секретарю, чтобы готовила самый лучший кофе, принесла соленый миндаль, виноград.

Алексей продолжал стоять. Несмотря на очень теплый для Москвы день начала осени, он был в черном костюме и белой рубашке. Без галстука. Рубашка была низко расстегнута, ниже ключицы…

— Минуточку, Ираклий, — сказал он. — Останови пока секретаршу. Попроси не заходить. У меня срочное и секретное дело.

Он положил на стол сразу насторожившегося Ираклия пластиковую папку с бумагами.

— Здесь все уже оформлено. Мое завещание. Завещание донора реципиенту Леониду Волкову, полное обследование моего сердца, крови, легких, всего… Согласие моей жены Жанны на посмертную трансплантацию моего сердца этому мальчику. Все заверено нотариусом, у Жанны есть копии. А теперь, пожалуйста, отложи все дела. Открой через две минуты дверь, позови секретаршу, отойди от меня к двери, чтобы она все видела. И потом у тебя будет не меньше трех часов для забора. Как у вас это называется — «взять на бьющемся». Мозг мой будет участвовать в успехе. Только так он гарантирован. Извини, что по-дилетантски вмешался.

Все видел на свете Ираклий Мегрелия. Все знал. Он не знал только, что такое может быть. Что он увидит, как его студенческий друг на его глазах вытащит скальпель и сделает точно рассчитанный разрез вдоль шеи. Что он, врач с таким стажем, не сможет шевельнуться, что будет смотреть, как загипнотизированный, на этот стопроцентно смертельный поток крови, который затопит белую рубашку, который затопит на минуты белый свет… Ираклий не бросился к Алексею, который умудрялся стоять на своих сильных ногах, он выполнил его приказ, как приказ командира на поле боя. Он открыл дверь и позвал секретаршу. Она увидела еще стоящего Алексея, скальпель в его руке, кровь… Только после этого Алексей упал.

Ася получила странную эсэмэс от Алексея. «Я счастлив». И все. Она пыталась перезвонить, ничего не получилось. И тут позвонил Ираклий Мегрелия. Так она обо всем узнала.

Они потом прошли все муки проверок, следствия и скандала в прессе. Их в чем только не подозревали, проверяли все документы на предмет фальсификаций, вызывали Жанну, нотариуса из Анапы. На всякий случай возбудили дело. Кардиохирург вынужден был поставить себе кардиостимулятор. Живое сердце с этим кошмаром не справлялось. Но это все было потом. И потому они со всем справились. Потому что справился Леня. Он принял в дар сильное и любящее сердце защитника.

Когда это стало очевидным, Жанна в черном платочке плакала от горя и счастья в коридоре клиники.

— У меня нет теперь никого роднее, чем этот мальчик. Ты меня понимаешь, Ася?

— Боже мой, Жанна…

Ася целовала ее руки и чувствовала, что у нее сердце не разрывается по одной причине. Ему есть для чего жить.

Штормовое предупреждение

Яна так удивилась, прочитав с утра в Интернете о штормовом предупреждении. На небе ни облачка. Солнце с утра сразу откровенно и бесстыдно посмотрело ей в глаза. А она не могла поднять ресницы, она берегла теплую и страстную ночь. Яна боялась, что она растает, как сон.

Но теплая и страстная ночь коснулась горячими губами ее щеки, обнаженной груди. Она тоже хотела, чтобы Яна продолжала спать, и гасить сном томление, и ждать. Его…

Ночь принимала душ, чистила зубы, брилась. Ночь пила кофе, одевалась. И склонилась над Яной уже вполне себе реальным мужчиной. Ее мужчиной, на которого она сейчас не посмотрит ни за что на свете. Сожмет еще крепче веки, до лучиков в их темноте и тайне, расцарапает ногтями свое гладкое и уже загорелое бедро под простыней. Пусть он не знает, что она все равно будет томиться, что она все равно будет ждать, как бы тихо и ласково он ни старался ее не разбудить. Он ее уже разбудил, вот в чем проблема. Как-то сразу и, видимо, навеки. Ее распрекрасный, самый желанный, такой упрямый, злой и вредный Максим. Который так ее любит, что даже ее заразил этой любовью. Она, небрежная ко всему в жизни и по жизни, стала читать всю эту противоречивую ерунду: что женщине полезно есть, как ей полезно гулять и спать, какие в моде тряпки, прически и так далее без конца. И даже старалась следовать. Ради него. Хотя прекрасно знала, что если ее кто-то столкнет в болото, потом изваляет в перьях и навозе, выдерет ее пепельные от природы локоны, Макс этого не то что не заметит — ему это будет мило и желанно. И он сначала подарит ей любовь и страсть, потом они будут ее отмывать.

«Вот свезло так свезло», — подумала Яна, как Шариков, вставший на задние ноги и посмотревший на свет глазами человека, и вышла на балкон. Там, что называется, ничего не предвещало. Солнце заглядывало в глаза так же откровенно и уже куда-то манило, завлекало. Яна решила прогуляться перед завтраком, следуя совету кого-то очень умного. Или не очень, не суть. Потом поймет. Задумалась, что надеть. Это тоже результат обожания Максима. Пока он не открыл ей, какая она для него ценность, она никакой для себя ценностью не являлась. И не то что выбирать наряд для обычной прогулки не стала бы. Она бы, наоборот, взяла то, что уже заношено практически до дыр, потому что ей так удобно и привычно. И потому что она очень застенчива и робка по природе, больше всего не любит выделяться. Если она идет по улице в туфлях на каблуках, красивом платье, с пышными и победными волосами, а ей навстречу попадается бабушка в страшных растоптанных туфлях, которые помнят ее молодость, — Яне плохо и холодно. Свои туфли натирают, платье цепляет и тянет, как грубая кофта старухи, волосы лезут в глаза. И Яна тоже плетется, как к могиле.

Но раз ее жизнь так изменилась… Яна даже рассмеялась счастливо. Она что-то выберет. Она всем улыбнется. Вдруг кому-то станет легче и светлее. Тут-то она и заглянула в прогноз погоды на сегодня, прочитала насчет штормового предупреждения, еще раз бросила взгляд на безоблачное небо за окном и произнесла свое любимое, из Интернета: «Вы Фсе врети».

Она постояла под горячим и холодным душем, уложила рукой еще влажные волосы, они послушно легли волнами. Надела маленькие трусики, скользнула в шелковое облегающее темно-синее короткое платье. И отправилась гулять, повесив через плечо сумку с телефоном и кошельком.

Все было отлично. Как Яна хотела. День был ярким и безоблачным, он обнимал ее везде: трепал легкие волосы, ласкал голые ноги и живот под платьем. Тихо шептал о том, что было ночью. И тогда по телу, как по воде от ветерка, поднималась рябь томления. Люди ей улыбались. Дети ей что-то щебетали, как птички. Птички пели песни детскими голосами. Яна подняла голову к небу, чтобы улыбнуться потерпевшему поражение бреду о штормовом предупреждении. День ведь не собирался ее подводить. Но она увидела одно темнеющее на глазах облако, потом другое, потом поймала губами крупную каплю дождя. А через несколько минут уже бежала к дому в прилипшем мокром платье с прядями тонущих волос. Вот и шторм. Такую погоду приятно наблюдать из окна, когда она согреется, закутается в теплый плед и будет пить горячий кофе. Яна даже перестанет мучиться от того, что до вечера его нужно ждать, желать, укрощать свое развратное тело.

Яна была уже у входной двери в подъезд, когда услышала свое имя. Подняла голову. На балконе третьего этажа стояла Рая… Темноглазая, милая, хлопотливая и взваливающая на себя груз неподъемных хлопот мать-одиночка такой же милой и темноглазой девочки Влады. Рая была такой еще, наверное, год назад. И никто не знал, что в ней зреет уже неоперабельный рак. Когда она исчезала на время, младшеклассница самостоятельная Влада говорила, что мама лечится в санатории.

«Это по женской части», — серьезно говорил ребенок.

Иногда в такие периоды с Владой жила бабушка. Они вместе куда-то ездили, с сумками, цветами. Не рассказывают — люди к ним и не лезли. Яна вообще Раю знала только по редким встречам, нескольким фразам. Она ведь недавно переехала в этот дом к Максиму.

И вот Рая стояла на балконе и звала Яну. А Яне казалось, что она ослепла от ливня, что реальный день вдруг обернулся больным видением. Рая была скелетом с белым лицом и совершенно лысой головой. Яна кивнула:

— Иду.

И робко, на ослабевших ногах почему-то направилась не к лифту, а к лестнице. Как будто боялась, что лифт снесет штормом, а она должна обязательно подняться на третий этаж.

Поднялась. И все-таки это неправда! Этого не может быть. «Вы Фсе врети…»

Мама Раи стояла на площадке, у перил, прижимая к себе Владу. Девочка не плакала, у нее просто на лице поместились только глаза. А в явно взломанную дверь их квартиры вваливались какие-то люди, в форме и без. Громко говорили, и вмиг оглохший и опустевший дом отзывался только эхом. Только эхом отсутствия, как будто здесь никогда не жили люди.

— Что это? — спросила Яна у женщины.

— Это коллекторы банка, — сказала та. — Рая застраховала квартиру на крупную сумму. Она старается все сделать, чтобы обеспечить ребенка. Ей самой осталось мало… Она работает до сих пор. Приступы кончаются, и она все делает какие-то работы, отправляет по Интернету. Платит им регулярно. Она — четкий человек. И экономист вообще-то. И вдруг ей насчитали огромный долг. Она не согласилась. Продала машину, наняла адвоката, эксперта. Они доказали, что она ничего не должна. Суд сначала принял решение в ее пользу. Потом пересмотрели под нажимом этого проклятого банка, который сжил со свету не одного здорового человека. Пересмотрели в пользу банка с учетом его судебных издержек. Вы представляете себе такое? Я — нет. Они знают, что Рая умирает. Но в решении сказано — изъять квартиру. Квартиру Влады, по сути. Я живу не в Москве. Мне потом могут и не доверить внучку. Плохие жилищные условия, маленькая пенсия и больное сердце. И она, бездомная, пойдет по приютам!

— Откуда долг? Рая такой обязательный человек.

— Откуда сейчас у многих. Разница между курсом валюты. Этот курс растет с каждым днем, Рая считала, как надо, я думаю, у банка получился другой результат. Другие должники такие здоровые, что могут ходить на штурм банка, переворачивать машины, как ты, наверное, видела по телевизору, могут за себя постоять, а Рая уже еле передвигается по квартире.

И тут рванулась Влада с тоненьким криком, как птичка под колесами. Она бросилась к этим амбалам:

— Пустите меня к маме!

А они отбрасывали ее, как вещь. Как мусор под своими ботинками. Яна бросилась к квартирам рядом, звонила, ей никто не открывал. Она поднималась, спускалась, ей никто не открывал. Она позвонила в полицию, после недолгой проверки ей сказали:

— По этому адресу запланированные действия по решению суда.

— Ах так… — прошептала Яна.

Она направилась, как под гипнозом, в квартиру, ее остановил за руку какой-то тип без лица. Яна выдернула руку. У нее соскользнула сумка с плеча. Она переступила. Ее стали хватать с разных сторон. Как хорошо, что она промокла. Яна просто выскальзывала из их рук. Только платье в одном месте затрещало и разъехалось. Вот и комната Раи. Вот и Рая, стоит, строгая и неподвижная, со своей отважной и гордой головой, которую не защищают даже волосы. Все предатели на этом свете. А вокруг нее роются в ее вещах и документах. Швыряют на пол, что-то складывают в папки. Чужие документы! Тут и полиция — здрасте, пожалуйста. Пишет протокол узаконенного грабежа.

— В чем дело, гражданка? — спросил у Яны широкий мент. — По какому праву вы находитесь в месте санкционированных судом действий?

— Я по какому праву? Я?! Я — сестра Раи. Я пришла к своим. А ты что здесь делаешь, страж порядка? Это чужая частная собственность, это чужая жизнь. Это чужие документы. Все чужое для тебя здесь, от этого порога.

— Ясно. Убери эту психопатку, — отдал он распоряжение какому-то холую. — Сейчас начнет вопить про конституцию. Это теперь у всех припадочных от зубов отскакивает.

И кто-то Яну потащил. И этот кто-то был в тысячу раз сильнее. А все вместе — они были в миллионы раз сильнее. И они ее толкали и хотели выбросить, как вещь. А она ценность Максима, а не вещь! Она — человек. Она — Рая. Она — Влада. Она — жизнь.

И они не могли ее взять все вместе. Она ускользала, она вырывалась и падала под их ботинки, и их руки оставляли на ее теле кровавые следы. Наверное, и на лице.

— Ты что творишь, бешеная баба? — спросил широкий мент. — Я же тебя пристрелю за неповиновение властям, и мне ничего не будет, поняла?

Яна спокойно встала.

— Именно это и требуется, придурок. Ты здесь только для грабежа, а совершишь убийство. На это у тебя лицензии нет. Потом на мне найдут следы истязаний. А это двести восемьдесят восьмая, часть третья. И президент потребовал внести поправку, согласно которой принадлежность к государственной службе — отягчающее обстоятельство. Загремите лет на десять минимум. Мой муж — юрист, он постарается, чтобы это было максимумом. Его и зовут Максим. Фамилию вы наверняка знаете, я ее просто не назову для интриги.

В тупой, застывшей паузе вдруг раздались четкие такие, человеческие шаги. Яна сквозь слезы узнала соседа, Сергея Кольцова, он частный детектив.

— Мне сообщили, что тут семь человек не справляются с больной женщиной и ее ребенком. Ба! Тут еще одна женщина, да в таком истерзанном виде. Яна, в объектив, пожалуйста, хорошо смотритесь на фоне этих господ. — И Сергей сделал снимки.

— Что происходит? — спросил широкий мент. — Почему его пустили?

— У него корочки генпрокуратуры, — сказал тот, который охранял дверь Раи. — В каком-то резерве. И еще корочка частного сыщика. Это, Петя, звон на весь свет. Лично я ухожу. Позировать не подписывался. У меня тоже есть дети.

— Без звона в нашем деле никак, — доброжелательно объяснил Сергей. — Этот звон у нас песней зовется. На спор: завтра пойдет гулять по свету петиция с миллионом подписей. И вашими фамилиями, само собой. А фото этой красивой девушки, которую вы еще больше украсили, потрясет воображение самых безмозглых. Будут проблемы — обращайтесь, у нас есть места дворников. А пока прошу оставаться на месте. Сюда едет наряд полковника Земцова. По факту насильственных действий и возможного покушения на убийство Яны Кузнецовой. Пушку ты, который на моих глазах в Яну целился, продолжай держать в руках. Хотя ты уже в кадре, собственно.

Дальше все как-то расплывалось в слезах, хотя Яна не плакала. Просто слезы все размывали, чтобы не было так четко. Она умирала от этой резкости.

Приехал наряд полковника Земцова, был какой-то серьезный разговор, она не могла вникнуть, но Раиных врагов уже опрашивали как виновных. Как взятых на месте преступления. В ответ на их бумагу Земцов предъявил явно более актуальную. Они, эти враги, уходили, оставив на полу документы Раи и Влады.

Рая провела руками по лицу, потом подняла их к небу, как будто снимая прилипшую грязь и омывая себя ливнем, которого она уже не увидит. А Влада улыбалась. Девочка подумала, что все наладится. Раз их спасли от врагов, значит, мама не умрет.

Сергей сказал Раисе свое коронное:

— Честь имею. Все будет хорошо.

Раиса ответила:

— Ты имеешь честь, сынок.

Они были одного возраста, наверное. Просто Рая была уже по другую сторону жизни. Оттуда все кажутся детьми. Своими детьми, наверное.

Яну целовал, обнимал, уносил домой Максим. Он ее ругал, как обычно.

— Я вернулся. Не мог работать. Услышал штормовое предупреждение, почему-то показалось, что ты натворишь глупостей. Так и случилось. Хорошо, что друг Серега все знает. Он мне позвонил, когда я был уже на подъезде. Дура ты моя дура, разлюбимая, прежеланная. Они ведь на самом деле могли тебя убить, искалечить, изнасиловать. У меня дела о том, как коллекторы насилуют и калечат должниц. Как ребенка подожгли за шестьсот долларов долга. А теперь давай я как следует в спокойной обстановке запечатлею твои боевые ранения. Потом съездим к врачу, все оформим как полагается. Делом Раи я займусь завтра. Твое будет хорошим отягчающим обстоятельством. Я бы сказал, сильно отягчающим.

Яна позировала со всеми своими лохмотьями, которые с утра были красивым платьем, со всеми синяками и кровоподтеками. Убедилась еще раз в том, что она Максу хороша и желанна в любом виде. Он это доказал до того, как они вышли из квартиры, чтобы ехать к врачу. Потом они ее отмывали, лечили, Максим готовил ей еду, кормил с ложечки и поил красным вином. Они вместе торопили солнце спрятаться. Они уходили в свою теплую и страстную, жадную ночь.

— Ты уверен, что все получится с квартирой Раи?

— На сто процентов. Не заглядывай только с утра в Интернет. Не только потому, что там может быть предупреждение о грядущем землетрясении, но и потому, что там будут твои снимки в растерзанном виде. Не пугайся. Ты очень здорово получилась. Не вздумай отвечать на звонки. Тебе начнут звонить параноики и сексуальные маньяки. Кстати, сумка с твоим телефоном и деньгами лежит в прихожей. Лихая и безмятежная ты женщина. Моя.

Утром он прошептал в ее спящие и неспящие ресницы.

— Банк извинился перед Раисой. Решение будет отменено. Они даже обещали вернуть ей расходы на суды. Но это ничего не значит. Мы еще не победили. Ответить должны все. Защитить Владу и бабушку мы тоже сумеем. Только не открывай глаза. Только продолжай спать, пока я тебя не разбужу.

И Яна послушно лежала с закрытыми глазами, пока Максим не захлопнул входную дверь. Потом встала, обнаженная, переступила через тряпку, бывшую вчера шелковым синим платьем, открыла дверь балкона. Ливень стоял стеной. Очень захотелось посмотреть прогноз погоды, проверить версию Максима насчет грядущего землетрясения, но он не велел включать Интернет. Яна взяла свой айфон и расхохоталась. Там было написано, что сейчас «ясно и солнечно».

— Ну, елки. «Вы Фсе врети», — закружилась в ритме тарантеллы Яна.

Открыла шкаф, выбрала тонкое красное платье, не стала даже укладывать руками локоны. Сейчас они начнут тонуть и скользить по ее лицу, поить ее влагой и утолять ее страсть. Она вышла на улицу в босоножках на каблуках, посмотрела на людей под зонтиками, в капюшонах и резиновых сапогах и сняла босоножки. Пошла, купая босые ноги в ласковых и пузырчатых лужах, а потом повесила новые босоножки на какой-то забор. И закинула руки за голову, глядя в эту воду, которая смыла небо и солнце.

— Ну, и смывай, — сказала воде Яна.

Эпилог

Я попытаюсь вас увлечь игрой:

Никем не замечаемой порой…

Иосиф Бродский

Конец. Продолжение следует. Шествие идет.

Сноски

1

«Скажите вы ей» — неаполитанская песня, написанная в 1930 г., в русском переводе известна как «Скажите, девушки…»

2

Романс Колумбины (сл. И. Бродского, муз. Е. Клячкина).

3

Героиня спектакля «Тойбеле и ее демон», по одноименной книге Исаака Зингера.

4

Стихи Булата Окуджавы.

5

Алексиевич Светлана Александровна — советская и белорусская писательница. Автор художественно-документальной прозы.

Content

Евгения Михайлова
Разрушительная красота (сборник)

В четверг, после дождичка

Родинка на колене

Пропал кот

Звезда детского сада номер сто

Крик рядом Притча наяву

Скажите, девушки, подружке вашей «Dicitencello vuje…»

Катино сердце

Дунайские волны

Не обещайте деве юной любови вечной на земле…

Врагу пожелаю

Горбун

Штормовое предупреждение

Эпилог

Сноски